WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Чуть поодаль, на деревянной лестнице, положив руку на перила, стоял шофер в серой униформе и фуражке;

через руку у него было перекинуто женское пальто

.

Ренье положил револьвер на стул и вышел на террасу

.

– Бутылку виски, пожалуйста, – сказал мужчина в смокинге, бросив на стол шарф, – per Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу favor

.

.

.

– Бар еще не открыт, – сказал Ренье по-английски

.

– Ну, тогда кофе, – сказал мужчина

.

– Кофе, пока мадам закончит одеваться

.

Он бросил на него печально-голубой взгляд, немного расправил плечи, продолжая опирать ся на трость;

его лицо, в тусклом свете казавшееся мертвенно-бледным, застыло в выражении бессильной злобы, а в это время нахлынула новая волна, и домишко на сваях задрожал

.

– Мертвая зыбь, Океан, силы природы

.

.

.

Вы, наверное, француз? Вот она возвращает ся

.

Кстати, мы тоже жили во Франции около двух лет, это не помогло, еще один пример несправедливо раздутой славы

.

Что же касается Италии

.

.

.

Мой секретарь, которого вы здесь видите, типичный итальянец

.

.

.

Это также не помогло

.

Тореадор хмуро смотрел на свои ступни

.

Англичанин повернулся к дюне, где, скрестив руки перед небом, лежал скелет

.

Голый красно-желто-синий мужчина сидел на песке, за прокинув голову и поднеся горлышко бутылки к губам, а негр в белом парике и придворном фраке, стоявший по колено в воде, расстегнул свои белые шелковые трусы и мочился в Океан

.

– Я уверен, что они тоже не помогли, – сказал англичанин, указав тростью в сторону дюны

.

– Есть на этой земле уловки, которые превосходят возможности мужчины

.

Троих мужчин, я сказал бы

.

.

.

Надеюсь, они не украли ее украшения

.

Целое состояние, и страховая компания навряд ли заплатит

.

Ее обвинили бы в неосторожности

.

Однажды кто-нибудь свернет ей шею

.

Кстати, вы не скажете, откуда здесь столько мертвых птиц? Их тут тысячи

.

Я слышал о кладбищах слонов, но о кладбищах птиц

.

.

.

Уж не эпидемия ли? Все же должно быть какое то объяснение

.

Он услышал, как сзади открылась дверь, однако не шелохнулся

.

– А, вот и вы! – сказал англичанин, слегка поклонившись

.

– Я уже начал волноваться, дорогая моя

.

Мы четыре часа терпеливо ждали в машине, пока это произойдет, а ведь мы здесь, можно сказать, как бы на краю света

.

.

.

Беда себя ждать не заставит

.

– Оставьте меня

.

Уходите

.

Замолчите

.

Пожалуйста, оставьте меня

.

Зачем вы пришли?

– Дорогая моя, опасения вполне оправданны

.

.

.

– Я вас ненавижу, – сказала она, – вы мне противны

.

Почему вы ходите за мной? Вы мне обещали

.

.

.

– В следующий раз, дорогая, все же оставляйте украшения в отеле

.

Так будет лучше

.

– Почему вы все время пытаетесь меня унизить?

– Если кто и унижен, так это я, дорогая

.

По крайней мере, согласно действующим условно стям

.

Мы, разумеется, выше этого

.

The happy few

.

.

.

Однако на сей раз вы и впрямь зашли слишком далеко

.

Я не говорю о себе! Я готов на все, вы это знаете

.

Я вас люблю

.

И я не раз доказывал вам это

.

В конце концов, с вами могло что-нибудь случиться

.

Единственное, о чем я вас прошу, это быть хоть чуточку

.

.

.

поразборчивее

.

– И вы пьяны

.

Вы снова пьяны

.

– Это от отчаяния, дорогая

.

Четыре часа в машине, всякие мысли

.

.

.

Согласитесь, я не самый счастливый человек на земле

.

– Замолчите

.

О Боже мой, замолчите!

Она всхлипывала

.

Ренье не видел, но был уверен, что она растирает глаза кулаками:

это были всхлипывания ребенка

.

Он не хотел ни думать, ни понимать

.

Он хотел только слышать лай тюленей, крик морских птиц, гул Океана

.

Он стоял среди них, неподвижный, с опущенными глазами, и мерз

.

А может, просто дрожал от страха

.

– Зачем вы меня спасли? – крикнула она

.

– Не надо было мне мешать

.

Одна волна – и конец

.

Я устала

.

Я больше не могу так жить

.

Не надо было мне мешать

.

Пожалуйста (исп

.

)

.

Здесь: Счастливое меньшинство (англ

.

)

.

Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу – Мсье, – произнес англичанин с пафосом, – как мне выразить вам свою благодарность?

Нашу благодарность, если быть точным

.

Позвольте мне от имени всех нас

.

.

.

Мы все бес конечно вам признательны

.

.

.

Успокойтесь, дорогая моя, пойдемте

.

Уверяю вас, я уже не страдаю

.

.

.

Что же до остального

.

.

.

Сходим к профессору Гузману, в Монтевидео

.

Говорят, он творит чудеса

.

Не правда ли, Марио?

Тореадор пожал плечами

.

– Не правда ли, Марио? Великий человек, настоящий целитель

.

.

.

Наука еще не сказала последнего слова

.

Он написал все это в своей книге

.

Не правда ли, Марио?

– О, да ладно уж, – сказал тореадор

.

– Вспомни светскую даму, у которой по-настоящему получалось лишь с жокеями весом ровно в пятьдесят два кило

.

.

.

И ту, которая всегда требовала, чтобы в это время стучали в дверь: три коротких удара, один долгий

.

Душа человека – непостижима

.

А жена банкира, которую возбуждал только звонок сигнализации, установленной на сейфе: она всегда попадала в глупое положение, потому что от этого просыпался муж

.

.

.

– Да ладно вам, Роджер, – сказал тореадор

.

– Это не смешно

.

Вы пьяны

.

– А та, которая добивалась интересных результатов лишь тогда, когда, занимаясь любовью, пылко прижимала револьвер к своему виску? Профессор Гузман всех их вылечил

.

Он расска зывает об этом в своей книге

.

Они все обзавелись семьями, стали превосходными матерями, дорогая моя

.

Не стоит так отчаиваться

.

Она прошла сбоку, даже не взглянув на него

.

Шофер почтительно накинул пальто ей на плечи

.

– Впрочем, чего уж там, Мессалина тоже была такой

.

А она, между прочим, императрица

.

– Роджер, достаточно, – сказал тореадор

.

– Правда, о психоанализе тогда еще и слыхом не слыхивали

.

Профессор Гузман наверняка бы ее вылечил

.

Полноте, моя маленькая королева, не смотрите на меня так

.

Помнишь, Марио, слегка ворчливую молодую женщину, которая ничего не могла сделать, если рядом не рычал лев в клетке? И ту, чей муж всегда должен был играть одной рукой «Послеполуденный отдых фавна»? Я готов на все, дорогая моя

.

Моя любовь не знает границ

.

А та, что всегда останавли валась в отеле «Ритц», чтобы иметь возможность видеть Вандомскую колонну? Непостижима и загадочна душа человека! А та, совсем юная, которая после медового месяца в Марраке ше уже не могла обходиться без пения муэдзина? И та, наконец, молодая невеста, впервые отдавшаяся в Лондоне во время бомбежки, которая с тех пор всегда требовала, чтобы муж изображал свист падающей бомбы? Они все стали образцовыми матерями семейств, дорогая моя

.

Молодой человек в костюме тореадора подошел и дал англичанину пощечину

.

Англичанин плакал

.

– Так не может продолжаться, – сказал он

.

Она спускалась по лестнице

.

Он увидел, как она идет босиком по песку, среди мертвых птиц

.

В руке у нее был шарф

.

Он видел ее профиль, такой безупречный, что ни рука человека, ни Бога не могла бы ничего к нему добавить

.

– Ладно, Роджер, успокойтесь, – сказал секретарь

.

Англичанин взял бокал с коньяком, который она оставила на столе, и залпом выпил

.

Он поставил бокал, вынул из бумажника банкноту, положил ее на блюдце

.

Затем он пристально посмотрел на дюны и вздохнул

.

– Мертвые птицы, – сказал он

.

– Этому должно быть объяснение

.

Они ушли

.

На вершине дюны, перед тем как исчезнуть, она остановилась в нерешитель ности, обернулась

.

Но его уже не было

.

Она не увидела никого

.

В кафе было пусто

.

Ромен Гари Гуманист Гуманист В те времена, когда к власти в Германии пришел фюрер Адольф Гитлер, жил в Мюнхене некто Карл Леви, фабрикант игрушек по роду своих занятий, человек жизнерадостный, оп тимист, верящий в человечество, хорошие сигары и демократию и не принимающий чересчур близко к сердцу крикливые заявления нового канцлера, будучи убежденным, что разум, чув ство меры и некая врожденная справедливость, несмотря ни на что, близкая любому человеку, в самом скором времени возобладают над сиюминутными заблуждениями

.

На настойчивые предостережения приятелей, приглашавших его последовать за ними в эмиграцию, герр Леви отвечал доброй усмешкой и, удобно устроившись в кресле, не выпус кая изо рта сигары, предавался воспоминаниям о старых друзьях по окопам Первой мировой – некоторые из них, сегодня высоко поднявшиеся, не преминули бы в случае надобности замолвить за него словечко

.

Угостив обеспокоенных приятелей рюмкой ликера, он провозгла шал тост за человечество, в которое, как он выражался, будь оно в нацистской или прусской форме, в тирольской шляпе или рабочей кепке, он крепко верит

.

И факт, что в первые годы нового порядка герр Карл не испытывал ни слишком больших опасностей, ни даже неудобств

.

Бывало, конечно

.

.

.

Как-то его оскорбили, в чем-то притеснили, но то ли окопные друзья и впрямь втайне помогали ему, а может, его собственное истинно немецкое жизнелюбие и соответственно внушающий доверие вид сыграли определенную роль, но до поры до времени власти не проявляли к нему никакого интереса, и, пока те, чьи свидетельства о рождении оставляли желать лучшего, направлялись в изгнание, наш друг продолжал спокойную жизнь, деля время между своей фабрикой, домашней библиотекой, сигарами и прекрасным винным погребом, поддерживаемый непоколебимым оптимизмом и верой в человечество

.

Потом грянула Вторая мировая, и положение несколько ухудшилось

.

Настал день, когда его решительным образом не пропустили на собственную фабрику, а назавтра какие-то мо лодчики в форме накинулись на него и крепко потрепали

.

Герр Леви бросился к телефону, но окопные друзья все как один куда-то исчезли, и он впервые почувствовал беспокойство

.

Войдя к себе в кабинет, он остановился и долгим взглядом окинул стеллажи книг, закрывав шие стены

.

Взгляд его был долгим и пристальным;

сокровища мудрости говорили в пользу людей, в их защиту и оправдание, умоляя герра Карла не терять мужества и не поддаваться отчаянию

.

Платон, Монтень, Эразм, Декарт, Гейне

.

.

.

Следовало доверять великим, набраться терпения, дать человеческому время проявить себя, разобраться в этом хаосе и недоразуме ниях, одержать над ними верх

.

Французами придумано отличное выражение на этот счет – прогоните естество, говорится у них, оно бегом вернется к хозяину

.

Великодушие, справед ливость, разум победят и на сей раз, хотя, очевидно, для этого может потребоваться какой-то срок

.

Главное, не терять веру, не впадать в уныние, хотя не мешало бы и принять кое-какие меры предосторожности

.

Герр Карл сел в кресло и задумался

.

Это был пухлый розовощекий человек с поблескивающими стеклами очков, тонкими гу бами, изгиб которых, казалось, хранил следы всех когда-либо слетавших с них прекрасных слов

.

Долго и внимательно оглядывал он книги, знакомые безделушки, будто испрашивая совета, и понемногу глаза его стали оживать, лицо засветилось лукавой улыбкой, и, обращаясь к ©С

.

Козицкий, перевод, 1991 Ромен Гари Гуманист тысячам томов, герр Карл поднял перед собой тонкий бокал, как бы заверяя их в своей верности

.

На службе у герра Карла уже четверть века состояла чета добрых мюнхенцев

.

Она – экономка и кухарка, прекрасно готовившая его любимые блюда, он – шофер, садовник и сторож

.

У герра Шульца была единственная страсть – чтение

.

По вечерам, когда его супруга принималась за вязание, он на долгие часы погружался в книгу, взятую по рекомендации герра Карла

.

В их маленьком домике в глубине сада нередко звучали зачитываемые вслух достойнейшие и вдохновеннейшие строки

.

Любимыми авторами герра Шульца были Гёте, Шиллер, Гейне, Эразм

.

Случалось, в минуты одиночества герр Карл приглашал друга Шульца заглянуть к нему в кабинет, где, раскурив сигары, они подолгу беседовали о бессмертной душе, свободе и прочих прекрасных вещах, упоминаемых в тех самых книгах, на которые оба поглядывали с трепетным почтением

.

Вот почему именно к другу Шульцу и его супруге обратился герр Карл в этот трудный для него час

.

Прихватив с собой коробку сигар и бутылочку вина, он навестил их в маленьком домике на краю сада и изложил свой план

.

На следующий день герр и фрау Шульц принялись за дело

.

Был скатан в рулон ковер из кабинета герра Карла, в полу проделано отверстие и установлена лестница, ведущая в подпол

.

Прежний вход замуровали

.

К этому времени туда уже была перенесена добрая половина всех книг, сигары и вина

.

Фрау Шульц с сугубо немецким чувством уюта приложила невероятные старания, чтобы уже через несколько дней подпол превратился в милую и обустроенную ком натку

.

Вход в нее тщательно замаскировали плотно подогнанной крышкой, закрытой сверху ковром

.

После чего герр Карл в сопровождении друга Шульца в последний раз вышел из дому подписать необходимые бумаги и оформить фиктивную продажу фабрики и дома, дабы уберечь их от конфискации

.

При этом герр Шульц настоял на том, чтобы герр Карл сохранил при себе расписки и документы, которые позволят законному владельцу в нужный момент вступить во владение своим имуществом

.

Потом заговорщики вернулись домой, и герр Карл, хитро улыбаясь, спустился в свое укрытие, чтобы в надежном месте дождаться наступления лучших времен

.

Дважды в день, в полдень и в семь часов вечера, герр Шульц, приподняв ковер, снимал крышку подпола, и его супруга относила вниз прекрасно приготовленные блюда и бутылку хорошего вина, а вечером друзья собирались вместе, чтобы побеседовать о каком-нибудь воз вышенном предмете: правах человека, терпимости, бессмертии души, – и маленький подпол, казалось, озарялся их по-рыцарски вдохновенными взорами

.

В первое время герр Карл просил также приносить ему газеты и держал у себя радиоприем ник, но примерно через полгода, поняв, что известия становятся все более и более тревожными и мир, как видно, действительно катится к своей гибели, он приказал радио убрать, чтобы ни единым упоминанием о сиюминутных переменах не подорвать желанную веру в человечество

.

Так, скрестив на груди руки, поигрывая улыбкой на губах, герр Карл продолжал оставать ся твердым в своих убеждениях, отказываясь иметь в своем подполе малейший контакт с тревожной действительностью, лишенной будущего

.

Под конец он отказался даже от чтения угнетавших его газет и довольствовался перечитыванием шедевров, черпая из них вечную силу противостоять временному во имя поддержания своей веры

.

Герр Шульц с супругой перебрались в дом герра Карла, чудесным образом сохранившийся от бомбардировок

.

На фабрике у герра Шульца поначалу были сложности, но бумаги суще ствуют именно на такой случай, и они подтвердили, что он вступил в законное владение делом после бегства герра Карла за границу

.

Жизнь при искусственном освещении и недостатке свежего воздуха прибавила герру Карлу Ромен Гари Гуманист полноты, щеки его по прошествии нескольких лет потеряли прежний румянец;

тем не менее оптимизм и вера в человечество крепли, он мужественно держался в своем погребе, ожидая, пока на земле восторжествуют великодушие и справедливость, и, несмотря на то что известия, которые приносил ему из внешнего мира друг Шульц, были крайне плохи, он не поддавался отчаянию

.

.

.

.

Несколько лет спустя после падения третьего рейха некий друг герра Карла, возвратясь из эмиграции, навестил особнячок на Шиллерштрассе

.

Дверь ему открыл высокий, седеющий, слегка сгорбленный господин профессорской на ружности

.

В руках он держал раскрытый томик Гёте

.

Нет, герр Леви здесь больше не живет

.

Он не оставил никакого адреса, и все поиски после окончания войны не дали никакого резуль тата

.

Всего доброго! Дверь закрылась

.

Герр Шульц поднялся в дом и направился в библиотеку

.

Его супруга уже приготовила поднос

.

Теперь, когда в Германии вновь заговорили об изобилии, она баловала герра Карла самыми изысканными блюдами

.

Ковер был скатан, крышка подпола поднята

.

Герр Шульц отложил томик Гёте, взял поднос и спустился вниз

.

Герр Карл сильно ослаб и страдает флебитом

.

К тому же стало пошаливать сердце

.

Сле довало позвать врача, но нельзя подвергать Шульцев такой опасности, их расстреляют, если кто-то прослышит, что они уже многие годы кого-то прячут у себя в подполе

.

Надо терпеть и не сомневаться, что совсем скоро справедливость, разум и человеческое великодушие победят

.

Главное – не терять надежду

.

Каждый день, когда герр Шульц приносил в подпол плохие новости – оккупация Гитлером Англии особенно сильно огорчила герра Карла, – он старался найти для друга Шульца доброе словечко и подбодрить его

.

Он жестом показывает на книги, напоминая, что человеческое побеждало всегда, и только так могли родиться великие шедевры

.

Герр Шульц возвращается наверх значительно успокоившимся

.

Дела на фабрике игрушек идут замечательно

.

В 1950 году герр Шульц сумел расширить производство и удвоить оборот, он компетентный руководитель

.

Каждое утро фрау Шульц относит вниз букетик живых цветов, которые она ставит у изголовья кровати герра Карла

.

Она поправляет ему подушки, помогает переменить позу и кормит его с ложечки, поскольку у самого у него уже не хватает сил

.

Теперь он едва может говорить;

но порой глаза его наполняются слезами, и благодарный взгляд останавливается на лицах прекрасных людей, которые столько лет помогают ему сберечь веру в них и в человечество вообще, и чувствуется, что умрет он счастливым и удовлетворенным, полагая, что все-таки был прав

.

Ромен Гари Декаданс Декаданс Мы уже пять часов летели над Атлантическим океаном, и в течение всего этого времени Карлос буквально не закрывал рта

.

Самолет «Боинг» был арендован профсоюзом специально для того, чтобы доставить нас в Рим, и мы являлись единственными пассажирами;

было ма ловероятно, что на борту спрятаны микрофоны, и Карлос так самозабвенно рассказывал нам о перипетиях профсоюзной борьбы за последние сорок лет, безбоязненно вскрывая по ходу дела тот или иной пребывавший до сих пор в тени факт из истории американского рабочего движе ния – я, например, не знал, что казнь Анастазиа в кресле салона причесок отеля «Шератон» и «исчезновение» Супи Фирека имели самое прямое отношение к усилиям федеральных властей разобщить рабочих-докеров, – что у меня то и дело пробегал холодок по спине: есть все-таки вещи, которых лучше иногда не знать

.

Карлос порядочно выпил, но вовсе не из-за алкоголя он с таким упоением и словоохотливостью предавался душевным излияниям

.

Я даже не уверен, что он обращался именно к нам: временами у меня складывалось впечатление, что он рас суждает вслух, охваченный нешуточным волнением, которое становилось все сильнее по мере того, как самолет приближался к Риму

.

Разумеется, неизбежность предстоящей встречи ни одного из нас не оставляла равнодушным, однако в Карлосе угадывалась внутренняя тревога, граничившая со страхом, и мы, кто хорошо его знал, находили нечто поистине впечатляющее в этих нотках покорности и почти обожания, сквозивших в его голосе, когда он вспоминал о легендарном облике Майка Сарфати – гиганта из Хобокена, который однажды возник на морском фасаде Нью-Йорка и совершил то, о чем ни один из выдающихся пионеров аме риканского рабочего движения никогда даже и не мечтал

.

Надо было слышать, как Карлос произносил это имя: он понижал голос, и почти умильная улыбка смягчала это неподвижное и одутловатое лицо, отмеченное печатью суровости после сорока лет, проведенных в очаге столкновения социальных интересов

.

– Это была решающая эпоха – решающая, вот самое точное слово

.

Профсоюз как раз менял политику

.

Все были настроены против нас

.

Пресса обливала нас грязью, политиканы пытались прибрать нас к рукам, ФБР совало нос в наши дела, и докеры были разобщены

.

Размер профсоюзного взноса только что установили на уровне двадцати процентов от зарпла ты, и каждый стремился контролировать кассу и извлечь из этого пользу прежде всего для себя

.

В одном только нью-йоркском порту имелось семь профсоюзных объединений, каждое из которых норовило урвать кусок пирога пожирнее

.

Так вот, Майку хватило одного года, чтобы навести там порядок

.

И действовал он совсем не так, как чикагские заправилы, эти Капоне, Гузики, Музика, только и знавшие, что хорошо платить своим людям и отдавать приказы по телефону – нет, он не гнушался трудиться и сам, В тот день, когда кому-нибудь вздумается очистить дно Гудзона перед Хобокеном, в иле найдут не менее сотни цементных бочонков, и Майк всегда наблюдал сам, как парня замуровывали в цемент, Случалось, типы были еще живы и даже барахтались

.

Майку очень нравилось, когда они выражали несогласие: ведь так, когда их цементировали, получались интересные позы

.

Майк говорил, что они чем-то похо жи на жителей Помпеи, когда их нашли в лаве, две тысячи лет спустя после трагедии: он называл это «работать для потомков»

.

Если какой-то паренек становился чересчур шумлив, Майк всегда старался его урезонить

.

«Ну что ты вопишь? – говорил он ему

.

– Ты станешь ча стью нашего художественного наследия»

.

Под конец он стал привередничать

.

Ему нужен был ©Л

.

Бондаренко, А

.

Фарафонов, перевод, Ромен Гари Декаданс специальный, быстросхватывающий цемент: так он мог видеть результат сразу после окон чания работы

.

В Хобокене обычно ограничиваются тем, что запихивают бедолагу в раствор, заколачивают бочонок, бросают его в воду, и дело сделано

.

Но с Майком это было нечто особенное, очень личное

.

Он требовал, чтобы на парня выливали очень тонкий слой раствора, чтобы он хорошо схватился, чтобы можно было видеть четко обозначенное выражение лица и потом все положение тела, как будто это статуя

.

Типы, как я уже сказал, во время операции немного извивались, и это иногда давало весьма забавные результаты

.

Но чаще всего одна рука у них была прижата к сердцу, а рот – раскрыт, словно они произносили красивые речи и клялись в том, что вовсе и не пытались конкурировать с профсоюзом, что они за единство рабочего класса и безобидны, как овечки, и это очень расстраивало Майка, потому как у них у всех тогда были одинаковые лица и одинаковые жесты, и когда раствор застывал, они все были похожи друг на друга, а Майк считал, что так быть не должно

.

«Халтурная работа», – говорил он нам

.

Мы же хотели только одного: как можно скорее опустить бедолагу в бочонок, бочонок – в воду и больше об этом не думать

.

Не скажу, что мы очень рисковали: доки хорошо охранялись ребятами из объединения, полиция нос туда не совала – это были внутренние дела профсоюза, и блюстителей порядка они не касались

.

Но работенка нам не нравилась: облитый раствором с ног до головы парень вопит, тогда как он уже весь белый и затвердевает, а черная дыра рта продолжает высказывать пожелания, – тут надо иметь поистине крепкие нервы

.

Майк, бывало, брал молоток и зубило и тщательно отделывал детали

.

В частности, мне вспоминается Большой Сахарный Билл, грек из Сан-Франциско, тот, который хотел сохранить западное побережье независимым и отказывался присоединиться, – Лу Любик пытался сделать то же самое с чикагскими доками годом раньше, результат вам известен

.

Только в отличие от Лу Большой Сахарный Билл сидел очень крепко, его поддерживало все местное руководство, и он остерегался

.

Он был даже чертовски осторожен

.

Разумеется, он не хотел разъединять трудящихся, он выступал за единство рабочих и все такое, но только с выгодой для себя, ну, вы понимаете

.

Перед тем как встретиться с Майком и обсудить ситуацию, он потребовал заложников: брата Майка, который тогда отвечал за связи с политическими кругами, плюс двух профсоюзных боссов

.

Ему их прислали

.

Он приехал в Хобокен

.

Однако когда все собрались, то сразу увидели, что дискуссия Майка совсем не интересует

.

Он мечтательно смотрел на Большого Сахарного Билла и никого не слушал

.

Надо сказать, что грек был на удивление хорошо сложен: метр девяносто, смазливая физиономия, которая волновала сердца девиц, – чем он и завоевал свое прозвище

.

Тем не менее крепко спорили целых семь часов, разбирали по косточкам единство рабочих и необходимость борьбы с уклонистами и социал-предателями, которые не желали ограничиваться защитой своих профсоюзных интересов и норовили втянуть движение в политические махинации, и в течение всего этого времени Майк не спускал глаз с Большого Билла

.

В перерыве заседания он подошел ко мне и сказал: «Не вижу смысла дискутировать с этим подонком, будем с ним кончать»

.

Я хотел было открыть рот, чтобы напомнить ему о его брате и двух других заложниках, но сразу почувствовал, что это бесполезно: Майк знал, что делает, да и к тому же это правда, что были затронуты высшие интересы профсоюза

.

Мы продолжали разглагольствовать ради проформы, и после окончания работы, когда Большой Сахарный Билл вышел из ангара, мы их всех укокошили, его, адвоката и двух других де легатов – рабочих из Окленда

.

Вечером Майк прибыл самолично понаблюдать за операцией, и, когда грек был полностью залит цементным раствором, вместо того чтобы бросить его в Гудзон, он подумал секунду, улыбнулся и сказал: «Отложите его в сторону

.

Надо, чтобы он затвердел

.

На это уйдет не меньше трех дней»

.

Мы оставили Большого Сахарного Билла в Ромен Гари Декаданс ангаре под присмотром одного активиста и вернулись туда через три дня

.

Майк тщательно его осмотрел, ощупал цемент, еще немного его обработал – тут постучал молоточком, там – зубилом, и остался как будто бы доволен

.

Он выпрямился, еще раз оглядел его и сказал:

«Ладно, положите его в мою машину»

.

Мы сперва не поняли, он повторил: «Положите его в мою машину

.

Рядом с шофером»

.

Мы переглянулись, но спорить с Майком никто не собирался

.

Мы перенесли Большого Сахарного Билла в «кадиллак», поместили его рядом с шофером, все сели в машину и при нялись ждать

.

«Домой», – сказал Майк

.

Ладно, приезжаем на Парк-авеню, останавливаемся во дворе дома, вытаскиваем Большого Сахарного Билла из тачки, привратник нам улыбается, держит фуражку в руке

.

«Красивая у вас статуя, господин Сарфати, – почтительно говорит он

.

– По крайней мере понятно, что это

.

Не то что эти современные штучки с тремя головами и семью руками»

.

«Да, – говорит Майк, смеясь

.

– Это классика

.

Греческая, если быть точным»

.

Впихиваем Большого Сахарного Билла в лифт, поднимаемся, Майк открывает дверь, входим, смотрим на патрона

.

«В гостиную», – приказывает он нам

.

Входим в гостиную, ставим Большого Сахарного Билла у стены, ждем

.

Майк внимательно разглядывает стены, раздумывает и потом вдруг протягивает руку

.

«Туда, – говорит он

.

– На камин»

.

Мы сразу не сообразили, но Майк пошел, снял картину, которая там висела, большая такая картина, которая изображала разбойников, нападающих на дилижанс

.

Ладно, решили мы, делать нечего

.

Ну и водрузили Большого Сахарного Билла на камин, там его и оставили

.

С Майком главное – не пытаться спорить

.

Потом уже, конечно, мы долго это обсуждали между собой, чтобы выяснить, зачем Майку понадобился Большой Сахарный Билл на камине своей гостиной

.

У каждого были на этот счет свои идеи, но поди узнай

.

Разумеется, для профсоюза это явилось крупной победой

.

Большой Сахарный Билл был опасным субъектом, единство рабочих-докеров было спасено, и Спац Маркович считал, что Майк желает сохранить Большого Билла на стене как трофей, напоминающий ему о победе, которую он одержал

.

Во всяком случае он держал его у себя на камине годы, пока его не осудили за уклонение от уплаты налогов, упекли в тюрьму, а потом выслали

.

Да, это единственное, что они смогли против него найти, да и то лишь с помощью политических профсоюзов

.

В тот момент он и передал статую в Музей американского фольк лора в Бруклине

.

Она и сейчас там

.

Надо сказать, что для Майка все это не прошло даром – тело его брата нашли в мусорном баке на набережной Окленда, – но Майк был не из тех, кто торгуется, когда затрагиваются интересы профсоюза

.

Он сам, без посторонней помощи, обес печил единство рабочих на доках, что не помешало ему лишиться американского паспорта:

когда он вышел из тюрьмы, его выслали в Италию, как некоего Счастливчика Лучано семь лет назад

.

Вот, друзья мои, с каким человеком вам предстоит встретиться менее чем через час

.

Это – исполин

.

Да, исполин – другого слова я не нахожу

.

.

.

Нас было трое

.

Шимми Кюниц, телохранитель Карлоса, единственным занятием которого, кроме отправления физиологических функций, было по пять часов в день стрелять по мишени из кольта

.

Таков был его образ жизни

.

Когда он не стрелял, он ждал

.

Чего именно он ждал, я не знаю

.

Возможно, того дня, когда его нашли мертвым в «Либбиз» с тремя пулями в спине

.

Ловкач Завракос, седеющий человечек, лицо которого являло собой нечто вроде постоянной выставки необычайно разнообразных нервных тиков;

он был нашим адвокатом-советником и настоящей ходячей энциклопедией истории профсоюзного движения: он мог назвать по па мяти имена всех пионеров, торговый оборот каждого, вплоть до калибра оружия, которым они пользовались

.

Что касается меня, я закончил Гарвард, провел несколько лет в солидных Ромен Гари Декаданс заведениях типа «public relations» и находился там главным образом для того, чтобы следить за соблюдением приличий и заниматься диалектической презентацией нашей деятельности;

я старался изменять, насколько это было возможно, не очень благоприятный образ, складывав шийся у общественности о наших руководителях – людей зачастую с более чем скромным социальным происхождением, не забывая вести скрытую пропаганду профсоюзов, насквозь пронизанных подрывными элементами, Мы собирались встретиться в Риме с Сарфати по двум причинам: во-первых, потому, что его приговор о высылке был недавно кассирован Верховным судом вследствие нарушения су дебной процедуры, а также потому, что рабочее движение переживало поворотный момент в своей истории

.

Наш профсоюз намеревался пойти на штурм всех транспортных средств:

дорожных, воздушных, речных и железнодорожных

.

Это был жирный кусок

.

Подчиненные политическим партиям профсоюзы противились нашим усилиям и пытались мешать нам вы ходить из портов: положение становилось крайне серьезным

.

Нам нужен был лидер, и не просто выдающийся борец, но человек, чье имя прозвучало бы в ушах наших активистов как гарантия победы

.

Майк Сарфати был таким человеком

.

Он первый понял, возможно, инстинк тивно почувствовал, что традиционный американский капитализм вступал в период своего заката и что подлинным источником богатства и могущества являются не предприниматели, а рабочий класс

.

Гениальность Майка заключалась в осознании того факта, что синдикализм чикагского типа полностью изжил себя и что защита интересов трудящихся открывает воз можности неизмеримо большие, чем те, что такие первооткрыватели, как Багз Моран, Лу Бачалтер или Фрэнки Костелло, навязывали прежде торговцам

.

Он довлел до того, что поте рял всякий интерес к торговле наркотиками, проституции и игровым автоматам, и все свои усилия направил на рабочий класс, несмотря на сопротивление – впрочем, довольно быстро подавленное – консервативных сил профсоюза, не желавших приспосабливаться к новым ис торическим условиям

.

Крупным предпринимателям и федеральным властям удалось на время приостановить его деятельность, выслав его из страны;

сейчас известие о его возвращении на передний край профсоюзной борьбы за единство рабочего класса посеет панику в рядах наших конкурентов

.

Мы прибыли в Рим во второй половине дня, ближе к вечеру

.

В аэропорту нас ждал «кадиллак» с водителем в ливрее и секретаршей – итальянкой зрелого возраста, которая говорила о Майке с взволнованным тремоло в голосе

.

Господин Сарфати очень извиняется, но он не смог оторваться от дел

.

Он много работает

.

Готовится к поездке в Нью-Йорк

.

Он практически уже шесть недель не покидает свою виллу

.

Карлос понимающе кивнул

.

– Осторожность никогда не помешает, – сказал он

.

– Его там хоть хорошо опекают?

– О! Разумеется, – заверила нас секретарша

.

– Я сама слежу за тем, чтобы его никто не беспокоил

.

Он думает, что успеет, но Нью-Йорк очень его торопит, и он вынужден работать с удвоенной энергией

.

Конечно, это большое событие в его жизни

.

Но он будет очень рад увидеться с вами

.

Он мне много о вас рассказывал

.

Он знал вас еще в то время, когда занимался абстрактным искусством, если я правильно поняла

.

Да, господин Сарфати очень любит рассказывать о своих первых шагах в искусстве, – лепетала секретарша

.

– Кажется, одно из его произведений находится в Музее американского фольклора в Бруклине

.

Статуя под названием «Большой Сахарный Билл»

.

.

.

Карлос едва успел поймать выпавшую изо рта сигару

.

Лицо Ловкача Завракоса покрылось целым букетом жутких нервных тиков

.

Очевидно, и у меня самого вид был довольно глупый;

только Шимми Кюниц не выразил никакого волнения: у него был такой отсутствующий вид, Здесь: отдел связи с печатью, пресс-бюро (англ

.

)

.

Ромен Гари Декаданс что мы перестали обращать на него внимание

.

– Он вам об этом рассказывал? – спросил Карлос

.

– О да! – воскликнула старушенция, широко улыбнувшись

.

– Он частенько подшучивает над своими первыми попытками

.

Хотя он от них и не отрекается: он даже находит их весьма забавными

.

«Contessa, – говорит он мне (он всегда называет меня “contessa”, я и сама не знаю почему), – contessa, в самом начале мое искусство было очень абстрактно, нечто вроде американского примитивизма, как у Грэндма Мозеса, словом, настоящий наив

.

“Большой Сахарный Билл”, возможно, лучшее, что я создал в этом жанре – прекрасный образчик того, что мы там называем “американа”, – тип, согнутый пополам, схватившийся за живот в том месте, где его прошило автоматной очередью, в шапке, съехавшей на глаза, – но это было не совсем то, что я хотел

.

Я, разумеется, еще не нашел себя, я еще только начинал ориентироваться в самом себе

.

Если когда-нибудь будете в Бруклине, непременно взгляните

.

Вы убедитесь, что я далеко продвинулся вперед с тех пор»

.

Но я полагаю, вы лучше меня знаете творчество господина Сарфати

.

.

.

Карлос оправился от удивления

.

– Да, мадам, – произнес он с пафосом

.

– Мы хорошо знаем творчество Майка и уверены, что он создаст еще более значительные произведения

.

Позвольте мне заметить, что вы рабо таете на великого человека, на великого американца, чьего возвращения с нетерпением ждут все трудящиеся и чье имя скоро узнает весь мир

.

.

.

– О! Я в этом нисколько не сомневаюсь! – воскликнула секретарша

.

– Уже «Альто», в Милане, посвятил ему весьма хвалебную статью

.

И я могу вас заверить, что два последних года он ничем другим не занимался, кроме работы, и сейчас чувствует себя вполне готовым к возвращению в Соединенные Штаты

.

Карлос только кивнул и не сказал ни слова

.

Никогда нельзя было знать наверняка, что выражают глаза Ловкача Завракоса из-за всех его тиков, но мне показалось, он бросает в мою сторону обеспокоенные взгляды

.

Надо сказать, что и я был несколько озадачен – что-то не клеилось, недоразумение какое-то, – меня одолевали смутные опасения, я испытывал нечто вроде предчувствия, которое начинало переходить в страх

.

«Кадиллак» на полной скорости мчался по римской равнине, мимо разрушенных акведу ков и кипарисов

.

Затем он нырнул в парк, проехал по олеандровой аллее и остановился перед виллой, которая, казалось, вся была сделана из стекла и имела странную асимметричную фор му, нечто вроде накренившегося треугольника

.

Я был несколько раз в нью-йоркском Музее современного искусства, однако должен признать, что, оказавшись внутри, я все же испытал шок: трудно было представить, что именно здесь живет один из выдающихся деятелей аме риканского синдикализма

.

На всех фотографиях, что я видел, Майк Сарфати был изображен стоящим на набережной Хобокена, в окружении сурового пейзажа с кранами, конвейерами, бульдозерами, ящиками и арматурой

.

Сейчас я оказался на своего рода застекленной веранде, среди мебели с искаженными формами, которая словно вышла из кошмарного сна, под све тящимся потолком, цвет которого все время менялся и откуда свисали железные предметы:

они вращались и без конца шевелились, тогда как во всех углах угрожающе возвышались массивные цементные блоки с торчащими из них трубками, шлангами и стальными пласти нами;

а со стен картины – ну, я так считаю, что картины, поскольку они были в рамах, – швыряли вам в лицо зловещие цветные пятна и линии, запутанные в клубки, словно змеи, и от всего этого хотелось выть

.

Я повернулся к Карлосу

.

Он стоял, широко раскрыв рот, вытаращив глаза, шапка съехала на затылок

.

Не сомневаюсь, что ему было страшно

.

Что же Contessa – графиня (ит

.

)

.

Ромен Гари Декаданс касается Ловкача Завракоса, он, похоже, был так шокирован, что его тики прекратились, лицо застыло в выражении крайнего изумления, и его черты были полностью различимы: у меня было такое чувство, что я вижу его впервые в жизни

.

Шимми Кюниц сам вышел из состояния оцепенения, быстро огляделся по сторонам, рука в кармане, словно он ждал, что в него будут стрелять

.

– Что это еще такое? – рявкнул Карлос

.

Он показывал пальцем на некое подобие разноцветного осьминога, который раскрывал свои щупальца как бы для того, чтобы вас задушить

.

– Это кресло Будзони, – раздался голос

.

На пороге стоял Майк Сарфати

.

Картинки тридцати лет истории нью-йоркского порта – безжалостные схватки в прибрежной полосе, превратившие наш профсоюз в одну из самых динамичных и лучше всего организованных сил внутри рабочего движения, едва полностью не освободившую американских трудящихся от влияния идеологий и политики, что поставило бы защиту их интересов на чисто профессиональную почву, – замелькали вдруг у меня перед глазами

.

Две тысячи тонн протухшего мяса в намеренно выведенных из строя холодильниках на набережных, распространяющего свою вонь выше самого Эмпайер Стейт Билдинга;

тела Фрэнки Шора, Бенни Стигмана, Роки Фиша и других социал-предателей, которые пытались с помощью политических спекуляций подорвать Союз изнутри, висящие на крюках для мяса у входов в бойни;

обожженное серной кислотой лицо Сэма Берга на следующий день после появления его знаменитой статьи, разоблачающей то, что он называл «захват преступным профсоюзом рабочего движения»;

покушения на Вальтера Рейтера и Мини – все это яркими вспышками молний озарило мою память, в то время как я смотрел на героя этой победоносной эпопеи, который сейчас стоял передо мной

.

Он был в рабочей спецовке и выглядел, будто только что со стройки

.

Я думал, что он старше: на вид ему было не больше пятидесяти

.

Мощные руки, плечи борца и лицо – восхитительное в своей грубости, с чертами, словно высеченными из камня

.

Однако меня сразу поразил фанатичный, страдальческий блеск его глаз

.

Он, казалось, был не только чем-то озабочен, но еще и одержим – временами на его лице читался настоящий страх, некое удивление, что придавало этой великолепной римской маске обреченный, растерянный вид

.

Чувствовалось, что, разговаривая с нами, он думает о чем-то своем

.

Но встрече с Карлосом он был как будто рад

.

У того же в глазах стояли слезы

.

Они обнялись, нежно переглянулись, похлопали друг друга по плечу

.

Вошел дворецкий во фраке и поставил на круглый столик поднос с напитками

.

Карлос выпил свой мартини, с нескрываемым отвращением огляделся вокруг себя

.

– Что это такое? – спросил он, осуждающе показав пальцем на стену

.

– Это картина Уолза

.

– Что на ней изображено?

– Он – абстрактный экспрессионист

.

– Кто?

– Абстрактный экспрессионист

.

Карлос улыбнулся

.

Его губы сжались вокруг сигары, и он принял обиженный, возмущен ный вид

.

– Я дам тысячу долларов первому же, кто сможет сказать мне, что здесь изображено, – сказал он

.

– Ты просто к такому не привык, – заметил Майк с раздражением

.

Развалившись в кресле, Карлос враждебно поглядывал по сторонам

.

Сарфати проследил за его взглядом, Ромен Гари Декаданс – Это Миро, – пояснил он

.

– Пятилетний ребенок намалюет такое же, – сказал Карлос

.

– А что это?

– Сулаж

.

Карлос пожевал свою сигару

.

– Да, так вот, я вам скажу, что это, – провозгласил он наконец

.

– Для этого есть назва ние

.

.

.

Это декаданс

.

– Он торжествующе посмотрел на нас

.

– Декаданс

.

В Европе они все морально разложились, это известно

.

Полные дегенераты

.

Коммунистам достаточно только на гнуться, чтобы собрать все это дерьмо

.

Говорю вам, у них не осталось ничего святого

.

Гниль

.

Не стоило бы оставлять здесь наши войска: это заразно

.

А это?

.

.

Это что за похабщина?

Он нацелил свою сигару на бесформенную глыбу цемента, ощетинившуюся огромными кривыми иглами и ржавыми гвоздями и стоявшую в самом центре гостиной

.

Майк молчал

.

Его ноздри поджались, и он пристально смотрел на Карлоса

.

У него были серые, холодные глаза, и ощущать на себе этот взгляд было не очень приятно

.

Вдруг я заметил, что он сжал кулаки

.

Передо мной снова был легендарный Майк Сарфати, король докеров Хобокена, чело век, заставивший отступить Костелло, Лучано, пятерых братьев Анастазиа и самого Спивака Чумазого, человека, который в течение пятнадцати лет был единоличным хозяином, после Бога, на набережных Нью-Йорка

.

– У типа, который это сделал, не все дома, – решительно заявил Карлос

.

– Его следует поместить в психушку

.

– Это одно из моих последних произведений, – сказал Майк

.

– Это сделал я

.

Наступила гробовая тишина

.

У Карлоса глаза полезли на лоб

.

По лицу Ловкача Завракоса пробежали настоящие электрические разряды: казалось, его черты пытаются удрать

.

– Это сделал я, – повторил Майк

.

Он казался не на шутку разозленным

.

Он буравил Карлоса взглядом хищной птицы

.

Кар лос, похоже, колебался

.

Он вытащил свой платок и промокнул лоб

.

Инстинкт самосохранения, однако, взял верх

.

– Ах, вот как! – сказал он

.

– Поскольку это сделал ты

.

.

.

– Он с отвращением посмотрел на «скульптуру», затем, по-видимому, решил о ней забыть

.

– Мы пришли, чтобы поговорить с тобой, Майк, – сказал он

.

Майк его не слушал

.

Он с гордостью взирал на глыбу цемента, утыканную гвоздями и иглами, и когда он начал говорить, то сделал это удивительно мягко – с каким-то восхищением в голосе, – и вновь выражение удивления, почти простодушия, промелькнуло у него на лице

.

– Ее репродукцию напечатали в «Альто», – сказал он, – на обложке

.

Здесь это лучший журнал по искусству

.

Они говорят, что мне удалось передать четвертое измерение – измерение пространства – время, понимаете, Эйнштейн и все такое

.

У меня этого и в мыслях не было, естественно: никогда не знаешь, что ты в действительности создаешь, всегда присутствует элемент тайны

.

Подсознание, конечно

.

Это породило немало споров

.

Поскольку я финанси рую журнал, развернулась самая настоящая полемика

.

Но эти ребята – сама честность

.

Их невозможно купить

.

У них свои принципы

.

Это из моих поздних работ, но внизу у меня есть и другие вещи

.

Они в мастерской

.

– Мы пришли поговорить с тобой о делах, Майк, – повторил Карлос сдавленным голосом

.

Мне показалось, что он боится встать с кресла

.

Но Майк был уже у дверей

.

– Вы идете? – крикнул он нам с нетерпением

.

– Да, Майк, – сказал Карлос

.

– Да

.

Мы идем

.

Мы пересекли экзотический сад с павлинами и фламинго, свободно прогуливавшимися среди каменных монстров, которые Майк поглаживал мимоходом

.

Ромен Гари Декаданс – Вот это – обнаженная натура Мура, – объяснил он

.

– Это Бранко

.

Заметьте, он уже немного устарел, конечно

.

Я приобрел их три года назад

.

Они были пионерами, предвестни ками, их творчество ведет прямо ко мне

.

Все критики здесь это мне говорят

.

Карлос бросил на меня взгляд, полный отчаяния

.

В другом конце сада стоял стеклянный домик, крыша которого – из алюминия – начиналась у самой земли и образовывала нечто вроде русской горки, прежде чем коснуться земли снова

.

– Это работа Фиссони, – сказал Майк

.

– На мой взгляд, лучшего итальянского архитек тора

.

Он коммунист

.

Но вы знаете, здешний коммунизм не имеет ничего общего с нашим

.

В нем нет ничего разрушительного

.

Все происходит исключительно в голове

.

Он очень интел лектуален

.

Почти все лучшие художники и скульпторы здесь коммунисты

.

У Карлоса вырвалось нечто похожее на стон

.

Что-нибудь сказать он побоялся, но быстро показал пальцем на спину Майка и затем повертел у себя возле виска

.

Мы вошли в домик

.

Внутри, вокруг бадьи с цементом, валялись ящики, ведра, мешки с гипсом, всевозможные инструменты – мы словно очутились на стройплощадке

.

И повсюду были «творения» Майка

.

Что эти «творения» могли изображать и какова была их ценность, я и по сей день не знаю и, наверное, не узнаю уже никогда

.

Я видел лишь глыбы цемента странной формы, из которых торчали железные прутья и изогнутые трубы

.

– Не правда ли, это не похоже ни на что из того, что вы уже видели? – с гордостью сказал Майк

.

– Критики «Альто» уверены, что речь идет о совершенно новых формах

.

Они считают меня ярким представителем спейсиализма – держу пари, в Америке даже не знают, что это такое

.

– Нет, Майк, – сказал Карлос мягко, как разговаривают с больным

.

– Нет, у нас еще не знают, что это такое

.

– Ну что ж, скоро узнают, – с удовлетворением заметил Майк

.

– Все мои произведения – а их ровно тридцать – отправляются завтра в Нью-Йорк

.

Они будут выставлены в галерее Мейерсона

.

Я никогда не забуду лица Карлоса после того, как Майк закончил говорить

.

Сначала – выражение недоверчивости, затем – испуга, когда он повернулся к нам, снова желая убедить ся, что его слух его не подвел и что он действительно услышал то, что услышал

.

Но то, что он, должно быть, прочел на наших физиономиях – вернее, на моей и Шимми Кюница, потому что тики, пробежавшие по лицу Ловкача Завракоса, мешали видеть, что на нем происходило, – несомненно подтвердило его страхи, ибо выражение удивления и испуга сменилось вдруг жутким спокойствием

.

– Значит, ты собираешься показывать это в Нью-Йорке, Майк? – спросил он

.

– Да, – сказал Майк Сарфати

.

– И я ручаюсь вам, это будет сенсация

.

– Это уж точно, – согласился Карлос

.

Должен признаться, в тот момент я восхищался его самообладанием

.

Ибо не трудно было представить, что случится, если Майк Сарфати, человек, воплощавший надежды и често любивые устремления наших активистов в исключительно драматический момент истории профсоюза, вернется в Нью-Йорк не для того, чтобы железной рукой навязать свои законы нашим конкурентам, а для организации выставки абстрактного искусства в одной из галерей Манхэттена

.

Оглушительный взрыв хохота, самый настоящий прилив сарказма и насмешек – легендарный герой, который, по нашим планам, должен был с выгодой для нас обеспечить единство трудящихся от одного побережья Соединенных Штатов до другого, станет объектом самых злых шуток, которые когда-либо потрясали рабочее движение

.

Да, я по сей день вос хищаюсь хладнокровием Карлоса

.

Он разве что немного вспотел: он взял новую сигару, зажег ее и теперь спокойно смотрел на Майка, миролюбиво засунув руки в карманы

.

Ромен Гари Декаданс – Каталог уже напечатали, – сказал Майк

.

– Тиражом в пять тысяч экземпляров

.

– Ах, вот как! – только и вымолвил Карлос

.

– Надо будет разослать его всем моим друзьям, – сказал Майк

.

– Конечно, мы этим займемся

.

– Пусть об этом напишут газеты

.

Это вопрос престижа, это очень важно

.

Кстати, чем должен сейчас заняться профсоюз, так это строительством Дома культуры в Хобокене

.

Карлос поднял брови

.

– Чего?

– Дома культуры

.

Русские строят их повсюду для трудящихся

.

Мы несправедливо крити куем коммунистов за все подряд, без разбору

.

У них есть и хорошее, и все лучшее из того, чего они достигли, мы должны брать на вооружение

.

Кстати, парень, написавший предисловие к моему каталогу, Дзучарелли, коммунист

.

Это не мешает ему быть лучшим искусствоведом современности

.

– Коммунист, говоришь? – Карлос хмыкнул

.

– Да

.

Я многим ему обязан

.

Он здорово меня поддержал

.

Без него я бы и подумать не мог ни о какой выставке в Нью-Йорке

.

– Так, так, – сказал Карлос

.

– И он очень помог мне найти свой стиль в том, чем я занимался

.

Он хорошо сказал об этом в предисловии, послушайте: «Поистине космическая скульптура должна выражать эйнштейновское представление о времени и пространстве, постоянно изменяя свою данность в глазах того, кто на нее смотрит, посредством внутренней мутации материала, говорящей о полном отсутствии перманентной уверенности

.

Именно этим творчество Сарфати, отвергая неподвижность, продолжает традицию исторического марксистского релятивизма и решитель но становится на путь прогрессивного искусства, определяя истинную победу пластического авангарда над реакционными элементами художественного застоя, которые, напротив, стре мятся придать неподвижность формам, зафиксировав их навечно, помешать их неуклонному движению вперед, к новым социалистическим свершениям

.

.

.

» Я вытер капли холодного пота, выступившие у меня на лбу: мне казалось, я присутствую при торжественном проникновении червя в плод

.

Было ясно, что Майка теперь уже не спа сти, быстро не вылечить: наверняка на лечение уйдет несколько месяцев, да и то если он согласится

.

Единственное, что сейчас имело значение, это профсоюз

.

Нам нужно было любой ценой сохранить легенду исполина из Хобокена, раз и навсегда обезопасить его авторитет ное имя, чтобы он мог и дальше служить делу рабочего единства, необходимо было спасти его от осмеяния, которое могло нам все испортить и окончательно склонить весы в пользу наших недругов

.

Это был один из тех моментов в истории, когда величие дела неожиданно берет верх над всеми другими соображениями, когда важность преследуемой цели оправды вает любые средства

.

Весь вопрос был в том, чтобы узнать, сохранился ли еще нетронутым наш моральный дух, достаточно ли мы еще сильны и непоколебимы в наших убеждениях, или же годы процветания и легкой жизни подорвали нашу волю

.

Но, бросив один лишь взгляд на потрясенную, возмущенную физиономию Карлоса, на которой уже начинало вырисовываться выражение непоколебимой решимости, я окончательно успокоился: я почувствовал, что ста рый активист уже принял решение

.

Я заметил, как он кивнул Шимми Кюницу

.

Майк стоял у края бадьи с цементом, откуда его последнее «творение», судя по всему незавершенное, выпирало рудиментарным органом, утыканным колючей проволокой

.

В выражении его лица было нечто патетическое: смесь мании величия и безграничного удивления

.

– Я не знал, что во мне это есть, – сказал он

.

– Я тоже, – сказал Карлос

.

– Должно быть, ты здесь это подцепил

.

Ромен Гари Декаданс – Я хочу, чтобы все наши друзья пришли и посмотрели

.

Я хочу, чтобы они гордились мной

.

– Да, Майк, – сказал Карлос

.

– Да, сын мой

.

Твое имя останется тем, чем оно было всегда

.

И я все для этого сделаю

.

– Нас слишком часто обвиняют в том, что мы мужланы, – сказал Майк

.

– Они еще увидят

.

Мы не можем оставить Европе монополию на культуру

.

Карлос и Шимми Кюниц выстрелили почти одновременно

.

Майк с силой откинул голову назад, развел руки в стороны, выпрямился во весь рост и стоял так какое-то время, в той самой позе, что он сохранил в своей цементной статуе, которая сейчас возвышается при парадном въезде в общественную штаб-квартиру профсоюза Хобокена

.

Затем он упал вперед

.

Я услышал странный звук и резко повернул голову

.

Карлос плакал

.

Слезы текли по его массивному лицу, на котором, в конечном счете, из-за жалости, гнева, стыда и растерянности застыла маска трагического величия

.

– Они его одурманили, – пробормотал он

.

– Они одурманили лучшего из нас

.

Я любил его как сына

.

Но так он, по крайней мере, не будет больше страдать

.

И единственное, с чем нужно считаться, это профсоюз, единство трудящихся, которому он служил всю жизнь

.

Так имя Майка Сарфати, пионера профсоюзной независимости, будет жить так же долго, как и морской фасад Хобокена – и там же будет стоять его статуя

.

Остается только высушить его в одном из ящиков, поскольку «это» должны отправить завтра

.

Прибудет на место хорошо затвердевшим

.

Скажут, что он уехал с нами

.

Помогите мне

.

Он снял пиджак и принялся за работу

.

Мы помогали ему, как могли, и вскоре в цемент ном растворе начала вырисовываться немного грубоватая статуя, которой все сегодня могут любоваться в Хобокене

.

Время от времени Карлос останавливался, вытирал глаза и бросал полный ненависти взгляд на окружавшие нас бесформенные глыбы

.

– Декаданс, – пробормотал он, тяжело вздохнув

.

– Декаданс – вот что это такое

.

Ромен Гари Старая-престарая история Старая-престарая история Столица Боливии Ла-Пас расположена на высоте пять тысяч метров над уровнем моря

.

Выше не заберешься – нечем дышать

.

Там есть ламы, индейцы, иссушенные солнцем пла то, вечные снега, мертвые города

.

По тропическим долинам рыщут золотоискатели и ловцы гигантских бабочек

.

Шоненбаум грезил этим городом едва ли не каждую ночь, пока два года томился в немец ком концлагере в Торнберге

.

Потом пришли американцы и распахнули перед ним двери в мир, с которым он совсем было распрощался

.

Боливийской визы Шоненбаум добивался с упорством, на какое способны только истинные мечтатели

.

Он был портным из Лодзи и про должал старинную традицию, прославленную до него пятью поколениями польско-еврейских портных

.

В конце концов Шоненбаум перебрался в Ла-Пас и после нескольких лет истового труда сумел открыть собственное дело и даже достиг известного процветания под вывеской «Шоненбаум, парижский портной»

.

Заказов становилось все больше;

вскоре ему пришлось искать себе помощника

.

Задача оказалась не из простых: среди индейцев с суровых пла то встречалось на удивление мало портных

.

«парижского класса» – тонкости портняжного искусства не давались их задубевшими пальцам

.

Обучение заняло бы так много времени, что не стоило за него и браться

.

Оставив тщетные попытки, Шоненбаум смирился со своим одиночеством и грудой невыполненных заказов

.

И тут на помощь пришел нежданный слу чай, в котором он усмотрел перст благоволившей к нему Судьбы, ибо из трехсот тысяч его лодзинских единоверцев уцелеть посчастливилось немногим

.

Жил Шоненбаум на окраине города

.

Каждое утро перед его окнами проходили караваны лам

.

Согласно распоряжению властей, желавших придать столице более современный вид, ламы лишались права дефилировать по улицам Ла-Паса;

тем не менее животные эти были и остаются единственным средством передвижения на горных тропах и тропинках, где о настоящих дорогах еще и не помышляют

.

Так что вид лам, навьюченных ящиками и тюками, покидающих на рассвете пригород, запомнится многим поколениям туристов, надумавших посетить эту страну

.

По утрам, направляясь в свое ателье, Шоненбаум встречал такие караваны

.

Ему нравились ламы, только он не понимал отчего: может, потому, что в Германии их не было?

.

.

Караван состоял обычно из двух-трех десятков животных, каждое из которых способно переносить груз, в несколько раз превышающий его собственный вес

.

Иногда два, иногда три индейца перегоняли караваны к далеким андийским деревушкам

.

Как-то ранним утром Шоненбаум спускался в город

.

Завидев караван, он, как всегда, умиленно заулыбался и умерил шаг, чтобы погладить какое-нибудь животное

.

В Германии он никогда не гладил ни кошек, ни собак, хотя их там водится великое множество;

да и к птицам оставался равнодушен

.

Разумеется, это лагерь смерти столь недружелюбно настроил его к немцам

.

Гладя бок ламы, Шоненбаум случайно взглянул на погонщика-индейца

.

Тот шлепал босиком, зажав в руке посох, и поначалу Шоненбаум не обратил на него особого внимания

.

Его рассеянный взгляд готов был соскользнуть с незнакомого лица: ничего особенного, лицо как лицо, худое, обтянутое желтой кожей и как будто высеченное из камня: словно над ним много столетий подряд трудились нищета и убожество

.

Вдруг что-то шевельнулось в груди Шоненбаума – что-то смутно знакомое, давно забытое, но все еще пугающее

.

Сердце бешено застучало, память же не торопилась с подсказкой

.

Где он видел этот беззубый рот, ©М

.

Аннинская, перевод, 1997 Ромен Гари Старая-престарая история угрюмо повисший нос, эти большие и робкие карие глаза, взирающие на мир с мучительным упреком: вопрошающе-укоризненно? Он уже повернулся к погонщику спиной, когда память разом обрушилась на него

.

Шоненбаум сдавленно охнул и оглянулся

.

– Глюкман! – закричал он

.

– Что ты тут делаешь?

Инстинктивно он крикнул это на идише

.

Погонщик шарахнулся в сторону, будто его обо жгло, и бросился бежать

.

Шоненбаум, подпрыгивая и дивясь собственной резвости, кинулся за ним

.

Надменные ламы чинно и невозмутимо продолжали шагать дальше

.

Шоненбаум догнал погонщика на повороте, ухватил за плечо и заставил остановиться

.

Ну конечно, это Глюкман – никаких сомнений: те же черты, то же страдание и немой вопрос в глазах

.

Разве можно его не узнать? Глюкман стоял, прижавшись спиной к красной скале, разинув рот с голыми деснами

.

– Да это же ты! – кричал Шоненбаум на идише

.

– Говорю тебе, это ты!

Глюкман отчаянно затряс головой

.

– Не я это! – заорал он на том же языке

.

– Меня Педро зовут, я тебя не знаю!

– А где же ты идиш выучил? – торжествующе вопил Шоненбаум

.

– В боливийском детском саду, что ли?

Глюкман еще шире распахнул рот и в отчаянии устремил взгляд на лам, словно ища у них поддержки

.

Шоненбаум отпустил его

.

– Чего ты боишься, несчастный? – спросил он

.

– Я же друг

.

Кого ты хочешь обмануть?

– Меня Педро зовут! – жалобно и безнадежно взвизгнул Глюкман

.

– Совсем рехнулся, – с сочувствием проговорил Шоненбаум

.

– Значит, тебя зовут Педро

.

А это что тогда? – Он схватил руку Педро и посмотрел на его пальцы: ни одного ногтя

.

– Это что, индейцы тебе ногти с корнями повыдергали?

Глюкман совсем вжался в скалу

.

Губы его наконец сомкнулись, и по щекам заструились слезы

.

– Ты ведь меня не выдашь? – залепетал он

.

– Выдашь? – повторил Шоненбаум

.

– Да кому же я тебя выдам? И зачем?

Вдруг от жуткой догадки у него сдавило горло, на лбу выступил пот

.

Его охватил страх – тот самый панический страх, от которого вся земля так, кажется, и кишит ужасами

.

Шонен баум взял себя в руки

.

– Да ведь все кончилось! – крикнул он

.

– Уже пятнадцать лет как кончилось

.

На худой и жилистой шее Глюкмана судорожно дернулся кадык, лукавая гримаса скольз нула по губам и тут же исчезла

.

– Они всегда так говорят! Не верю я в эти сказки

.

Шоненбаум тяжело перевел дух: они были на высоте пять тысяч метров

.

Впрочем, он понимал: не в высоте дело

.

– Глюкман, – сказал он серьезно, – ты всегда был дураком

.

Но все же напрягись немного

.

Все кончилось! Нет больше Гитлера, нет СС, нет газовых камер

.

У нас даже есть своя страна, Израиль

.

У нас своя армия, свое правительство, свои законы! Все кончилось! Не от кого больше прятаться!

– Ха-ха-ха! – засмеялся Глюкман без намека на веселье

.

– Со мной этот номер не пройдет

.

– Какой номер с тобой не пройдет? – опять закричал Шоненбаум

.

– Израиль, – заявил Глюкман

.

– Нет его

.

– Как это нет? – рассердился Шоненбаум и даже ногой топнул

.

– Нет, есть! Ты что, газет не читаешь?

– Ха! – сказал Глюкман, хитро прищурившись

.

Ромен Гари Старая-престарая история – Даже здесь, в Ла-Пасе, есть израильский консул! Можно получить визу

.

Можно туда поехать!

– Не верю! – уперся Глюкман

.

– Знаем мы эти немецкие штучки

.

У Шоненбаума мороз прошел по коже

.

Больше всего его пугало выражение хитрой про ницательности на лице Глюкмана

.

«А вдруг он прав? – подумалось ему

.

– Немцы вполне способны на такое: явитесь, мол, в указанное место с документами, подтверждающими вашу еврейскую принадлежность, и вас бесплатно переправят в Израиль

.

Ты приходишь, послушно садишься в самолет – и оказываешься в лагере смерти

.

Бог мой, – подумал Шоненбаум, – да что я такое насочинял?» Он стер со лба пот и попытался улыбнуться

.

Глюкман продолжал с прежним видом осведомленного превосходства:

– Израиль – это хитрый ход, чтобы всех нас вместе соединить

.

Чтобы, значит, даже тех, кому спрятаться удалось

.

А потом всех в газовую камеру

.

.

.

Ловко придумано

.

Уж немцы-то это умеют

.

Они хотят всех нас туда согнать, всех до единого

.

А потом всех разом

.

.

.

Знаю я их

.

– У нас есть свое собственное еврейское государство, – вкрадчиво, будто обращаясь к ребенку, сказал Шоненбаум

.

– Есть президент, его зовут Бен-Гурион

.

Армия есть

.

Мы входим в ООН

.

Все кончилось, говорят тебе

.

– Не пройдет, – упрямо твердил Глюкман

.

Шоненбаум обнял его за плечи

.

– Пошли, – сказал он

.

– Жить будешь у меня

.

Сходим с тобой к доктору

.

Шоненбауму понадобилось два дня, чтобы разобраться в путаных речах бедняги

.

После освобождения, которое он объяснял временными разногласиями между антисемитами, Глюк ман затаился в высокогорьях Анд, ожидая, что события вот-вот примут привычный ход, и надеясь, что, выдавая себя за погонщика со склонов Сьерры, он сумеет избежать гестапо

.

Всякий раз, как Шоненбаум принимался растолковывать ему, что нет больше никакого геста по, что Гитлер мертв, а Германия разделена, тот лишь пожимал плечами: уж он-де знает что почем, его на мякине не проведешь

.

Когда же, отчаявшись, Шоненбаум показал ему фотогра фии Израиля: школы, армию, бесстрашных и доверчивых юношей и девушек, – Глюкман в ответ затянул заупокойную молитву и принялся оплакивать безвинных жертв, которых враги вынудили собраться вместе, как в варшавском гетто, чтобы легче было с ними расправиться

.

Что Глюкман слаб рассудком, Шоненбаум знал давно;

вернее, рассудок его оказался менее крепким, нежели тело, и не выдержал зверских пыток, выпавших на его долю

.

В лагере он был излюбленной жертвой эсэсовца Шультце, садиста, прошедшего многоэтапный отбор и показавшего себя достойным высокого доверия

.

По неведомой причине Шультце сделал несчастного Глюкмана козлом отпущения, и никто из заключенных уже не верил, что Глюкман выйдет живым из его лап

.

Как и Шоненбаум, Глюкман был портным

.

И хотя пальцы его утратили былую ловкость, вскоре он вновь обрел достаточно сноровки, чтобы включиться в работу, и тогда «парижский портной» смог наконец взяться за заказы, которых с каждым днем становилось все больше

.

Глюкман никогда ни с кем не разговаривал и работал, забившись в темный угол, сидя на полу за прилавком, скрывавшим его от посторонних глаз

.

Выходил он только ночью и отправлялся проведать лам;

он долго и любовно гладил их по жесткой шерсти, и глаза его при этом свети лись знанием какой-то страшной истины, абсолютным всепониманием, которое подкреплялось мелькавшей на его лице хитрой и надменной улыбкой

.

Дважды он пытался бежать: в первый раз, когда Шоненбаум заметил как-то походя, что минула шестнадцатая годовщина крушения гитлеровской Германии;

во второй раз, когда пьяный индеец принялся горланить под окном, что-де «великий вождь сойдет с вершин и приберет наконец все к рукам»

.

Ромен Гари Старая-престарая история Только полгода спустя после их встречи, незадолго до Йом Кипур, в Глюкмане что-то переменилось

.

Он вдруг обрел уверенность в себе, почти безмятежность, будто освободил ся от чего-то

.

Даже перестал прятаться от посетителей

.

А однажды утром, войдя в ателье, Шоненбаум услышал и вовсе невероятное: Глюкман пел

.

Вернее, тихо мурлыкал себе под нос старый еврейский мотивчик, привезенный откуда-то с российских окраин

.

Глюкман быст ро зыркнул на своего друга, послюнявил нитку, вдел ее в иголку и продолжал гнусавить слащаво-заунывную мелодию

.

Для Шоненбаума забрезжил луч надежды: неужто кошмарные воспоминания оставили наконец беднягу?

Обычно, поужинав, Глюкман сразу отправлялся на матрац, который он бросил на пол в задней комнате

.

Спал он, впрочем, мало, все больше просто лежал в своем углу, свернувшись калачиком, уставясь в стену невидящим взглядом, от которого самые безобидные предметы делались страшными, а каждый звук превращался в предсмертный крик

.

Но вот как-то вече ром, уже закрыв ателье, Шоненбаум вернулся поискать забытый ключ и обнаружил, что друг его встал и воровато складывает в корзину остатки ужина

.

Портной отыскал ключ и вышел, но домой не пошел, а остался ждать, притаившись в подворотне

.

Он видел, как Глюкман выскользнул из-за двери, держа под мышкой корзину с едой, и скрылся в ночи

.

Вскоре выяс нилось, что друг его уходит так каждый вечер, всякий раз с полной корзиной, а возвращается с пустой;

и весь он при этом светится удовлетворением и лукавством, будто провернул отлич ное дельце

.

Сначала портной хотел напрямик спросить у Глюкмана, что означают эти ночные вылазки, но, вспомнив его скрытную и пугливую натуру, решил не задавать вопросов

.

Как-то после работы он остался дежурить на улице и, дождавшись, когда из-за двери выглянула осторожная фигура, последовал за ней

.

Глюкман шагал торопливо, жался к стенам, порой вдруг возвращался, сбивая с толку воз можных преследователей

.

Все эти предосторожности только разожгли любопытство портного

.

Он перебегал из подворотни в подворотню, прячась всякий раз, когда его друг оглядывал ся

.

Вскоре стало совсем темно, и Шоненбаум едва не потерял Глюкмана из виду

.

Но все же каким-то чудом нагнал его, несмотря на полноту и больное сердце

.

Глюкман шмыгнул в один из дворов на улице Революции

.

Шоненбаум выждал немного и на цыпочках прокрался следом

.

Он оказался в караванном дворе большого рынка Эстунсьон, откуда каждое утро нагруженные товаром караваны отправляются в горы

.

Индейцы вповалку храпели на пропах шей пометом соломе

.

Над ящиками и тюками тянули свои длинные шеи ламы

.

Из двора был другой выход, против первого, за которым притаилась узкая темная улочка

.

Глюкман куда-то пропал

.

Портной постоял с минуту, пожал плечами и собрался было уходить

.

Путая следы, Глюкман изрядно покружил по городу, и Шоненбауму до дома было теперь рукой подать

.

Только он вступил в тесную улочку, внимание его привлек свет ацетиленовой лампы, пробивавшийся сквозь подвальное окно

.

Рассеянно глянув на освещенный проем, он увидел Глюкмана

.

Тот стоял у стола и выкладывал из корзины принесенную снедь, а человек, для ко торого он старался, сидел на табурете спиной к окну

.

Глюкман достал колбасу, бутылку пива, красный перец и хлеб

.

Незнакомец, чье лицо все еще было скрыто от портного, сказал что-то, и Глюкман, суетливо пошарив в корзине, выложил на скатерть сигару

.

Шоненбаум с трудом оторвался от лица друга: оно пугало

.

Глюкман улыбался

.

Его широко раскрытые глаза, го рящий, остановившийся взгляд превращали торжествующую улыбку в оскал безумца

.

В этот момент сидящий повернул голову, и Шоненбаум узнал Шультце

.

Еще секунду он надеялся, что, может, не разглядел или ему померещилось: уж что-что, а физиономию этого изверга он никогда не забудет

.

Он припомнил, что после войны Шультце как сквозь землю провалился;

кто говорил, будто он умер, кто утверждал, что он прячется в Южной Америке

.

И вот теперь он здесь, перед ним: коротко стриженные ежиком волосы, жирная, чванливая морда и глумли Ромен Гари Старая-престарая история вая улыбочка на губах

.

Не так было страшно, что это чудовище еще живо, как то, что с ним был Глюкман

.

По какой нелепой случайности он оказался рядом с тем, кто с наслаждением истязал его, кто в течение целого года, а то и больше упрямо вымещал на нем злобу? Какой потаенный механизм безумия вынуждал Глюкмана приходить сюда каждый вечер и кормить этого живодера, вместо того чтобы убить его или выдать полиции? Шоненбауму показалось, что он тоже теряет рассудок: все это было столь ужасно, что не укладывалось в голове

.

Он попробовал крикнуть, позвать на помощь, всполошить полицию, но сумел только разинуть рот и всплеснуть руками: голос не слушался его, – и портной остался стоять, где стоял, вы пучив глаза и наблюдая, как недобитая жертва откупоривает пиво и наполняет стакан своему палачу

.

Должно быть, он простоял так, забывшись, довольно долго;

дикая сцена, свидетелем которой он невольно стал, лишила его чувства реальности

.

Шоненбаум очнулся, когда рядом раздался приглушенный вскрик

.

В лунном свете он различил Глюкмана

.

Они смотрели друг на друга: один – с недоумением и негодованием, другой – с хитрой, почти жестокой улыб кой, победоносно сверкая безумными глазами

.

Неожиданно Шоненбаум услышал собственный голос и с трудом узнал его:

– Ведь он же пытал тебя каждый Божий день! Он тебя истязал! Рвал на части! И ты не выдал его полиции?

.

.

Ты таскаешь ему еду?

.

.

Как же так? Или это я из ума выжил?

Хитрая ухмылка резче обозначилась на губах Глюкмана, и словно из глубины веков прозву чал его голос, от которого у портного волосы зашевелились на голове и едва не остановилось сердце:

– Он обещал, что в следующий раз будет добрее

.

Ромен Гари Радости природы Радости природы Шел снег, ветер швырял хлопья прямо в глаза, залеплял веки: доктор не без труда нашел крытую фуру

.

Цирк готовился вновь пуститься в путь, и хотя представление только-только за кончилось, работники манежа и наездники-казаки уже тянули вниз канаты огромного шатра, в то время как внутри еще раздавались аплодисменты и гремели последние аккорды оркестра

.

Акробат в костюме эквилибриста, набросив на плечи плащ, шлепал по лужам растаявшего снега, клоун, сидевший за рулем «фольксвагена», снимал свой фальшивый нос и парик, а укротитель в полной парадной форме красного цвета, вся грудь в орденах, бегал туда-сюда с раскрытым зонтом в руке и кричал: «Цезарь! Цезарь!» – отчего у доктора возникло странное ощущение, что укротитель потерял в темноте одного из своих львов

.

Фура находилась немно го в стороне, под деревом;

на двери висела визитная карточка: «Игнац Малер, драматический актер»

.

Доктор поднялся по трем ступенькам и постучал

.

– Войдите! – раздался простуженный голос

.

Доктор толкнул дверь

.

Фура была уютно обставлена: диван, кресло, стол с вазой для цветов и двумя красными рыбками в банке, ситцевые занавески с узором, изображавшим сцены античности

.

На ночном столике стояла зажженная лампа, а на диване, среди подушек, лежал человек в алой пижаме и такого же цвета домашнем халате, в желтых шлепанцах и с толстой сигарой в зубах

.

Он был лилипутом

.

Мертвенно-бледное, сморщенное лицо человека без определенного возраста, кукольное и вместе с тем потрепанное

.

Лилипут слегка наклонил голову в знак приветствия, пожевал свою потухшую сигару и посмотрел прямо перед собой – зло и как бы отрешенно: доктор, проследив за его взглядом, с трудом удержался, чтобы не выразить изумления и сохранить тот спокойный и чопорный вид, которого ждут от человека его профессии

.

Странное существо сидело на полу возле пылающей печи, прислонившись спиной к стенке фуры: голова этого человека, казалось, подпирала потолок, словно голова атланта

.

Это был великан

.

Доктор определил, что от ягодиц до корней волос в нем было не менее двух метров, волосы были ярко-рыжие, что же касается длины согнутых ног, колени которых доходили этому созданию почти до подбородка, о них лучше было не думать

.

На великане был фиолетовый фрак с шелковыми лацканами;

цилиндр, тоже фиолетовый, лежал у его ног, чтобы подчеркнуть его чудовищный рост в глазах восхищенной публики

.

Шерстяной платок окутывал ему шею, рот лошадиной подковой расщеплял лицо от уха до уха;

из-под густых бровей Пьеро смотрели огромные ласковые глаза с необычайно длинными ресницами;

гигант деликатно прижимал платок к носу – судя по всему, его мучил сильный насморк

.

Он громко чихнул, спазматически подскочив и коснувшись потолка головой, что привело лежавшего на диване лилипута в состояние крайнего возбуждения

.

– Осторожнее, несчастный! – вскричал он

.

– Вы меня разорите! Конечно, вы застрахованы, но, если будете делать глупости, платить они откажутся! – Лилипут обернулся к доктору

.

– У этих великанов крайне слабые головы, – объяснил он

.

– Совсем как у жирафов

.

Этот отличается особенно хрупким здоровьем

.

Я хочу, чтобы вы осмотрели его, доктор

.

Я боюсь пневмонии

.

.

.

– Обладатель алой пижамы высморкался

.

– Кстати, он заразил меня насморком:

этот горемыка, этот мартовский кот где только не шляется по вечерам, а с такой погодой, как сейчас

.

.

.

Эти чудовища действительно большая редкость, замена практически невозможна

.

Я хочу, чтобы вы и меня тоже осмотрели, доктор

.

Как-то неважно я себя чувствую, совсем неважно

.

.

.

©Л

.

Бондаренко, А

.

Фарафонов, перевод, Ромен Гари Радости природы – Ну что же, – сказал доктор, – поскольку вы уже лежите, начнем с вас, если не возра жаете

.

.

.

– Позвольте, я вначале представлюсь, – сказал больной

.

– Игнац Малер, драматический актер, к вашим услугам

.

Что со мной, не имею ни малейшего представления

.

Уже несколько дней как весь мой организм совершенно расстроился

.

Я так больше не могу – нет, правда, не могу больше

.

.

.

– Сейчас посмотрим, – добродушно произнес доктор

.

Пока он осматривал пациента, он пришел к выводу, что в том было сантиметров восемь десят-восемьдесят пять в длину, от макушки до пяток

.

За исключением сего факта, пациент обладал превосходным здоровьем и был вполне нормально сложен

.

Пустяковый насморк и ничего больше, нет даже легкой простуды

.

Доктор мерил артериальное давление – также нор мальное, – когда великан, несколько раз тяжело вздохнув, жалобно, с сильным итальянским акцентом произнес:

– Если позволите, Игнац, я выйду на минутку, чтобы размять ноги

.

.

.

– Категорически это запрещаю, – вскипел герр Малер

.

– Вы стоили мне сумасшедших денег: одна только страховка меня разоряет, не говоря уж о расходах на содержание

.

.

.

– Я вам крайне признателен за все, что вы для меня сделали, – сказал великан с легким тремоло в голосе

.

– Ну что ж, тогда успокойтесь, и хватит играть в Ромео с этой, этой

.

.

.

Да ладно, ладно, конечно, я в курсе

.

Весь цирк об этом говорит

.

Эти природные феномены, – сказал он, об ращаясь к доктору, – требуют неслыханной заботы

.

Двух я уже потерял

.

Последний, между прочим, ушел с моей женой

.

Не спрашивайте меня, чем они могут заниматься вместе, ибо, в довершение всего, они развратны, как ужи

.

.

.

Сейчас они выступают со своим номером в цир ке «Кнее» в Швейцарии – возмутительное соперничество, пощечина общественному мнению, впрочем, номер совершенно отвратительный

.

.

.

– Я здесь ни при чем, – сокрушенно промолвил великан

.

– Я даже не был знаком с моим предшественником

.

– Все – мошенники, – заявил герр Малер, – тронутые

.

.

.

Моя жена, доктор, была ровно восемьдесят пять сантиметров – ну вы представляете

.

.

.

Люди внушают мне отвращение, доктор, они мне отвратительны

.

Они глубоко порочны

.

Какое удовольствие могут они испы тывать, видя, как лилипут и великан вместе выставляют себя напоказ, хотел бы я звать

.

И однако же они хотят именно этого

.

Ничто их так не развлекает

.

Но на жизнь зарабатывать надо

.

Результат: я вынужден повсюду таскать за собой эту жердь и дрожать при мысли, что с ним может что-нибудь случиться, и тогда это в очередной раз погубит мой номер и доведет меня до нищеты

.

Если бы еще у них была хоть какая-нибудь профессиональная совесть

.

.

.

Но нет, они считают, им все можно

.

Посмотрите на этого красавца, знаете, как он схватил насморк? Знаете, почему он хочет выйти на этот холод, не боясь разорить меня?

– Прошу вас, Игнац, не надо, – взмолился великан

.

– Он влюблен! Да, доктор, каким бы комичным это вам ни казалось, он влюблен! Ах! Ах!

Ах! Мой бедный друг, на что же вы надеетесь? Да вы хоть знаете, на кого вы похожи? Вы более чем чудовище – вы просто смешны! В вас нет абсолютно ничего человеческого

.

– Я люблю ее, – произнес великан

.

– Вы слышали, доктор? Вы слышали, что он сказал? Он признался

.

Он хочет меня бросить, вот она, правда

.

После всего, что я для него сделал, – заметьте, я не говорю о дружбе

.

Я никогда и ни у кого этого не требовал

.

.

.

– Я очень уважаю вас как друга, Игнац, правда, – заверил его великан

.

– Мне это вовсе не нужно

.

Единственное, что я хочу, это не дать вам совершить глупость

.

Ромен Гари Радости природы Думаете, она любит вас за ваши красивые глаза? Она хочет получить вас задаром, вот чего она хочет

.

Это идея ее отца: с тех пор, как умер их удав, их номер и яйца выеденного не стоит

.

Они рассчитывают, что вы замените им удава, и отец – человек крайне безнравствен ный, алкоголик – бросил вам под ноги свою дочь, чтобы вы заняли место в его зверинце рядом с дрессированным медведем и обезьяной-велосипедисткой

.

Вот почему она, несчастный кретин, пытается обольстить вас

.

Но я затаскаю их по судам, я их разорю: у меня контракт, составленный по всем правилам, я не дам обвести себя вокруг пальца

.

Люди внушают мне отвращение, доктор, величайшее отвращение

.

Они просто чудовищны

.

Чудовищны, именно так

.

Впрочем, если вы действительно хотите знать мое мнение, они еще не существуют: их следовало бы изобрести

.

Люди, доктор, ах! Ах! Не смешите! Хотел бы я на них посмотреть:

может, когда-нибудь, благодаря прогрессу медицины, таковые и появятся, но пока что все, что я вижу, доктор, это не люди, уроды, да, доктор, именно так: моральные и интеллектуальные уроды, у меня нет другого слова

.

Стоит только послушать, как они смеются, когда мой парт нер берет меня на руки и дает мне соску, – они вульгарны, доктор, звероподобны и жестоки, ничто не заставит меня думать иначе

.

Так что у меня?

– У вас превосходное здоровье, – сказал доктор

.

– Послушайте, что-то все же должно быть, иначе быть не может!

– Легкий насморк, – несколько смутился доктор

.

Герр Малер вздохнул:

– Мои родители уже были такими, и мои дедушка с бабушкой тоже

.

Все дело в наслед ственности

.

Есть ли что-нибудь новенькое в этой области, доктор, с научной точки зрения, я имею в виду? Прививка или что-нибудь в этом роде? Говорят, это связано с железами внутренней секреции

.

– Железы, все дело в них! – нравоучительно изрек великан

.

– Что вы можете об этом знать? – возмутился лилипут

.

– Вы не прочли за свою жизнь ни одной книги

.

Совершенно необразован

.

Чем они выше, тем глупее

.

Да отойдите же вы от печки, несчастный! Вы же знаете, что не выносите резкой смены температуры! Меня очень беспокоит его кровообращение, доктор: по-моему, его сердце бьется слишком медленно, он устает от малейшего усилия, и ему совсем не подходит этот климат

.

Первый великан, который у меня был, – югослав, я нашел его в Черногории перед войной – падал в обморок всякий раз, когда имел половые сношения, а вы знаете женщин

.

.

.

само любопытство! Вдобавок ко всему законы крайне несовершенны: для них ничего не предусмотрено, их считают обычными людьми, пользующимися всеми правами

.

Вот, например, если этот вздумает бросить меня

.

.

.

– Вы прекрасно знаете, что я не собираюсь никого бросать, – возразил великан

.

– Я к вам очень привязан

.

Я вам очень признателен за все, что вы для меня сделали

.

– Я преследую свои интересы, и только

.

Если вы считаете, что вас легко заменить

.

.

.

– Я совершенно не представляю, что бы я без вас делал, – заявил великан

.

– До встречи с вами я был никто

.

Вы изменили мою жизнь

.

Вы дали мне возможность повидать свет

.

.

.

– Осмотрите его, доктор

.

Его каждый вечер бросает в жар

.

Меня беспокоят его испраж нения: они совершенно бесцветны

.

Он мочится каждые десять минут

.

Что-то тут не так

.

Он необычайно эмоционален

.

Разумеется, я его застраховал, но, признаюсь, я к нему очень при вык

.

Мы не первый день вместе

.

Не стану скрывать: я боюсь

.

Представьте, что он умрет, доктор, тогда конец моему номеру! И чисто по-человечески я должен все-таки о нем позабо титься

.

В его состоянии

.

.

.

Ах, чего только не выдумает природа!

– Я глубоко тронут тем, что вы только что сказали, – заверил великан с пафосом

.

– Вы можете на меня рассчитывать

.

Я выдержу, мне только двадцать три года

.

Обычно великаны дотягивают до тридцати, иногда даже больше

.

Это зависит от роста и условий жизни

.

Обещаю Ромен Гари Радости природы вам, что сделаю все возможное

.

– Тогда ведите себя спокойно

.

Прекратите играть в Ромео

.

Доктор чувствовал себя немного не в своей тарелке

.

Ему вдруг показалось, что он сам то ли слишком высокий, то ли слишком маленький и что есть даже какая-то патология уже в одном том, что ты человек

.

Он тщательно прослушал великана: сильный насморк, больше ничего

.

– Сильный насморк, – сказал он, – больше ничего

.

Герр Малер вынул сигару изо рта и принялся хохотать

.

– Ха! Ха! Ха! Сильный насморк, больше ничего! Вы слышите, Себастьян? Вот от чего мы, оказывается, страдаем, вы и я, от насморка! Все остальное просто чудесно! Ха! Ха! Xa!

Великан тоже расхохотался

.

Фура задрожала

.

Доктор убрал свой стетоскоп

.

– Я все же хочу, чтобы ему сделали рентген, – заявил герр Малер, когда немного успо коился

.

– Может, найдут что-нибудь

.

По-вашему, в легких у него ничего нет? Вы знаете, они очень быстро портятся

.

Моего югослава убил обычный фурункул на ягодице, когда ему не было еще и двадцати

.

Говорят, что подонок, который уехал с моей женой, – француз, между прочим, – болен чахоткой

.

Прошу вас, осмотрите его получше

.

Его может прихватить где угодно

.

Во всяком случае, в одном для них фатальный исход неизбежен: это когда они влюбляются

.

Эмоции убивают их тут же

.

Это общеизвестная истина, не правда ли, доктор?

Скажите ему

.

– Уверяю вас, Игнац, я испытываю к этой девушке самые благородные чувства

.

– Ха! Ха! Ха! Вы все одинаковы

.

Ваш предшественник говорил то же самое о моей жене

.

Они вместе уехали, и сейчас он болен чахоткой

.

Впрочем, он ее не похитил

.

Хотелось бы все же знать, как это у них получается

.

Моя жена – восемьдесят пять сантиметров – и этот бандит – под три метра ростом: он без костылей и ходить-то не мог

.

Что угодно отдам, только бы узнать, как это у них получается, – обычное профессиональное любопытство, клянусь

.

.

.

Дверь отворилась, и в фуру вошла девочка лет двенадцати

.

Она была в берете, а ее очень светлые волосы прядями спадали на приподнятый воротник пальто

.

Она закрыла за собой дверь и бросила строгий взгляд на лилипута, который тотчас привстал на своем ложе

.

Девочка отвернулась от него и подошла к великану

.

Тот густо покраснел, и капли пота выступили у него на лице

.

Герр Малер скрестил руки на груди, прикусил сигару и язвительно хохотнул

.

– Вот-вот, – воскликнул он, – будьте как дома, не стесняйтесь!

Девочка не обращала на него никакого внимания

.

Она подняла глаза к лицу великана

.

Тот улыбнулся, и это была такая робкая и детская улыбка, что сердце у доктора сжалось

.

– Ты не пришел, как обещал, Себастьян, – сказала девочка

.

– Она хочет его смерти! – завопил лилипут

.

– Я немного простужен, мадемуазель Ева, – прошептал великан

.

– Вчера вечером они два часа провели на улице, держась за руки и любуясь луной! – вскричал герр Малер

.

– Об этом судачит весь цирк! Он не надел даже пальто! Она разорит меня!

– Я дала ему шерстяное одеяло, – сказала девочка

.

– Кстати, было вовсе не холодно

.

– Мне хорошо известна цель ваших интриг, – воскликнул герр Малер

.

– За всем этим стоит твой отец! Вы потеряли удава, дрессированных собак вам уже недостаточно, вот вы и хотите заполучить великана для своего зверинца

.

Я не допущу, чтобы меня обокрали

.

У нас с ним контракт

.

Я сообщу в полицию

.

Я затаскаю вас по судам, вот увидите!

– Себастьян волен делать все, что ему нравится, – сказала девочка

.

– Правда, Себастьян?

– Совершенно верно, мадемуазель Ева, – сказал великан

.

– Я совершенно свободен делать то, что мне нравится

.

Ромен Гари Радости природы Девочка мечтательно посмотрела на него снизу вверх своими голубыми глазами

.

– Ты прекрасен, Себастьян, – произнесла она важно

.

– Знаешь, я люблю тебя

.

Великан улыбнулся и опустил ресницы

.

Девочка положила свою миниатюрную ручку на его огромную лапищу

.

– Посмотрите на них, – взвыл герр Малер

.

– Никакого стыда! Она приходит сюда, чтобы подстрекать его к дезертирству! Какие люди, доктор, какие ужасные люди! Да сделайте же что-нибудь, объясните ему, она же его убьет!

– Себастьян не боится, – сказала девочка

.

– И вы не имеете права обращаться с ним как с вещью

.

– Я трачу по пятьдесят марок в день на одни только витамины для него, – вскричал герр Малер

.

– У вас нет средств, вы не сможете его содержать, говорю вам

.

Вы знаете, сколько он потребляет за один день? Пять кило мяса, и это только что касается протеинов!

– Не хлебом единым жив человек, – заявил вдруг Себастьян

.

– Доктор, объясните же этой потаскушке, что это существо неспособно выдержать и малейшего волнения, пусть она оставит его в покое

.

– Извините меня, – сказал доктор, – но это немного выходит за рамки моей компетенции

.

– Конечно, – кивнул герр Малер, – и потому я просил также и ветеринаров осмотреть его

.

За ним нужен специальный уход: он не протянет и двух недель, если бросит меня

.

– Я вовсе не собираюсь вас бросать, Игнац, – сказал Себастьян

.

– Но вы не можете запретить мне видеться с друзьями

.

– Пора бы уже вам понять, герр Малер, – сказала девочка, – что Себастьян – человек

.

– Человек! – воскликнул герр Малер

.

– Вы слышите, доктор? А я, разве я не человек?

Доктор

.

.

.

– Извините меня, – сказал доктор, – но мне действительно нужно идти

.

Я выпишу вам рецепт

.

Девушка с восхищением смотрела в лицо гиганту

.

Себастьян опустил глаза

.

Его нескон чаемо длинное лицо с выдающимся вперед и вверх подбородком и бровями Пьеро излучало счастье

.

Доктор не удержался и украдкой взглянул на хрупкую ручонку, лежавшую на огром ной ладони

.

Себастьян застенчиво водил пальцем по краешку своего фиолетового цилиндра

.

– Тебе следует пойти со мной, – сказала малышка

.

– Папа хотел бы с тобой поговорить

.

– Я пойду с удовольствием, – ответил великан

.

Он наклонился вперед, буквально согнулся пополам и, вытянув руку, взялся за ручку двери

.

Герр Малер с ужасом наблюдал за ним

.

– Я вам категорически запрещаю это делать! – закричал он

.

– Вы заработаете пневмонию!

Если вы высунете нос наружу, я больше ни за что не отвечаю!

– Он тиран, – заявила девочка

.

– Не слушай его, Себастьян

.

Ты имеешь право жить как все

.

– Как все! – вскричал герр Малер с отчаянием в голосе, поднимая глаза к небу

.

Великан выбрался из фуры

.

Ему удалось уже выставить одну ногу наружу, и он пытал ся вытащить другую, ничего не опрокинув

.

Девочка последовала за ним, держа в руке его цилиндр

.

Перед тем как выйти, она бросила торжествующий взгляд на лилипута

.

– Можете не беспокоиться, я хорошо о нем позабочусь, – сказала она

.

– Папа передает вам привет

.

Она вышла и закрыла за собой дверь

.

– Это несправедливо, омерзительно! – возопил герр Малер

.

– Бывают минуты, когда мне стыдно быть человеком

.

.

.

Доктор тем временем выписывал рецепт на детский аспирин

.

Ромен Гари Гражданин голубь Гражданин голубь В 1932 году я оказался в Москве вместе с моим компаньоном Ракюссеном

.

Мы только что понесли гибельные потери на нью-йоркской бирже – все с таким трудом накопленное нами в течение целой жизни было сведено на нет за каких-то двадцать четыре часа, и врачи предписали нам полную перемену обстановки, несколько месяцев простой и спокойной жизни вдали от Уолл-стрит с ее лихорадкой

.

Мы решили отправиться в СССР

.

Я хочу уточнить здесь один важный момент: мы принимали это решение с той искренней восторженностью, с той горячей симпатией к достижениям в СССР, понять которую по-настоящему способны лишь биржевые маклеры, дочиста разорившиеся на рынке ценных бумаг на Уоллстрит

.

Как в прямом, так и в переносном смысле мы нуждались в новых ценностях

.

.

.

Стоял январь

.

Москва была одета в свой снежный наряд

.

Мы только что посетили Музей Революции и, выйдя из него, решили на санях вернуться прямо в отель «Метрополь», где мы остановились на постой

.

Наше путешествие в СССР осуществлялось под покровительством «Интуриста», и две недели гид безжалостно таскал нас из музея в музей и из театра в театр

.

– Все это уже давно есть и у нас в Соединенных Штатах, – сказал Ракюссен, спускаясь по лестнице

.

Всякий раз, когда гид показывал нам какую-либо достопримечательность, Ракюссен считал своим долгом заметить: «То же самое есть у нас в Соединенных Штатах» – и, как правило, добавлял: «Только лучше»

.

Он говорил это в Кремле, в Музее Революции, а также в Мавзолее Ленина, и гид стал в конце концов поглядывать на нас недружелюбно: если говорить честно, я думаю, эти действительно неуместные замечания Ракюссена имели некоторое отношение к тому, что с нами случилось впоследствии

.

Начинал идти снег, и мы пританцовывали, делая выразительные знаки всем проезжавшим мимо саням

.

Наконец один izvoztchik остановился, и мы удобно устроились

.

Ракюссен крикнул: «Отель “Метрополь”!» – сани заскользили, и только тогда я заметил, что кучера на месте нет

.

– Ракюссен, – крикнул я, – кучера потеряли!

Но Ракюссен не ответил

.

Его лицо выражало запредельное изумление

.

Я проследил за его взглядом и увидел, что на месте кучера сидит голубь

.

В самом этом факте не было ничего необычного – на улицах полно голубей, копошащихся в лошадином навозе;

поражало другое – поведение голубя

.

Судя по всему, он заменял кучера

.

Правда, вожжи он не держал, однако сбоку от него к сиденью был прикреплен колокольчик с веревочкой

.

Время от времени голубь хватал веревочку клювом и дергал: один раз – и лошадь поворачивала налево, два – и она поворачивала направо

.

– Он замечательно выдрессировал свою лошадь, – заметил я хрипловатым голосом

.

Ракюссен испепелил меня взглядом, но ничего не сказал

.

Впрочем, сказать ему было нечего;

я столько всего повидал за свою жизнь, на моих глазах всемирно известная компания «Марс Ойл» разорилась в пух и прах за двадцать четыре часа, но голубь, которому разрешили управлять общественным транспортом на улицах большой европейской столицы, – это был беспрецедентный случай в моей практике американского бизнесмена

.

– Ага, – сделал я попытку пошутить, – вот наконец нечто, чего еще нет у нас в Соеди ненных Штатах!

Но Ракюссен не настроен был рассуждать о достижениях великой Советской Республики в области общественного транспорта

.

Как это часто бывает с примитивными умами, все, чего ©Л

.

Бондаренко, А

.

Фарафонов, перевод, Ромен Гари Гражданин голубь он не понимал, выводило его из себя

.

– Я хочу сойти! – взревел он

.

Я посмотрел на голубя

.

Он подпрыгивал на своем сиденье, хлопая крыльями, чтобы со греться, как делают все русские izvoztchik

.

Для пионера социализма он выглядел слабовато

.

Честно говоря, мне редко доводилось видеть до такой степени безразличного к своей персоне голубя, более чумазого и менее достойного возить двух американских туристов по улицам столицы

.

– Я хочу сойти, – повторил Ракюссен

.

Голубь враждебно посмотрел на него, просеменил до колокольчика и дернул три раза за веревочку

.

Лошадь остановилась

.

Я начал ощущать нервную дрожь в левом колене, что явля ется у меня признаком большого внутреннего беспокойства

.

Я приподнял плед и приготовился сойти, но Ракюссен, по-видимому, неожиданно передумал

.

– Я хочу разобраться с этим делом, – заявил он, скрещивая руки на груди и не трогаясь с места

.

– Я не желаю становиться жертвой мистификации

.

Они заблуждаются, если полагают, что могут таким образом оскорблять американского гражданина!

Я не понимал, почему он чувствует себя оскорбленным, и сказал ему это

.

Мы обменивались нелицеприятными репликами, когда я заметил, что на тротуаре образовалась толпа: прохожие останавливались и с удивлением нас разглядывали

.

– На голубя они даже не смотрят, – подавленно сказал Ракюссен

.

– Они смотрят на нас

.

– Ракюссен, дружище, – сказал я, кладя ему руку на плечо, – давай не будем вести себя как напуганные провинциалы! В конце концов, мы чужие в этой стране

.

Эти люди должны лучше знать, что у них нормально, а что – нет

.

Не надо забывать, что эта страна пережила великую революцию

.

Нас всегда очень плохо информировали о СССР

.

Они тут строят поистине новый мир

.

Вполне возможно, что с помощью новых методов они достигли в области воспитания голубей таких успехов, о которых мы в наших странах, увязших в вековой рутине, даже и не мечтаем

.

Предположим, что наш голубь – пионер, и оставим это

.

.

.

Давай смотреть шире, Ракюссен, поднимемся над обстоятельствами;

немного терпимости, Ракюссен, немного благородства

.

Почему бы не согласиться с тем, что в плане рационального использования рабочей силы нам в Соединенных Штатах предстоит еще многому научиться?

– Рациональное использование рабочей силы, как бы не так, – резко бросил Ракюссен

.

Но я не позволил выбить себя из седла

.

– Izvoztchik, – крикнул я со своим лучшим русским акцентом, – izvoztchik, вперед! Дерни за kolokoltchik! Ai da troika! Volga, Volga!

– Замолчите, – прошипел Ракюссен, – или я сверну вам шею!

Вдруг он заплакал

.

– Я уничтожен! – рыдал он у меня на груди

.

– О! Какой стыд! Где моя мама? Я хочу к маме!

– Здесь я, Ракюссен, дружище, – воскликнул я

.

– Вы можете полностью на меня поло житься!

В течение всего этого времени зеваки на тротуаре смотрели на нас с неослабевающим вни манием

.

Первым устал от спектакля голубь

.

Он резко дернул колокольчик, лошадь тронулась, сани легко заскользили по снегу

.

Голубь то и дело оборачивался и бросал на нас ничего хоро шего не сулящий взгляд

.

Ракюссен продолжал всхлипывать, и я начинал ощущать то странное чувство, которое у меня не предвещает ничего хорошего, как будто мой череп сжимают какие то тиски

.

Сани остановились перед зданием, над которым развевался советский флаг

.

Голубь спрыгнул с сиденья, забежал внутрь и тут же вернулся в сопровождении полицейского

.

– Товарищ, – воскликнул я, – мы целиком переходим под вашу защиту

.

Мы двое – мирные Ромен Гари Гражданин голубь американские туристы, и с нами только что обошлись крайне недостойным образом

.

Этот izvoztchik

.

.

.

– Почему этот мерзкий голубь привез нас в участок? – перебил меня Ракюссен

.

Полицейский пожал плечами

.

– Вы находились в его санях целый час, но так толком и не объяснили, куда вас нужно отвезти, – объяснил он нам на чистейшем английском

.

– К тому же ваше поведение показалось ему странным, и он даже утверждает, что вы смотрели на него угрожающе

.

Вы напугали его, товарищи

.

Этот izvoztchik не привык к туристам и их чудаческим манерам

.

Его можно понять

.

– И он вам объяснил все это? – мрачно спросил Ракюссен

.

– Да

.

– Значит, он говорит по-русски? Полицейский был искренне удивлен

.

– Товарищи туристы, – сказал он, – я могу вас заверить, что девяносто пять процентов нашего населения говорит и пишет на своем родном языке

.

– Включая и голубей?

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.