WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Его Величество Густав V был в то время уже очень пожилым человеком, что, по-видимому, в сочетании с флегмой шведов и объясняло, что он ничуть не удивился

.

Он вынул изо рта сигару, серьезно посмотрел на мою мать, бросил взгляд в мою сторону и обернулся к своему тренеру

.

– Сыграйте с ним немного, – сказал он замогильным голосом

.

– Посмотрим, что он умеет

.

Лицо моей матери просияло

.

Мысль, что я держал в руках теннисную ракетку всего три четыре раза, ничуть ее не беспокоила

.

Она в меня верила и знала, кто я

.

Повседневные мелочи, маленькие практические трудности в счет не шли

.

Минуту я колебался, а потом, чувствуя на себе верящий и любящий взгляд, проглотил свой стыд и страх и, понурив голову, пошел на экзекуцию

.

Это длилось недолго, но мне все еще кажется, что пытка продолжается

.

Разумеется, я старался как мог

.

Я прыгал, приземлялся, подскакивал, делал пируэты, бегал, падал, снова подскакивал, летал, изображая танец сломанной марионетки, но мне едва удавалось коснуться мяча и к тому же только деревянной рамой ракетки – все это под невозмутимым взглядом короля Швеции, который холодно следил за мной из-под своего знаменитого канотье

.

Вы наверняка спросите, почему я согласился пойти на бойню, почему решился выйти на корт

.

Но я не забыл ни урока, данного мне в Варшаве, ни полученной пощечины, ни голоса моей матери, говорившей мне: «В следующий раз я хочу, чтобы тебя принесли домой на носилках, ты слышишь меня?» И речи быть не могло, чтобы спасовать

.

Я бы соврал, если бы не признался, что, несмотря на свои четырнадцать лет, все еще верил в чудо

.

Я верил в волшебную палочку и, рискнув выйти на корт, чуточку верил в абсолютно справедливую и милостивую силу, которая придет нам на помощь: всемогущая и невидимая рука будет водить моей ракеткой и мячи послушаются ее таинственных приказов

.

Не тут-то было

.

Вынужден признать, что это крушение веры в чудо оставило во мне настолько глубокий след, что я часто спрашиваю себя: что, если история Кота в сапогах придумана от начала и до конца, и правда ли ночью приходили мыши, чтобы пришить пуговицы к сюртуку портного Ромен Гари Обещание на рассвете из Глостера

.

Короче, в сорок четыре года я начинаю задавать себе некоторые вопросы

.

Но я много пережил, и не стоит заострять внимание на случайных неудачах

.

Когда тренер сжалился наконец надо мной и я вернулся на лужайку, мать встретила меня так, будто бы я выиграл

.

Она помогла мне надеть пуловер и своим платком отерла мне лицо и шею

.

Затем обернулась к собравшимся, и – как описать тишину, это напряженное, насто роженное внимание, с которым она всех пристально оглядела? Смеявшиеся почувствовали себя неловко, прекрасные дамы взялись за соломинки, опустили глаза и принялись увлеченно сосать лимонад

.

Быть может, смутный образ самки, защищающей своего детеныша, всплыл у них в памяти

.

Однако матери не пришлось бросаться на мою защиту

.

Король Швеции вы вел нас из затруднения

.

Пожилой господин дотронулся до своего канотье и с бесконечной учтивостью и любезностью – хотя многие считали, что это было ему несвойственно, – сказал:

– Я думаю, господа согласятся со мной: мы присутствовали при волнующей сцене

.

.

.

Гос подин Гарибальди, – помнится, слово «господин» прозвучало у него особенно замогильно, – я заплачу взнос за этого молодого человека: у него есть смелость и хватка

.

С тех пор я навсегда полюбил Швецию

.

Но ноги моей больше не было в Императорском парке

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XX Все мои неудачи привели к тому, что я все чаще стал затворяться в своей комнате и всерьез принялся писать

.

Повсюду сталкиваясь с неприглядной действительностью, везде получая от пор, всюду натыкаясь на границы своих возможностей, я привык уноситься в воображаемый мир, обретая там благодаря своим вымышленным персонажам жизнь, полную смысла, спра ведливости и понимания

.

Инстинктивно, отчасти под влиянием литературы, я открыл для себя юмор, этот ловкий и безотказный способ обезоруживать действительность в тот самый момент, когда она готова раздавить вас

.

Юмор всегда был моим дружеским спутником;

только ему я обязал своими крупными победами над судьбой

.

Никто не смог лишить меня этого ору жия, которое с еще большей охотой я оборачиваю против себя самого, а через себя – против нашего общего удела, который я разделяю со всеми людьми

.

Юмор говорит о человеческом достоинстве, утверждает превосходство человека над обстоятельствами

.

Некоторые мои «дру зья», напрочь лишенные юмора, очень печалятся, когда в своих книгах и высказываниях я обращаю это мощное оружие против самого себя;

эти умники говорят о мазохизме, ненависти к самому себе и даже, когда я подключаю к этим шуткам своих близких, об эксгибиционизме и хамстве

.

Мне жаль их

.

Дело в том, что моего «я» не существует, что я никогда не убивал, а лишь слегка задевал собственное «я», обрушиваясь на него со своим любимым оружием;

я имел в виду положение человека во все времена, его удел, навязанный свыше, приговор, продиктованный нам какими-то неумолимыми силами, сродни фатальным нюрнбергским при говорам

.

В отношениях с людьми это недоразумение всегда обрекало меня на одиночество, поскольку ничто так сильно не отчуждает, как желание дружески поддержать юмором того, кто в этом смысле еще более непробиваем, чем пингвин

.

Я стал также интересоваться социальными проблемами и мечтать о таком мире, в котором женщинам не придется больше заботиться о своих детях в одиночку

.

Но, с другой стороны, я знал, что социальная справедливость – только первый шаг, лепет младенца, и то, что я просил для себе подобных, по сути дела, сводилось к тому, чтобы они стали хозяевами своей судьбы

.

Я рассматривал жизнь человека как попытку революционной борьбы против собственных биологических, моральных и интеллектуальных данных

.

Так как чем больше я смотрел на постаревшее, усталое лицо своей матери, тем сильнее зрело во мне чувство несправедливости и росло желание исправить мир, сделать его достойным

.

Тем временем у нас опять стало туго с финансами

.

Экономический кризис 1929 года за тронул и Лазурный берег, и для нас вновь наступили тяжелые дни

.

Мать переоборудовала одну из комнат нашей квартиры под псарню, открыв пансион для домашних животных, читала книги слепым, взяла жильцов, стала управляющей одного дома, пару раз выступала посредницей по продаже земельных участков

.

Я лез из кожи, чтобы помочь ей, то есть пытался создавать бессмертный шедевр

.

Иногда я зачитывал ей несколько удачных страниц, и она никогда не обманывала моих ожиданий, безгранично восхищаясь мной;

но однажды, прослушав одну из моих поэм, она робко сказала:

– Мне кажется, что ты будешь малопрактичным в жизни

.

Не понимаю, откуда в тебе это

.

И действительно, в лицее, вплоть до выпускных экзаменов на аттестат бакалавра, у меня были самые плачевные оценки по точным наукам

.

На устном экзамене по химии экзаменатор, вероятно господин Пассак, попросил меня рассказать о гипсе, и все, что я смог ему сказать, дословно было:

Ромен Гари Обещание на рассвете – Гипс идет на строительство стен

.

Экзаменатор терпеливо ждал

.

Потом, так как больше ничего не последовало, он спросил:

– Это все?

Я свысока посмотрел на него и обратился к публике, призывая ее в свидетели:

– Что значит «все»? Это колоссально! Господин профессор, уберите стены, и девяносто девять процентов нашей цивилизации рухнет!

Сделки подворачивались все реже и реже, и однажды, проплакав весь вечер напролет, мать села за стол и написала кому-то очень длинное письмо

.

На следующий день она повела меня к фотографу, который снял меня по пояс в голубом свитере и с поднятыми кверху глазами

.

Фотография была приложена к письму, и после нескольких дней колебаний мать, хранившая письмо в запертом выдвижном ящике стола, все же решилась отправить его

.

Весь следующий вечер она провела, склонившись над своим сундуком и перечитывая пачку писем, перевязанную голубой ленточкой

.

В ту пору матери было около пятидесяти двух лет

.

Письма были пожелтевшими и истре панными

.

В 1947 году я наткнулся на них в подвале, прочел и с тех пор часто перечитываю

.

Через восемь дней мы получили чек на пятьсот франков, который произвел на мою мать необыкновенное действие: она с благодарностью посмотрела на меня

.

Так, как будто я сделал для нее что-то значительное

.

Она подошла ко мне, взяла мое лицо обеими руками и внимательно всматривалась в каждую его черточку, пока на ее глазах не заблестели слезы

.

Странное чувство шевельнулось во мне, я вдруг понял, что она видит во мне кого-то другого

.

Целых полтора года, более или менее регулярно, нам продолжали поступать чеки

.

Мне купили гоночный велосипед «Томман» оранжевого цвета

.

Для нас наступила счастливая по ра спокойствия и процветания

.

Я ежедневно получал по два франка на карманные расходы и теперь мог, возвращаясь из лицея, иногда заходить на цветочный рынок и за пятьдесят сантимов покупать душистый букет, чтобы подарить его матери

.

По вечерам я водил ее в «Руаяль» слушать цыганский оркестр: мы слушали его, стоя на тротуаре, предпочитая не под ниматься на террасу, где посещение кафе было обязательным

.

Моя мать обожала цыганские оркестры: наряду с гвардейскими офицерами, дуэлью Пушкина и шампанским, которое пьется из туфелек, они были для нее наиболее романтическим воплощением порочного мира

.

Она все время предостерегала меня от цыганок, которые, по ее словам, являют собой серьезную угрозу, способны, если я не приму меры, погубить меня, подорвав физически, морально и материально, и неизбежно приведут к чахотке

.

Меня приятно волновали такие перспективы, но им не суждено было сбыться

.

Единственная цыганка, которая привлекла меня в молодости, исключительно благодаря интригующим рассказам моей матери, коими я проникся задолго до того, ограничилась тем, что украла мой бумажник, шейный платок и часы-браслет, даже не дав мне времени опомниться и тем более схлопотать чахотку

.

Я всегда мечтал, чтобы меня погубила женщина – морально, физически и материально: как это, должно быть, здорово, когда хоть что-то можешь сделать из своей жизни

.

Конечно, я могу еще заразиться чахоткой, но, учитывая мой возраст, думаю, что иным путем

.

Природа имеет свои пределы

.

Кроме того, что-то подсказывает мне, что и цыганки, и гвардейские офицеры уже не те, что прежде

.

После концерта я брал мать под руку и мы шли посидеть на Английскую набережную

.

Там тоже места были платные, но такой шик мы теперь могли себе позволить

.

Удачно выбрав место, можно было бесплатно слушать оркестр «Лидо» или Казино

.

Обычно мать приносила с собой черный хлеб и соленые огурцы, незаметно спрятав их на дне своей сумочки, – наше излюбленное лакомство

.

И тогда, около девяти часов вечера, на Английской набережной можно было нередко видеть изысканную седовласую даму с юношей в голубом Ромен Гари Обещание на рассвете свитере, которые, опершись на балюстраду и расстелив на коленях газету, разглядывали гу ляющую публику, смакуя соленые а-ля рюс огурцы с черным хлебом

.

Это было очень вкусно

.

Но недостаточно

.

Мариетта пробудила во мне голод, который уже не мог утолить никакой, даже самый соленый, огурец в мире

.

Вот уже два года, как Мариетта покинула нас, но память о ней осталась у меня в крови и мешала спать по ночам

.

Я и сейчас глубоко благодарен этой доброй француженке, распахнувшей передо мной дверь в лучший мир

.

С тех пор прошло тридцать лет, и я честно признаюсь, что с того времени не узнал ничего нового и ничего не забыл

.

Пусть ее старость будет счастливой и тихой, и пусть она знает, что щедро поделилась со мной тем, чем наградил ее Господь

.

Я боюсь расчувствоваться, если буду и дальше продолжать тему, и поэтому кончаю на этом

.

Итак, Мариетты уже давно не было рядом, чтобы протянуть мне руку помощи

.

Кровь ки пела в моих жилах и так нещадно и настойчиво стучалась в дверь, что даже три километра, которые я проплывал каждое утро, не могли успокоить ее

.

Сидя рядом с матерью на Англий ской набережной, я следил за каждой проходившей мимо красавицей, обладательницей хлеба насущного, глубоко вздыхал и в растерянности замирал со своим огурцом в руке

.

Но древнейшая в мире цивилизация с присущим ей снисходительным пониманием природы человека и его греховности, со свойственной ей склонностью к соглашательству пришла мне на помощь

.

Средиземное море слишком долго существовало бок о бок с солнцем, чтобы сделаться его врагом, и оно склонило ко мне свое милостивое лицо

.

В ту пору лицей, здание которого возвышалось между площадью Массена и эспланадой Пайон, был не единственным просветительным учреждением в Ницце

.

На улице Сен-Мишель нам с товарищами оказывали простой и дружелюбный прием – по крайней мере, когда аме риканская эскадра не высаживалась в Вильфранше;

тогда для нас наступали самые черные дни, класс находился в подавленном состоянии и черная классная доска поистине становилась флагом нашей меланхолии

.

Но с двумя-тремя франками в кармане трудно гулять, как говорят у нас на Юге

.

И дома стали происходить странные вещи

.

Сперва исчез один ковер, затем другой, и однажды, вернувшись из Казино, в котором давали «Мадам Баттерфляй», моя мать была поражена, обнаружив, что небольшое трюмо, купленное ею накануне у антиквара в надежде выгодно перепродать его, буквально растворилось в воздухе при плотно закрытых дверях и окнах

.

Ее лицо выражало крайнее удивление

.

Она подвергла квартиру тщательному осмотру, чтобы убедиться, не пропало ли еще что

.

Оказалось, что да: мой фотоаппарат, моя теннисная ракетка, мои часы, мое зимнее пальто, моя коллекция почтовых марок и собрание сочинений Бальзака, которое я получил в качестве первой премии по французскому языку;

его постигла та же участь

.

Я даже ухитрился продать знаменитый самовар, который пристроил у самого старого антиквара Ниццы, конечно же, за смехотворную сумму;

тем не менее ее хватило, чтобы сразу же вывести меня из затруднения

.

Мать с минуту раздумывала, потом села в кресло и уставилась на меня

.

Она долго и внимательно глядела мне в глаза, после чего, к моему великому удивлению, вместо скандала, которого я ждал, ее лицо вдруг приняло выражение торжества и гордости

.

От всей души шмыгнув носом, она еще раз посмотрела на меня с благодарностью, восхищением и умилением: наконец-то я стал мужчиной

.

Она боролась не зря

.

В этот вечер она написала длинное письмо своим крупным и нервным почерком, все с тем же победоносным и счастливым видом торопясь сообщить, что я – хороший сын

.

Вскоре на мое имя пришел чек в пятьдесят франков, и в течение года я получил много других

.

На какое-то время я был спасен

.

Зато мне пришлось посетить старого доктора на улице Франции, который после долгих намеков объяснил мне, что жизнь молодого человека полна Ромен Гари Обещание на рассвете опасностей, что мы слишком уязвимы, что смертоносные стрелы со свистом проносятся мимо наших ушей и что далее наши предки галлы никогда не отправлялись в бой без щита

.

После чего вручил мне небольшой пакетик

.

Я вежливо слушал, как и полагается держать себя со старшими

.

Но посещение виленского Паноптикума раз и навсегда просветило меня на этот счет, и с тех пор я твердо решил сохранить свой нос в целости

.

Я мог бы возразить ему, что он сильно недооценивает порядочность и щепетильность доблестных дам, которых мы посещали

.

Большинство из них сами были преданными матерями, и никогда, никогда нам не разрешалось рисковать, идя по следу моряков всего мира, не изучив правил предосторожности, знакомых каждому уважающему себя мореплавателю

.

Средиземноморье, любовь моя! До чего же твоя столь милостивая к жизни латинская мудрость была ко мне добра и благосклонна и с какой снисходительностью твой старый подтрунивающий взгляд скользил по моему юношескому лбу! Я вечно буду возвращаться к твоему берегу, как рыбачья барка возвращается с пойманным в сети заходящим солнцем

.

Я был счастлив на твоем каменистом пляже

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXI Наша жизнь стала меняться к лучшему

.

Помню, как-то в августе мать даже ездила на три дня отдохнуть в горы

.

С букетом в руках я провожал ее до автобуса

.

Прощание было душе раздирающим

.

Мы впервые расставались, и мать плакала, предчувствуя будущие расставания

.

Водитель автобуса, долго наблюдавший за сценой нашего прощания, не выдержал наконец и спросил меня с тем ниццским акцентом, который так красит чувство:

– Это надолго?

– На три дня, – ответил я

.

Он был очень тронут и, глядя на нас с уважением, сказал:

– Ну что ж, похоже, вы очень любите друг друга

.

Отдохнув, мать вернулась полная планов и энергии

.

Она вновь принимается за дела в Ницце и на этот раз с настоящим русским великим князем;

они будут предлагать «фамиль ные драгоценности» почтенным иностранцам

.

Великий князь был новичком в деле, и мать теряла время, подолгу ободряя его

.

В то время в Ницце насчитывалось около десяти тысяч русских семей, внушительный набор бывших генералов, казаков, украинских атаманов, пол ковников царской охраны, принцев, князей, баронов-прибалтов, которым удалось воссоздать на берегу Средиземного моря атмосферу Достоевского

.

Во время войны они раскололись на два лагеря: одни стали попутчиками немцев и работали на гестапо, другие приняли активное участие в Сопротивлении

.

С первыми расправилось движение Освобождения, другие пол ностью ассимилировались и навсегда растворились в дружеской массе обладателей «рено» в сорок лошадиных сил, оплачиваемых отпусков, кофе со сливками – и все это без права голосования

.

С великим князем с куцей белой бороденкой мать держалась снисходительно-иронически, но в глубине души ей льстил такой союз, и она не упускала случая обратиться к нему по русски «светлейший князь», подавая ему при этом чемодан

.

Перед случайными покупателями «светлейший князь» становился таким застенчивым, таким несчастным и так виновато молчал, пока мать в красках описывала его прямое родство с царем, дворцы, которые он имел в России, и его близкие связи с английским двором, что у клиентов благодаря его беззащитности создавалось впечатление выгодной сделки и они, как правило, заключали ее

.

Для матери он был незаменимой находкой, и она очень заботилась о нем

.

Он страдал болезнью сердца, и перед каждым выходом мать заставляла его выпить стакан воды с двадцатью каплями лекарства

.

Их можно было видеть вместе на террасе «Буффа», когда они строили планы на будущее: моя мать развивала мысль, как я стану французским посланником, а светлейший князь – какой образ жизни он намерен вести после краха коммунистического режима и возвращения Романовых на российский престол

.

– Я намерен удалиться в свои поместья и тихо жить вдали от двора и политики, – говорил великий князь

.

– Мой сын готовит себя для карьеры, – отвечала моя мать, попивая чай

.

Не знаю, что стало с Его Светлостью

.

Какой-то русский великий князь похоронен на кладбище Рокбрюн-виллаж, неподалеку отсюда, но я не уверен, что это он;

к тому же думаю, что, встреть я его без белой бороденки, мне трудно было бы узнать его

.

Как раз тогда мать заключила свою самую удачную сделку – продажу семиэтажного до ма на бывшем бульваре Карлоне, который теперь называется бульвар Гроссо

.

Уже несколько Ромен Гари Обещание на рассвете месяцев она без устали носилась по городу в поисках покупателя, хорошо понимая, что от успеха зависит решительный поворот в нашей жизни, и если бы продажа состоялась, то обес печила бы мне первый год обучения в университете в Экс-ан-Провансе

.

Покупатель подвер нулся совершенно случайно

.

Однажды перед нашим домом остановился «роллс-ройс», шофер распахнул дверцу, и оттуда вышел толстый господин маленького роста в сопровождении кра сивой молодой дамы, вдвое выше его ростом и во столько же моложе

.

Она оказалась бывшей клиенткой нашего виленского салона мод, недавно вышедшей замуж за этого очень богатого человека, который с каждым днем становился все богаче

.

Было ясно, что нам послало их небо

.

Коротышка господин Едвабникас не только купил дом, но, как и многие другие до него, пораженный духом предпринимательства и энергией моей матери, поручил ей к тому же и управление им, тут же согласившись с ее предложением переоборудовать часть здания под отель с рестораном

.

Так отель-пансион «Мермон» (в переводе на русский – «Море – горы») – с перекрашенным фасадом и укрепленным фундаментом – распахнул свои двери знатной клиентуре всего мира, предлагая «покой, комфорт и хороший вкус», – это дословная цитата из первого проспекта, автором которого был я

.

Моя мать не была знакома с гостиничным делом, но сразу же оказалась на высоте положения

.

С тех пор я объездил отели всего мира и по сво ему опыту могу сказать, что при своих ограниченных средствах мама ловко выкручивалась

.

При наличии тридцати шести номеров, занимавших два этажа, ресторана, двух горничных, гарсона, главного повара и мойщика посуды дело сразу же пошло успешно

.

Я в свою очередь исполнял функции администратора, гида при автобусных экскурсиях и метрдотеля, а глав ное, был обязан производить хорошее впечатление на клиентов

.

Мне было уже шестнадцать, но впервые пришлось вступать в контакты с людьми в таких крупных дозах

.

Наши клиен ты съезжались со всего мира, но в основном это были англичане

.

Обычно они приезжали группами, которые присылали туристические агентства, и, растворившись таким образом в демократическом большинстве, рассыпались в благодарностях при малейшем проявлении вни мания к ним

.

Это была пора зарождавшегося «малого туризма», который окончательно вошел в моду незадолго до войны и сразу нее после нее

.

За редким исключением все они были ми лые, воспитанные, не слишком уверенные в себе и нетребовательные клиенты

.

Большинство составляли женщины

.

Мама вставала в шесть часов утра, выкуривала три или четыре сигареты, выпивала ста кан чаю, одевалась, брала трость и отправлялась на рынок Буффа, где она, бесспорно, ца рила

.

Рынок Буффа был поменьше, чем рынок старого города, снабжавший крупные отели, и обслуживал главным образом пансионы, расположенные в округе бульвара Гамбетты

.

Это было средоточие разнообразных акцентов, запахов и цветов, где над эскалопами, отбивными, луком-пореем и глазами заснувшей рыбы парили отборные ругательства и где каким-то чудом, присущим только Средиземноморью, вдруг неожиданно возникали огромные букеты гвоздик и мимозы

.

Мать ощупывала эскалоп, оценивала спелость дыни, с презрением отшвыривала кусок говядины, и тот мягко, с обиженным стоном шлепался о мрамор, тыкала своей тростью в сто рону салата, который продавец немедленно бросался защищать всем своим телом, в отчаянии бормоча: «Прошу вас не трогать товар!», нюхала сыр бри, совала палец в мягкий камамбер и пробовала, причем она так подносила к своему носу сыр, филе, рыбу, что повергала смертель но бледных торговцев в отчаяние, и когда она, наконец презрительно отбросив товар, с высоко поднятой головой удалялась, то их возгласы, проклятия, брань и возмущенные крики слива лись в единый старинный хор Средиземноморья

.

Будто присутствуя на процессе восточного правосудия, мать, взмахнув своим жезлом, вдруг прощала задней ножке баранины, салату, горошку их сомнительную свежесть и непомерную цену, переводя их тем самым из разряда Ромен Гари Обещание на рассвете презренного товара в «первоклассную французскую кухню», – цитата из уже упоминавших ся проспектов

.

Долгие месяцы она каждое утро останавливалась перед прилавком господина Ренуччи и подолгу ощупывала окорока, никогда их не покупая, исключительно ради прово кации, в память о какой-то непонятной ссоре, сводя личные счеты и только желая напомнить торговцу, какую отменную клиентку он потерял

.

При виде моей матери, приближавшейся к прилавку, голос мясника взмывал как сирена, и он тут же бросался брюхом на прилавок, нависал над ним, грозил кулаком, показывая, что будет защищать товар любой ценой, тре буя, чтобы она шла своей дорогой

.

И пока жестокая совала свой безжалостный нос в окорок, сначала с недоверчивой гримасой, а потом с отвращением, всей своей мимикой выражая, что ужасный запах поразил ее обоняние, Ренуччи, подняв глаза к небу и скрестив руки, умолял мадонну удержать его, помешать убийству, но мать, наконец презрительно оттолкнув око рок, с вызывающей улыбкой уже удалялась продолжать свою игру дальше под аккомпанемент хохота, «Санта Мадонна!» и проклятий

.

Мне кажется, что она провела там лучшие минуты своей жизни

.

Всякий раз, возвращаясь в Ниццу, я иду на рынок Буффа

.

Я подолгу брожу среди лука порея, спаржи, дынь, говядины, фруктов и рыбы

.

Шум, возгласы, жесты, запахи и ароматы не изменились, не хватает только пустяка, какого-то штриха, чтобы иллюзия стала полной

.

Я часами брожу по рынку, и морковь, цикорий и эндивий будят во мне воспоминания

.

Мамочка всегда возвращалась домой с цветами и фруктами в обеих руках

.

Она глубоко верила в благотворное влияние фруктов на организм и следила за тем, чтобы я съедал хотя бы килограмм в день

.

С тех пор я страдаю хроническим колитом

.

Затем она спускалась на кухню, составляла меню, принимала поставщиков, следила за подачей завтрака в комнаты, выслушивала клиентов, организовывала подготовку пикников для экскурсантов, осматривала погреб, вела счета – словом, входила во все детали

.

Однажды, раз двадцать поднявшись по проклятой лестнице, которая вела из ресторана на кухню, мама вдруг опустилась на стул, ее лицо и губы посерели, голова слегка свесилась набок, она закрыла глаза и прижала руку к сердцу, дрожа всем телом

.

Нам повезло, что врач быстро и верно поставил диагноз: приступ гипогликемической комы вследствие большой дозы инсулина

.

Так мне открылось то, что она скрывала от меня два года: мать была диабетичкой и каждое утро, перед началом рабочего дня, делала себе укол инсулина

.

Жуткий страх охватил меня

.

Ее посеревшее лицо, слегка свесившаяся голова, закрытые глаза и рука, скорбно прижатая к груди, стояли у меня перед глазами

.

Мысль, что она может умереть раньше, чем я совершу все, чего она ждала от меня, что она может покинуть землю прежде, чем я воздам ей справедливость, эта проекция на небо человеческой системы мер и весов казалась мне вызовом здравому смыслу, добрым нравам, законам, поступком метафизического гангстера, так что хотелось обратиться в полицию, взывать к морали, праву и властям

.

Я понимал, что должен торопиться и скорее создать бессмертный шедевр, который бы сделал меня самым юным Толстым всех времен и позволил бы немедленно наградить мать за ее труды, достойно увенчав ее жизнь

.

Я трудился не покладая рук

.

Заручившись согласием матери, я на время оставил лицей и, в который раз затворившись у себя в комнате, ринулся на приступ, положив перед собой на столе три тысячи листов белой бумаги, что по моим подсчетам было эквивалентно «Войне и миру», а мать подарила мне просторный халат, сшитый по фасону того, который прославил Бальзака

.

Пять раз в день она приоткрывала дверь, ставила на стол поднос с едой и на цыпочках выходила

.

Я Ромен Гари Обещание на рассвете писал под псевдонимом Франсуа Мермона

.

Но поскольку издатели регулярно возвращали мои творения, мы решили, что псевдоним плох, и следующий том я написал под именем Люсьена Брюляра

.

Этот псевдоним тоже не удовлетворил издателей

.

Помню, как один гордец, свирепствовавший в NRF, когда я умирал в Париже от голода, вернул мне рукопись со словами: «Заведите любовницу и возвращайтесь через десять лет»

.

Когда через десять лет, в 1945 году, я действительно вернулся, то, к сожалению, его там уже не застал: его расстреляли

.

Мир съежился для меня до размеров листа бумаги, на который я набросился с отчаянным юношеским лиризмом

.

И однако, несмотря на наивность, именно тогда я вполне осознал се рьезность своего труда и его глубокий смысл

.

Во мне проснулась жажда справедливости к человеку, каким бы жалким и преступным он ни был, которая наконец-то толкнула меня к истокам моих будущих книг, и если правда, что это стремление болезненно родилось из моей сыновней любви, то все мое существо понемногу подчинялось ему, пока литературное творче ство не стало для меня тем, чем является и по сей день, в высочайшие минуты аутентичности, – лазейкой, через которую пытаешься бежать от невыносимого, возможностью отдать душу, чтобы остаться в живых

.

При виде ее посеревшего лица с закрытыми глазами, склоненного набок, и руки, прижатой к груди, я вдруг впервые усомнился: а пристойно ли хотеть жить? Я тут же ответил себе на этот вопрос, быть может, потому, что его диктовал инстинкт самосохранения, и лихорадочно написал сказку под названием «Правда о Прометее», которая до сих пор остается для меня правдой

.

Ведь нас явно ввели в заблуждение относительно истинной истории Прометея

.

Вернее, от нас скрыли ее конец

.

Верно то, что за похищение у богов огня Прометей был прикован цепями к скале и что орел принялся клевать его печень

.

Но чуть позже, обратив свой взгляд на землю, чтобы посмотреть, что происходит, боги увидели, что Прометей не только освободился от цепей, но и одолел орла и в свою очередь пожирал его печень, чтобы восстановить силы и подняться на небо

.

Однако теперь я страдаю болезнью печени

.

Признаться, есть отчего: на моем счету уже десятитысячный орел, а желудок у меня уже не тот, что прежде

.

Но я стараюсь держаться

.

В день, когда последний удар клюва сбросит меня с моей скалы, я предлагаю астрологам отметить появление нового знака Зодиака: эдакого злюки, всеми зубами вцепившегося в некоего небесного орла

.

Мое окно выходило на улицу Данте, которая ведет от отеля-пансиона «Мермон» к рынку Буффа

.

Сидя за рабочим столом, я видел, как возвращалась мать

.

Однажды утром мне страш но захотелось поговорить с ней, посоветоваться по одному вопросу

.

Она без всякого повода вошла в мою комнату, как часто это делала, просто чтобы молча выкурить сигарету в моей компании

.

Я как раз готовился к выпускному экзамену, зубря какую-то пространную чушь о строении Вселенной

.

– Мама, – сказал я

.

– Послушай, мама

.

Она слушала

.

– Три года на степень лиценциата, два года военной службы

.

.

.

– Ты станешь офицером, – прервала она

.

– Хорошо, но на это уйдет пять лет

.

Ты больна

.

Она тут же попыталась успокоить меня:

– Ты успеешь закончить учебу

.

Не волнуйся, у тебя будет все, что нужно

.

.

.

Французский ежемесячный журнал «Нувель ревю франсэз», основанный А

.

Жидом в 1909 году, игравший заметную роль в литературной жизни Франции

.

Ромен Гари Обещание на рассвете – Боже мой, да не об этом речь

.

.

.

Я боюсь не успеть

.

.

.

вовремя

.

.

.

Это все же заставило ее задуматься

.

Она долго спокойно думала

.

А потом, сильно шмыгнув носом и уперев руки в колени, сказала:

– Есть справедливость

.

И пошла заниматься рестораном

.

Мать верила в более разумное строение мира, в более справедливое и более логичное, чем то, которое описывалось в моем учебнике по физике

.

В тот день на ней было серое платье, сиреневая косынка, жемчужное колье и накинутое на плечи серое манто

.

Она немного располнела

.

Врач сказал мне, что она может продержаться еще несколько лет

.

Я закрыл лицо руками

.

Если бы только она увидела меня в форме французского офицера, даже если я никогда не стану французским посланником и лауреатом Нобелевской премии до литературе, то сбылась бы хотя бы одна ее мечта

.

Этой осенью я начну изучать право и, если мне хоть чуточку повезет, через три года торжественно появлюсь в отеле-пансионе «Мермон» в летной форме младшего лейтенанта

.

Мы с матерью давно уже выбрали авиацию: перелет через Атлантику Линдберга сильно взволновал ее, и я в который раз разозлился на себя, что мне первому не пришло это в голову

.

Я бы повел ее на рынок Буффа, облачившись в синюю форму, украшенную золотыми нашивками в виде крыльев, чтобы покрасоваться перед морковью и луком-пореем, перед Панталеони, Ренуччи, Буппи, Чезаре и Фассоли, ведя мать под руку под триумфальной аркой из салями и лука и ловя восхищение даже в круглых глазах мерлана

.

Наивное преклонение моей матери перед Францией продолжало удивлять меня

.

Когда какой-нибудь вышедший из себя поставщик обзывал ее «грязной иностранкой», она улыбалась и, взмахом трости призывая в свидетели весь рынок Буффа, заявляла:

– Мой сын – офицер запаса, а вы – дерьмо!

Она не делала разницы между «есть» и «будет»

.

Чин младшего лейтенанта вдруг приобрел в моих глазах большую значимость, и все мои мечты временно сводились к одной, более скромной: продефилировать в форме младшего лейтенанта авиации по крытому рынку Буффа, ведя мать под руку

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXII Господин Заремба, поляк приятной наружности, был склонен к меланхолии и малоразго ворчив

.

Его взгляд, казалось, укоризненно вопрошал: «Зачем ты мне это сделал?» В один прекрасный день он вышел из остановившегося у отеля такси – со светлыми усами, уже тро нутыми сединой, свисавшими на старинный манер, в белом костюме миссионера, в кремовой панаме и с бесчисленными чемоданами, оклеенными этикетками

.

Я долго рассматривал их:

Калькутта, Малакка, Сингапур, Сурабая

.

.

.

Вот наконец наглядное и неопровержимое дока зательство существования стран моей мечты, о которых до сих пор у меня были сведения только из романов Сомерсета Моэма

.

Господин Заремба снял комнату на «несколько дней» и остался на год

.

Ничто ни в его усталом лице, ни в безупречных манерах светского человека не выдавало маленького мальчика в коротких штанишках, скрывавшегося в нем «за пылью времен»

.

Часто манера одеваться создает видимость взрослости, и возраст в этом случае зависит от искусства портного

.

Но мне только что исполнилось семнадцать, и я совсем еще не знал себя;

стало быть, я был далек от подозрений, что часто случается прожить жизнь, занимать солидные посты и умереть, так никогда и не сумев отделаться от ребенка, притаившегося в тебе, изнуренного ожиданием, ждущего до последней минуты, что нежная рука погладит тебя по головке и голос прошепчет: «Да, мой дорогой, да

.

Мама по-прежнему любит тебя, как никто другой так и не сумел полюбить тебя»

.

Господин Заремба произвел сначала хорошее впечатление на директрису отеля-пансиона «Мермон», которая приняла его за джентльмена

.

Но когда он склонился над гостиничной кни гой записей и указал в ней свою профессию, мать, мельком взглянув на слово «художник», довольно грубо поспешила спросить плату за неделю вперед

.

Что же касается благовоспитан ности, образцовых манер и всего прочего, что в прежние времена называлось «комильфо», то наш новый клиент всем своим обликом совершенно опровергал мнение, которое я постоянно слышал с детства

.

Мнение, согласно которому художники склонны к алкоголизму и физиче ской и моральной деградации

.

Оставалось только одно объяснение, которого мама придержи валась, не удосужившись даже взглянуть на картины художника: «Вероятно, он совершенно бездарен »

.

Этот вывод явно подтверждало материальное положение господина Зарембы, позволявшее ему иметь дом во Флориде и шале в Швейцарии

.

Мать стала держаться с нашим жильцом с сочувственно-легкой иронией

.

Она, конечно же, побаивалась, как бы пример процветающего художника не оказал на меня гибельного влияния

.

Это могло, Боже сохрани, не только отвлечь меня от дипломатической карьеры, ожидавшей меня с распростертыми объятиями, но и снова склонить к живописи

.

Для беспокойства были все основания

.

Тайный демон все время таился во мне и уже не мог меня оставить

.

Часто я испытывал смутную ностальгию, почти физическую потребность форм и красок

.

Когда тридцать лет спустя я решился наконец дать волю своему «призванию», то результат оказался катастрофическим

.

Я исполнял у холстов какой-то неистовый танец, выдавливая прямо на «картину» самые большие тюбики, которые только удавалось раздо быть;

и так как кисти мешали прямому контакту, то я работал руками

.

Я использовал также метод «броска» – краски были повсюду

.

Никто не мог войти в комнату, где я свирепствовал, Ромен Гари Обещание на рассвете не запачкав лица или платья

.

Печать моего гения носили стены, мебель и потолок

.

И хотя вдохновение было истинным – результат выходил ужасающе ничтожным

.

У меня не было ни малейшего таланта к живописи

.

С каждым взмахом кисти это высшее искусство презритель но отсылало меня к моим дорогим романам

.

С тех пор я понимаю графоманов, осознав на собственном горьком опыте, что призвание, глубочайшее и непреодолимое вдохновение могут сопровождаться полным отсутствием способностей

.

Никогда больше я не испытывал подоб ного творческого опьянения, и тем не менее никогда еще очевидность артистического краха не была столь неумолимой

.

Еще некоторое время я продолжал опустошать сотни тюбиков красок, стремясь до дна исчерпать самого себя, но исчерпал лишь свои возможности

.

За два года мне удалось закончить всего одну «картину»

.

Я повесил ее на стену рядом с другими, и когда знаменитый американский критик Гринберг был у меня в гостях, то он долго простоял перед моим шедевром с видимым интересом:

– А чье это?

Я хитро ответил:

– О, это юный художник, которого я открыл в Милане

.

Лицо его выразило восхищение:

– Так вот, старина, как дерьмо – это верх совершенства! For a piece of shit, it’s a real piece of shit!

Сильно сомневаясь в возможности чуда, я все же продолжал верить в него

.

Оно могло произойти когда угодно

.

В любой момент небо могло еще ниспослать мне гениальность

.

Мало помалу наваждение чуть не довело меня до нервной депрессии: наверное, я единственный человек в мире, которому врач запретил рисовать

.

На моих «картинах» были такие густые слои красок, что потребовалось несколько человек, чтобы вынести их на помойку

.

Соседка спасла один из моих «шедевров» из мусорного ящика и перетащила к себе

.

«Никогда не знаешь

.

.

.

» – сказала она

.

Однако если я и был частым посетителем мастерской, снятой господином Зарембой на бульваре Царевича, то склонность к искусству здесь ни при чем

.

Впрочем, художник спе циализировался на ангельских детских головках, к которым я оставался безразличен

.

Мой интерес к нему был совсем другого рода

.

В самом деле, я заметил, что этот слегка неврасте нический господин хотя и сдержанно, но явно настойчиво стал искать общества моей матери

.

Действуя уверенно и дипломатично в такой ситуации, можно было бы вскрыть богатейшие возможности для счастливой перемены в нашей жизни

.

Уже тогда я был авантюристом и сорвиголовой, как и многие другие, чья жажда деятельности и подвига не находила выхода

.

Мысль пристроить свою мать и тем самым освободить ее от житейских забот слилась у меня в голове с другой надеждой: возможностью наконец пуститься в мир приключений, не упрекая себя, что оставил без поддержки ту, которая дала тебе все

.

Господин Заремба никогда не был женат

.

В зрелом возрасте он был так же одинок, как и в детстве

.

Его родители умерли молодыми, романтически унесенные чахоткой

.

Они похоронены на кладбище Мантон, куда он часто наведывался, чтобы возложить цветы на могилу

.

Он воспитывался у безучастного к нему дяди-холостяка в богатом имении в Восточной Польше

.

С необычайным тактом господин Заремба не замедлил пуститься на осторожное сближе ние

.

– Вы очень молоды, мой дорогой Ромен

.

.

.

Он говорил на польский манер – пане Романе, господин Ромен

.

– Вы очень молоды, у вас впереди вся жизнь

.

Вы еще встретите женщину, которая будет вам преданна

.

Я хотел сказать, другую женщину, так как я каждую минуту вижу, какой нежной заботой окружает вас ваша матушка

.

Мне с этим не повезло

.

Признаюсь, мне бы Ромен Гари Обещание на рассвете очень хотелось встретить пани, которую бы я полюбил и которая бы чуть-чуть заботилась обо мне

.

Замечу: чуть-чуть

.

Я нетребователен

.

Я охотно бы согласился занять последнее место в ее привязанностях

.

Я ухмыльнулся при мысли, что кто-то другой стал бы первой привязанностью моей матери

.

Но не стоило уж очень его отпугивать

.

– Мне кажется, вы правы, что думаете о своем будущем, – начал я осторожно

.

– С другой стороны, вы рискуете принять на себя некоторую ответственность, финансовую например

.

Не знаю, по средствам ли художнику содержание семьи

.

– Я весьма обеспечен материально, уверяю вас

.

– Он расправил усы

.

– Мне было бы приятно поделиться с кем-нибудь своим достатком

.

Я не эгоист

.

На этот раз я почувствовал волнение

.

Уже тогда я мечтал учиться на летчика

.

В денежном отношении это было совершенно недоступно: требовалось по меньшей мере пять тысяч фран ков

.

Быть может, следует попросить у него задаток – в знак серьезности его намерений

.

Я также мысленно представил себя за рулем небольшого автомобиля, мчащегося со скоростью сто километров в час

.

К тому же я вспомнил, что у художника был великолепный дамасский халат, шитый золотом

.

Я мысленно хохотал

.

Юмор уже стал для меня тем, чем должен был оставаться всю мою жизнь: необходимой и самой надежной поддержкой

.

Позже, значительно позже наедине со мной и в компании, на телевидении и в «светском обществе» абсолютно серьезные люди неустанно спрашивали меня: «Почему все ваши истории оборачиваются против вас, господин Гари?» Но дело не только во мне

.

Речь идет о нашем всеобщем «я»

.

О жалком, комическом королевстве нашего «я» с тронным залом, обнесенным крепостной стеной

.

Возможно, когда нибудь я поговорю об этом подробнее

.

Мысль, что господин Заремба станет моим отчимом, вызывала во мне всяческие волнения

.

Бывали минуты, когда безграничную любовь, предметом которой я являлся, уже невозможно было выносить

.

Постоянно видеть себя в страстном и самозабвенном взгляде единственным, несравненным, наделенным всяческими достоинствами, с триумфальным будущим впереди было выше моих сил, ибо сам я давно уже довольно ясно и болезненно сознавал, что меж ду этим величественным образом и действительностью была пропасть

.

Я не то чтобы хотел бежать от ответственности, которую возлагали на меня в «будущем» окружавшие меня пре данность и самопожертвование

.

Я решил осуществить все то, чего мать ждала от меня;

я слишком любил ее, чтобы замечать всю наивность и несоразмерность ее идей

.

Мне тем более трудно было видеть их призрачность, что, убаюканный с детства обещаниями и рассказами о своем будущем, я часто путался и уже точно не знал, где мамина мечта, а где действитель ность

.

Главное, я уже не мог переносить подобной опеки

.

Если бы господину Зарембе удалось взять на себя часть бремени этой любви, то я бы вздохнул свободнее

.

Скоро я заметил, что мама почувствовала что-то неладное

.

Она стала держаться с поляком холодно, почти враждебно

.

Ей шел уже пятьдесят третий год, и тем не менее (несмотря на ее совершенно седые волосы и усталость от тяжелой борьбы за жизнь, которую она вела в одиночку в трех странах и которая сильнее, чем возраст, тронула ее черты) от нее так и веяло веселостью и теплотой, которые могли еще вскружить голову мужчине

.

Однако скоро я понял, что мой изысканный и благовоспитанный друг не был влюблен в нее как в женщину

.

Под видом зрелого мужчины в расцвете сил в господине Зарембе скрывался сирота, так никогда и не получивший своей доли нежности и любви, которые таким огнем сияли перед его глазами

.

См

.

: Ночь будет спокойной

.

Р

.

, «Галлимар», 1974 (Прим

.

автора

.

) Ромен Гари Обещание на рассвете Очевидно, он решил, что места хватит обоим

.

Часто, когда мать, как я выражался, в порывах «экспрессионизма» сжимала меня в объя тиях или в полдник приносила мне в гостиничный садик чай, пирожные и фрукты, я замечал на вытянутом, костлявом лице господина Зарембы тень неудовольствия, даже отчаяния

.

Ему тоже хотелось участвовать

.

Он сидел в ивовом кресле в элегантной позе, положив ногу на ногу и пристроив на коленях трость с костяным набалдашником, поправлял усы и мрачно наблюдал за нами, как изгнанник, созерцающий вход в запретное королевство

.

Признаться, я был еще мальчишкой и, не подозревая о том, что ждало меня в конце жизни, находил неко торое удовольствие в его раздражении

.

Однако, не без сомнений со своей стороны, господин Заремба нашел во мне не врага, а надежного союзника

.

И если я собирался в дальнейшем преуспеть в дипломатии, то это был самый подходящий момент

.

Я не стал ободрять его

.

Господин Заремба часто с явным неудовольствием покашливал, когда мать расставляла пе редо мной свои приношения, но ни разу не проронил ни слова и не позволил себе ни малейшего замечания вроде: «Нина, вы портите вашего сына и в его отношениях с женщинами готовите ему очень тяжелое будущее

.

Что он потом будет делать? На поиски какой несуществующей любви обрекаете вы его таким образом?» Нет, господин Заремба ни разу не позволил себе по добной бестактности;

он просто, слегка расстроенный, сидел неподалеку в своем тропическом костюме, часто вздыхал и отворачивался, будучи в несколько дурном настроении от наших излияний

.

Я уверен, что мать прекрасно замечала его легкую зависть, не потому ли она де монстративно подыгрывала, когда ее застенчивый воздыхатель был рядом;

должно быть, она входила во вкус, во-первых, потому, что, как несостоявшаяся актриса, любила публику, и, во-вторых, потому, что его отношение к нашей «исключительности» еще более укрепляло на ше сообщничество и демонстрировало на глазах у всех крепость и абсолютную безопасность нашего неприступного королевства

.

И вот однажды, после того как передо мной на столике поставили поднос с полдником, господин Заремба позволил себе жест, который для такого застенчивого и сдержанного человека был равносилен страшной дерзости и молчаливому, но пылкому заявлению о своих чувствах

.

Он поднялся со своего кресла, уселся без приглашения за мой столик, протянул руку и взял из корзины яблоко, которое демонстративно принялся грызть, глядя с вызовом прямо в глаза маме

.

Я застыл с раскрытым ртом

.

Мы даже не по дозревали, что господин Заремба способен на такую смелость

.

Обменявшись возмущенными взглядами, мы посмотрели на художника с такой холодностью, что бедняга после пары по пыток прожевать яблоко положил его на поднос, встал и удалился, сгорбившись и опустив голову

.

Чуть позже господин Заремба предпринял более решительную попытку

.

Сидя у раскрытого окна в своей комнате, расположенной на первом этаже отеля, я оттачи вал заключительную главу своего романа

.

Это была великолепная последняя глава, и до сих пор жаль, что мне так никогда и не удалось дописать все остальные, которые должны были ей предшествовать

.

В то время в моем активе было по меньшей мере двадцать последних глав

.

Мама в саду пила чай

.

Стоя рядом, чуть наклонившись к ней и уже положив руку на спинку стула, господин Заремба ожидал приглашения сесть, которого не следовало

.

Так как тема для разговора, никогда не оставлявшая мою мать равнодушной, существовала всегда, то ему ничего не стоило привлечь ее внимание

.

– Есть дело, Нина, о котором я уже давно хотел с вами поговорить

.

О вашем сыне

.

Она всегда пила очень горячий чай и, обжигая губы, имела странную привычку дуть в чашку, чтобы остудить его

.

– Я вас слушаю

.

– Очень плохо, я сказал бы, даже опасно быть единственным сыном

.

Так вырабатывается Ромен Гари Обещание на рассвете привычка чувствовать себя центром вселенной, и эта любовь, которую не с кем разделить, позднее обрекает нас на крупные разочарования

.

Мама с досадой потушила свою «Голуаз»

.

– У меня нет ни малейшего желания усыновлять другого ребенка, – сухо возразила она

.

– Я не думал ничего такого, полноте, – пробормотал господин Заремба, продолжая смот реть на стул

.

– Сядьте!

Художник благодарно поклонился и сел

.

– Я просто хотел сказать, что для Ромена важно чувствовать себя не настолько

.

.

.

един ственным

.

Для него же лучше быть не единственным мужчиной в вашей жизни

.

Такая ис ключительная любовь может сделать его очень требовательным к женщинам

.

Мать оттолкнула свою чашку и взяла другую «Голуаз»

.

Господин Заремба поспешно поднес ей огня

.

– Точнее, чего вы хотите, пане Яне? У вас, поляков, манера ходить кругами, выписывая арабески, благодаря чему вы прекрасно вальсируете, но это часто усложняет дело

.

– Я только хотел сказать, что Ромену было бы легче, если бы другой человек был с вами рядом

.

При условии, конечно, что речь идет о человеке чутком и не слишком требовательном

.

Она, прищурившись, очень внимательно смотрела на него сквозь дым своей сигареты с выражением, которое я охарактеризовал бы как насмешливую доброжелательность

.

– Поймите меня правильно, – продолжал господин Заремба, глядя под ноги, – у меня и в мыслях не было называть «чрезмерной» материнскую любовь

.

Лично я не испытал такой любви и не перестаю взвешивать, сколько мне недодали

.

Как вы знаете, я сирота

.

– Наверное, вы самый взрослый сирота, какого я знаю, – сказала мать

.

– Возраст здесь ни при чем, Нина

.

Сердце никогда не старится, и пустота, одиночество, отметившие его, не исчезают, а только растут

.

Конечно, я осознаю свой возраст, но человече ские отношения могут просиять и в зрелом возрасте подобно

.

.

.

как бы точнее выразиться? – лучезарно и мирно

.

И если бы вы могли разделить с другим эту нежность, которой вы окру жили своего сына, то я осмелюсь сказать, Ромен стал бы мужчиной, более рассчитывающим на самого себя

.

Возможно, это избавило бы его от пытки всю жизнь искать имманентную, точнее, всесильную женственность

.

.

.

Если бы я мог помочь вам и тем самым вашему сыну

.

.

.

Он остановился и умолк, совершенно растерявшись под ее уничтожающим взглядом

.

Мать глубоко вздохнула, с легким свистом шмыгнув носом на манер русских крестьянок, выра жающих так свое удовлетворение

.

Она сидела выпрямившись, уперев руки в боки

.

Потом встала

.

– Вы совершенно потеряли рассудок, мой бедный друг, – сказала она, и мне, хорошо знавшему весь запас ее словаря, к которому она прибегала в минуты горячности, показалось, что в выборе сказанных ею слов была сдержанность, оставлявшая надежду

.

После чего она удалилась с высоко поднятой головой

.

Безутешный взгляд господина Зарембы вдруг встретился с моим

.

Он не заметил меня у окна и смутился еще больше, как если бы я уличил его в воровстве

.

Я был склонен ободрить его

.

Лучше всего было показать, что я уже отношусь к нему как к отчиму

.

Мне также хотелось знать, окажется ли он на высоте и готов ли принять на себя заботу о нас

.

Я встал и высунулся из окна

.

– Не могли бы вы одолжить мне пятьдесят франков, пане Яне? – спросил я

.

Рука господина Зарембы молниеносно схватилась за кошелек

.

Мода на психологические тесты, которым теперь подвергают претендентов, в то время еще не существовала, поэтому можно сказать, что я был ее предвестником

.

Ромен Гари Обещание на рассвете После той попытки взять приступом наше королевство моему другу стало ясно: лучший способ ухаживания за матерью – это завоевать мое расположение

.

Так я получил великолепный бумажник из крокодиловой кожи с пятнадцатью долларами, незаметно засунутыми внутрь, затем последовал «кодак», потом часы-браслет;

подарки я брал в залог – ведь когда речь идет о будущем семьи, осмотрительность никогда не помешает

.

Господин Заремба прекрасно понимал это

.

Вскоре я стал обладателем ручки «Уотермен», а для моей скромной библиотеки настала пора счастливого процветания

.

В моем распоряжении всегда были билеты в кино и театр, и я поймал себя на описании своим товарищам из «Гранд Блё» нашего недавно приобретенного владения во Флориде

.

Вскоре господин Заремба решил, что достаточно задобрил меня, и вот настал день, когда он обратился ко мне с просьбой

.

Я лежал с легким гриппом, когда в половине пятого наш поклонник постучался ко мне и вошел с ритуальным подносом с фруктами, чаем, медом и моими любимыми пирожными, опередив тем самым мою мать

.

Я был в его пижаме и в его прекрасном дамасском халате

.

Поставив поднос на кровать, он налил мне чаю, справился о температуре, взял стул и сел, держа в руке платок, – долговязый мужчина в сером твидовом костюме

.

Он вытер лоб платком

.

Я сочувствовал его нервозности

.

Предложение всегда тяжело делать

.

И тут я вспомнил, что его родители умерли от чахотки, и забеспокоился

.

Быть может, надо спросить у него справку о здоровье?

– Мой дорогой Ромен, – немного торжественно начал он, – вам, конечно, известно мое отношение к вам

.

Я взял гроздь винограда

.

– Мы к вам очень привязаны, господин Заремба

.

Я ждал с бьющимся сердцем, изо всех сил стараясь казаться безразличным

.

Матери не придется больше, по сто раз в день подниматься и спускаться по проклятой лестнице, что ведет из зала ресторана на кухню

.

Она сможет ежегодно проводить месяц в Венеции, которую так любит

.

Вместо того чтобы каждое утро бегать на рынок Буффа, она каталась бы в фиакре по Английской набережной, рассеянно глядя на тех, кто ею пренебрегал

.

Я смог бы наконец отправиться завоевывать мир, чтобы вовремя успеть вернуться увенчанным славой и тем самым осветить ее жизнь смыслом и торжествующей справедливостью

.

Я представил также лица своих друзей по пляжу, когда бы они увидели меня за штурвалом яхты с голубыми парусами – я решительно придерживался этого цвета

.

В то время я увлекся одной юной перуанкой, Люситой, а моим соперником был не кто иной, как Рекс Инг-рам – знаменитый американский кинорежиссер, открывший Рудольфе Валентино

.

Перуанке было четырнадцать лет, Рексу Инграму около пятидесяти, мне чуть больше семнадцати, поэтому паруса должны были быть голубыми

.

Кроме того, я уже видел себя во Флориде: огромный белый дом, теплое море, нетронутые пляжи – настоящая жизнь, что и говорить

.

Мы проведем там наш медовый месяц

.

Господин Заремба вытирал лоб

.

На его пальце я заметил перстень с гербом нашего древ него рода, герб Зарембы

.

Он, конечно, даст мне свое имя

.

У меня будет не только младший брат, но и предки

.

– Я уже не молод, пане Романе

.

Признаться, я прошу большего, чем могу дать

.

Но обещаю, что буду заботиться о вашей матери по мере сил, и это позволит вам всерьез заняться лите ратурой

.

Писатель прежде всего должен иметь душевное спокойствие, чтобы лучше проявить себя

.

Я позабочусь об этом

.

– Я уверен, что мы будем очень счастливы вместе, пане Яне

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Я немного сердился

.

Ему следовало бы напрямик сделать нам предложение, вместо того чтобы сидеть здесь и нервно вытирать лоб

.

– Так вы говорите?

.

.

– подсказал ему я

.

Это было забавно

.

Долгие месяцы я ждал этого момента, но теперь, когда этот человек хотел просить маминой руки, сердце мое сжалось

.

– Я хочу, чтобы Нина вышла за меня замуж, – сказал господин Заремба таким упавшим голосом, как если бы в цирке он собирался сделать сальто-мортале

.

– Как вы думаете, у меня есть шанс?

Я нахмурился

.

– Я не знаю, нам уже делали много предложений

.

Я понял, что зашел слишком далеко: господин Заремба, задетый за живое, быстро выпря мился

.

– Кто? – прогремел он

.

– Мне не очень удобно называть имена

.

Господин Заремба с трудом овладел собой

.

– Конечно, извините меня

.

По крайней мере, мне хотелось бы знать, отдаете ли вы мне предпочтение

.

Видя, как обожает вас ваша матушка, мне показалось, что ее решение во многом зависит от вас

.

Я дружески посмотрел на него

.

– Вы нам очень симпатичны, пане Яне, но вы, конечно, понимаете, насколько серьезно это решение

.

Не надо нас торопить

.

Мы подумаем

.

– Вы замолвите за меня словечко?

– В удобный момент, конечно

.

.

.

Чуть позже, я думаю

.

Дайте нам время, чтобы обдумать все это

.

Женитьба – дело серьезное

.

Сколько вам лет?

– Пятьдесят пять, увы

.

.

.

– Мне еще нет и восемнадцати, – нагло ответил я

.

– Я не могу так вдруг пускать свою жизнь на самотек, не зная точно, куда я иду

.

Вы не можете требовать от меня решения вот так, сразу

.

– Я прекрасно понимаю вас, – сказал господин Заремба

.

– Мне бы только хотелось знать, априори, симпатичны ли вам мои намерения

.

Если я никогда не был женат, то, конечно же, не потому, что избегал ответственности, возлагаемой семьей

.

Мне надо было почувствовать уверенность в себе

.

Думаю, вы не станете сожалеть о своем выборе

.

Я обещаю вам подумать об этом, вот и все

.

Господин Заремба встал, явно обнадеженный

.

– Ваша матушка – исключительная женщина, – сказал он

.

– Я еще никогда не был свидетелем такого самопожертвования

.

Надеюсь, вы найдете слова, чтобы убедить ее

.

Буду ждать вашего ответа

.

На следующее утро я решил приступить к делу, как только мама вернется

.

Она все гда возвращалась с рынка в отличном настроении, процарив там два часа над прилавками и испытывая терпение торговцев

.

Я тщательно оделся, подстригся, надел самый красивый, темно-синий, галстук с вышитыми серебром мушкетерами, подаренный мне художником, ку пил букет красных роз «Бархатная заря» и в половине одиннадцатого ждал ее в вестибюле в состоянии нервозности, которое мог понять только господин Заремба, томившийся в своей комнате на седьмом этаже

.

Я прекрасно знал, что наш поклонник с обвисшими усами ищет скорее маму, чем супругу, но это был очень приятный человек, который стал бы обращаться с ней с почтительностью, которая матери до сих пор и не снилась

.

Конечно, можно сомневаться в его талантливости, но в конце концов в семье довольно и одного подлинного художника

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Мать застала меня в холле, неловко вооруженного букетом, который я держал под мышкой, а потом молча протянул ей: у меня сдавило горло

.

Она зарылась лицом в розы, затем с упреком посмотрела на меня:

– Не стоило!

– Мне надо с тобой поговорить

.

Я жестом предложил ей сесть

.

Она села на маленькую, слегка вытертую софу у входа

.

– Послушай

.

.

.

– сказал я

.

Но найти слова было нелегко

.

– Я

.

.

.

Э

.

.

.

Это очень хороший человек, – пробормотал я

.

Этого было достаточно

.

Она сразу же все поняла

.

Схватив букет, она с размаху швырнула его в вестибюль, презрительно и бесповоротно

.

Он угодил в вазу, которая разбилась вдребезги, с пронзительным драматичным звуком

.

Лина, прислуга-итальянка, поспешно вбежала, но, увидев выражение маминого лица, так же быстро исчезла

.

– Ну почему, наконец! – простонал я

.

– У него прекрасное имение во Флориде!

Она плакала

.

Я старался оставаться спокойным, но, как всегда между нами, мне переда лись ее чувства, которые в свою очередь снова возвращались к ней, набирая силу с каждым возвратом по прелестной традиции любовных сцен

.

Мне хотелось крикнуть, что это ее по следний шанс, что ей необходим мужчина рядом, что я не могу им быть, потому что рано или поздно уеду, оставив ее одну

.

Главное, я хотел сказать ей, что нет ничего такого, чего бы я не сделал ради нее, кроме одного – отказаться от своей личной жизни, от права располагать собой как мне заблагорассудится

.

Но по мере того как эмоции и противоречивые мысли обу ревали меня, мне вдруг стало ясно, что в какой-то мере я пытаюсь отделаться от нее, от ее всеобъемлющей любви, от удручающего гнета ее нежности

.

Сколько раз мне представлялась возможность взбунтоваться и бороться за свою независимость, но я уже четко не различал, где кончается законная защита и где начинается жестокость

.

– Послушай, мама

.

Сейчас я не в состоянии тебе помочь, тогда как он может

.

– У меня нет ни малейшего желания усыновлять пятидесятилетнего

.

– Он очень воспитанный человек, – кричал я

.

– У него прекрасные манеры

.

Он одевается по-лондонски

.

Он

.

.

.

И тут я совершил фатальную и непоправимую ошибку

.

До сих пор не понимаю, как я в свои семнадцать лет мог до такой степени не знать женщин

.

– Он уважает тебя и всегда будет уважать

.

Он будет обращаться с тобой как со знатной дамой

.

.

.

Ее глаза наполнились слезами, она улыбнулась и медленно встала

.

– Благодарю тебя, – сказала она

.

– Я знаю, что я стара

.

Знаю, что в моей жизни есть вещи, навсегда утраченные

.

Только, Ромушка, мне довелось однажды, всего один раз, страстно полюбить

.

Это было очень давно, но я все еще люблю его

.

Он не уважал меня и никогда не был со мной джентльменом

.

Но это был мужчина, а не маленький мальчик

.

Я – женщина, старая, конечно, но я все помню

.

А что до этого несчастного художника

.

.

.

У меня есть сын, и мне достаточно

.

Я отказываюсь усыновлять другого

.

Пошел он к черту!

Мы долго, очень долго молчали

.

Она смотрела на меня улыбаясь

.

Она знала, что творилось у меня в голове, знала, что я мечтал о бегстве

.

Но бегство мне было заказано

.

Я остался пленником воспоминания, вечно ускользающей женственности

.

.

.

Мне оставалось только сообщить об отказе нашему воздыхателю

.

Если трудно объявить мужчине, что женщина в нем не нуждается, то еще труднее сообщить маленькому мальчику, Ромен Гари Обещание на рассвете что он потерял последнюю надежду отыскать маму

.

Я провел час в своей комнате, сидя на кровати и мрачно глядя в стену

.

Мне всегда было мучительно трудно огорчать ближнего: наверное, это говорит о моей слабости и об отсутствии характера

.

Я знал, что, пока я томлюсь здесь в поисках наилучшей и деликатнейшей формы, чтобы объявить своему другу роковое известие, он мучительно ждет в своей комнате

.

В конце концов л нашел решение, показавшееся мне достаточно деликатным и красноречивым

.

Я открыл шкаф, достал оттуда халат и галстук с вышитыми мушкетерами, «кодак», пижаму, ручку и другие «залоги», полученные от моего будущего приемного отца

.

Снял с руки часы

.

Потом вызвал лифт, постучал в дверь, и меня пригласили войти

.

Господин Заремба ждал в кресле

.

Лицо его было желто, и мне показалось, что он внезапно постарел

.

Он не задал ни одного вопроса, ограничившись скорбным созерцанием того, как я раскладывал на кровати вещи, одну за другой

.

Потом мы помолчали и расстались, не сказав друг другу ни слова

.

На следующий день, не попрощавшись со мной, он уехал ранним поездом из Вентимильи, оставив на кровати заботливо разложенные подарки, которые я вернул ему, и галстук с вы шитыми мушкетерами на самом видном месте

.

Он и сейчас у меня где-то валяется, но я его больше не ношу

.

Мое время д’Артаньяна прошло

.

Я часто вспоминаю господина Зарембу, когда смотрю на себя в зеркало

.

Мне кажется, что я похож на него, и это немного неприятно;

да полно, наконец! – мне на несколько лет меньше, чем ему было тогда, и он выглядел уже стареющим человеком

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXIII Поступив в Экс-ан-Провансе на юридический факультет, я в октябре 1933 года покинул Ниццу

.

От Ниццы до Экса пять часов автобусом, и прощание было душераздирающим

.

На виду у всех пассажиров мне как нельзя лучше удалась мужественная и несколько ироничная поза, в то время как мать, неожиданно сгорбившись и став будто вдвое меньше, впилась в меня взглядом и, раскрыв рот, стояла с видом горестного непонимания

.

Когда автобус тронулся, она сделала несколько шагов вслед за ним, потом остановилась и заплакала

.

У меня до сих пор стоит перед глазами подаренный мной букетик фиалок, который она держала в руке

.

Я же превратился в статую и, признаться, не без помощи красивой девушки, которая сидела в автобусе, глядя на меня

.

Мне всегда необходима публика, чтобы показать себя с лучшей стороны

.

Я познакомился с ней, пока мы ехали: это была колбасница из Экса;

она призналась мне, что чуть не расплакалась, глядя, как мы прощались, и я в который раз услышал уже знакомый мне рефрен: «Похоже, ваша мать очень любит вас», – вздохнув, сказала она, мечтательно и с любопытством глядя на меня

.

Моя комната в Эксе, на улице Ру-Альферан, стоила шестьдесят франков в месяц

.

Мать в то время зарабатывала пятьсот франков: сто франков на инсулин и медикаменты, сто франков на сигареты и другие расходы, а остальное мне

.

Сверх того – еще то, что она тактично назы вала «по случаю»

.

Почти ежедневно автобус из Ниццы доставлял мне какую-нибудь снедь из запасов пансиона «Мермон», и вскоре крыша над окном моей мансарды стала напоминать один из прилавков рынка Буффа, Ветер раскачивал колбасу, яйца рядком тянулись по водосточному желобу, вызывая удивление голубей;

головки сыра разбухали от дождя, а окорока, бараньи и телячьи ножки напоминали натюрморт на черепице

.

Она никогда ничего не забывала: ни соле ные огурцы, ни горчицу-эстрагон» ни греческую халву, ни финики, ни инжир, ни апельсины с орехами, а поставщики с рынка Буффа нередко присовокупляли к этому свои экспромты:

пиццу с сыром и анчоусами от господина Панталеони, знаменитый «чеснок дольками» госпо дина Пеппи – этот восхитительный деликатес подавался в виде обычной запеканки, которая таяла у вас во рту, постепенно поражая неожиданным вкусом: сыр, анчоусы, шампиньоны и под конец, в апофеозе, – чеснок, равного которому я никогда больше не встречал;

кроме того, огромные куски говяжьей туши, которые господин Жан лично присылал мне и которым позавидовал бы знаменитый парижский ресторан «Бёф»

.

Моя кладовая снискала мне репута цию среди элиты, и у меня появились друзья: поэт-гитарист по имени Сент-Ом, юный немец – студент и писатель, мечтавший оплодотворить Север Югом или наоборот, точно уже не помню, два студента философии с курса профессора Сегона и, конечно же, моя колбасни ца, с которой я вновь увиделся в 1952 году, когда она была уже матерью девятерых детей, что доказывает, что провидение хранило меня, так как у меня с ней никогда не возникало проблем

.

Свободное время я проводил в кафе «Дё Гарсон», сидя под платами Кур-Мирабо и сочиняя роман

.

Мать часто присылала мне короткие записочки с глубоко прочувствованными фразами, полными призывов к мужеству и выдержке: они напоминали воззвания, с которыми генералы обращаются к своим войскам накануне сражения, проникнутые обещаниями победы и почестей

.

Когда в 1940 году я прочитал листовку со знаменитым заявлением правительства Рейно: «Мы победим, потому что мы сильнее», то с улыбкой вспомнил о своем главноко мандующем

.

Я часто мысленно представлял себе, как она, проснувшись в шесть часов утра, закуривала свою первую сигарету, кипятила воду, чтобы сделать себе укол

.

Всаживала в бед ро шприц с инсулином, как много раз делала при мне, потом, схватив карандаш, набрасывала Ромен Гари Обещание на рассвете план на день, после чего кидала его в ящик стола и бежала на рынок

.

«Не падай духом, сын мой, ты вернешься домой, увенчанный лаврами

.

.

.

» Да, вот так просто и естественно она пользовалась самыми избитыми клише

.

Мне кажется, что она сама нуждалась в этих записках, писала их, чтобы убедить самое себя, и черпала в них силы

.

Она умоляла меня не драться на дуэли, ибо ее неотступно преследовала мысль о смерти Пушкина и Лермонтова, и поскольку мой литературный гений представлялся ей по меньшей мере равным их, то она боялась, если можно так выразиться, как бы я не стал третьим

.

Вскоре я закончил свой новый роман и отправил его издателям, и впервые один из них, Робер Деноэль, потрудился ответить мне лично

.

Он надеется, писал он, что меня заинтересует отзыв одной из моих читательниц

.

Очевидно, прочитав несколько страниц моей книги, он решил передать ее психоаналитику с именем, а именно принцессе Марии Бонапарт, и теперь пересылал мне ее исследование на двадцати страницах об авторе «Тоста за умерших»

.

Все предельно ясно: я одержим комплек сом кастрации, фекальным комплексом, склонностями к некрофилии и не знаю какими еще извращениями, за исключением почему-то эдипова комплекса

.

Я впервые почувствовал, что «кем-то стал» и что начал наконец оправдывать ожидания своей матери

.

Хотя издатели и отказались печатать мою книгу, мне все же очень льстил психоаналити ческий трактат, предметом которого я стал, и я тотчас же усвоил позы и манеры, которых, как мне казалось, теперь от меня ждали

.

Я показал всем этот трактат, и мои друзья были должным образом поражены, особенно моим фекальным комплексом, который и в самом деле, свидетельствуя об угрюмом и неуравновешенном характере, казался им верхом шика

.

В кафе «Дё Гарсон» я, бесспорно, прославился, и можно сказать, что луч успеха впервые коснулся моего юного лба

.

Только моя колбасница, прочитав документ, повела себя странно

.

Демони ческая, сверхчеловеческая сторона моей натуры, о которой она раньше не подозревала, но которая теперь была открыта всем, вдруг пробудила в ней желания, которые далеко превосхо дили мои возможности, демонические или нет, и она с горечью назвала меня жестоким, когда, имея здоровые, но скромные запросы, я был глубоко потрясен некоторыми ее требованиями

.

Короче, боюсь, я вовсе не оказался на высоте своей репутации

.

Между тем я принялся куль тивировать в себе фатальный образ, следуя убеждению, которое сам себе составил о человеке, страдающем некрофилическими склонностями и комплексом кастрации: я никогда не появ лялся на публике без маленьких ножниц, зазывно поигрывая ими;

когда меня спрашивали, что я здесь делаю с ножницами, я отвечал: «Не знаю, но я не могу от этого отделаться»

.

И мои друзья молча смотрели на меня

.

Я отчаянно рисовался на Кур-Мирабо и скоро про славился на юрфаке как поклонник Фрейда, о котором я никогда не говорил, но постоянно держал под мышкой его книгу

.

Собственноручно перепечатав отзыв в двадцати экземплярах, я великодушно раздал его девушкам в университете;

два экземпляра послал матери, и ее реакция была абсолютно схожа с моей: наконец-то я стал знаменитым, оказался достойным ученого труда на двадцати страницах, и сверх того, написанного принцессой

.

Она прочита ла этот трактат клиентам отеля-пансиона «Мермон», и, вернувшись в Ниццу по окончании первого курса юрфака, я был встречен с большим интересом и провел приятные каникулы

.

Единственно, что беспокоило мою мать, это комплекс кастрации, так как она боялась, как бы я не сделал себе больно

.

В отеле-пансионе «Мермон» дела шли превосходно, мать зарабатывала около семисот фран ков в месяц, и было решено, что я поеду заканчивать учебу в Париж, чтобы наладить там связи

.

Моя мать уже была знакома с отставным полковником, бывшим начальником управле ния по делам колоний, и вице-консулом Франции в Китае, опиофагом, приезжавшим лечиться от интоксикации опиумом в Ниццу

.

Они оба были очень расположены ко мне, и мама счита ла, что наконец-то у нас есть солидная база, чтобы начать новую жизнь и обеспечить наше Ромен Гари Обещание на рассвете будущее

.

Зато ее диабет обострился, и все более и более крупные дозы инсулина вызывали кризисы гипогликемии

.

Нередко, возвращаясь с рынка, мама падала прямо на улице в со стоянии инсулиновой комы

.

Если сразу же не определить гипогликемический обморок и не принять меры, то он почти всегда приводит к смерти

.

Однако она нашла очень простой спо соб, чтобы избежать этой опасности

.

Она никогда не выходила из дому без пришпиленной на видном месте, под манто, записки: «Я – диабетичка

.

Если меня найдут без сознания, просьба дать мне принять пакетики сахара, которые лежат у меня в сумочке

.

Спасибо»

.

Это была пре красная идея, позволившая нам избежать смертельной опасности и благодаря которой мать каждый день смело уходила из дома с тростью

.

Иногда при виде того, как она быстро идет по улице, меня охватывала страшная тревога, чувство беспомощности, стыда, жуткой паники и на лбу выступал пот

.

Однажды я робко намекнул ей, что, может быть, мне лучше прервать учебу, найти работу, зарабатывать деньги

.

Она ничего не сказала, лишь с упреком посмотрела на меня и расплакалась

.

Больше я не поднимал этого вопроса

.

Она никогда не жаловалась, разве только на винтовую лестницу, что вела из ресторана на кухню, по которой ей приходилось взбираться и спускаться по двадцать раз в день

.

Но врач, заявила она, нашел ее сердце «крепким», так что не стоит волноваться

.

Мне было уже девятнадцать

.

Душе моей претило положение сутенера

.

Я жестоко страдал

.

Я все больше и больше чувствовал, что утрачиваю мужественность, и боролся с этим, как и многие другие мужчины до меня, стремившиеся избавиться от своих комплексов

.

Но совесть мучила меня

.

Я жил за счет ее труда, ее здоровья

.

По меньшей мере два года еще отделяли меня от того момента, когда я наконец смогу сдержать свое обещание, вернувшись домой с нашивками младшего лейтенанта и тем самым подарив ей ее первый триумф

.

Я не имел права уклоняться и отказываться от ее помощи

.

Мое самолюбие, мужская гордость и амбиции в счет не шли

.

Только легенда о моем будущем придавала ей силы жить

.

И речи быть не могло, чтобы я возмутился, начал капризничать

.

Приходилось отложить на потом благородные позы и брезгливые гримасы, излишнюю щепетильность и дрожание подбородка

.

На потом – и философские, и политические выводы, выстраданные знания и принципы, так как при этом я хорошо понимал, что урок жестокости, преподанный мне в детстве и вошедший в мою плоть и кровь, толкал меня на борьбу за мир, в котором больше не будет брошенных

.

А пока мне предстояло проглотить стыд и продолжать бег против часовой стрелки, чтобы постараться сдержать свое обещание и вдохнуть жизнь в абсурдную и трогательную мечту

.

Мне оставалось два года до окончания юридического, потом два года военной службы, потом

.

.

.

Я писал по одиннадцать часов в сутки

.

Однажды господин Панталеони и господин Буччи привезли ее с рынка на такси с серым лицом, растрепанными волосами, но уже с сигаретой во рту и с дежурной улыбкой на устах, чтобы успокоить меня

.

Я не чувствую себя виноватым

.

Но если все мои книги взывают к достоинству, к спра ведливости, если в них так много и с такой гордостью говорится о чести быть мужчиной, то это, наверное, потому, что до двадцати двух лет я жил за счет больной и измотанной старой женщины

.

И очень сержусь на нее за это

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXIV Мирное течение лета всколыхнуло неожиданное событие

.

Одним прекрасным утром перед отелем-пансионом «Мермон» остановилось такси и из него вышла моя колбасница

.

Она яви лась к моей матери и устроила ей сцену со слезами и рыданиями, грозя самоубийством и аутодафе

.

Мать была чрезвычайно польщена: именно этого она и ждала от меня

.

Наконец-то я стал светским человеком

.

В тот же день весь рынок Буффа был в курсе

.

Что до моей колбас ницы, то ее точка зрения была проста: я должен был на ней жениться

.

Она аргументировала свой ультиматум самым странным доводом, какой мне только приходилось слышать, в духе покинутой девочки-матери

.

– Он заставил меня прочитать Пруста, Толстого и Достоевского, – заявила несчастная с таким видом, что от жалости разрывалось сердце

.

– Что теперь со мной будет?

Надо сказать, что моя мать была потрясена столь явным доказательством моих намерений и огорченно взглянула на меня

.

Я явно зашел слишком далеко

.

Я и сам довольно неловко себя чувствовал, так как действительно заставил Адель проглотить всего Пруста, а для нее это было равносильно тому, как если бы она уже сшила себе подвенечное платье

.

Да простит мне Бог! Я даже заставил ее выучить наизусть некоторые отрывки из «Так говорил Заратуст ра» и, следовательно, уже не мог тихонько ретироваться

.

.

.

Собственно говоря, она не была беременна моими книгами, но тем не менее они ввергли ее в интересное положение

.

Меня напугало, что мать начала сдаваться

.

Она вдруг стала необычайно ласкова с Аделью, и между двумя новыми подругами установилось что-то вроде впечатляющей женской соли дарности

.

На меня глядели с упреком

.

Вместе вздыхали

.

Шептались

.

В знак неслыханной доброжелательности мать предложила Адели чаю – угостила ее собственным клубничным вареньем

.

Моя ловкая колбасница сумела найти нужные слова

.

Я понял, что пропал

.

После чая мать потащила меня в кабинет

.

– Ты действительно безумно любишь ее?

– Нет

.

Я ее люблю, но не безумно

.

– Тогда зачем ты обещал ей жениться?

– Я не обещал

.

Мать с упреком посмотрела на меня

.

– Сколько томов в Прусте?

– Послушай, мама

.

.

.

Она покачала головой

.

– Это нехорошо, – сказала она

.

– Нет, нехорошо

.

Внезапно ее голос дрогнул, и, к своему ужасу, я увидел, что она плачет

.

Ее пристальный, так хорошо знакомый мне взгляд задерживался на каждой черточке моего лица – я вдруг понял, что она ищет сходства, и испугался, как бы она не попросила меня подойти к окну и поднять глаза к свету

.

Она все же не заставила меня жениться на колбаснице, избавив последнюю от тяжкой доли, и, когда через двадцать лет Адель торжественно представила мне своих девятерых детей, я ничуть не удивился горячей признательности, с которой встретила меня вся семья:

они были обязаны мне всем

.

Муж Адели в этом не сомневался и долго и горячо жал мне руку

.

Я смотрел на ангельские личики, поднятые ко мне, от души радуясь уюту этого тихого Ромен Гари Обещание на рассвете очага, и, мельком взглянув на библиотеку, где фигурировали только «Приключения оловянных солдатиков», понял, что кое-чего достиг в жизни, сыграв для них роль доброго опекуна

.

Близилась осень, и мой отъезд в Париж был не за горами

.

За неделю до отъезда в Вавилон на мою мать напал приступ религиозности

.

До сих пор она говорила о Боге не иначе как с некоторым буржуазным уважением, как о весьма преуспевшем человеке

.

Она всегда очень по чтительно отзывалась о Создателе, но только отвлеченно и безлично, как и принято говорить о преуспевших людях

.

Поэтому я несколько удивился, когда, надев пальто и взяв трость, она попросила меня пойти с ней в русскую церковь Императорского парка

.

– Но я думал, что мы скорее евреи

.

– Это неважно, у меня там знакомый поп

.

Такое объяснение показалось мне убедительным

.

Моя мать верила в связи даже в своих отношениях со Всевышним

.

В юности я не раз обращался к Богу и даже всерьез, хоть и ненадолго, принял христиан ство, когда с матерью случился первый гипогликемический кризис и я, совершенно беспомощ ный, присутствовал при ее инсулиновой коме

.

Вид ее землистого лица, свесившейся головы, руки, прижатой к груди, и полное бессилие, тогда как требовалось еще нести такой груз, сра зу же толкнули меня в первую попавшуюся церковь, и ею оказалась церковь Богоматери

.

Я сделал это тайком, боясь, как бы мать не усмотрела в этом взывания к посторонней помощи – знак недостатка веры в нее, а также симптом ее тяжелого состояния

.

Я боялся, как бы она не подумала, что я больше не рассчитываю на нее и, обращаясь к кому-то другому, тем самым оставляю ее

.

Но очень скоро представление, которое возникло у меня о Божественном величии, показалось мне несовместимым с тем, что я видел на земле, и мне захотелось здесь увидеть счастливую улыбку на лице своей матери

.

И тем не менее слово «атеист» невыноси мо мне;

я нахожу его глупым, малоемким, от него веет затхлой пылью веков, оно устарело и ограниченно на какой-то буржуазный и реакционный лад, не могу точнее сказать, но оно выводит меня из себя, как всякое самодовольство, претендующее на полную осведомленность

.

– Хорошо

.

Пойдем в русскую церковь

.

Я подал ей руку

.

Она ходила еще довольно быстро, решительной походкой человека, у которого есть цель в жизни

.

Теперь она носила очки в черепаховой оправе, которые подчерки вали красоту ее зеленых глаз

.

У нее были очень красивые глаза

.

Ее лицо постарело, и теперь уже она держалась не так прямо, как раньше, и все больше опиралась на трость

.

Однако ей было только пятьдесят пять лет

.

Кроме того, теперь она страдала хронической экземой рук

.

Нельзя так третировать людей

.

В то время мне нередко хотелось превратиться в дерево с толстой корой или в слона, у которого кожа в сто раз толще моей

.

Бывало, да и до сих пор случается, я брал свою рапиру, выходил на площадку и без традиционного приветствия скрещивал свой клинок с каждым лучом солнца, который бросало мне небо

.

Я вставал в по зицию, складывался пополам, подпрыгивал, стремительно нападал, пытаясь коснуться цели, и порой у меня вырывался крик: «Эй, там!» – я бросался вперед, ища врага, делал вид, что расслабился, – почти так же, как на теннисном корте Императорского парка, когда танцевал свой отчаянный танец в погоне за мячом, которого мне не удавалось коснуться

.

Из всех бретеров я больше всего восхищаюсь Мальро

.

Только его я предпочел бы видеть своим соперником

.

Именно благодаря своей поэме об искусстве Мальро предстал передо мной как великий актер, разыгрывающий свою собственную трагедию

.

Мим, точнее, универ сальный мим: когда, стоя в одиночестве на холме и глядя в небо, я жонглирую тремя мячами, желая показать, что я умею, то я думаю о нем

.

Вместе с Чаплином он, бесспорно, самый Очевидно, имеется в виду произведение Андре Мальро «Психология искусства»

.

Ромен Гари Обещание на рассвете потрясающий и человечный мим нашего века

.

Блеск его мысли, обреченной ограничиваться искусством как таковым, его рука, протянутая к вечности, которой удается схватить только руку другого человека, его блистательный ум, вынужденный довольствоваться самим собой, его волнующее стремление разгадать, понять, преодолеть, превзойти, которое в конечном итоге замыкается на красоте, дружески поддерживали меня в борьбе

.

Мы шли по бульвару Карлоне в сторону бульвара Царевича

.

В церкви было пусто, и, похоже, мать это обрадовало

.

– Кроме нас, никого, – сказала она

.

– Нам не придется ждать

.

Она выражалась так, как будто Бог был врачом и нам повезло, что мы попали к нему в его свободные часы

.

Мама перекрестилась, и я тоже

.

Она опустилась на колени перед алтарем, и я встал на колени рядом с ней

.

По ее щекам катились слезы, а губы шептали старые русские молитвы, часто повторяя слова «Иисус Христос»

.

Потупив взгляд, я стоял на коленях рядом с ней

.

Она била себя в грудь и, не оборачиваясь ко мне, пробормотала:

– Поклянись мне, что никогда не возьмешь денег у женщин!

– Клянусь

.

Мысль, что она сама – женщина, не приходила ей в голову

.

– Господи, дай ему силы, помоги ему, храни его от всех болезней

.

И обернувшись ко мне:

– Поклянись мне, что будешь осторожен! Обещай мне, что ничем не заразишься!

– Обещаю

.

Кончив молиться, она еще долго плакала, стоя на коленях

.

Потом я помог ей подняться, и мы вышли на улицу

.

Она отерла слезы и вдруг просияла

.

Когда она в последний раз обернулась на церковь, в ее лице мелькнула почти детская хитрость

.

– Никогда не знаешь

.

.

.

– сказала она

.

На следующее утро я уехал в Париж

.

Перед отъездом мне пришлось с минуту посидеть молча, по старой русской традиции, а то пути не будет

.

Она всучила мне пятьсот франков, настояв на том, чтобы я вез их спрятав на животе под рубашкой – вероятно, на тот случай, если на авто нападут разбойники

.

Я поклялся себе, что это последние деньги, которые я беру у нее, и, хотя не сдержал слово, в ту минуту мне все же стало от этого легче

.

В Париже, затворясь в своей комнатушке и прогуливая занятия на юридическом, я запоем принялся писать

.

В полдень я наведывался на улицу Муфтар, чтобы купить хлеб, сыр и, ко нечно же, соленые огурцы

.

Мне никогда не удавалось донести огурцы до дома: я поедал их прямо на улице

.

Долгие недели они были моей единственной радостью

.

Но были и мучения

.

Пока я подкреплялся, стоя на улице и прислонясь к стене, мое внимание неоднократно при влекала девушка неслыханной красоты, с черными глазами и с такими мягкими каштановыми волосами, каким не было равных во всей истории человечества

.

Она делала покупки в то же время, что и я, и у меня вошло в привычку ждать, когда она пройдет мимо

.

Я абсолютно ничего не хотел от нее, я даже не мог пригласить ее в кино

.

Все, чего мне хотелось, это жевать свой огурец, пожирая ее взглядом

.

У меня всегда возникал голод при виде красоты – пейзажей, цветов, женщин

.

Я – прирожденный потребитель

.

В конце концов девушка заметила, что я бросаю на нее странные взгляды, поедая свои соленые огурцы

.

Наверное, она была сильно поражена моим аппетитом, быстротой, с которой я их проглатывал, и пристальным взглядом – и улыбалась, проходя мимо

.

В конце концов однажды, когда я превзошел самого себя, проглотив огромный огурец, она не выдержала и, проходя мимо, участливо сказала:

– Послушайте, кончится тем, что вы умрете

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Мы познакомились

.

Мне повезло, что первая девушка, в которую я влюбился в Париже, была абсолютно не заинтересована во мне

.

Как и ее сестра, она была одной из самых красивых студенток в Латинском квартале

.

За ней упорно ухаживали молодые люди на автомобилях

.

И даже сейчас, двадцать лет спустя, вдруг встречая ее в Париже, я чувствую, что мое сердце начинает сильнее биться, и я захожу в ближайшую русскую лавку, чтобы купить себе фунт соленых огурцов

.

Однажды утром, когда в кармане у меня осталось только пятьдесят франков и надо бы ло срочно обращаться к матери, я открыл еженедельник «Гренгуар» и обнаружил там свой рассказ «Буря», напечатанный во всю страницу, и свое имя жирным шрифтом – там, где полагается

.

Я не торопясь закрыл еженедельник и вернулся домой

.

Я не испытал никакой радости, а напротив, почему-то почувствовал себя усталым и грустным: первый сизифов камень

.

Зато трудно описать сенсацию, которую вызвала публикация рассказа на рынке Буффа

.

В честь моей матери корпорация устроила аперитив, во время которого прозвучали торжествен ные речи

.

Мать спрятала еженедельник в свою сумочку и больше не расставалась с ним

.

При малейшей ссоре она вынимала его, разворачивала и совала страницу с красующимся на ней моим именем под нос противника, говоря:

– Не забывайте, с кем имеете честь!

После чего торжествующе удалялась с высоко поднятой головой, сопровождаемая ошелом ленными взглядами

.

За рассказ мне заплатили тысячу франков, в результате чего я абсолютно потерял голову

.

Раньше я никогда не видел такой суммы денег, и, тут же впав в крайность, подобно той, кого я так хорошо знал, я счел себя обеспеченным до конца дней

.

Первое, что я сделал, – пошел в ресторан «Бальзар», где с удовольствием съел две порции кислой капусты с отварной говядиной

.

Я всегда любил хорошо поесть, и чем больше я худею, тем больше ем

.

Я снял комнату на шестом этаже, выходящую окнами на улицу, и написал матери очень спокойное письмо, в котором объяснил ей, что теперь у меня постоянный контракт с «Гренгуаром», равно как и со многими другими издательствами, и если она нуждается в деньгах, то пусть мне об этом скажет

.

Я послал ей огромный флакон духов и букет цветов, заказав их телеграммой

.

Себе я купил коробку сигар и спортивную куртку

.

От сигар меня тошнило, но, решив красиво жить, я выкурил их все до одной

.

Затем, схватив ручку, я одним махом написал три рассказа, которые мне вернул не только «Гренгуар», но и все другие парижские еженедельники

.

Целых полгода ни одно из моих творений не видело света

.

Их нашли слишком «литературными»

.

Я не понимал, что происходит

.

Позднее я это понял

.

Окрыленный первым успехом, я отдался своему неутолимому стремлению любой ценой поймать последний мяч, одним взмахом пера дойти до сути проблемы, и поскольку все проблемы бездонны и моя рука оказалась недо статочно длинной, то я в который раз оказался в роли пляшущего и топчущегося на месте клоуна на теннисном корте Императорского парка, и это выступление, каким бы трагическим и шутовским оно ни было, только оттолкнуло публику моей претензией на совершенство там, где я не владел даже обычным навыком, чтобы поразить легкостью и мастерством профессио нала, умеющего пускать пыль в глаза

.

Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что читатель имеет право на некоторое уважение и что, как и в отеле-пансионе «Мермон», ему надо сообщить номер комнаты, дать ключ и, проводив на этаж, показать, где зажигается свет и где находятся предметы первой необходимости

.

Очень скоро я оказался в плачевном материальном положении

.

Мало того, что мои день ги улетучились невероятно быстро, – в довершение всего я продолжал получать от матери письма, полные гордости и благодарности, в которых она просила заранее сообщать ей даты Ромен Гари Обещание на рассвете публикаций моих будущих шедевров, чтобы показать их всему кварталу

.

У меня не хватало мужества признаться ей в своей неудаче

.

Поэтому я прибегнул к остроумной уловке, которой до сих пор горжусь

.

Я написал матери письмо, в котором объяснял ей, что редакторы газет требовали от меня коммерческие, низкопробные рассказы, и я отказался компрометировать свое литературное реноме и подписывать их своим именем

.

Поэтому, признавался я ей, я буду подписывать эту халтуру различными псевдонимами – но при этом умоляю ее никому не разглашать моей уловки, чтобы не расстраивать друзей, преподавателей лицея в Ницце – короче, всех тех, кто верит в мой талант и неподкупность

.

После чего я стал совершенно спокойно вырезать рассказы своих собратьев по перу из па рижских еженедельников и посылать их матери с чувством исполненного долга и со спокойной совестью

.

Такой выход решал моральную проблему, но никак не материальную

.

Мне больше нечем было платить за квартиру, и я целыми днями ходил голодный, предпочитая скорее сдохнуть с голоду, чем лишить свою мать счастливых иллюзий

.

Всякий раз, когда я думаю о том времени, мне неизменно вспоминается один особенно мрачный вечер

.

Со вчерашнего дня я ничего не ел

.

Изредка заходя в гости к одному своему другу, который жил с родителями неподалеку от станции метро «Лекурб», я заметил, что если удачно подстроить свой визит, то меня почти всегда оставляли ужинать

.

Будучи голоден, я решил нанести им визит вежливости

.

И даже прихватил с собой один из своих манускриптов, чтобы почитать его господину и госпоже Бонди, к которым питал большие симпатии

.

Испытывая страшный голод, я тщательно рассчитал время, чтобы попасть к супу

.

Я начал чувствовать чудный запах этого супа уже на площади Контрескарп, когда оставалось еще сорок пять минут хода до улицы Лекурб – мне нечем было заплатить за метро

.

Я проглотил слюну, и, наверное, в моем взгляде просвечивала безумная похоть, так как одинокие женщины, встречавшиеся мне на улице, шарахались от меня и ускоряли шаг

.

Я почти не сомневался, что кроме этого, как обычно, будет венгерский сервелат и шоколадный пирог

.

Наверное, я никогда не шел на свидание с таким радостным предвкушением

.

Когда я наконец достиг цели, с трудом сдерживая дружеские чувства, то на мой звонок никто не ответил: моих друзей не было дома

.

Я сел на лестницу и прождал час, затем другой

.

Но к одиннадцати часам чувство элемен тарного достоинства – оно всегда таится где-то внутри вас – не позволило мне дожидаться их возвращения до полуночи, чтобы попросить у них поесть

.

Я поднялся и двинулся обратно по проклятой улице Вожирар, в состоянии духа, которое не трудно себе представить

.

И здесь открывается новая веха в моей жизни чемпиона

.

Дойдя до Люксембургского сада, я поравнялся с рестораном «Медичи»

.

Злому року угодно было, чтобы в столь поздний час я увидел сквозь белую тюлевую занавеску доброго буржуа, евшего шатобриан с дымящимся картофелем

.

Я остановился, взглянул на шатобриан и попросту упал в обморок

.

Мой обморок случился не от голода

.

Конечно же, я не ел со вчерашнего дня, но в то время я был страшно живуч и, бывало, нередко оставался не евши по двое суток, однако это не мешало мне исполнять свои обязанности, каковы бы они ни были

.

Я потерял сознание от ярости, от возмущения и унижения

.

Как тогда, так и теперь я не могу допустить, чтобы человек оказался в такой ситуации

.

Я сужу о политических режимах по количеству пищи, которую они дают каждому, и, когда они с чем-то это связывают, ставят при этом условия, я плюю на них: люди имеют право есть без всяких условий

.

Ромен Гари Обещание на рассвете У меня сжались кулаки, сдавило горло, от ярости потемнело в глазах, и я плашмя рух нул на тротуар

.

Должно быть, я долго лежал, так как, когда я открыл глаза, вокруг меня была толпа

.

Я был хорошо одет, даже в перчатках, и, к счастью, никому не пришло в голову догадаться об истинной причине моего обморока

.

«Скорую» уже вызвали, и меня это очень соблазняло: я не сомневался, что уж в госпитале-то мне представится возможность напол нить желудок

.

Но я не поддался этому искушению

.

Торопливо извинившись, я отделался от участливой публики и пошел домой

.

И странная вещь – я больше не чувствовал голода

.

Шок от унижения и обморока отодвинул мой желудок на задний план

.

Я зажег лампу, взял ручку и начал рассказ под названием «Маленькая женщина», который «Гренгуар» напечатал через несколько недель

.

Кроме того, я подверг анализу свою совесть и обнаружил, что чересчур воспринимаю себя всерьез и что мне равно не хватает скромности и юмора

.

Еще мне не хватало веры в себе подобных, я не вдавался в глубокое изучение человеческой натуры, в которой всегда остается хоть капля благородства

.

На следующее утро я провел эксперимент, и мои оптимистические взгляды полностью подтвердились

.

Я начал с того, что занял сто су у полового под предло гом, что потерял кошелек

.

После чего подошел к стойке в баре «Капулад», заказал кофе и решительно сунул руку в корзинку с рогаликами

.

Я съел целых семь штук, заказал еще один кофе

.

После чего сурово посмотрел гарсону в глаза – бедный малый не сомневался, что в его лице экзаменовалось все человечество

.

– Сколько я вам должен?

– Сколько рогаликов?

– Один, – ответил я

.

Гарсон посмотрел на почти пустую корзинку

.

Потом на меня

.

Потом снова на корзинку

.

После чего покачал головой

.

– Черт, – произнес он

.

– Вы, наверное, смеетесь надо мной

.

– Может быть, два, – ответил я

.

– Ну хорошо, все ясно, – сказал гарсон

.

– Я не дурак

.

Два кофе, один рогалик, итого семьдесят пять сантимов, Я вышел оттуда преображенным

.

Что-то пело в моем сердце – возможно, рогалики

.

С этого дня я стал лучшим клиентом «Капулад»

.

Иногда бедный Жюль, так звали этого великого француза, робко и неуверенно протестовал:

– Ты не можешь пойти поесть в другое место? Из-за тебя у меня будут неприятности с шефом

.

– Не могу, – отвечал я

.

– Ты мой отец и мать

.

Он часто пускался в длинные вычисления, которые я рассеянно слушал

.

– Два рогалика? И при этом ты смеешь смотреть мне в глаза? Три минуты назад в корзинке было девять рогаликов

.

Я холодно возражал:

– Повсюду воры

.

– Вот черт! – восхищался Жюль

.

– Ты, однако, нахал

.

Что ты там изучаешь?

– Право

.

Я закончу лиценциатом права

.

– Ну негодяй! – восклицал Жюль

.

Мы подружились

.

Когда мой второй рассказ вышел в «Гренгуаре», я подарил ему экземпляр с дарственной надписью

.

Полагаю, что за время с 1936 по 1937 год я бесплатно съел в баре «Капулад» около тысячи или полутора тысяч рогаликов

.

Я рассматривал это как стипендию, которую предоставляло мне заведение

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Я сохранил большую неясность к рогаликам и считаю, что их форма, хрустящесть и приятная горячесть придают им что-то симпатичное и дружеское

.

Они уже не усваиваются у меня так, как раньше, и наша любовь стала более-менее платонической

.

Но мне приятно сознавать, что они там, в корзинке, на стойке

.

Для учащейся молодежи они сделали больше, чем Третья Республика

.

Как сказал бы генерал де Голль, это добрые французы

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXV Второй рассказ в «Гренгуаре» подоспел вовремя

.

Мать прислала мне возмущенное письмо, в котором сообщала, что чуть не отделала тростью одного типа, остановившегося в отеле и выдававшего себя за автора рассказа, который я напечатал под псевдонимом Андре Корти са

.

Я пришел в ужас: Андре Кортис действительно существовал и был автором этого опуса

.

Необходимо было срочно чем-то успокоить мать

.

Публикация «Маленькой женщины» подо спела кстати, и моя слава вновь затрубила по всему рынку Буффа

.

Но теперь я понял, что невозможно существовать только за счет пера, и принялся искать «работу», решительно и немного загадочно произнося это слово

.

Кем только я не работал: гарсоном в ресторане на Монпарнасе, служащим домовой кухни «Завтраки, обеды и ужины» (которые я развозил на трехколесном велосипеде), администра тором в гостинице на площади Звезды, статистом в кино, ныряльщиком у Ларю в «Ритце» и разнорабочим в гостинице «Лаперуз»

.

Еще я работал в Зимнем цирке, в «Мими Пенсон», рекламным агентом туристической рубрики газеты и по заказу одного репортера из ежене дельника «Вуаля» занимался подробным анкетированием персонала более чем ста парижских домов терпимости

.

«Вуаля» так и не напечатал этой анкеты, и я с возмущением узнал, что трудился для конфиденциального туристического справочника «По злачным местам»

.

Кроме того, мне за это не заплатили, так как «журналист», о котором шла речь, бесследно ис чез

.

Я наклеивал этикетки на коробки и, по-видимому, был одним из немногих людей, кто если не раскрашивал, то, по крайней мере, разрисовывал жирафа – очень деликатный про цесс, которому я предавался, просиживая по три часа в день на небольшой фабрике игрушек

.

Из всех профессий, что я перепробовал в то время, самой неприятной для меня оказалась работа администратора в большом отеле на площади Звезды

.

Меня постоянно третировал главный администратор, который презирал «интеллектуалов» (он знал, что я был студентом юридического), а грумы там были педерастами

.

Меня раздражали эти четырнадцатилетние мальчишки, которые недвусмысленно предлагали вам свои услуги

.

После этого посещение домов терпимости для «Вуаля» казалось глотком свежего воздуха

.

Не подумайте, что я здесь как-то выступаю против гомосексуалистов

.

Я ничего не имею против них – но и ничего не говорю за

.

Выдающиеся личности из этого клана всегда совето вали мне обратиться к психиатру, чтобы выяснить, излечим ли я и не есть ли моя любовь к женщинам результат травм, полученных в детстве

.

По своему характеру я задумчив и немного печален и прекрасно понимаю, что в наше время, после всего, что мы пережили, после конц лагерей, рабства во всех его видах и водородной бомбы, мужчина может пробавляться как угодно и

.

.

.

чем угодно

.

Приняв все, с чем мы давно смирились – с трусостью, с холуйством, – трудно понять, с чего бы нам вдруг начать капризничать и привередничать

.

Надо быть прозорливыми

.

Я даже одобряю, что современные мужчины сохраняют нетронутой хотя бы малую частичку своей персоны, стремясь сохранить для будущего то, что может пригодиться в дальнейшем

.

Больше всего мне нравилась работа разносчика на трехколесном велосипеде

.

Меня всегда радовал вид съестного, и я находил удовольствие в том, чтобы катить по Парижу, развозя вкусно приготовленные блюда

.

Повсюду, куда я приезжал, меня радостно встречали

.

Меня всегда ждали

.

Однажды мне надо было отвезти легкий ужин (икра, шампанское, гусиная печенка

.

.

.

– да что там, настоящая жизнь!) на площадь Терн

.

Квартира оказалась на шестом Ромен Гари Обещание на рассвете этаже: жилище холостяка

.

Меня встретил изысканный господин, с волосами, уже тронутыми сединой, которому в ту пору, должно быть, было столько же, сколько мне сейчас

.

Он был в «домашней куртке»

.

Стол был накрыт на две персоны

.

Господин, в котором я узнал очень известного в ту пору писателя, с отвращением посмотрел на ужин

.

Я заметил, что он очень подавлен

.

– Друг мой, – сказал он, – запомните: все женщины – шлюхи

.

Я должен был это знать

.

Я написал об этом семь романов

.

Он с отвращением посмотрел на икру, шампанское и заливного цыпленка

.

Вздохнул

.

– У вас есть любовница?

– Нет, – ответил я

.

– Я на мели

.

Казалось, он был приятно поражен

.

– Вы так молоды, – сказал он, – но, похоже, вы знаете женщин

.

– Я знавал одну или двух, – ответил я скромно

.

– Шлюхи? – с надеждой спросил он

.

Я косил глазами на икру

.

Заливной цыпленок был тоже неплох

.

– Не говорите мне о них, – сказал я

.

– Досадно вспоминать

.

Казалось, он остался доволен

.

– Они изменили вам?

– О-ля-ля! – произнес я, покорно кивнув

.

– Однако вы молоды и к тому же красивы

.

– Мэтр, – сказал ему я, с трудом оторвав взгляд от цыпленка

.

– Мне наставили рога, мэтр, ужасные рога

.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.