WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

.

РОМЕН ГАРИ Рассказы im WERDEN VERLAG DALLAS AUGSBURG 2003

.

ROMAIN GARY Nouvelles im WERDEN VERLAG DALLAS AUGSBURG 2003 Ромен Гари Romain Gary Рассказы Nouvelles Перевод с французского The book may not be copied in whole or in part

.

Commercial use of the book is strictly prohibited

.

.

The book should be removed from server imme diately upon © request

.

©Издательство Симпозиум, 1999,2000,2001 ©«Im Werden Verlag», 2003 http://www

.

imwerden

.

de info@imwerden

.

de OCR, SpellCheck & Design by Anatoly Eydelzon books@tumana

.

net A Generated by LTEX 2 Содержание Подделка

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

5 Лютня

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

13 Птицы прилетают умирать в Перу

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

23 Гуманист

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

31 Декаданс

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

34 Старая-престарая история

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Радости природы

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Гражданин голубь

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Страница истории

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Стена (Святочный рассказ)

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

На Килиманджаро все в порядке

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Я говорю о героизме

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Жители Земли

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Как я мечтал о бескорыстии

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Слава нашим доблестным первопроходцам

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Я ем ботинок

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Письмо к моей соседке по столу

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Ромен Гари Подделка Подделка – Ваш Ван Гог – подделка

.

С

.

.

.

сидел за своим рабочим столом, под своим последним приобретением – картиной Рем брандта, которую он завоевал в открытом бою на аукционе в Нью-Йорке, где знаменитейшие музеи мира не раз признавали свое поражение

.

Развалившись в кресле, Баретта – серый галстук, черная жемчужина, совсем седые волосы, сдержанно-элегантный костюм строгого покроя и монокль на одутловатом лице – вынул из нагрудного кармана платочек и вытер пот со лба

.

– Вы единственный, кто трубит об этом на всех перекрестках

.

Кое-какие сомнения, правда, были, в определенный момент

.

.

.

Я этого не отрицаю

.

Я пошел на риск

.

Однако сегодня вопрос решен окончательно: портрет подлинный

.

Манера письма бесспорна, узнаваема в каждом мазке

.

.

.

С

.

.

.

со скучающим видом играл разрезным ножом из слоновой кости

.

– Ну так в чем же тогда проблема? Радуйтесь, что обладаете этим шедевром

.

– Я вас прошу только об одном: не высказываться по этому поводу

.

Не бросайте свою гирю на весы

.

С

.

.

.

слегка улыбнулся:

– Я был представлен на аукционе

.

.

.

Я воздержался

.

– Продавцы ходят за вами как стадо баранов

.

Они боятся раздражать вас

.

И потом, будем откровенны: самые крупные из них находятся под вашим финансовым контролем

.

.

.

– Это преувеличение, – сказал С

.

.

.

– Я всего лишь принял кое-какие меры предосторож ности, чтобы обеспечить себе некоторое преимущество на распродажах

.

Взгляд Баретты был едва ли не умоляющим

.

– Не понимаю, что вас настроило против меня в этом деле

.

– Мой дорогой друг, будем серьезны

.

Поскольку я не купил этого Ван Гога, то мнение экспертов, усомнившихся в подлинности картины, естественно, получило огласку

.

Но если бы я ее купил, она бы не досталась вам

.

Верно? Что именно вы хотите, чтобы я сделал?

– Вы мобилизовали на борьбу с этой картиной все имеющиеся в вашем распоряжении силы, – сказал Баретта

.

– Я в курсе дела: вы используете все свое влияние, доказывая, что речь идет о подделке

.

А ваше влияние велико, ох как велико! Стоит вам только сказать слово

.

.

.

С

.

.

.

бросил разрезной нож из слоновой кости на стол и встал

.

– Сожалею, мой дорогой

.

Очень сожалею

.

Вопрос – принципиальный, и вам следовало бы понять это

.

Я не стану соучастником подлога, даже через умолчание

.

У вас замечательная коллекция, и вы просто-напросто должны признать, что ошиблись

.

В вопросах подлинности я не иду ни на какие сделки с совестью

.

В мире, где повсюду торжествуют фальсификация и ложные ценности, единственное, во что остается верить, так это в шедевры

.

Мы должны за щищать наше общество от всякого рода фальсификаторов

.

Для меня произведения искусства священны, подлинность – это моя религия

.

.

.

Ваш Ван Гог – подделка

.

Этого трагического гения достаточно предавали при жизни – мы можем, мы должны защитить его по крайней мере от посмертных предательств

.

– Это ваше последнее слово?

©Л

.

Бондаренко, А

.

Фарафонов, перевод, Ромен Гари Подделка – Я удивляюсь, что такой почтенный человек, как вы, может просить меня стать участни ком подобной махинации

.

.

.

– Я заплатил за нее триста тысяч долларов, – сказал Баретта

.

С

.

.

.

презрительно поморщился:

– Я знаю, знаю

.

.

.

Вы умышленно подняли цену на аукционе: ведь если бы вы получили ее за гроши

.

.

.

Нет, в самом деле, все это шито белыми нитками

.

– В любом случае, после того как вы обронили несколько злосчастных слов, смущенные лица людей, когда они смотрят на мою картину

.

.

.

Все-таки вы должны понять

.

.

.

– Я понимаю, – сказал С

.

.

.

– Но не одобряю

.

Сожгите холст, вот жест, который не только поднимет престиж вашей коллекции, но и укрепит вашу репутацию честного человека

.

И я еще раз повторяю, вы здесь ни при чем: речь идет о Ван Гоге

.

Лицо Баретта одеревенело

.

С

.

.

.

узнал знакомое выражение: то, что неизменно появлялось на лицах его соперников в делах, когда он отстранял их от рынка

.

«В добрый час, – подумал он с иронией

.

– Вот так и приобретают друзей

.

.

.

» Но тут в дело была замешана одна из тех немногих ценностей, которыми он действительно дорожил, одна из насущнейших его потребностей – потребность в подлинности

.

Он и сам не мог бы ответить на вопрос, откуда у него эта странная ностальгия

.

Быть может, от полного отсутствия иллюзий: он знал, что не может верить никому, что всем он обязан своему необычайному финансовому успеху, приобретенной власти, деньгам и что живет он, окруженный лицемерием комфорта, которое, хоть и приглушало всякого рода слухи, не могло, однако, служить надежной защитой от злых языков

.

«Прекраснейшей частной коллекции работ Эль Греко ему мало

.

.

.

он еще пытается оспа ривать подлинность картин Рембрандта из американских музеев

.

Не много ли для босяка из Смирны, который занимался воровством с витрин и продавал непристойные почтовые открыт ки в порту

.

.

.

Он нашпигован комплексами, несмотря на свой самоуверенный вид: его погоня за шедеврами не что иное, как попытка забыть свое происхождение»

.

Возможно, в этом и была доля правды

.

Он столь долго пребывал в состоянии некото рой неуверенности – не зная даже, на каком языке он думает: английском, турецком или армянском, – что непреложный в своей подлинности предмет искусства внушал ему такое почтение, какое способны породить в возвышенных и беспокойных душах лишь абсолютно незыблемые ценности

.

Два замка во Франции, роскошнейшие квартиры в Нью-Йорке, Лон доне, безупречный вкус, самые лестные награды, британский паспорт – и тем не менее стоило только промелькнуть той певучей интонации, с какой он бегло говорил на семи языках, да «левантийскому», как его принято называть, выражению на лице, которое встречается также на лицах скульптур самых высоких эпох искусства – Шумерской и Ашшурской, – как тут же начинали подозревать, что его гнетет чувство социальной ущербности (говорить «расовой» уже избегали)

.

И поскольку его торговый флот был таким же мощным, как у греков, а в его салонах работы Тициана и Веласкеса соседствовали с единственным подлинным Вермеером, обнаруженным после подделок Ван Меегерена, поговаривали, что скоро будет невозможно повесить у себя работу мастера, не опасаясь прослыть выскочкой

.

С

.

.

.

все было известно об этих стрелах – кстати, изрядно потрепанных, – которые свисте ли у него за спиной и которые он воспринимал как должные знаки внимания к своей персоне:

он устраивал слишком хорошие приемы, чтобы высший свет Парижа отказывал ему в своих осведомителях

.

Последние же, с особым рвением искавшие его общества, чтобы даром про вести отпуск на борту его яхты или в его имении на мысе Антиб, сами же и высмеивали показную роскошь, которой они так естественно пользовались;

и когда остаток стыда или просто изворотливость мешала им слишком явно заниматься этими опытами по психологи Ромен Гари Подделка ческому восстановлению, они умело разбавляли свои слова самым необходимым количеством иронии и, между двумя приглашениями на ужин, вновь напускали на себя важность

.

Тем не менее С

.

.

.

продолжал приглашать их: он не шел на поводу ни у их подхалимства, ни у своего собственного тщеславия, которому льстило, что они вращаются вокруг него, будто под воздействием некой силы тяготения

.

Он называл их «мои подделки», и когда они сидели за столом или скользили на водных лыжах за быстроходными катерами, которые он предоставлял в их распоряжение, он, наблюдая за ними из окна своей виллы, улыбался и с благодарностью поднимал глаза на какую-нибудь редкую вещь из своей коллекции, умиротворяющую подлин ность которой ничто не могло ни поколебать, ни подвергнуть сомнению

.

В свою кампанию против купленной Баретта картины Ван Гога он не вложил ни капли личной озлобленности: человек, начавший с небольшой бакалейной лавки в Неаполе и стояв ший сегодня во главе крупнейшего пищевого треста Италии, был ему скорее симпатичен

.

Он с пониманием относился к этой потребности покрыть следы от сыра и колбас на стенах холста ми великих мастеров – единственными гербами, которыми еще можно попытаться украсить деньги

.

Но Ван Гог был фальшивый

.

Баретта прекрасно это знал

.

Однако, упорно стремясь доказать его подлинность, покупая экспертов или их молчание, он попадал в сферу влия ния чистой силы и поэтому заслуживал предупреждения со стороны тех, кто еще бдительно следит за соблюдением правил игры

.

– У меня на столе результаты экспертизы Фолькенгеймера, – сказал С

.

.

.

– Я не знал, что с ними делать, но, выслушав вас

.

.

.

Сегодня же я передам это прессе

.

Недостаточно, дорогой друг, иметь возможность приобретать великолепные картины: у нас у всех есть деньги

.

Нужно еще проявлять к подлинным произведениям искусства элементарное уважение, если не хватает сил на настоящий пиетет

.

.

.

Ведь это, в сущности, предметы культа

.

Баретта стал медленно вставать с кресла

.

Он хмурил брови и сжимал кулаки

.

С

.

.

.

с удовольствием наблюдал за непримиримым, убийственным выражением на его лице: оно его молодило

.

Оно напоминало ему о том времени, когда приходилось с боем вырывать каждое дело у конкурента, – времени, когда у него еще были конкуренты

.

– Я вам это попомню, – проворчал итальянец

.

– Можете не сомневаться

.

Мы с вами прошли примерно одинаковый жизненный путь

.

Скоро вы убедитесь, что на улицах Неаполя обучают ударам таким же подлым, как и на улицах Смирны

.

Он бросился вон из кабинета

.

.

.

Не чувствуя себя неуязвимым, С

.

.

.

, однако, не совсем представлял, какой удар может нанести ему пусть даже очень богатый человек

.

Он зажег сигару, быстро проиграл в уме все свои дела, дабы убедиться, что все бреши надежно за купорены и идеальная герметичность обеспечена

.

После того, как полюбовно был улажен конфликт с американской налоговой администрацией, а в Панаме открыто представительство его плавучей империи, ему ничто больше не угрожало

.

И тем не менее после разговора с Баретта на душе у него остался неприятный осадок: снова эта скрытая неуверенность в се бе, от которой он никак не мог избавиться

.

Он оставил свою сигару в пепельнице, встал и отправился в голубую гостиную к жене

.

Тревога никогда не покидала его совсем, но когда он брал руку Алфиеры в свою или касался губами ее волос, он испытывал чувство, которое, за отсутствием лучшего определения, называл «уверенностью» – миг абсолютного доверия, единственный, который он не ставил под сомнение, когда наслаждался им

.

– Вот и вы, наконец, – сказала она

.

Он склонился к ее лицу:

– Меня задержал один досадный

.

.

.

Ну, как все прошло?

– Мать нас, разумеется, потащила в дом мод, но отец заупрямился

.

Мы закончили в Морском музее

.

Скучища

.

Ромен Гари Подделка – Надо уметь и скучать немножко, – сказал он

.

– Иначе вещи теряют свою привлекатель ность

.

.

.

К Алфиере из Италии приехали родители, погостить месяца три

.

С

.

.

.

любезно – но и без колебаний – снял апартаменты в отеле «Ритц»

.

Со своей молодой женой он познакомился в Риме, два года назад, на приеме в посольстве Ливана

.

Она только прибыла из своей семейной усадьбы на Сицилии, где выросла и которую покидала впервые

.

Не без помощи матери она за несколько недель взбудоражила видавшее виды столичное общество

.

Ей тогда едва исполнилось восемнадцать, и она отличалась редкой, в прямом смысле этого слова, красотой, как будто природа сотворила ее, чтобы закрепить свою верховную власть и принизить все сделанное рукой человека

.

Копна черных волос, лоб, глаза, губы в своей гармонии представлялись как некий вызов жизни искусству, а нос, изящество которого не исключало, однако, твердости характера, придавал лицу легкость, спасая его от холодности, которая почти всегда сопутствует чересчур смелым поискам совершенства;

достичь его, а возможно, избежать, удается только природе в ее великие моменты вдохновения или же благодаря таинственной игре случая

.

Шедевр – таково было единодушное мнение всех, кто смотрел на лицо Алфиеры

.

Несмотря на все оказываемые ей почести, комплименты, вздохи и прочие восторги в ее ад рес, девушка отличалась необыкновенной скромностью и робостью, за что, несомненно, были в ответе и монахини монастыря, где она воспитывалась

.

Она всегда выглядела смущенной и удивленной, слыша этот льстивый говор, который преследовал ее везде, где бы она ни появи лась;

под пылкими взглядами мужчин она бледнела, отворачивалась, ускоряла шаг, а на лице ее читалась робость и даже смятение, достаточно неожиданное у ребенка, которому никогда ни в чем не отказывали;

трудно было представить существо более очаровательное и при этом почти не осознающее всей степени своей красоты

.

С

.

.

.

был на двадцать два года старше Алфиеры, но ни мать девушки, ни ее отец – один из тех герцогов, которыми изобилует юг Италии и на чьих гербах, со стертым серебром, со хранились лишь изображения жалких остатков латифундии, общипанных козами, – не нашли ничего аморального в этой разнице возрастов

.

Напротив, чрезмерная робость, неуверенность девушки в себе, от которой ее не могли излечить ни почести, ни восхищенные взгляды те рявших голову поклонников, как бы подталкивали к союзу с сильным и опытным мужчиной;

а репутация С

.

.

.

в этом плане была известна

.

Сама Алфиера принимала его ухаживания с явным удовольствием и даже с благодарностью

.

Свадьбу сыграли без помолвки, три недели спустя после первой встречи

.

Никто не ожидал, что С

.

.

.

, этот, как его неизвестно почему на зывали, «авантюрист», этот «пират», постоянно висевший на телефоне, держа связь со всеми биржами мира, в один миг «остепенится» и станет преданным мужем, посвящающим обще ству молодой жены больше времени, чем своим делам или коллекциям

.

С

.

.

.

был влюблен, искренне и глубоко, но те, которые хвастались близким знакомством с ним и которые тем охотнее выдавали себя за его друзей, чем они больше его критиковали, не уставали напоми нать, что, вероятно, не одной любовью объясняется тот торжествующий вид, какой появился у него после женитьбы, и что ость в сердце этого любителя искусства радость иного рода, менее чистая, а именно: то, что он похитил у других шедевр более безупречный и более цен ный, нежели все его Веласкесы и Эль Греко вместе взятые

.

Супружеская чета обосновалась в Париже, в бывшем особняке послов Испании, в квартале Марэ

.

На целых полгода С

.

.

.

забросил дела, друзей, картины;

его суда продолжали бороздить океаны, а его представители во всех частях света исправно телеграфировали ему отчеты о своих находках и готовящихся крупных аукционах, однако было очевидно, что он безразличен ко всему, кроме Алфиеры;

счастье его было таким полным, что мир, казалось, становится для него спутником, далеким Ромен Гари Подделка и не представляющим интереса

.

– Вы выглядите озабоченным

.

– Да, я озабочен

.

Всегда неприятно поражать человека, не сделавшего тебе ничего плохого, в его самую чувствительную точку: тщеславие

.

.

.

Однако именно это я собираюсь сделать

.

– Почему же?

С

.

.

.

немного повысил голос, как всегда, когда он бывал раздражен, более заметным стал певучий акцент

.

– Дело принципа, моя дорогая

.

С помощью миллионов пытаются устроить молчаливый заговор вокруг фальшивого произведения искусства, и если мы не наведем в этом порядок, очень скоро никого не будет волновать разница между настоящим и поддельным, и самые прекрасные коллекции потеряют всякое значение

.

.

.

Он не сдержался и величавым жестом указал на «Каирский пейзаж» Беллини, висевший над камином

.

Молодая жена как будто смутилась

.

Она опустила глаза, и выражение неловко сти, почти грусти тенью легло на ее лицо

.

Она робко положила ладонь на руку мужа

.

– Не будьте слишком жестоки

.

.

.

– Иногда это необходимо

.

Примерно месяц спустя после того, как публикацией в большой прессе сокрушительно го отчета группы экспертов во главе с Фолькенгеймером была поставлена финальная точка спорам о «Неизвестном Ван Гоге», С

.

.

.

нашел в своей почте фото, не снабженное никаким комментарием

.

Он рассеянно посмотрел на него: лицо очень юной девушки, и самая приме чательная черта его – огромный нос, похожий на клюв хищной птицы

.

Он бросил фото в корзину для бумаг и забыл о нем

.

На следующий день он получил новую копию, и в течение недели, всякий раз, когда секретарша приносила почту, он находил фотографию, с которой на него смотрело лицо с уродливым носом-клювом

.

Наконец, вскрыв однажды утром конверт, он обнаружил приложенную к отправлению записку

.

Отпечатанный на машинке текст был кра ток: «Шедевр из вашей коллекции – подделка»

.

С

.

.

.

пожал плечами: он не понимал, какой интерес может представлять для него этот причудливый снимок и какое отношение имеет он к его коллекции

.

Он собирался уже выбросить фотографию, как вдруг его задело сомнение:

глаза, рисунок губ, что-то в овале лица смутно напоминало ему Алфиеру

.

Это казалось смеш ным: никакого реального сходства не было, угадывались, да и то с трудом, лишь отдаленные родственные черты

.

Он исследовал конверт: письмо было отправлено из Италии

.

Он вспомнил, что у жены на Сицилии осталась куча двоюродных сестер, которых он содержал в течение многих лет

.

С

.

.

.

решил поговорить с ней об этом

.

Он сунул фото в карман и забыл о нем

.

И только вечером, за ужином – он пригласил ее родителей, уезжавших на следующий день, – неясное сходство вновь пришло ему на память

.

Он взял фото и протянул его жене

.

– Посмотрите, дорогая

.

Я нашел это в почте сегодня утром

.

Трудно представить более неудачный носовой отросток

.

.

.

Лицо Алфиеры стало мертвенно-бледным

.

Губы ее задрожали, на глазах выступили сле зы;

она бросила на отца умоляющий взгляд

.

Герцог, сражавшийся со своей рыбой, едва не подавился костью

.

Его щеки вздулись и побагровели

.

Его глаза полезли из орбит, его гу стые, тщательно подкрашенные черные усы, которые гораздо лучше смотрелись бы на лице какого-нибудь карабинера, а не истинного потомка короля обеих Сицилий, встопорщились, готовые атаковать;

он издал несколько сердитых звуков, поднес к губам салфетку и так резко изменился в лице, что обеспокоенный дворецкий наклонился к нему с самым участливым, на какой только был способен, видом

.

Герцогиня, только что вынесшая окончательное суждение о последнем выступлении Каллас в Парижской Опере, застыла с разинутым ртом и поднятой кверху вилкой;

ее чрезмерно напудренное лицо, окруженное огненно-рыжей шевелюрой, ис Ромен Гари Подделка казилось и отправилось на поиски своих черт среди жировых утолщений

.

Совершенно неожи данно С

.

.

.

не без некоторого удивления обнаружил, что нос его тещи, не будучи таким же причудливым, чем-то все же похож на нос с фотографии: он раньше заканчивался, но шел, бесспорно, в том же направлении

.

Внимательно посмотрев на него, он не смог удержаться, чтобы с некоторой тревогой не перевести взгляд на лицо жены: но нет, к счастью, в этих пленительных чертах не было никакого сходства с чертами ее матери

.

Он положил нож и вилку, наклонился, взял руку Алфиеры в свою

.

– В чем дело, дорогая?

– Я чуть не подавился, вот в чем дело, – заявил герцог с пафосом

.

– С рыбой всегда надо быть крайне осторожным

.

Я очень сожалею, дитя мое, что так взволновал тебя

.

.

.

– Человек вашего положения должен быть выше этого, – вставила герцогиня весьма некстати, так, что С

.

.

.

даже не понял, намекает она на кость или подхватывает разговор, нить которого, возможно, от него ускользнула

.

– Вам слишком завидуют, и вряд ли стоит обращать внимание на эти сплетни

.

В них нет ни одного слова правды!

– Мама, прошу вас, – сказала Алфиера упавшим голосом

.

Герцог выдал целую серию ворчливых звуков, которым позавидовал бы самый чистокров ный бульдог

.

Дворецкий и оба лакея ходили вокруг да около с безразличным, как будто бы, видом, плохо скрывая живейшее любопытство

.

С

.

.

.

заметил, что ни жена, ни ее родители не смотрят на фотографию

.

Наоборот, они старательно отводили взгляд от лежавшего на ска терти предмета

.

Алфиера сидела неподвижно как статуя;

она бросила салфетку и, казалось, вот-вот вскочит из-за стола;

она пристально смотрела на мужа округлившимися глазами, в которых читалась немая мольба;

когда тот сжал ее руку в своей, она разразилась рыданиями

.

С

.

.

.

дал знак лакеям оставить их одних, встал, подошел к, жене, наклонился к ней:

– Дорогая, я не понимаю, почему эта смешная фотография

.

.

.

На слове «смешная» Алфиера вся напряглась, и С

.

.

.

с ужасом обнаружил на этом неска занно красивом лице выражение затравленного зверя

.

Когда он хотел ее обнять, она вдруг вырвалась из его рук и убежала

.

– Вполне естественно, что у человека вашего положения есть враги, – сказал герцог

.

– У меня самого

.

.

.

– Вы счастливы вдвоем, и это главное, – сказала его жена

.

– Алфиера всегда была необычайно впечатлительной, – сказал герцог

.

– Завтра от этого не останется никаких следов

.

.

.

– Ее надо простить, она еще так молода

.

.

.

С

.

.

.

встал из-за стола, намереваясь пройти к жене;

он нашел дверь спальни запертой и услышал всхлипывания

.

Когда он постучал, всхлипывания только усилились

.

Все его просьбы открыть оказались тщетными, и он удалился к себе в кабинет

.

Он совсем забыл о фотографии и недоумевал, что же могло привести Алфиеру в такое состояние

.

Он чувствовал неясную тревогу – какой-то безотчетный страх – и пребывал в сильном замешательстве

.

Так прошло около четверти часа, как вдруг зазвонил телефон

.

Секретарша сообщила, что с ним хочет говорить синьор Баретта

.

– Скажите ему, что меня нет

.

– Он настаивает

.

Говорит, это очень важно

.

Речь идет о какой-то фотографии

.

– Дайте его мне

.

Баретта на другом конце провода был само добродушие, но С

.

.

.

слишком хорошо чувство вал интонацию, чтобы не уловить в голосе своего собеседника нюанс почти злобной насмешки

.

– Что вы от меня хотите?

– Вы получили фото, друг мой?

Ромен Гари Подделка – Какое фото?

– Вашей жены, черт побери! Мне стоило таких трудов раздобыть его! Семья приняла все меры предосторожности

.

Они никому не разрешали фотографировать свою дочь до операции

.

Тот снимок, что я вам послал, сделали в монастыре Палермо монахини;

групповая фотография, я специально попросил ее увеличить

.

.

.

Ее нос был полностью видоизменен одним миланским хирургом, когда ей было шестнадцать лет

.

Теперь вы видите, фальшивый не только мой Ван Гог: таков же и шедевр из вашей коллекции

.

Доказательство у вас перед глазами

.

Раздался грубый смех, затем – щелчок: Баретта повесил трубку

.

С

.

.

.

остался совершенно неподвижно сидеть за своим рабочим столом

.

Kurlik! Старое жаргонное словечко, популярное в Смирне, оскорбительный термин, который употребляют турецкие и армянские торговцы, обозначая тех, кто позволяет себя обирать, всех наивных, доверчивых простофиль, сотрясло тишину кабинета своим явным, полным издевки, акцентом

.

Kurlik! Его одурачила парочка убогих сицилийцев, и не нашлось ни одного человека среди тех, кто называл себя его друзьями, чтобы раскрыть ему обман

.

Наверняка они смеялись у него за спиной, радуясь, что он попал впросак, видя, с каким обожанием он относит ся к подделке, он, человек, прослывший обладателем безупречного вкуса и не допускавший никаких компромиссов в вопросах подлинности

.

.

.

«Шедевр из вашей коллекции – поддел ка

.

.

.

» Висевший напротив этюд к «Толедскому распятию» на миг вызвал у него раздражение бледностью желтых и глубиной зеленых тонов, затем помутнел, исчез, оставив его одного в презрительно-враждебном мире, так по-настоящему и не принявшем его, видящем в нем лишь выскочку, которого достаточно долго эксплуатировали, чтобы с ним надо было церемониться!

Алфиера! Единственный человек, которому он полностью доверял, на кого мог положиться в трудную минуту

.

.

.

Она послужила инструментом в руках затравленных жуликов, скрыла от него свое истинное лицо, и в течение двух лет нежной близости ни разу не нарушила заговора молчания, не сделала даже и попытки признаться хотя бы из жалости

.

.

.

Он попробовал взять себя в руки, подняться над этими гнусностями: пора было забыть, наконец, о своих сокровен ных обидах, избавиться раз и навсегда от еще сидевшего в нем жалкого чистильщика сапог, который просил милостыню на улицах, спал под витринами и которого любой мог обругать и унизить

.

.

.

Он услышал слабый шум и открыл глаза: в дверях стояла Алфиера

.

Он встал

.

Он усвоил привычки высшего света, обучился хорошим манерам;

он знал слабости человеческой натуры и был способен их прощать

.

Он встал и, надев на себя маску снисходительной иронии, которую так хорошо умел носить, сделал попытку вернуться к роли терпимого светского человека, которую ему удавалось играть с такой легкостью

.

Но когда он попытался улыбнуться, все его лицо исказилось;

он хотел показаться невозмутимым, но его губы дрожали

.

– Почему вы мне не сказали?

– Мои родители

.

.

.

Он с удивлением услышал свой презрительный, почти истеричный голос, кричавший где-то очень далеко:

– Ваши родители – бессовестные люди

.

.

.

Она плакала, положив ладонь на ручку двери, не решаясь войти, повернувшись к нему с выражением ошеломляющей мольбы на лице

.

Он хотел подойти к ней, обнять, объяснить

.

.

.

Он знал, что нужно проявить великодушие и понимание, что уязвленное самолюбие – ничто рядом с этими вздрагивающими от рыданий плечами, рядом с таким горем, и, разумеется, он бы все простил Алфиере, но не Алфиера стояла перед ним: это была другая женщина, посторонняя, с которой он даже не был знаком, которую ловкость фальсификатора скрыла от его взглядов

.

Какая-то сила настойчиво понуждала его восстановить на этом очарователь Ромен Гари Подделка ном лице уродливый нос, похожий на клюв хищной птицы, с жадно зияющими ноздрями;

он шарил по лицу пронзительным взглядом, выискивая детали, следы, которые выявили бы обман, выдали бы руку шарлатана

.

.

.

Что-то жесткое, неумолимое шевельнулось в его сердце

.

Алфиера закрыла лицо руками

.

– О, пожалуйста, не смотрите на меня так

.

.

.

– Успокойтесь

.

Вы все же должны понять, что в сложившейся ситуации

.

.

.

С

.

.

.

не сразу удалось получить развод

.

Причина, на которую он вначале сослался, произ вела в газетах сенсацию – подлог и использование заведомо подложного документа

.

Все это возмутило суд, в первой инстанции в иске ему отказали, и только ценою тайного соглашения с семьей Алфиеры – точную цифру так никогда и не узнали – он смог удовлетворить свою потребность в подлинности

.

Сейчас он живет достаточно уединенно и целиком посвящает себя своей коллекции, которая постоянно растет

.

Только что он приобрел «Голубую Мадонну» Рафаэля на аукционе в Базеле

.

Ромен Гари Лютня Лютня Высокий, стройный, отличающийся той элегантностью, что так идет к длинным хрупким кистям с пальцами художника или музыканта, посол граф де Н

.

.

.

занимал в течение всей своей карьеры важные посты, но – в холодных краях, вдали от этого Средиземноморья, к кото рому он стремился с такой упорной и немного мистической страстностью, словно между ним и латинским морем существовала некая тесная глубинная связь

.

Коллеги по дипломатическому корпусу в Стамбуле упрекали его в некоторой холодности, казалось бы никак не вязавшейся с пристрастием графа к солнцу и неге Италии – в чем он, кстати, редко признавался, – а также в недостаточной общительности;

самые проницательные или самые снисходительные видели в этом признак крайней чувствительности, даже ранимости, которую не всегда удается скрыть под хорошими манерами

.

А быть может, его любовь к Средиземноморью была лишь своего рода переносом чувств, и он дарил небу, солнцу, шумным играм света и воды все то, что в си лу ограничений, налагаемых его воспитанием, профессией, а также, вероятно, и характером, он не мог открыто отдать людям или одному человеческому существу

.

В двадцать три года он женился на девушке, которую знал с детских лет, – и это также было для него лишь способом избежать соприкосновения с миром посторонних

.

О нем гово рили, что он являет собой редкий пример дипломата, сумевшего уберечь свою личность от чрезмерного поглощения должностными обязанностями;

впрочем, он выказывал легкое пре зрение по отношению к людям, которые, говоря его словами, «слишком уж походили на то, что продавали»

.

«А это, – объяснял он своему старшему сыну, недавно последовавшему по его стопам, – слишком явно раскрывая возможности человека, никогда не идет на пользу ни ему самому, ни его делу», Подобная сдержанность не мешала графу тонко чувствовать свою профессию;

и в пятьде сят семь лет, занимая свой третий по счету посольский пост, купаясь в почестях и являясь отцом четырех очаровательных детей, он томился смутным чувством, которое не мог объяс нить, – что он всем пожертвовал ради работы

.

Жена была для него идеальной спутницей жизни;

некоторая узость мышления, в которой он втайне ее обвинял, возможно, более, чем что-либо другое, способствовала его карьере, по крайней мере во всем, что относилось к ее внешней, но отнюдь не маловажной стороне, так что вот уже двадцать пять лет, как он в значительной мере был избавлен от всего, что касалось выбора закусок, печенья, подбора цветов, от любезностей, ритуальных хороводов, благопристойных отсидок и утомительных фривольностей дипломатической жизни

.

Она как бы инстинктивно оберегала его посредством всего, что было в ней педантичного, «комильфо», условного, и он изумился бы, узнав, сколько любви вмещало в себя то, что он считал просто узостью кругозора

.

Они были одного возраста;

имения их семей соседствовали на берегу Балтики;

ее родители устроили этот брак, даже и не подозревая, что она любила его с детства

.

Теперь это была худая женщина, с прямой осан кой, одевавшаяся с тем безразличием, в котором было что-то от самоотречения;

она питала слабость к ленточкам из черного бархата вокруг шеи, которые лишь притягивают внимание к тому, что они пытаются скрыть

.

Чересчур длинные серьги причудливо подчеркивали каж дый поворот головы и придавали что-то патетическое ее неженственному облику

.

Они мало разговаривали друг с другом, как будто между ними существовал молчаливый уговор;

она стремилась предугадать малейшее его желание и в максимальной степени избавить его от общения с людьми

.

©Л

.

Бондаренко, А

.

Фарафонов, перевод, Ромен Гари Лютня Он пребывал в убеждении, что оба они заключили брак по расчету и что стать супругой посла было целью и венцом всей ее жизни

.

Он бы изумился, а возможно, даже возмутился, ко гда бы узнал, что она проводит долгие часы в церквах, прося за него Бога

.

С самой их свадьбы она ни разу не забывала о нем в своих молитвах, и они были пылкими и просительными, как будто она считала, что он постоянно подвергается какой-то скрытой опасности

.

И сейчас еще, на гребне примерной жизни, когда дети уже выросли и когда ничто, казалось бы, не угрожает тому, кого она окружила немой и как бы мучительной лаской, странным образом скрываемой даже в мгновенья супружеской близости, и сейчас еще, после тридцати пяти лет совместной жизни, ей случалось часами простаивать на коленях во французской церкви Пера, сжимая в пальцах кружевной платок, молясь о том, чтобы не взорвалась внезапно одна из тех бомб замедленного действия, которые судьба порой закладывает с самого рождения в сердце муж чины

.

Но что же могло угрожать изнутри человеку, вся жизнь которого была как один долгий солнечный день с идеальной видимостью, как процесс неторопливого и спокойного расцвета личности, нашедшей свое призвание?

Граф провел самую светлую пору своей карьеры в крупных столицах, и если ему еще чего-то хотелось, так это быть назначенным однажды в Рим – это сердце Средиземноморья, – о котором он продолжал грезить с пылом влюбленного

.

Судьба, однако, как бы отчаянно противилась его желанию

.

Неоднократно он был на грани того, чтобы получить назначение в Афины, затем в Мадрид, но в последний момент какое-нибудь внезапное решение Админи страции отбрасывало его далеко от цели

.

То, что граф называл превратностями судьбы, его жена всегда принимала с некоторым облегчением, хотя никогда в этом и не признавалась

.

Даже те несколько недель отпуска, ко торый они ежегодно проводили с детьми на Капри или в Бордигере, она переносила с трудом:

ее привычка к умолчанию, ее темперамент, чувствовавший себя привольно лишь в разрежен ном климате, приятно навевавшем лишенный всяческих страстей покой, даже цвет ее лица, очень бледный, превосходно сочетавшийся с тяжеловесной скрытностью всегда задернутых штор, – все способствовало тому, что Средиземноморье представлялось ей джунглями красок, запахов и звуков, в которые она вступала с тяжелым сердцем

.

В таком количестве света ей виделось нечто безнравственное;

это слишком приближалось к наготе

.

Со страстей и с сердец спадала целомудренная пелена холодности, тумана или дождя: все допускалось, все обнаро довалось, все выставлялось напоказ и все отдавалось

.

Средиземноморье отчасти производило на нее впечатление гигантского злачного места, и она так и не сумела свыкнуться с тем, что приезжает туда с детьми: она отваживалась на это, лишь взяв с собой двух гувернанток и воспитателя для мальчиков

.

Когда дети играли на пляже Лидо, она не спускала с них глаз, будто опасалась, что сами волны и море могут дать им какой-нибудь безнравственный совет или научат какой-нибудь запрещенной игре

.

Она испытывала отвращение ко всему яркому и к природе относилась крайне сдержанно, словно считала ее способной на скандальный по ступок;

держалась она всегда натянуто, беспокойно, все время контролируя и подавляя свою нервозность, проявлявшуюся лишь в чуть заметном подрагивании серег;

она уделяла чрезмер ное внимание манерам, приличиям и поступала так, как будто целью ее жизни было пройти незамеченной

.

Трудно было представить воспитание более строгое, чем у нее, и увенчавшееся большими успехами

.

И если бы не некоторая ее неспособность улыбаться, из нее бы вышла идеальная супруга посла

.

Улыбки ее были быстрыми, вымученными, как холодная дрожь;

она относилась к тем людям, о которых трудно что-либо сказать и вместе с тем которых трудно забыть

.

Она была неутомима в своей деятельности, в заботах о карьере мужа, воспитании Квартал в Стамбуле

.

Ромен Гари Лютня детей;

она щедро растрачивала себя на визиты, благотворительность, приемы, светские обя занности, ненавидя их в той же мере, что и граф (хотя он об этом и не догадывался), но отдаваясь им с усердием, ибо это были единственные знаки любви и преданности, которые она могла позволить себе в отношении мужа

.

На ее лице с тонкими губами и чуть заострен ными чертами бледной птицы лежала печать неослабной решимости, воли, направленной к одной-единственной, трудновообразимой цели

.

Создавалось впечатление, будто она скрывает тайну, будто она знает нечто, о чем никто, никогда, ни за что не должен догадаться: это читалось во внезапном беспокойстве ее взгляда, судорожной нервозности рук, в сдержанно сти ее беглых и ледяных улыбок, которыми она изредка награждала жен сотрудников своего мужа, пытавшихся завязать с ней дружбу и которых она немедленно начинала подозревать в желании вторгнуться в ее личный мир

.

Считали, что ее снедает честолюбие, и немного под трунивали над тем, как ревностно, а порою почти мнительно следит она за всем, что давно уже, казалось, не требует стольких усилий: положением мужа и будущим детей

.

Их было четверо – два сына и две дочери;

старший совсем недавно тоже поступил на дипломатиче скую службу, заняв пост атташе в Париже;

младший учился в Оксфорде и на днях прибыл в Стамбул, чтобы провести там каникулы и подготовиться к экзамену;

обе дочери, шестнадцати и восемнадцати лет, жили с родителями

.

Граф де Н

.

.

.

уже больше года находился на своем посту в Стамбуле, и ему нравился этот край, куда цивилизации приходили, чтобы так красиво угаснуть;

впрочем, он чудесным образом преуспел в Турции и питал к ее гордому и отважному народу искреннее и дружеское уважение

.

Какое-то время назад столицу перенесли в Анкару, которая быстро выросла из земли по воле Ататюрка, но посольства тянули с переездом, заставляли себя упрашивать и, пользуясь летней порой, еще оставались на Босфоре

.

Утренние часы граф проводил в канцелярии;

после обеда он долго бродил среди мечетей, по базарам, задерживаясь у торговцев предметами искусства и антиквариатом;

он часами мог задумчиво созерцать драгоценный камень или поглаживать своими длинными, тонкими паль цами, как будто для этого и созданными, статуэтку или маску, словно пытаясь вдохнуть в них жизнь

.

Как все ценители, он испытывал потребность потрогать, подержать в руках то, чем наслаждался его взор;

антиквары услужливо открывали ему свои витрины, и он оставал ся наедине со своим наслаждением

.

Но покупал он мало

.

И дело было вовсе не в скупости

.

Просто самым прекрасным вещам всегда чего-то недоставало

.

Он почти судорожным жестом отодвигал кольца, чаши, иконы, камеи – еще одна статуэтка, еще один эмалевый пейзаж, сверкание драгоценностей

.

Его рука порой сжималась от нетерпения, почти физического ощу щения пустоты – чего-то не хватало

.

Сама красота произведения искусства его только еще больше раздражала, потому что она наводила на мысль о совершенстве более грандиозном, более полном, всего лишь жалким предчувствием которого и было всегда искусство

.

Порой, когда он скользил пальцами по формам, которые придало статуе вдохновение художника, его вдруг охватывала глубокая тоска, и, лишь сделав над собой усилие, он мог сохранить тот достойный и уравновешенный вид, которого все от него ждали

.

Именно в такие мгновенья он с наибольшей остротой испытывал ощущение упущенного призвания

.

Однако он никогда не помышлял о том, чтобы стать художником

.

Сама тяга к искусству пришла к нему слишком поздно

.

Нет, что-то было в его руках, пальцах – будто у них была своя мечта, неподвластное его воле влечение, которого он не понимал

.

Ему, никогда не страдавшему бессонницей, все чаще случалось часами лежать без сна, прислушиваясь к смутному физическому зову, про буждавшемуся в его ладонях неким словно ночью родившимся новым ощущением

.

В конце концов ему становилось неудобно перед торговцами, и он стал наведываться на базары все реже и реже

.

Он даже поделился своими опасениями с женой за завтраком

.

Завтрак пред Ромен Гари Лютня ставлял из себя семейный обряд, отправляемый под синим зонтом на террасе Терапиа над Босфором: дворецкий в белых перчатках торжественно разносил ритуальные орудия;

госпо жа де Н

.

.

.

руководила церемонией, проходившей в восхитительно отлаженной атмосфере, в которую лишь пчелы порой вносили неожиданную ноту

.

Граф начал издалека, чувствуя себя виноватым, хотя сам и не знал в чем;

впрочем, он решился об этом заговорить, чтобы как раз и покончить с этим нелепым чувством вины

.

– Кончится тем, что за мной здесь прочно закрепится репутация скряги, – сказал он

.

– Я провожу время у стамбульских антикваров, ничего не покупая

.

Вчера после обеда я, на верное, полчаса стоял перед статуэткой Аполлона, но так и не смог решиться

.

Мне кажется, что даже самым совершенным предметам искусства недостает главного

.

Между тем одной из черт своего характера я считал снисходительность, чувство, которое редко сочетается с непри миримой жаждой совершенства

.

У торговцев уже складывается обо мне такое впечатление, будто, предложи они мне статую Фидии, я и тут найду что возразить

.

– И в самом деле, будет лучше, если вы купите у них что-нибудь, – сказала графиня

.

– Половина слухов, расползающихся по дипломатическому корпусу, рождается на базарах

.

Порой их бывает достаточно, чтобы повлиять на карьеру

.

Во всяком случае, известно по дням, что купил самый мелкий атташе и сколько он за это заплатил

.

– В следующий раз я куплю первое, что подвернется под руку, – сказал граф наигранным тоном

.

– Но согласитесь, лучше уж пусть меня обвинят, как говорят французы, в «прижими стости», чем в наличии дурного вкуса

.

Его старшая дочь разглядывала лежавшие на скатерти длинные точеные кисти отца

.

– Чтобы объяснить ваши колебания, достаточно взглянуть на ваши руки, папа, – сказала она

.

– Я сама видела вас на днях у Ахмеда, когда вы мечтательно гладили египетскую статуэтку

.

У вас был завороженный и в то же время грустный вид

.

Вы, я уж и не знаю сколько времени, продержали фигурку в руке, затем вновь поставили в витрину

.

Я никогда не видела вас таким подавленным

.

В действительности вы сами слишком артистичная натура, чтобы довольствоваться созерцанием

.

У вас потребность творить самому

.

Я абсолютно уверена, что вы упустили свое призвание

.

.

.

– Кристель, прошу тебя, – мягко произнесла графиня

.

– Я хочу только сказать, что под оболочкой идеального дипломата в течение тридцати лет скрывался художник, которому ваша воля мешала проявить себя, но который сегодня берет реванш

.

Я убеждена, что вы талантливы, папа, и что в вас сидит великий художник или скульптор, который был связан в течение целой жизни, вот почему теперь каждый предмет искусства для вас как упрек, как угрызение совести

.

Всю жизнь вы в созерцании искали эстетическое удовлетворение, но дать вам его могло бы только творчество

.

Ваш дом посте пенно превратился в музей, но вы упорно продолжаете вести раскопки у всех стамбульских антикваров, вы ищете произведение, которое заключено в вас самих

.

Все эти миниатюры, скульптуры, безделушки вокруг вас – свидетельство неудавшейся жизни

.

.

.

– Кристель! – сказала герцогиня строго

.

– О! Все относительно, конечно

.

Я говорю лишь об артистическом призвании

.

Когда вы на базаре у Ахмеда стоите перед каменным изображением какого-нибудь языческого божества, что вас мучает, так это желание творить

.

Вы не можете довольствоваться произведением другого

.

Впрочем, все это написано на ваших руках

.

Внезапно граф ощутил рядом с собой чье-то обеспокоенное и напряженное присутствие – жена

.

То, что можно с такой легкостью говорить о его дипломатической карьере, о чреде почестей, какой была его жизнь, – вот, вероятно, с чем ей трудно было смириться или просто стерпеть это

.

Он сдержанно кашлянул, поднес к губам салфетку;

то, что можно вкладывать Ромен Гари Лютня столько страсти в любовь к респектабельности, чинам, почестям, – вот чего он никак не мог понять

.

Ему даже в голову не приходило, что то, что он называет «любовью к респектабельно сти, чинам, почестям», было, возможно, просто любовью

.

Зато он знал другое – и вспоминал не без досады, – что если бы не она, то он бы уже давно оставил службу и жил в каком нибудь рыбацком поселении в Италии, рисовал, ваял

.

.

.

Непроизвольно его кисть сжалась в странном ощущении потребности чего-то, с какой-то физической ностальгией в пальцах

.

– Мне скорее кажется, что у папы руки музыканта, – вмешалась младшая дочь

.

– Очень легко представить, как они касаются клавиш, струн скрипки или даже гитары

.

.

.

Какое-то время над скатертью между медом и вазой с цветами жужжала пчела, по Босфору проплыл каик, неторопливо и томно, ничем не потревожив лености взгляда;

послышался скрежет шин по гравию

.

– Водитель, – сказал граф

.

Он встал, улыбнулся детям, намеренно не посмотрел на жену и сел в машину

.

В пути он раза два-три взглянул на свои руки

.

Он был тронут горячностью дочери, ее словоохотливыми и простодушными рассуждениями

.

Ведь это правда, что уже многие годы ему недостаточно одного созерцания и что в нем все больше растет странное, неодолимое желание поглуб же вкусить от красоты мира, поднести ее к губам, как кубок с вином

.

.

.

Он наклонился к водителю

.

– К Ахмеду, – сказал он

.

Среди антикваров, уже долгое время наблюдавших за графом де Н

.

.

.

, как он, перебирая одну за другой драгоценные безделушки, никогда, казалось, не находил того, что искал, был, естественно, и Ахмед, – не только самый крупный торговец на базаре, но также и большой знаток человеческой натуры, к которой питал настоящую страсть коллекционера

.

Это был округлый, почти тучный мужчина с оливковым цветом лица, с красивыми влажными глазами цвета морской волны;

он все еще покрывал свои седеющие волосы феской, хотя ношение ее в Турции было запрещено недавним декретом Ататюрка

.

В его взгляде постоянно светился необычный огонек, словно великолепие драгоценных камней, среди которых он жил, в кон це концов передало его глазам немного своего блеска, а с его мясистого лица не сходило выражение чудесного, почти благоговейного восхищения, которое как бы отражало изумле ние и благодарность истинного ценителя перед неисчерпаемыми богатствами человеческой души в ее удивительно многообразных проявлениях

.

Самым большим удовольствием для него было из глубины своей лавки восхищенно наблюдать с утра до вечера неистощимую в сво ем изобилии человеческую фауну, ее глубоко скрытые тайники, засекреченные или видимые невооруженным глазом, неожиданные проявления ее безобразия или красоты

.

Граф де Н

.

.

.

считался у стамбульских антикваров одним из наихудших клиентов, которых Аллах когда-либо приводил на их базары

.

Но Ахмед никогда не был сторонником скоропали тельных суждений

.

Напротив, он многого ждал от дипломата и заботливо его обихаживал

.

В его присутствии он переживал те упоительные минуты предвосхищения, которые ведомы каждому коллекционеру, когда он чувствует, что напал на след редкого и ценного предмета, долгое время остававшегося неузнанным, чью глубинную подлинность так никогда и не уда лось отгадать ни одному из множества падавших на него взоров

.

Чаще всего Ахмеда можно было видеть во внутреннем дворике его магазина, возле фонтана, в обществе молодого пле мянника;

когда в одном из отделов магазина появлялся граф де Н

.

.

.

, с лица Ахмеда тут же исчезало всякое выражение, что являлось у него верным признаком волнения;

он вставал и шел встречать посла с полной достоинства вежливостью, начисто лишенной раболепия

.

Ника кая торговая сделка, какой бы выгодной она ни оказалась, не доставила бы ему четверти того удовлетворения, которое он испытывал, незаметно наблюдая, как дипломат борется со своим Ромен Гари Лютня тайным демоном

.

Терпеливо, как бывалый изыскатель, Ахмед ждал уже год

.

Он опасался лишь одного: что во время случайной прогулки или встречи вдруг раскроется то сокровенное, что граф, сам того не ведая, носит в себе и что опытный взор Ахмеда подстерегает уже давно, что этот момент наступит где-то в ином месте, вне стен его магазина, вдали от его глаз

.

Он принял дипломата в тишине, которую приберегал для тонких ценителей искусства и которая подразумевала некое единение в созерцании прекрасного

.

Он переходил из одного салона в другой, открывая витрины;

в саду слышалось журчание фонтана;

в какой-то момент Ахмед, проходя возле окна, подал знак своему племяннику, и юноша прикоснулся к струнам инструмента, лежавшего у него на коленях

.

Граф повернулся к окну

.

– Мой племянник, – промолвил Ахмед

.

Граф взял статуэтку, которой любовался накануне: его руки нервно скользили по линиям скульптуры;

Ахмед в почтительном молчании украдкой поглядывал, как пальцы посла живут своей жизнью на камне

.

Молодой музыкант во дворе перестал играть, словно из инстинктив ного почтения к таинственному ритуалу, который отправлял в тот момент любитель искусства;

слышалось журчание фонтана

.

«Должно быть, дочь права, – внезапно подумал граф, – мои глаза устали бегать по оставленным кем-то следам, необходимо попытаться самому вырвать у материи чудо жизни и красоты»

.

И не было иного объяснения тому смятению, которое он испытывал одновременно с чувством крайней безысходности, а также тому раздражению, той почти болезненной пустоте, той странной физической ностальгии, какую он ощущал у себя в пальцах

.

Он знал, что проведет еще одну бессонную ночь с чувством, что его руки собира ются его покинуть, чтобы зажить в каком-нибудь затерянном углу базара своей собственной, таинственной жизнью, жизнью на ощупь, как у рептилий, – он смутно ее предчувствовал, но отказывался постигать, – и в который раз ему придется призывать на помощь все свое самолюбие, чтобы лишить собственное воображение права пересечь границы насмешливо загадочного мира, который его подстерегал

.

У него мелькнуло желание довериться Ахмеду, рассказать ему о смутном физическом влечении, притаившемся в его ладонях, как трепыхаю щееся насекомое;

ему нужен был совет, посвящение в таинство, возможно, Ахмед предоставит ему тот загадочный материал, в который ему так хотелось погрузить, наконец, свои пальцы

.

Но, очевидно, уже слишком поздно;

требуются долгие годы учения, посвящения, чтобы стать скульптором;

если бы только он раньше открыл свое истинное призвание! Быть может, через несколько лет, после того как он выйдет в отставку

.

.

.

Он повернулся к Ахмеду с наигранной улыбкой на губах, с той элегантной непосредственностью, какую умел вкладывать в каждый свой жест

.

– Жена очень недовольна моими визитами, во время которых я ничего не покупаю

.

Она опасается, как бы на базарах за мной не закрепилась репутация скряги

.

Я, разумеется, мог бы купить что-нибудь, неважно что

.

.

.

– Вы бы меня оскорбили, ваше превосходительство, – сказал Ахмед

.

– Я не знаю в чем дело, я не нахожу вещи, которую бы мне действительно захотелось иметь

.

Даже от этой статуэтки, совершенство которой признал бы любой специалист, у меня возникает ощущение приблизительности

.

Ахмед, как завороженный, следил за пальцами дипломата, двигавшимися вокруг бронзовой статуэтки в своем ритуальном танце

.

– Дочь утверждает, что у меня руки скульптора и что я упустил свое призвание

.

.

.

Ахмед только головой покачал от юношеской дерзости

.

– Так почему бы вам не попробовать, ваше превосходительство? – спросил он

.

– Известны случаи, когда крупнейшие мастера раскрылись довольно поздно

.

.

.

Позвольте предложить вам чашку кофе

.

Ромен Гари Лютня Они прошли во дворик

.

Молодой музыкант почтительно встал;

он был очень строен, а на лице, под черной как смоль шевелюрой, глаза и скулы были отмечены тонкой и одновременно дикой печатью Монголии

.

Граф как будто его не заметил: повернувшись к фонтану, он пил кофе, взгляд его был почти неподвижен

.

Ахмед кивнул юноше, и тот принялся играть

.

Граф мгновенно вернулся на землю: не опуская чашку, он с неожиданным интересом взглянул на инструмент

.

– Это лютня, кажется? – спросил он

.

– Да, – сказал Ахмед тихо

.

– Точнее, это уд

.

Аль уд, это арабское слово

.

Граф отпил глоток кофе

.

– Аль уд, – повторил он глуховатым голосом

.

Чашка в его руках неожиданно стукнулась о блюдце

.

Нахмурив брови, он пристально, с некоторой суровостью разглядывал инструмент

.

Ахмед кашлянул

.

– Аль уд, – повторил он

.

– Предок европейской лютни

.

Как видите, корпус инструмента гораздо меньше, чем у современной лютни, а ручка длиннее

.

Здесь только шесть струн

.

– Он кашлянул

.

– Ее завезли в Европу крестоносцы

.

Граф поставил чашку на мрамор фонтана

.

– Она очень красива, – сказал он, – красивее, чем западно-европейские струнные инстру менты

.

Я, вообще-то, считаю, что только струнные инструменты сочетают красоту звука с красотой формы

.

.

.

В сущности, чего недостает предметам искусства, так это способности выразить в звуке, пении эстетическую радость, любовь и нежность того, кто к ним прикаса ется

.

Его голос сделался чуть сиплым

.

– Вы позволите?

Он взял лютню в руки

.

– Это было любимым развлечением наших султанов, – прошептал Ахмед

.

Граф водил пальцами по инструменту

.

Зазвучала нота, нежная, жалобная, немного двой ственная – одновременно и упрек, и мольба продолжать

.

Он еще раз коснулся струн, и его рука повисла в воздухе, как нота

.

Юный музыкант с серьезным видом смотрел на него

.

– Красивое звучание, – сухо заметил граф

.

– В моей коллекции есть и такие, что датируются XVI веком, – сказал Ахмед

.

– Если вам будет угодно подождать

.

.

.

Он побежал в свой магазин

.

Во время его отсутствия граф, храня молчание и опершись о бордюр вокруг фонтана, сурово смотрел прямо перед собой

.

Было очевидно, что он думает о сверхважных, несомненно, государственных делах

.

Время от времени юный музыкант бросал на него благоговейные взгляды

.

Ахмед почти тут же вернулся с восхитительно сработанным инструментом, инкрустированным перламутром и разноцветными каменьями

.

– И она в превосходном состоянии

.

Мой племянник сейчас сыграет вам что-нибудь

.

Юноша взял лютню, и его пальцы пробудили в струнах сладострастный и жалобный го лос, который, казалось, навсегда повис в воздухе

.

Граф, похоже, живо заинтересовался

.

Он осмотрел инструмент

.

– Восхитительна, – сказал он, – восхитительна

.

Он резким движением провел по струнам кончиками пальцев, словно широта жеста нужна была ему для того, чтобы справиться со своей робостью

.

– Так и быть, дорогой Ахмед, я ее покупаю, – заявил он

.

– Вот что успокоит мою жену, и она перестанет бояться за мою репутацию

.

Сколько вы за нее хотите?

– Ваше превосходительство, – сказал Ахмед с совершенно искренним волнением, – поз вольте мне подарить вам ее в память о нашей встрече

.

.

.

Ромен Гари Лютня Они учтиво поторговались

.

В машине граф, не переставая, водил пальцами по струнам

.

Звук восхитительно отвечал на жест

.

Граф поднялся по лестнице, осторожно неся в руках предмет, и вошел в гостиную жены

.

Госпожа де Н

.

.

.

читала

.

– Вот мое приобретение, – торжествующе возвестил он

.

– Я заплатил за нее кругленькую сумму

.

Но зато моей репутации теперь уже ничто не угрожает на стамбульских базарах

.

– Боже мой, что вы собираетесь делать с лютней?

– Любоваться ею, – сказал граф

.

– Хранить ее у себя в кабинете и ласкать ее формы

.

Это одновременно и музыкальный инструмент, и предмет искусства, и нечто живое

.

Она сравнима по красоте со статуей, но обладает еще и голосом

.

Послушайте

.

.

.

Он коснулся струн

.

Раздался сладостный звук и тихо растаял в воздухе

.

– Очень по-восточному, – сказала госпожа де Н

.

.

.

– Это был любимый инструмент султанов

.

Он положил лютню на рабочий стол

.

Отныне он стал проводить немало времени в кабине те, сидя в кресле и с каким-то завороженным страхом разглядывая инструмент

.

Он боролся с ощущением растущей пустоты у себя в руках, со смутной и одновременно деспотической жадностью, с потребностью прикасаться, разбрызгивать, мять, и мало-помалу все его есте ство начинало требовать – чего именно, он не знал, – и требовать властно, почти капризно;

кончалось тем, что он вставал и шел прикоснуться к лютне

.

Он терял всякое представление о времени и, стоя возле стола, как попало ударял по струнам своими неуклюжими пальцами

.

– Сегодня папа опять не меньше двух часов провел за игрой на лютне, – объявила Кристель матери

.

– Ты называешь это игрой? – сказала младшая сестра

.

– Он всегда ударяет по одной и той же струне, извлекая один и тот же звук

.

.

.

С ума можно сойти!

– И я того же мнения, – заявил Ник

.

– Его слышно во всем доме, уже никуда не спрятаться

.

К тому же я нахожу этот звук абсолютно мерзким

.

.

.

Будто мяукает мартовская кошка

.

– Никола!

Госпожа де Н

.

.

.

в гневе положила вилку

.

– Прошу тебя, следи за своей речью

.

Ты абсолютно невыносим

.

– Это все, чему его научили в Оксфорде, – сказала младшая сестра

.

– Во всяком случае, с тех пор, как он купил этот проклятый инструмент, нет никакой возможности работать, – сказал Ник

.

– Мне нужно готовиться к экзамену

.

Даже когда ничего не слышно, знаешь, что вот-вот раздастся это ужасное мяуканье, и все время ждешь этого с содроганием

.

– Я же вам говорила, что отец – нераскрывшийся художник, – сказала Кристель

.

– Если бы он и в самом деле что-нибудь играл, – проворчал Ник

.

– Так нет, всегда одна и та же нота

.

– Ему бы следовало брать уроки, – подвела черту Кристель

.

Странная вещь, но в тот же день граф сообщил жене о своем желании брать уроки игры на лютне

.

– Шутка ли, держать в руках инструмент, из которого можно извлечь такое богатство мелодий, и быть не в состоянии сделать это, – сказал он

.

– Всегда ограничиваться одной единственной нотой, это слишком монотонно

.

Дети жалуются, и они правы

.

Я попрошу Ах меда, чтобы он порекомендовал мне кого-нибудь

.

Ахмед играл во внутреннем дворике в трик-трак со своим соседом, когда в магазин вошел граф

.

Было в его лице, в его поведении нечто такое, отчего по спине пресыщенного анти квара пробежала сладостная дрожь предвкушения

.

У дипломата был чрезвычайно важный, даже строгий вид со следами гнева во взгляде и в складке плотно сжатых губ;

с какой-то Ромен Гари Лютня странной решимостью, почти с вызовом он держал в руке трость

.

В его манерах Ахмед узнал даже то чувство собственного превосходства, с каким младшие чиновники посольств обычно разговаривали с тем, кто был для них всего лишь базарным торговцем: он с трудом подавил улыбку, когда граф, не отвечая на его приветствие, заговорил с ним сухо и резко

.

– Тот музыкальный инструмент, что я купил у вас на днях

.

.

.

Как он там называется

.

.

.

– Уд, Ваше превосходительство, – отозвался Ахмед, – аль уд

.

.

.

– Да-да, совершенно верно

.

Так вот, представьте себе, дети от него без ума

.

.

.

Возможно, я удивлю вас, если скажу, что моя жена сама

.

.

.

Ахмед ждал, вскинув брови, с неподвижным лицом, зажав в своем пухлом кулаке мухо бойку

.

– Словом, они все хотят научиться играть на инструменте

.

Дома только об этом и говорят

.

Я обещал им, что узнаю, не можете ли вы найти нам учителя

.

– Учителя игры на лютне, ваше превосходительство? – прошептал Ахмед

.

Он покачал головой

.

Сделал вид, что размышляет

.

Полуопустив веки, он, казалось, переби рает в памяти одного за другим тысячи известных ему в Стамбуле музыкантов, играющих на уде

.

Он наслаждался, делая это, быть может, чересчур демонстративно, но это была награда за долгий год терпения и предчувствия

.

Граф стоял перед ним с высоко поднятой головой, в позе, обозначающей достоинство и благородство-вне-всякого-подозрения, что наполняло гордостью сердце старого жуира

.

Это был один из приятнейших моментов в его жизни

.

Он безжалостно растягивал удовольствие

.

– Послушайте! – воскликнул он наконец

.

– Где же была моя голова?! Мой племянник – большой мастер игры на уде, и само собой разумеется, ваше превосходительство, он будет счастлив предоставить себя в ваше распоряжение

.

.

.

С этого дня два-три раза в неделю молодой племянник Ахмеда поднимался по ступенькам виллы Терапиа

.

Он важно здоровался с супругой посла, и слуга отводил его в кабинет графа

.

После этого целый час в доме звучала лютня

.

Госпожа де Н

.

.

.

сидела в маленькой, примыкающей к кабинету мужа гостиной, думая о том, что звуки должны быть слышны по всему этажу, в комнатах детей и в особенности внизу, у прислуги

.

В течение всего времени, пока молодой музыкант находился там, она си дела, запершись в своей гостиной, вертя в руках носовой платок, не в силах думать ни о чем другом, тщетно борясь с очевидностью, преследовавшей ее уже давно

.

.

.

Из-под пальцев профессионала звуки вылетали ровными, мелодичными и смелыми, у любителя же они полу чались неуклюжими и робкими

.

За несколько уроков госпожа де Н

.

.

.

постарела на десять лет

.

Она ждала неизбежного

.

Ежедневно она уединялась во французской церкви в Пера и долго молилась

.

Но она не довольствовалась одними только молитвами

.

Она решилась пойти гораздо дальше

.

В своей любви и преданности она готова была пойти до конца

.

Она была готова испить до дна чашу унижения в своей борьбе за честь, поскольку речь шла не о ее чести – этот вопрос уже давно не стоял! Так что она втихомолку приняла все меры предо сторожности

.

И когда настал этот день, которого она так страшилась, она встретила его во всеоружии

.

Это случилось во время пятого или шестого визита юного музыканта

.

Сопровождаемый, как обычно, слугой, он пересек маленькую гостиную, важно поздоро вался с супругой посла, листавшей журнал, и вошел в покои графа

.

Госпожа де Н

.

.

.

бросила журнал и принялась ждать

.

Она сидела выпрямив спину, гордо вскинув голову, в руках у нее был платок, а глаза расширились

.

Урок, как обычно, начался не сразу, а спустя несколько минут

.

Вскоре из кабинета полилась томная мелодия

.

Было ясно, что играл юноша

.

Затем

.

.

.

Госпожа де Н

.

.

.

неподвижно сидела на диване, сжав губы, вцепившись пальцами в кружев Ромен Гари Лютня ной платочек

.

Она выждала еще минуту, взгляд ее остановился, серьги дрожали все сильнее и сильнее

.

.

.

По-прежнему – тишина

.

Еще несколько мгновений она продолжала надеяться, боролась с очевидным

.

Но с каждой секундой тишина все чудовищнее разрасталась вокруг нее, и ей показалось, что она заполняет весь дом, спускается по лестнице, открывает все двери, проходит сквозь стены, достигает слуха детей – и вот уже на лицах притаившихся слуг появляются глупые и ехидные ухмылки

.

Она резко встала, заперла двери гостиной и подбежала к китайскому шкафу в углу

.

Вынув из кармана ключ, она открыла шкаф и достала оттуда лютню

.

Затем она вернулась на диван, положила инструмент себе на колени и ударила по струнам

.

Время от времени она останавливалась, в отчаянье, прислушивалась и вновь на чинала бить кончиками пальцев по ненавистным струнам

.

Она не сомневалась, что звучание лютни слышно и в комнатах детей, и во дворе у слуг, и никому даже в голову не придет, что это сладострастные и нестройные звуки втайне рождаются под ее пальцами

.

«Быть может, – думала она, – быть может, он все-таки дотянет до выхода в отставку без скандала, и никто да же не заметит

.

.

.

Осталось подождать лишь несколько лет

.

Не сегодня завтра они переберутся в посольство в Париже или Риме, надо только продержаться еще немного, избежать огласки, сплетен, злых языков

.

.

.

Дети уже взрослые, и, как бы там ни было, первые подозрения не сразу преодолеют стены всеобщего уважения, приобретенного им за годы службы»

.

Она продолжала ударять пальцами по струнам, прерываясь порой лишь на мгновенье, чтобы прислушаться

.

Полчаса истекли, и музыка в покоях графа возобновилась

.

Госпожа де Н

.

.

.

встала и вернула лютню на прежнее место в шкаф

.

Затем она снова села и взяла книгу

.

Но буквы двоились у нее перед глазами, и ей не оставалось ничего другого, как выпрямить спину и сидеть с книгой в руках, стараясь не расплакаться

.

Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу Птицы прилетают умирать в Перу Он вышел на террасу и вновь оказался один на один со своим захолустьем: дюны, океан, тысячи мертвых птиц в песке, шлюпка, ржавчина от сети, скелет выброшенного на берег кита, следы шагов, вереница рыбацких лодок вдали, там, где острова гуано своей белизной соперничали с небом

.

Кафе возвышалось на сваях посреди дюн;

дорога проходила метрах в ста отсюда, но ее не было слышно

.

Сходни лесенкой спускались к пляжу;

он убирал их каждый вечер с тех пор, как два бежавших из тюрьмы в Лиме уголовника оглушили его бутылкой, пока он спал: утром он обнаружил их в баре мертвецки пьяными

.

Он облокотился на перила и закурил свою первую сигарету, разглядывая падавших на песок птиц: некоторые из них еще бились в последних судорогах

.

Никто никогда не мог ему объяснить, почему они покидали острова в океане и прилетали умирать на этот пляж, находившийся в десяти километрах к северу от Лимы: они никогда не летели ни чуть севернее, ни чуть южнее, а всегда только на эту узкую песчаную косу длиною ровно в три километра

.

Возможно, она была для них священным местом – таким, как Бенарес в Индии, куда верующие приходят, чтобы расстаться с жизнью, – их души, перед тем как вознестись на небеса, избавлялись здесь от своих скелетов

.

Или, быть может, они просто летели с островов гуано – этих голых и холодных скал – к мягкому и горячему песку, когда их кровь начинала стыть в жилах и сил только-только хватало на то, чтобы осуществить этот перелет

.

Надо смириться: всему есть научное объяснение

.

Можно, разумеется, найти убежище в поэзии, сдружиться с Океаном, слушать его голос, продолжать верить в загадки природы

.

Немного поэт, немного мечтатель

.

.

.

И вот ты находишь убежище в Перу, у подножия Анд, на пляже, где все кончается, – и это после сражений в Испании, в рядах партизан во Франции, на Кубе: ведь в сорок семь лет о жизни знаешь все-таки немало и уже ничего не ждешь ни от высоких целей, ни от женщин – находишь утешение в красивых пейзажах

.

Пейзажи редко предают

.

Немного поэт, немного мечтатель

.

.

.

Впрочем, когда-нибудь и поэзия тоже получит научное объяснение, ее будут изучать как обычный секреторный феномен

.

Наука с триумфом наступает на человека со всех сторон

.

Ты становишься владельцем кафе на дюнах перуанского побережья, по соседству с Океаном – он единственный, кто может составить тебе компанию, – но и этому тоже есть объяснение: разве Океан – это не прообраз вечной жизни, не обе щание загробного счастья, последнего утешения? Немного поэт

.

.

.

Надо надеяться, душа не существует: для нее это единственный способ не попасться

.

Ученые скоро вычислят ее точную массу, состав, подъемную скорость

.

.

.

Когда думаешь о тех миллиардах душ, что улетели за все время с самого начала Истории, есть о чем всплакнуть – колоссальный источник попусту растраченной энергии: понастроив плотин для перехвата душ в момент их вознесения, можно было бы осветить всю землю

.

Недалек тот час, когда человека будут использовать полностью

.

Самые прекрасные мечты у него уже отняли, превратив их в войны и тюрьмы

.

Некоторые птицы в песке еще стояли: вновь прибывшие

.

Они смотрели на острова

.

Остро ва, далеко в Океане, были покрыты гуано: количество гуано, вырабатываемого одним бакланом за время его существования, способно поддерживать жизнь бедной семьи в течение такого же отрезка времени

.

Выполнив таким образом свою миссию на земле, птицы прилетали сюда, чтобы умереть

.

В общем он мог сказать, что и он тоже выполнил свою миссию: последний раз, в Сьерра-Мадре, с Кастро

.

Количество идеализма, вырабатываемого одной образцовой душой, способно поддерживать жизнь полицейского режима в течение такого же отрезка времени

.

©Л

.

Бондаренко, А

.

Фарафонов, перевод, Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу Немного поэт, вот и все

.

Скоро полетят на Луну, и Луны больше не станет

.

Он швырнул сигарету в песок

.

Естественно, большая любовь может все это уладить, подумал он с издев кой и довольно сильным желанием околеть

.

Вот так охватывала его иногда по утрам тоска, скверное одиночество, которое подавляет, вместо того чтобы делать дыхание более свобод ным

.

Он наклонился к шкиву, схватил канат, опустил сходни и пошел бриться: как всегда, он с удивлением посмотрел на свое лицо в зеркале

.

«Я этого не хотел!» – шутя сказал он самому себе

.

По этим седым волосам и морщинам было хорошо видно, во что он превратится через год-два: единственный выход – это спрятаться под маской благовоспитанного старца

.

Вытянутое лицо с усталыми глазами и иронической улыбкой

.

Он никому больше не писал, не получал писем, никого не знал: он порвал со всеми, как это бывает всегда, когда тщетно пытаешься порвать с самим собой

.

Кричали морские птицы: должно быть, возле берега проходил косяк рыбы

.

Небо было совсем белым, острова на горизонте начинали желтеть в лучах восходящего солнца, океан выступал из молочно-серой дымки, тюлени потявкивали возле обвалившегося старого мола за дюнами

.

Он поставил разогреваться кофе и вернулся на террасу

.

У подножия одной дюны, справа, он впервые заметил худого, как скелет, человека: уткнувшись лицом в песок, он спал рядом со свернувшимся калачиком телом, в одних плавках, разукрашенным с головы до пят в голубые, красные и желтые цвета, и гигантским негром, вытянувшимся во весь рост на тине, в белом парике Людовика XV, синем фраке и белых шелковых трусах – последние отголоски волной прокатившегося карнавала и закончившегося здесь, на пляже

.

«Статисты, – решил он

.

– Муниципалитет предоставил им костюмы и платья по цене пятьдесят монет за ночь»

.

Он повернул голову влево, к бакланам, зависшим как столбы серо-белого дыма над рыбным косяком, и увидел ее: в платье изумрудного цвета и с зеленым шарфом в руке;

волоча шарф по воде, она шла к бурунам, голова ее была откинута назад, распущенные волосы ниспадали на обнаженные плечи

.

Вода доходила ей до пояса, и, когда Океан подступал слишком близко, она покачивалась;

волны разбивались метрах в двадцати перед ней, игра становилась опасной

.

Он выждал еще секунду, но она продолжала идти, не оборачиваясь, а Океан уже медленно приподнимался в кошачьем движении, тяжелом и гибком одновременно: прыжок – и все будет кончено

.

Он спустился по лестнице, побежал к ней, то и дело наступая на птиц: большинство из них были уже мертвы – они всегда умирали ночью

.

Он боялся, что не успеет: одна волна покруче – и начнутся неприятности: звонить в полицию, отвечать на вопросы, Наконец, он ее настиг, схватил за руку;

она повернулась к нему, и на какой-то миг их обоих накрыло волной

.

Не разжимая пальцев, он потащил ее к пляжу

.

Она не сопротивлялась

.

Какое-то время он шагал по песку, не оборачиваясь, затем остановился

.

Он секунду поколебался, прежде чем посмотреть на нее: всякие могут быть сюрпризы

.

Однако он не был разочарован

.

Необычайно тонкое лицо, очень бледное, и глаза – очень серьезные, очень большие среди капелек воды, которые великолепно шли ей

.

Бриллиантовое ожерелье на шее, серьги, кольца, браслеты

.

Свой зеленый шарф она по-прежнему держала в руке

.

Откуда она пришла, вся в золоте, бриллиантах и изумрудах, что делает в шесть утра на пустынном пляже среди мертвых птиц?

– Не надо было мне мешать, – сказала она по-английски

.

На ее необычайно хрупкой и отличавшейся чистотой линии шее бриллиантовое ожере лье казалось особенно тяжеловесным и лишалось своего блеска

.

Он продолжал держать ее запястье в своей руке

.

– Вы меня понимаете? Я не говорю по-испански

.

– Еще несколько метров, и вас бы унесло течением

.

Оно здесь очень сильное

.

Она пожала плечами

.

У нее было лицо ребенка: больше всего места на нем занимали Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу глаза

.

«Печаль любви, – решил он

.

– Причиной всегда бывает печаль любви»

.

– Откуда прилетают все эти птицы? – спросила она

.

– В Океане есть острова

.

Острова гуано

.

Там они живут, а сюда прилетают умирать

.

– Почему?

– Не знаю

.

Объясняют по-разному

.

– А вы? Почему вы сюда приехали?

– Я держу это кафе

.

Я здесь живу

.

Она смотрела на мертвых птиц у себя под ногами

.

Он не знал, что это – слезы или капли воды стекают по ее щекам

.

Она продолжала смотреть на птиц в песке

.

– Все же объяснение должно быть

.

Всегда есть какое-то объяснение

.

Она перевела взгляд на дюну, где в песке спали скелет, размалеванный дикарь и негр в парике и фраке

.

– Карнавал, – сказал он

.

– Я знаю

.

– Где вы оставили свои туфли?

Она опустила глаза

.

– Уже не помню

.

.

.

Не хочу об этом думать

.

.

.

Зачем вы меня спасли?

– Так принято

.

Идемте!

Он оставил ее ненадолго на террасе, быстро вернулся с чашкой горячего кофе и коньяком

.

Она села напротив, изучая его лицо с напряженным вниманием, задерживая взгляд на каждой черточке

.

Он улыбнулся ей и сказал:

– Все же объяснение должно быть

.

– Не надо было мешать мне, – сказала она

.

Она заплакала

.

Он тронул ее за плечо, скорее чтобы подбодрить себя, нежели помочь ей

.

– Все уладится, вот увидите

.

– Мне иногда бывает так тошно

.

Так тошно

.

Я не хочу так жить дальше

.

.

.

– Вам не холодно? Вы не хотите переодеться?

– Нет, спасибо

.

Океан начинал шуметь: прилива не было, однако прибой становился к этому часу все настойчивее

.

Она подняла глаза:

– Вы живете один?

– Один

.

– Мне можно здесь остаться?

– Оставайтесь сколько хотите

.

– Я больше не могу

.

Я не знаю, что мне делать

.

.

.

Она рыдала

.

Именно в этот момент его вновь охватила неодолимая, как он ее называл, глупость, и хотя в голове у него была полная ясность на этот счет, хотя он привык видеть, как все всегда крошится у него в руках, факт оставался фактом, и ничего не попишешь: было в нем нечто, что не желало сдавать позиции и упорно продолжало цепляться за любую соло минку надежды

.

Втайне он верил в возможность счастья, сокрытого в глубинах жизни: оно придет, все озарив своим светом, – и не когда-нибудь, а именно в час наступления сумерек

.

Какая-то заповедная глупость сидела в нем, наивность, которую ни поражения, ни цинизм так и не смогли уничтожить: сила этой иллюзии провела его от полей сражения в Испании к партизанским отрядам Веркора и к Сьерра-Мадре на Кубе и к двум-трем женщинам, которые всегда появляются, чтобы дать вам заряд новой энергии в минуты величайшего самоотрече ния, тогда как все уже кажется безнадежным

.

И вот он сбежал на это перуанское побережье, Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу как другие вступают в монашеский орден траппистов или отправляются кончать свой век в одной из пещер на Гималаях;

он жил на краю Океана, как другие – на краю неба: метафизика в действии, бурная и ясная одновременно, успокаивающая необъятность, которая освобождает человека от себя самого всякий раз, когда он ее созерцает

.

Беспредельность на расстоянии вытянутой руки, которая зализывает раны и побуждает к самоотречению

.

Но она была такой юной, такой растерянной, она так доверчиво смотрела на него, он же перевидал столько птиц, скончавшихся на этих дюнах, что мысль спасти хотя бы одну, самую красивую из всех, защи тить, оставить ее для себя, здесь, на краю земли, и так вот удачно завершить жизнь в конце гонки в одно мгновенье вернула ему все то простодушие, которое он еще пытался скрыть под ироничной улыбкой и видом искушенного опытом человека

.

А ведь для этого требовалось не так уж и много

.

Она подняла на него умоляющий взгляд, из-за недавних слез сделавшийся еще более прозрачным, и детским голосом промолвила:

– Я так хочу остаться здесь, ну пожалуйста

.

Впрочем, ему было не привыкать: он узнал девятый вал одиночества, самый сильный, тот, что приходит издалека, из бескрайних океанских просторов: он опрокидывает каждого, кто встает у него на пути, и накрывает с головой, и швыряет на самое дно, а затем вдруг отпускает, как раз на то время, чтобы несчастный успел всплыть на поверхность и попытаться ухватиться за первую подвернувшуюся под руку соломинку

.

Единственное искушение, которое еще никому не удавалось побороть, – искушение надеждой

.

Он покачал головой, изумляясь этому необычайному напору молодости в себе: на подступах к пятидесятилетию его случай казался ему совершенно безнадежным

.

– Оставайтесь

.

Он держал ее руку в своей

.

Впервые он заметил, что под платьем она совершенно голая

.

Он открыл рот, чтобы спросить, откуда она пришла, кто она такая и что делает здесь, почему хотела умереть, почему она совсем голая под вечерним платьем, откуда это бриллиантовое ожерелье на шее, золото и изумруды на руках, но только грустно улыбнулся: очевидно, это – единственная птица, которая может объяснить ему, почему она оказалась выброшенной на эти дюны

.

Должно же быть какое-то объяснение, объяснение всегда есть, однако его лучше было не знать

.

Наука объясняет мир, психология – людей, но надо уметь и защищаться, не дать себя провести, не лишиться последних иллюзий

.

Пляж, Океан и белое небо быстро заполнились рассеянным светом, а невидимое солнце давало о себе знать лишь оживавшими красками на земле и на море

.

Под мокрым платьем была хорошо видна ее грудь, и такая в ней чувствовалась уязвимость, такая невинность была в ее ясных глазах, слегка округленных и неподвижных, в нежности каждого движения плеч, что мир вокруг внезапно становился более легким, невесомым – казалось, наконец-то, его можно взять на руки и нести к лучшей судьбе

.

«Ты неисправим, Жак Ренье», – подумал он с издевкой, пытаясь бороться с этой потребностью защитить, которую он ощущал всем своим телом – руками, плечами, ладонями

.

– Боже мой, – сказала она

.

– Я, наверное, умру от холода

.

– Сюда

.

Окна его спальни, располагавшейся за баром, также выходили на дюны и Океан

.

Она оста новилась на миг перед застекленной дверью, он заметил, как она бросила украдкой быстрый взгляд вправо, и повернул голову в ту же сторону: скелет сидел на корточках у подножия дюны и пил из бутылки, негр во фраке продолжал спать под белым париком, соскользнувшим ему на глаза, человек с размалеванным синей, красной и желтой красками телом сидел, подо гнув под себя колени, внимательно разглядывая пару женских туфель на высоких каблуках, которые он держал в руке

.

Он что-то сказал, рассмеялся

.

Скелет перестал пить, протянул руку, подобрал в песке бюстгальтер, поднес его к губам, затем бросил в Океан

.

Теперь он Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу ораторствовал, положив руку на сердце

.

– Лучше бы вы дали мне умереть, – сказала она

.

– Все так ужасно

.

Она спрятала лицо в ладони

.

Она всхлипывала

.

В очередной раз он сделал попытку не знать, предпочел ничего не спрашивать

.

– Я сама не знаю, как это случилось, – сказала она

.

– Я была на улице в карнавальной толпе, они затащили меня в машину, привезли сюда, и потом

.

.

.

и потом

.

.

.

«Ну вот, – подумал он

.

– Объяснение есть всегда: даже птицы не падают с неба без причи ны»

.

Она стала раздеваться, а он пошел за купальным халатом

.

Сквозь застекленную дверь он посмотрел на троицу мужчин у подножия дюны

.

В прикроватной тумбочке у него лежал ре вольвер, но он тотчас отверг эту мысль: они неминуемо умрут сами, без посторонней помощи, а при более или менее удачном стечении обстоятельств их смерть будет намного мучительнее

.

Размалеванный мужчина продолжал держать туфли в руке: он как бы разговаривал с ними

.

Скелет смеялся

.

Негр в придворном фраке спал, укрывшись своим белым париком

.

Они упа ли к основанию дюны, со стороны Океана, в самую гущу мертвых птиц

.

Должно быть, она кричала, отбивалась, умоляла, звала на помощь, а он ничего не слышал

.

Тем не менее сон у него был чуткий: не раз он просыпался от хлопанья крыльев морской ласточки на крыше

.

Но шум Океана, очевидно, перекрыл ее голос

.

Бакланы кружили в лучах зари, издавая сиплые крики, то и дело камнями падая вниз к рыбному косяку

.

На горизонте гордо взметнулись вверх острова – белые как мел

.

Они не взяли у нее ни бриллиантовое ожерелье, ни кольца – полнейшее бескорыстие

.

Все же, наверное, следует их убить, чтобы отнять хоть немного того, что взяли они

.

Сколько ей может быть лет: двадцать один, двадцать два? Приехала она в Лиму одна или с отцом, мужем? Троица, судя по всему, уходить не торопилась

.

Похоже, они не боялись и полиции;

они спокойно обменивались впечатлениями на берегу Океана – последние отголоски отшумевшего карнавала

.

Когда он вернулся, она стояла посреди комна ты, борясь со своим мокрым платьем

.

Он помог ей раздеться, помог надеть халат, ощутил на миг, как она дрожит и трепещет в его руках

.

Украшения сверкали на ее обнаженном теле

.

– Лучше бы я не покидала отеля, – сказала она

.

– Надо было запереться в номере

.

– Они не взяли у вас украшения, – заметил он

.

Он чуть было не добавил: «Вам повезло», но сдержался и сказал только:

– Вы не хотите, чтобы я кому-нибудь позвонил?

Она как будто и не слушала

.

– Я не знаю, что мне теперь делать, – сказала она, – нет, правда, я просто не знаю

.

.

.

будет, наверное, лучше, если меня осмотрит врач

.

– Я вызову врача

.

Прилягте

.

Залезайте под одеяло

.

Вы дрожите

.

– Мне не холодно

.

Позвольте мне остаться здесь

.

Она лежала на кровати, подтянув одеяло к подбородку, и внимательно смотрела на него

.

– Вы не сердитесь на меня, нет?

Он улыбнулся, сел на кровать, коснулся рукой ее волос

.

– Полноте, – сказал он, – как можно

.

.

.

Она схватила его ладонь и прижала к своей щеке, затем к губам

.

Глаза ее округлились

.

Глаза бездонные, влажные, слегка неподвижные, с изумрудными отблесками, как Океан

.

– Если бы вы знали

.

.

.

– Не думайте об этом больше

.

Она закрыла глаза, прильнула щекой к его ладоням

.

– Я хотела со всем покончить, я должна это сделать

.

Я не могу больше жить

.

Я не хочу

.

Мое тело мне противно

.

Ромен Гари Птицы прилетают умирать в Перу Глаза ее были по-прежнему закрыты

.

Ее губы подрагивали

.

Такое ясное лицо он видел впервые

.

Затем она открыла глаза, посмотрела на него, словно прося милостыню

.

– Я вам не противна?

Он наклонился и поцеловал ее в губы

.

Под своей грудью он ощутил как бы трепетание двух пойманных птиц

.

Вдруг он заметался

.

Стыд смешался с гневом: но со своей натурой бороться бесполезно

.

Он видел – и не раз, – как мальчишки бродили по песку в поисках еще трепетавших птиц и добивали их ударами каблука

.

Кое-кого из них он даже поколотил, но вот теперь и он сам идет на зов раненой пташки, сам добивает ее, склоняется над ее грудью, нежно касается своими губами ее губ

.

Он чувствовал ее руки на своих плечах

.

– Я вам не противна, – произнесла она торжественным тоном

.

Он пытался бороться, изо всех сил сопротивляясь этому подхватывавшему его девятому валу одиночества

.

Он хотел только одного: еще хотя бы несколько секунд полежать рядом с ней, прижавшись лицом к ее шее, вдыхая ее молодость

.

– Пожалуйста, – взмолилась она

.

– Помогите мне забыть

.

Помогите мне

.

Она не хочет больше расставаться с ним

.

Она хочет остаться здесь, в этом бараке, в этом плохо посещаемом кафе, на самом краю света

.

Так настойчив был ее шепот, так умоляюще смотрели глаза, так многообещающи были ее хрупкие руки, обнимавшие его за плечи, что у него вдруг возникло ощущение, что жизнь, несмотря ни на что, удалась, удалась в последний момент

.

Он прижимал ее к себе, изредка приподнимая ее голову своими ладонями;

а в это время десятилетия одиночества с силой давили ему на плечи, и девятый вал подхватывал его и уносил вместе с ней в открытое море

.

– Я хочу, – прошептала она, – Хочу

.

Когда волна отхлынула, он, вновь оказавшись на берегу, понял, что она плачет

.

Она всхли пывала, не открывая глаз и не приподнимая головы, которую он продолжал держать в ладонях, прижимая к своей щеке;

он чувствовал ее слезы и ее сердце, которое билось у самой его груди

.

Затем он услышал голоса и звук шагов на террасе

.

Он подумал о троице мужчин на дюне и резко вскочил, чтобы взять револьвер

.

Кто-то шагал по террасе, вдали лаяли тюлени, морские птицы кричали между небом и землей, мертвая зыбь разбилась о пляж и заглушила голо са, затем удалилась, оставив после себя только грустный смешок да голос, который сказал по-английски:

– Разрази меня гром! Это уже становится невыносимым

.

Последний раз я беру ее с собой в поездку

.

Мир перенаселен, это совершенно точно

.

Он приоткрыл дверь

.

Возле стола, опираясь на трость, стоял мужчина, лет пятидесяти, в смокинге

.

Он играл зеленым шарфом, который она оставила возле чашки с кофе

.

У него было испитое лицо алкоголика, серые усики, конфетти на плечах, влажные голубые глаза, крашеные волосы, похожие на парик;

руки его дрожали, а мелкие и невыразительные черты лица от усталости казались еще более неопределенными;

заметив в дверном проеме Ренье, он иронично улыбнулся, посмотрел на шарф, затем снова перевел взгляд на Ренье, и его улыбка обозначилась четче – насмешливая, грустная и мстительная;

рядом с ним, прислонившись к канатам, стоял с сигаретой в руке, угрюмо потупив взор, мужчина, молодой и красивый, в костюме тореадора, с гладкими и черными как смоль волосами

.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.