WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |

«. ...»

-- [ Страница 8 ] --

Не так уж часто име ешь возможность получить удовольствие

.

.

.

» – Он молча поковырял в зубах

.

– «Ничего не поделаешь, такова жизнь, inch’Allah!» – заключил он с легким сожалением

.

Филдс еще немного постоял в хижине, где никто не произносил ни слова, не зная, чем бы подбодрить пленников

.

В голову ему приходили только какие-то туманные, малоубедительные ссылки на реакцию американского общественного мнения, «которое принимает происходящее близко к сердцу и требует охраны слонов», – фраза, встреченная Форсайтом иронической улыбкой

.

Морель не обращал на него ни малейшего внимания

.

Минна глубоко вздохнула и вытерла слезы

.

– Будем продолжать, сколько сможем, – сказал Пер Квист

.

– С каким оружием? – спросил Морель и повернулся к Филдсу

.

– Вот вы меня спросили, чем можете нам помочь

.

Вы могли бы уговорить Вайтари оставить нам оружие и припасы

.

В конце концов, его интересует только одно: чтобы заговорили о восстаниях в Африке, и я не понимаю, почему бы ему вам отказать

.

.

.

Филдс вдруг понял, что с тех пор, как Морель узнал о провале конференции в Африке, он ни на секунду не переставал строить планы будущей кампании

.

Журналиста утешало, что он может хоть что-то сделать;

он пообещал, что попробует, и вышел, твердо решив добыть для Мореля оружие и припасы, даже если для того понадобится злоупотребить своим поло жение и украсть то и другое в ночной темноте

.

Он нашел Вайтари на отмели, тот с жаром спорил с двумя молодыми неграми, которые выглядели крайне чем-то недовольными

.

Третий парень, казавшийся взволнованным и несколько смущенным, держался в отдалении

.

В голо се Вайтари звучал гнев

.

При появлении Филдса спор же сразу прекратился, и оба молодых человека неприветливо поглядели на репортера

.

Просьба журналиста явно удивила и рассер дила Вайтари, но, немного подумав, он согласился ее удовлетворить

.

Казалось, Морель его больше совсем не интересует, зато очень заботит, какое впечатление на Филдса произвели его слова и то, что тут произошло

.

Почувствовав, какое значение придает ему бывший депутат Уле, Филдс повел себя довольно сдержанно, заявив, что пока не успел еще все хорошенько обдумать;

потом пошел на озеро, чтобы сделать несколько снимков;

стрельба там хоть и стала реже, но по-прежнему продолжалась – на дальних излучинах и в тростниках

.

Он попытался определить, что за людей набрал Вайтари

.

И выяснил, что почти все они из южного Судана, владеют начатками английского языка и обращаются слегка по-военному – «сэр»

.

Но на все его вопросы они только широко скалили зубы и отказывались отвечать

.

Он сильно удивился, Ромен Гари Корни неба обнаружив среди них четырех белых, – двух немцев, прибалта и словака, – все они дезертиро вали из Иностранного Легиона и уже давно прониклись полным безразличием относительно того, «с кем и против кого» воюют, при условии, что их профессиональные услуги щедро опла чиваются, чего, как видно, в Легионе не было, – ни этого, ни длинного срока службы они ему простить не могли

.

Во время передышки они охотно давали себя фотографировать, как люди, свободные от всяких обязательств, которые побуждали бы их оставаться неузнанными

.

Они жаловались на суданцев, которые стреляли «как новобранцы», что в устах крепкого, бе локурого словака звучало страшным оскорблением;

считали, что хорошо обученные стрелки, учитывая пассивность слонов, могли поначалу забивать от семи до десяти животных на каж дое ружье

.

Однако в значительной мере утратили словоохотливость, когда Филдс попытался узнать, для какой цели они приехали в Хартум;

немец в конце концов сказал, что они «жда ли» и были там «в распоряжении»

.

.

.

Филдс заметил, что их экспедиция носила откровенно военный характер

.

Они имели при себе даже повара и провиант;

единственное опасение, ко торое они высказали, – чтобы на обратном пути их не схватила суданская полиция, «хотя у нее есть и другие заботы»

.

Жара достигла апогея;

над озером кружили слетевшиеся со всех сторон грифы

.

Филдс удивился, увидев в воде целую толпу негров, сбежавшихся неизвестно откуда, чтобы с ножами наброситься на мясо

.

Он пытался подсчитать, сколько слонов погибло за день, но счет каждый раз получался другой

.

Эта цифра интересовала его в первую очередь потому, что он хотел хотя бы прибли зительно оценить, сколько может нажить на экспедиции Вайтари и сколько оружия сможет приобрести

.

К концу дня было убито сто пятьдесят слонов, из них восемьдесят четыре с бив нями;

если брать в среднем по сорок фунтов за пару бивней, это составит около трех тысяч пятисот египетских фунтов

.

Пулемет «томпсон» сейчас стоит на Среднем Востоке пятьдесят фунтов;

ящик с двадцатью четырьмя гранатами – сто фунтов, ручное оружие – от десяти до пятнадцати фунтов, в зависимости от состояния;

карабин «беретта» – двадцать фунтов;

цены колебались в пределах пятидесяти процентов, в соответствии с политической ситуацией и со стоянием рынка

.

Дезертира из Иностранного Легиона нанимали за пятьдесят фунтов в месяц

.

Филдс высчитал, что от доходов своей экспедиции Вайтари мог экипировать и содержать в течение трех месяцев человек двадцать «добровольцев»

.

.

.

Чего, естественно, помимо того, что это не удовлетворяло его честолюбивых замыслов, но и не хватало на то, чтобы разжечь беспорядки в одной из наиболее мирных и наилучшим образом управляемых африканских колоний

.

Но главной целью Вайтари было покончить с мифом вокруг слонов, предстать перед глазами всего мира подлинным вождем восстания в Африке

.

В конце концов Филдс довольно грубо спросил об этом у самого Вайтари

.

Тот спокойно подтвердил правоту предположений репортера, признав, что, конечно, сам все тщательно обдумал

.

– У меня нет ни малейшей надежды устроить серьезные беспорядки при теперешнем по ложении вещей

.

И тем более взбунтовать племена: они, увы, вовсе не готовы пойти за мной, из-за того первобытного состояния, в каком их держат вожди, царьки и колдуны, при попу стительстве властей, заинтересованных, как вы знаете, в сохранении «обычаев»

.

В настоящее время и в местных масштабах я ограничусь выжидательной тактикой

.

Надо, чтобы люди зна ли, что движение существует, – если еще и не массовое, то по крайней мере с руководством, способным себя показать

.

А в остальном, скажу вам с откровенно, мне важнее всего привлечь на свою сторону общественное мнение за пределами Африки, мнение тех, кто склонен к нам прислушиваться

.

Надо покончить с мифом о слонах, время громких скандалов миновало

.

Я хочу, чтобы мой голос был услышан, несмотря на все старания его заглушить

.

Остальное придет потом

.

А кроме того

.

.

.

Кеньятта в тюрьме, Н’Крума вышел оттуда только для то Ромен Гари Корни неба го, чтобы взять власть

.

.

.

Чего же удивляться, что организаторы конференции колониальных народов, которая еще неизвестно когда состоится в Бандунге, не сочли нужным меня при гласить? Тюрьмы сегодня – это приемные министерств

.

.

.

Для того что я задумал, двадцати человек хватит с избытком

.

.

.

Филдс кивком подтвердил, что понял, однако явно почувствовал себя неловко от такой откровенности, а может и был слегка шокирован, хотя и не имел привычки проявлять свои эмоции, когда занимался делом

.

Лицо Вайтари приняло страдальческое выражение, и Филдс догадался, что наконец-то будет затронута самая суть вопроса

.

– Я вас, видно, неприятно поражаю, – сказал Вайтари грустно, – и вы, наверное, думаете, что я хочу сыграть негритянского Макиавелли, но попробуйте стать на место вполне развитого негра и – почему бы в этом не признаться? – человека, сознающего свои внутренние силы и возможности в стране, которая находится еще вот где

.

.

.

Он рукой показал на слоновью тушу, лежавшую в воде метрах в двадцати от того места, где они стояли;

два голых негра, вспоров слону брюхо, крепкими зубами рвали внутренности

.

.

.

– Я видел, как вы схватились за фотоаппарат

.

.

.

Но для нас это повседневное зрелище

.

.

.

Он на миг замер с вытянутой рукой, а потом повернулся спиной к Филдсу и медлен но, с достоинством пошел прочь – и грусть на его лице придавала его фигуре изысканное благородство

.

Немного погодя Вайтари вернулся к этой теме

.

Хабиб приказал своим людям прекратить стрельбу, чтобы дать животным спокойно провести ночь: быть может, они возвратятся к озеру

.

Филдс сидел на песке у самой воды, дыша с осторожностью, чтобы поменьше болели сломан ные ребра

.

Он был скорее хрупкого сложения и не очень вынослив от природы, но в работе иногда проявлял редкую физическую стойкость, правда, лишь при нервном напряжении, об ретая тогда нечто вроде «второго дыхания», которое появлялось, как только ему попадался хороший сюжет

.

Этот таинственный источник энергии полностью иссякал в повседневной жизни, – Филдс задыхался, карабкаясь к себе на пятый этаж в квартиру на пляс-де-Дофин, которая позволяла быть на посту круглые сутки

.

Весь сегодняшний день он пробегал по отмели и по воде с аппаратом и сумкой, боясь с ними расстаться

.

У него осталась всего поло вина неотснятого ролика

.

Он чувствовал приближение жестокого нервного кризиса, который наверняка уложит его в постель

.

В такие минуты он больше всего нуждался в спиртном и пачке сигарет, и в тот же миг начинал ощущать потребность в женском присутствии

.

(К тому же даме полагалось быть красивой

.

) На озере становилось свежо, почти холодно, и резкая перемена температуры, холод после палящего зноя, лишала репортера последних сил

.

Он, понурясь, сидел на песке, а всякий раз, когда поднимал голову, видел небо другого цвета, голубизна сменилась желтизной, потом небосвод стал фиолетовым и наконец растворился во мгле, напомнившей Филдсу Мексиканский залив, где вокруг лодки светился молочно-белый планктон

.

Он смутно припоминал, почему оказался в лодке посреди Мексиканского залива;

кажется, поехал снять серию цветных фотографий морского пейзажа для журнала, неустанно выпускавшего специальные номера о земле, небе, море, животных и людях

.

О нем говорили, что в один прекрасный день он выпустит специальный номер о Боге с цветными иллюстра циями

.

Филдс старался не слушать наполнявшего ночь воя раненых, издыхающих животных

.

Последний снимок он сделал с кучи слоновьих бивней, которые деревенские негры по одному перетаскивали к стоявшим в семи километрах отсюда грузовикам

.

Корни бивней были еще в крови

.

(Их Филдс снял напоследок на цветную пленку

.

) В общем, зрелище ничем не отлича лось от того, что происходит во всем мире на бойнях;

то, что здесь вместо быков слоны, ничего по существу не меняло

.

Быть может, от усталости мысли Филдса приняли то направление, которое он считал «бесплодным»

.

Одним из первых впечатлений детства была улыбка матери, Ромен Гари Корни неба так и сверкавшая золотом множества коронок, завораживая своим блеском ребенка

.

Стоило Филдсу пасть духом, как к нему возвращалось это воспоминание, а сразу вслед за ним перед мысленным взором возникали груды золотых зубов и коронок, «извлеченных» нацистами у жертв газовых камер и печей крематория

.

Он часами разглядывал фотографии, которые в ту пору печатались в газетах, отыскивая улыбку своей матери

.

Вот о чем он думал, когда увидел какую-то фигуру, приближавшуюся к нему в сияю щей ночной голубизне

.

Это оказался Вайтари

.

Они обменялись несколькими словами

.

Филдс сказал, мол, какое поразительное разнообразие шумов доносится с озера, особенно интригу ет глухой, почти непрерывный треск, что поднимается над болотом

.

Вайтари объяснил, что этот шум производят рыбы, пытаясь перебраться с высохшего дна болота поближе к озеру

.

Иногда их можно обнаружить в десятках километрах от всякой воды, а они все продолжают подпрыгивать на своих хвостовых плавниках

.

– Какая удивительная страна! – воскликнул Филдс

.

Вайтари помолчал

.

– Да

.

Но пора со всем этим кончать

.

Расстаться с предысторией

.

.

.

Знаете, что я испы тываю, когда вижу по краям наших немногочисленных дорог эти стада, которые одни только и влекут сюда ваших туристов? Стыд

.

Стыд, потому что знаю, что «красота» соседствует с голыми задами негров, с оспой, жизнью на деревьях, суевериями и диким невежеством

.

Каж дый лев, каждый слон на свободе означает, что мы по-прежнему вынуждены терпеть нашу дикость, примитивность и высокомерную улыбку «технически грамотных» белых, которые по хлопывают африканцев по плечу

.

«Сами видите, старина, что без нас вам пока не обойтись

.

.

.

» Но мы хотим стать развивающимся континентом, а не сидеть на корточках возле фетишей, будучи современниками доисторических слонов и львов, которые все еще приходят пожирать наших детей в деревнях

.

Джунгли для нас – нечисть, от которой надо избавиться

.

Я без всякого зазрения совести убиваю зверей, которых вы считаете « великолепными созданиями», они чересчур наглядно напоминают нам о том, кем мы до сих пор продолжаем быть

.

Для Аф рики тот день, в который она отметит исчезновение последних диких зверей, будет великим праздником

.

Мы сохраним несколько особей в зоопарках, чтобы наши внуки знали, каково было прошлое, и смогли гордиться пройденным путем

.

Надо, чтобы Африку перестали вос принимать как некое место, где еще сохранились чудеса и где туземцам для полного счастья нужны только бананы, половые органы и кокосовые орехи

.

.

.

Я воспитывался во Франции, в самой цивилизованной стране мира, и многие годы заседал во французском парламенте

.

Можете вообразить, как мне здесь одиноко?

Голос его задрожал и он взмахом руки обвел сияющую звездами ночь

.

– Мне и некоторым другим

.

Африка не пробудится, пока не перестанет быть для остального мира зоологическим садом

.

.

.

Тогда сюда будут приезжать не для того, чтобы смотреть наших негритянок с подносами на голове, а на наши города и наши природные богатства, которые мы наконец-то используем для себя самих

.

Пока будут болтать о наших «бескрайних просторах» и нашем народе «охотников, земледельцев и воинов», мы будем целиком в вашей власти или, что еще хуже – слепо за кем-то следовать

.

Америка вышла из небытия с исчезновением буйволов и бизонов;

пока волки бежали по степи за русскими санями, мужик подыхал в грязи и невежестве, а в тот день, когда в Африке не останется ни львов, ни слонов, их место займет народ-хозяин своей судьбы

.

Для нашей молодежи, для нашей элиты – а ее капля в море – стада диких зверей на свободе суть мера той отсталости, которую надо преодолеть

.

.

.

Мы готовы к преодолению этой отсталости не только ценой гибели слонов, но и ценой своей собственной жизни

.

.

.

Несмотря на усталость, на боль в левом боку и общее отупение, Филдс понимал, с каким Ромен Гари Корни неба жаром его пытается склонить на свою сторону бывший депутат от Сионвилля

.

Репортера часто старались в чем-то убедить, но никогда еще не делали этого с таким пылом, с такой глухой яростью, таким голосом, волнующим своей мужественной красотой

.

Надо сказать, Филдса смущало некое недоразумение, которое он пытался рассеять

.

– Понимаете, – сказал он, – я ведь только фоторепортер и за всю мою жизнь не опубли ковал ни одной статьи, обхожусь без текста

.

Предоставляю говорить за меня фотоаппарату

.

Я отлично понимаю, что вами движет, но никогда не смогу так доступно изложить ваши соображения, как это сделали вы

.

.

.

– Он запнулся

.

– Вам нужен профессионал

.

Вайтари молчал

.

Когда он заговорил, в голосе его звучало недоверие, похожее на злость:

– Иными словами, вы удовлетворитесь тем, что напечатаете снимки убитых слонов, никак их не объясняя?

– Писать – не моя профессия

.

– Тогда ваш репортаж будет крайне тенденциозным

.

Фотографии вовсе не отражают сути дела

.

.

.

Я ведь, знаете ли, могу их и уничтожить

.

– Знаю

.

– Послушайте, мне нужно, чтобы ко мне прислушались в Америке

.

У вас там самые передовые негры на свете

.

Самые ассимилированные

.

.

.

Слово «ассимилированные» прозвучало как комплимент

.

Филдс сказал себе, что из всех французов, каких видел, такого удивительного он еще не встречал

.

– Вам даже не снилось, каким заговором молчания я окружен

.

Арабская пресса и радио говорят обо мне только тогда, когда им больше не о чем сказать

.

.

.

Ваш долг журналиста сделать так, чтобы меня услышали

.

.

.

– Дайте мне вашу декларацию в письменном виде

.

Я сделаю с ней все, что смогу

.

У меня совсем нет литературного дара

.

Только глаза, вот и все

.

А надо иметь большой талант

.

.

.

Он чуть было не сказал: «чтобы оправдать вот это», но смолчал

.

– До вашего отъезда я передам вам всю необходимую документацию

.

Хотите поехать со мной в Хартум? Сможете отправить свой репортаж с первым же самолетом

.

– Нет

.

Я хочу остаться с Морелем

.

– Из сочувствия? Подозреваю, что он интересует вас гораздо больше, чем судьба аф риканских народов

.

.

.

Наверное, считаете, что эта тема придется больше по вкусу вашим пресыщенным читателям

.

.

.

– Дело не в том

.

– Другой причины не вижу

.

.

.

– А я не вижу, что буду снимать в Хартуме

.

У меня еще осталось больше половины катушки

.

.

.

Я бы хотел

.

.

.

– Филдс сказал грубо, словно убеждая самого себя:

– Хотел бы поставить точку в деле Мореля

.

Вайтари это, кажется, позабавило

.

– Что ж, долго вам ждать не придется

.

.

.

Без меня он далеко не уйдет

.

– Правильно

.

И я хотел бы при этом быть

.

Вайтари встал

.

На фоне сияющей ночи, – он закрывал плечами звезды, – он казался Эйбу Филдсу, который продолжал сидеть, почти гигантом

.

– Месье Филдс, вы ведь матерый газетный волк

.

.

.

– Да, я – профессионал

.

– Завтра утром я вам передам мое curriculum vitae, декларацию и все касающиеся меня документы

.

Не забудьте, что у вас в руках золотая жила, – для такой страны, как ваша, которая через Африку жаждет освободиться от комплекса вины перед черными

.

.

.

Ромен Гари Корни неба Он двинулся прочь своей кошачьей походкой, в ней больше всего сказывался африканец

.

Даже последние его слова были чисто французским выпадом;

сколько раз Филдс слышал подобное из уст газетной братии, от французов, обозленных нападками американской печати на «французский колониализм»

.

Ему подумалось, что Вайтари не столько африканский наци оналист, сколько порождение раскола внутри самой Франции

.

Даже curriculum vitae, которое наутро Вайтари вручил ему лично, вместе с изложением целей и «смысла» своих действий, было чисто французским;

лицей, с гордостью перечисленные учебные стипендии, диссертация по юриспруденции, список напечатанных статей и различных политических партий и груп пировок, к которым он примыкал и из которых затем уходил;

парламентские поручения, – там было указано все

.

Ни один американский негр не сумел бы проделать такой путь у себя в стране или похвастаться таким врастанием в жизнь чужой нации

.

Вайтари – образцовое творение французской культуры;

единственным недостатком этого законченного продукта ци вилизации было чрезмерное преуспевание, – оно привело к изоляции;

честолюбие стало мерой одиночества

.

Ни в стране уле, ни во всей ФЭА не было такого места, которое могло бы уто лить его жажду величия;

он был воспитан как человек, обреченный стоять на вершине власти

.

Филдс снова вспомнил, что ему говорил, возвратившись из Аккры, его друг, негритянский пи сатель Джордж Пенн: «Когда по-настоящему заговорят об Африке, будут, главным образом, называть это имя

.

.

.

Разве что французы вовремя не сделают его своим премьер-министром, если у них хватит смекалки

.

.

.

» (Филдс сдержал свое слово и попытался как можно шире распространить декларацию Вайтари

.

Но результат был довольно убогий

.

Американское об щественное мнение страстно интересовалось Форсайтом и Морелем и не желало видеть в их поступках политических мотивов

.

К тому же американский обыватель, как правило, более живо отзывался на то, что затрагивало его чувства, чем на любые призывы идеологического характера

.

Поэтому репортаж Филдса о Куру, фотографии убитых слонов на фоне других снимков, показывающих условия, в которых эти убийства совершались – засуху и страдания животных от жажды, – еще больше подчеркивали жестокость того, что произошло, трогали людей гораздо сильнее, чем политические мотивы, которые могли якобы оправдать подобное предприятие

.

Симпатии и горячий интерес, которые публика питала ко всему, что имело отно шение к животным, были хорошо известны издателям газет, во времена затишья они делали на это ставку

.

Филдс любил рассказывать такой анекдот: перед войной он опубликовал в одном журнале с большим тиражом фоторепортаж, на снимках присутствовали перевернутые на спины гигантские черепахи, которых затем живьем кидали в кипяток, чтобы сварить суп

.

После публикации тираж журнала вырос на пять процентов

.

Однако Филдс так и не узнал, какое влияние имел его репортаж на торговлю консервами из мяса черепах, но предполагал, что та ничуть не пострадала

.

) Ромен Гари Корни неба XXXVII Во время своего пребывания на Куру Филдс делал все, чтобы добиться у Вайтари облегче ния участи Мореля и его товарищей

.

Он с самого начала так яростно и с таким негодованием запротестовал против «пыток», которым они подвергались, что Вайтари презрительно заметил, что американцы уж чересчур склонны считать «пыткой» всякий недостаток удобств

.

– Когда ваши пленные вернулись из Кореи, они называли «пытками» извечные условия жизни огромной массы народов Азии, которые им пришлось разделять в течение всего несколь ких месяцев

.

.

.

– Может, и так, – согласился Эйб Филдс, – но вопрос ведь состоит в том, хотите ли вы привлечь к вашему движению симпатии американской публики или же она вам безразлична

.

.

.

Пока эта публика вас не знает, но горячо интересуется всем, что происходит с Морелем

.

А что делаете вы? Во имя свободы и права народов решать свою судьбу вы стали оптом убивать слонов, приводя доводы, чересчур абстрактные для читателей американских газет, а вот Мореля, которого печать – справедливо или ошибочно – произвела в народные герои и превратила чуть ли не в легенду, уже сутки держите, вместе с его соратниками, связанным по рукам и ногам в невыносимой жаре

.

.

.

Насколько я понимаю, вы, кажется, искренне хотите добиться признания в Соединенных Штатах

.

Понимаю, может, это глупо, но у нас гораздо охотнее откликаются на сентиментальную сторону всякой идеологии

.

Ну, а моя профессия говорить обо всем, что я видел, причем так, как видел

.

Я фотограф

.

Вайтари перебил его с раздражением, похожим на злость:

– Думаю, что будет лучше, если я сразу же задам вам несколько вопросов

.

– Валяйте

.

– Вы за свободу африканских народов или против? Вы за колониализм или против, да или нет? Вы здесь единственный журналист, и вам не составит труда изобразить то, что мы делаем, крайне тенденциозно

.

Нос Эйба Филдса стал издавать негодующий свист

.

– Послушайте, месье, – сказал он, слегка повысив голос, – конечно, я против колониализ ма

.

Я за свободу для всех

.

Даже для французов, хотя не особенно их люблю

.

.

.

Да и других, в общем, тоже

.

Но вот уже четверть века как я фотографирую Историю

.

Историю с большой буквы, и в конце концов это пробуждает странную симпатию к слонам

.

.

.

Думаю, не ошибусь, сказав, что миллионы людей во всем мире питают куда большее сочувствие к Морелю, чем вам кажется

.

.

.

С этим надо считаться

.

Выберите правильную тактику

.

.

.

– Да вы действительно глашатай Запада! – бросил Вайтари

.

Во фразе прозвучала издевка, но Филдс привык иметь дело с французскими интеллектуа лами

.

– Не знаю

.

Не знаю, например, осведомлены ли советские люди о деле Мореля

.

Если да, то, по-моему, русских рабочий, который трудится восемь часов в день, завинчивая гайки, а остальное время слушает речи о необходимости завинчивать как можно больше гаек и делать это с еще большим энтузиазмом, такой советский рабочий наверняка питает горячую симпатию к Морелю и к тому, что тот пытается спасти

.

.

.

Разговаривали они в одной из хижин, которую Вайтари превратил в свой штаб

.

Он сидел перед оружейным ящиком, который служил столом

.

На ящике была расстелена карта этого района, рядом лежали пачки сигарет, зажигалка и небесно-голубое кепи с пятью черными Ромен Гари Корни неба звездами

.

Вход в хижину сторожил суданец в желтой головной повязке

.

Справа от бывшего депутата Уле, вытянувшись по стойке «смирно» и держа руку на револьвере, висевшем на ко жаной портупее, застыл сопровождавший повсюду Вайтари молодой негр

.

Эйб Филдс то и дело косился на эту тщательно начищенную портупею

.

Он испытывал отвращение к портупеям, да и к коже вообще;

кожа у него почему-то ассоциировалась с жестокостью, эта;

связь уходила в глубь веков

.

У молодого африканца были квадратные плечи и суровое лицо, – красивое в своей суровости, правда, только с точки зрения фотографа

.

Обстановка внушала тревогу еще и потому, что не была показной, а соответствовала чьей-то глубинной психологической потребности;

она вызывала у Филдса тяжелые воспоминания

.

Сам Эйб Филдс, несомненно, был полнейшей антитезой кожи;

в конце концов ненависть к ней превратилась у него в ма нию

.

С первой же минуты, когда вошел в хижину, он старался побороть эту враждебность, пытался внушить себе, что обстановка «боевого штаба» не обязательно является прелюдией к новой эпохе кожи, а есть всего-навсего признак одиночества человека, который хочет создать иллюзию своей причастности к чему-то, атмосферу боевого братства

.

Африканец слишком глубоко впитал традиции французского военного величия, чтобы не мечтать тому соответ ствовать

.

Голубое кепи с черными звездами было последней, трагической данью Франции

.

«Просто удивительно, – подумал Филдс, – как французам удавалось одерживать победы, где бы они ни прошли

.

Этот негр с минуты на минуту вспомнит о Жанне д’Арк или о Лафайете, о Сопротивлении, о Шарле де Голле и о Революции»

.

Филдсу, быть может, и удалось бы отрешиться от неприятной «исторической» атмосферы, если бы не выстрелы снаружи и не рев подыхающих слонов

.

– Ничего вы не понимаете, – сказал Вайтари

.

Он вытащил из пачки сигарету

.

На запястье сверкнули вычурные золотые часы с тремя циферблатами

.

Как видно, последнее слово современной точной механики

.

Филдс был также весьма чувствителен к красоте рук

.

До чего же трогательно, какими красивыми, несмотря ни на что, еще могут быть человеческие руки!

– А я ведь, знаете ли, только и хочу понять

.

– Французская буржуазия, предчувствуя свою гибель, использует таких людей, как Мо рель, чтобы скрыть под прикрытием идеализма и гуманности уродливые явления нашей жизни

.

Этот туман – громкие слова, ораторские призывы к свободе, равенству и братству, благородная забота о защите прежде всего африканской фауны

.

.

.

Слонов Мореля

.

А уродливые явления – колониализм, физиологическое убожество, содержание двухсот миллионов людей в полном невежестве, с тем чтобы затормозить их политическое развитие

.

.

.

Я намерен разорвать эту дымовую завесу

.

Всеми доступными мне средствами

.

Хотя бы вот так, как вы видите

.

Очень хитро, очень ловко кинуть нам под ноги, как вы изволили выразиться, «народного героя», сделав вид, будто все здешние беспорядки возникают благодаря этому чудаку, занятому ис ключительно защитой слонов от охотников

.

Красивая сказочка, искусно придуманная, чтобы усыпить общественное мнение

.

.

.

Но нет, действительность не желает поддаваться обману

.

Мы не хотим копошиться в облаках творимых легенд

.

Надо, чтобы нас увидели, увидели, какова африканская действительность, со всеми ее язвами

.

К тому же вовсе не исключено, что вашему «народному герою» щедро заплатили колонизаторы, за то, чтобы он устроил эту путаницу

.

.

.

– Вы в это верите?

– А как иначе объяснить более чем странную снисходительность властей? Но давайте предположим, что этот одержимый действительно верит в то, что делает

.

Мой долг – рассеять всякие недоразумения на сей счет

.

Важно одно – независимость Африки

.

А не слоны

.

.

.

Он резко взмахнул рукой

.

Ромен Гари Корни неба – Давайте говорить серьезно

.

Судьба африканских народов нам дороже самых прекрасных побасенок

.

Я не утверждаю, будто Морель – агент Второго Бюро, я говорю, что он достоин им быть

.

Мы намерены рассеять дымовую завесу

.

Нас не хотят замечать, но обязательно заметят

.

Филдсу было интересно, какую долю «я» он включает в это «нас»

.

– Теперь, когда мы покончили с объяснениями, я в угоду вашей чувствительности могу пообещать, что если ваш «народный герой» даст мне слово вести себя тихо и ничего не затевать, пока мы здесь, я готов его развязать

.

Я не могу позволить себе роскошь приставить к нему троих охранников, – они мне нужны в другом месте

.

Филдс ни секунды не верил, что Морель примет его условие, но, к его удивлению, фран цуз легко согласился

.

Он, как видно, рассматривал проигранную битву как одну из перипетий борьбы, в которой заранее предвидел взлеты и падения

.

Он не казался ни подавленным, ни, тем более, отчаявшимся

.

Невероятно грязный, пахнувший конюшней, с лицом, заросшим чер ной щетиной, с руками, связанными за спиной, под дулом пулемета, которое наставил на него пугливый суданец, он ничуть не походил на побежденного и был полон какой-то неправдо подобной, непреклонной веры, какого-то несокрушимого упрямства

.

Его безумие сказывалось именно в этом: он никогда не отчаивался

.

Дурень, подумал Филдс, другого слова для него не найдешь

.

Счастливый идиот, который не желает считаться с очевидностью

.

А ведь факты налицо, – не только рев слонов, издыхающих в озере, но и провал конференции в защиту африканской фауны, которая закрылась, не добившись изменения закона об охоте на диких зверей

.

В слонов будут стрелять, как и раньше, во имя прогресса, скорейшей индустриализа ции, потребности в мясе или же ради красивого выстрела

.

А Морель ведет себя так, словно ни о чем не подозревает

.

Он явно так и не научился жизни

.

Правда, в голосе Мореля прозвучал, пускай едва заметный, оттенок грусти

.

– Надо изобрести специальные уколы, – проворчал он

.

– Или таблетки

.

Когда-нибудь их создадут

.

Я всегда был человеком верующим

.

Я верю в прогресс

.

Когда-нибудь таблетки гуманизма поступят в продажу

.

Их будут принимать натощак со стаканом воды перед встречей с другими людьми

.

Вот тогда сразу станет интереснее жить и, может быть, даже появится смысл заниматься политикой

.

.

.

Он хочет, чтобы я дал слово не выходить из хижины, и тогда нас развяжут? Даю

.

При условии, что нам оставят наше оружие и лошадей

.

– Он обещал

.

– Ладно

.

Как, он думает, что мы можем сделать, безоружные? Можно, конечно, плюнуть в рожу, но что это даст? Я человек практичный

.

Люблю точные задачи, в пределах возмож ного

.

.

.

Я не мечтатель

.

Потому-то я здесь

.

Он даже как будто развеселился

.

Филдс впервые заметил, что к рубашке у него приколот лотарингский крестик

.

То была эмблема, принятая во время войны горсточкой французов, не желавших мириться с поражением, примкнувших к далекому тогда генералу Шарлю де Голлю, – человеку, тоже верившему в слонов

.

Этот значок объяснял многое, во всяком слу чае уверенность, которую излучало лицо Мореля

.

Соратников, как видно, тоже заразило его настроение

.

А оно и прямь было заразительным, Эйб Филдс ничуть в том не сомневался

.

Он почувствовал, что и сам поддается;

его сердце начинало почти непристойно стучать, и он поймал у себя на губах идиотскую улыбку

.

Пер Квист, насупив седую бровь и вздернув другую над язвительной ледышкой глаза, с интересом наблюдал за репортером;

но о старом авантюристе не зря говорили, что под патриархальной внешностью кроется на редкость едкая ирония и отчетливая потребность в том, чтобы о нем говорили

.

Присутствие Пера Квиста в самой гуще схватки было вполне естественным, ведь его имя вот уже пятьдесят лет тесно свя зывали со всеми кампаниями в защиту окружающей среды

.

Он делал свое дело, подтверждая репутацию, тем более что его репутация была ему не менее дорога, чем то, что он защищал, Ромен Гари Корни неба как открыто заявляли некоторые из коллег

.

Но что можно было сказать об этой девушке, об этой немке, которая сидела рядом с Морелем с таким выражением гордости, душевного подъема, почти счастья на лице, словно наконец-то обрела нечто такое, чего никто уже не сможет отнять? А ведь то была всего-навсего жалкая барменша;

трудно представить, что и она приняла участие в этой авантюре, чтобы выразить свою веру, нежелание смириться и отчаять ся, что можно пройти через фашистскую Германию, разрушенный Берлин и солдатские руки, сохранив иллюзии и доверчивую тягу к величию природы

.

Было бы легче и правдоподобнее предположить, что она пришла просто вслед за мужчиной, тем более что Морель был «видный парень», несколько простонародного типа, со своими непокорными космами, карими глазами, красивым подбородком, – несмотря на неприятную манеру прочищать горло – и французским ртом, чья насмешливость казалась подчас неистребимой

.

(Филдс вынужден был подавлять в себе приливы нежности, когда потом рассказывал о Мореле своим соотечественникам в маленьком американском баре в Париже, где постоянно засиживался

.

«Один человек, я уже не помню кто, в Форт-Лами придумал для Мореля под ходящий эпитет: esperado

.

Новая порода человека, победно восставшего из глубин низости

.

Не стоит и говорить, что я не такой

.

И тем не менее, признаюсь, мне приятно знать, что где то есть кто-то, шагающий по своему пути вопреки всему на свете;

это позволяет мне спать спокойно»

.

) Да и Форсайт не менее других поддался этой смехотворной заразе, безудержной надеж де, которую никакие доказательства от противного не в силах были унять

.

На его опухшем украшенном синяками лице вновь засверкали веснушки, придававшие американцу жизнера достный вид

.

– Вот увидите, все образуется, – бросил он Филдсу

.

– Запад уже готов оказать поддержку, вы же сами это сказали

.

Теперь дело за народными демократиями

.

Уверяю, скоро вокруг нас составится целый союз

.

С минуты на минуту жду телеграммы от моих бывших следователей в Китае и Корее, примерно такого содержания: «Искренне сожалеем прошлом недоразумении тчк принимаем немедленные меры для обеспечения защиты слонов тчк комиссия ученых ранее ложно подтвердила применение бактериологических средств войны нашими братьями американцами тчк провокаторы приговорены принудительным работам пожизненно тчк да здравствует дружба народов братски объединившихся для защиты природы»

.

Уверяю вас, отчаиваться нет никаких оснований!

Эйб Филдс проверил, в порядке ли аппарат, и сделал с него хороший снимок – увековечил рыжие волосы в ярких бликах лучей, пробившихся сквозь сухой тростник стен хижины, шейный платок в красную горошину, физиономию боксера в перерыве между раундами и голый торс, – он сделал этот снимок скорее для того, чтобы заглушить в себе сочувствие

.

– А потому можете передать, что я даю слово, – повторил Морель, при условии, что он оставит нам лошадей и оружие

.

.

.

Он проводил Эйба Филдса дружеским взглядом

.

«Славный парень этот маленький фото граф

.

Смелый и готов помочь, весь так и светится добротой под внешним равнодушием

.

И на него не пришлось бы давить, чтобы он вместо своего аппарата схватил пулемет и кинулся защищать моих великанов

.

Нескладный, щуплый, близорукий, со своим еврейским носом и курчавыми волосами, несомненно, гораздо больше пострадавший во время аварии, чем хочет показать, этот человек явно готов броситься нам на подмогу в нашем великом бессмертном де ле

.

К тому же хорошо, что он оказался здесь;

очень важно, чтобы он сделал хорошие снимки, они взбудоражат общественное мнение

.

Нужно, чтобы все узнали, как в наш век приспособ ленчества и капитулянтства люди продолжают сражаться за честь называться людьми и за то, чтобы их смутные надежды поднялись на новую высоту

.

Рано или поздно их невысказан Ромен Гари Корни неба ные устремления обретут свободное дыхание и плоть, вырвутся на поверхность в победном цветении

.

От Байкала до Гренады и от Питтсбурга до озера Чад скрытая весна, таящаяся в глубинных корнях, выплеснется наружу со всей неукротимой силой миллиардов слабых, робких побегов»

.

Морелю чудилось, он слышит, как они медленно пробивают себе дорогу к простору, к свету, к свободе;

слышит их робкое, скрытное шуршание

.

Как трудно уловить это легкое потрескивание, едва различимый, прерывистый шорох родничков, которые стремят ся дробиться сквозь толщу тысячелетий

.

Но у него тонкий слух, привыкший воспринимать медленное, миллиметр за миллиметром прорастание этой древней, трудной весны

.

.

.

Советское кино?

Каким должно быть наше советское кино?

Вот чего советский народ ждет от своего киноискусства

.

Два человека вышли в Москве из здания «Правды» и медленным шагом двинулись к той улице, где ходил трамвай

.

Один из них, худой и в очках, сутулый от чересчур высокого роста и канцелярской работы, шел, заложив руки за спину;

у него была черная бородка и звали его Иваном Никитичем Тушкиным

.

Другой, пониже и не такой костлявый, выглядел довольно круглым и упитанным;

звали его Николаем Николаевичем Рябчиковым;

и на каждый шаг своего друга ему приходилось делать два, чтобы не отстать, отчего казалось, будто он вечно куда-то спешит

.

Эти двое были неразлучны вот уже двадцать лет;

сидели друг против друга в одной комнате, в одном и том же информационном отделе газеты, где работали переводчиками, – один с английского, другой с французского;

вместе еще с двумя семьями обитали в общей коммунальной квартире на Комсомольском проспекте

.

– Да-а

.

.

.

– протянул Иван Никитич, который всегда начинал разговор с этого подда кивания, на которое его друг уже не обращал внимания

.

– Да-да-а

.

Видно миллионеры с Уолл-стрит не знают, что им еще придумать, чтобы отвлечь внимание американского народа от грозящего экономического кризиса и подготовки к войне

.

.

.

Уже несколько недель первые полосы газет посвящены приключениям, – по всей вероятности, целиком выдуманным, – этого француза, который будто бы поехал в Центральную Африку, чтобы защищать слонов от охот ников

.

.

.

Вот та умственная пища, которую они по утрам преподносят своим читателям

.

А я обязан по долгу службы ее переваривать

.

.

.

Даже устал

.

Уже по ночам снится

.

Представьте себе, Николай Николаевич, прошлой ночью приснились целые стада слонов, которые несутся сквозь лесную чащу, топча и ломая все вокруг, так что даже земля дрожит

.

.

.

– Да, я слышал, как вы вздыхали во сне, Иван Никитич, – сказал его спутник

.

– Слы шу, как вы вздыхаете, и говорю себе: «Ага, ну и чудные сны, видно, снятся нашему Ивану Никитичу!» – И по вашему языковому сектору то же самое происходит? Что пишут французские газеты?

– Трудно сказать определенно

.

Левые газеты в Париже сначала представляли все в благо приятном освещении

.

Сперва думали, что тут имеет место выступление против колониализма;

охота на слонов – типичный пример эксплуатации природных богатств Африки западными монополиями

.

Но оказывается, этот Морель – агент французского Второго Бюро, посланный в Африку с диверсионными целями, хотят отвлечь внимание международной общественности от восстания африканских народов, их законных чаяний

.

.

.

Все это явно свидетельствует о растерянности западного мира

.

.

.

– Да-а

.

.

.

– протянул Иван Никитич

.

Двое друзей молча зашагали дальше

.

Сейчас они попытаются влезть в битком набитый Ромен Гари Корни неба трамвай, постоят в очереди в продовольственном магазине, вернутся к себе домой и будут дожидаться своей очереди на кухню – того получаса, который каждому выделен

.

Но они ко всему этому привыкли

.

И тому и другому было всего по сорок лет, их родители при царизме тоже были плохо оплачиваемыми писаришками

.

По воскресеньям они ездили за город и разгибали усталые спины, вместе гребя на лодке

.

Иван Никитич снимал очки, Николай Николаевич засучивал рукава, и они с улыбкой поглядывали друг на друга

.

– Готов?

– Есть!

Они хватались за весла и принимались грести: багровые лица, зубы сжаты, глаза горят остервенением, иногда они чертыхались, но всегда доводили себя до полного изнеможения

.

А на следующий день, в восемь утра, уже сидели у себя в конторе

.

– Да-а, – вздохнул Иван Никитич

.

– Обратите внимание, Николай Николаевич, слоны ведь такие занятные животные

.

Жаль, что наше кино не позволяет нам чаще любоваться ими в природных условиях, на воле

.

Слон, Николай Николаевич, заслуживает того, чтобы его хоро шенько изучали

.

У нас в зоопарке их два, я иногда вожу туда племянников с познавательной целью, чтобы они хоть видели, что такое слоны

.

.

.

Он не закончил фразы и вздохнул

.

– Прошлой зимой в цирке показывали прекрасный номер дрессировки слонов, – сказал Николай Николаевич

.

– Помните?

– Да-а, – пробурчал Иван Никитич

.

– Удивительно, что может сделать умелый и решительный укротитель с такими громадны ми, могучими зверями

.

.

.

Они вели себя просто как овечки

.

Одни плясали, другие станови лись на задние лапы или ложились на бок;

по ним можно было даже ходить

.

.

.

Замечательно!

Наша школа дрессировки, наверное, лучшая в мире

.

Вокруг бурлила Москва, росли новостройки, прокладывались трубы, поднимались промыш ленные здания;

с каждой минутой увеличивалось число машин и движение транспорта;

народ наконец добился материального благополучия, а Иван Никитич продолжал мечтать вслух о красоте природы

.

– Да-а

.

На днях смотрел я на этих двух слонов за решеткой, и так мне стало их жалко!

Даже обидно

.

Слоны ведь не созданы для такой жизни

.

Им нужен простор

.

Они родились, чтобы жить на воле

.

Такие великолепные животные, надо же иметь к ним уважение

.

.

.

– Совершенно с вами согласен

.

Я не раз испытывал такие же чувства

.

– Они, конечно, содержатся здесь для поучения юношества

.

Надо, чтобы молодежь в наших школах знала, как они выглядят, как живут;

что тут говорить, дело это полезное, нужно углублять познания в естественной истории

.

Не то подрастающее поколение, в конце концов, и знать уже не будет, что слоны существуют

.

.

.

Николая Николаевича поразило, какая грусть прозвучала в голосе друга

.

Он шагал, как обычно к трамвайной остановке, чтобы встать там в очередь, но глядел отрешенно и, заложив руки за спину, продолжал громко восхищаться роскошествами природы

.

– Заметьте, их поместили за обыкновенной решеткой, это ведь все же не клетка

.

.

.

Однако тоже как сказать

.

.

.

Особенно когда выходишь из конторы и у тебя потребность подумать о чем-то совсем другом, полюбоваться природой

.

Вот в каком отношении я нахожу советское кино неудовлетворительным

.

.

.

И даже невыносимым! Товарищи кинематографисты, дайте нам то, в чем мы нуждаемся

.

Покажите нам, дорогие товарищи, громадные стада слонов на воле

.

.

.

Сто, сто пятьдесят слонов

.

.

.

Да черт побери, хотя бы и тысячу!

– Прошу вас, Иван Никитич, перестаньте кричать

.

.

.

Все, конечно, так, как вы говорите

.

.

.

Но не на улице же

.

.

.

Ромен Гари Корни неба Иван Никитич встал как вкопанный посреди тротуара и повернулся к другу

.

Прохожие смотрели на них с любопытством

.

– Вы мне скажете: простите, Иван Никитич, но у нас это невозможно;

наша русская земля никогда не видала слонов на воле

.

.

.

Но я вам как раз и отвечу: а зачем же кино, товарищи?

Наше советское кино, для чего же оно тогда? Что же это оно мешкает, спрашиваю я вас? Не дает того, что нам нужно? Чего же оно дожидается?

– Да не кричите же вы, Иван Никитич, прошу вас

.

.

.

– Я не кричу

.

Я только выражаю свои мысли

.

Я обращаюсь к лицам, ответственным за советское кино, и говорю им: довольно! Товарищи кинематографисты, надо, чтобы все пошло иначе! Почему бы нашим студиям не послать несколько съемочных групп в Африку, туда, где еще ходят на воле слоны, и не показать их на наших экранах, чтобы мы могли взглянуть на них хоть раз в жизни?

Он бурно размахивал руками

.

Вокруг собралась небольшая толпа, люди слушали с инте ресом;

Николай Николаевич нервно дергал приятеля за рукав

.

Но Иван Никитич был весь во власти своего порыва

.

– Вы покажите нам, товарищи киношники, огромные открытые просторы, небо с мил лионами птиц, саванну с ее жирафами, антилопами и львами

.

.

.

Дайте нам поглядеть на львов, товарищи киношники, на львов, гуляющих на свободе! Покажите нам могучих носоро гов, диких орангутангов, необычайное разнообразие птиц, каждую в своем оперении, каждую поющую по-своему, со своей расцветкой, своими гнездами, своими повадками и своими при чудами

.

И в небе! А главное, дорогие советские киношники, дайте нам поглядеть на слонов

.

Покажите, как слоны преодолевают все преграды на своем пути, крушат, втаптывают в землю, поднимают в воздух, покажите тех, кого никто и ничто не может остановить

.

Земля дрожит, леса расступаются, – вот чего мы ждем от советского кино, товарищи! Наш народ имеет право требовать, чтобы его кинематограф дал ему то, в чем он нуждается! Наше советское кино должно быть верным отражением потребностей и непреодолимых чаяний советского человека

.

.

.

Кто-то положил ему руку на плечо

.

Иван Никитич Тушкин поправил на носу очки

.

Вокруг него толпилось человек двадцать;

они смотрели на него с любопытством

.

Кое-кто смеялся

.

Но смеялись не все

.

Человек, положивший руку на плечо, обратился к нему непререкаемым тоном блюстителя порядка:

– Проходите, товарищ, нельзя устраивать сборище

.

.

.

– Но

.

.

.

– Никаких «но»

.

Может, хотите пройти в отделение?

– Да я только объяснял приятелю, каким, по-моему, должно быть советское кино

.

.

.

Он с отчаянием разыскивал в толпе лицо Николая Николаевича

.

Но тот исчез

.

Иван Никитич провел дрожащей рукой по лбу

.

– Прошу извинить

.

.

.

– пролепетал он

.

– У меня, наверное, простуда

.

Сильнее прежнего ссутулив спину, он грустно занял свое место в очереди на трамвай

.

Депутат французской палаты представителей Жан Дюбор сидел на табурете у стойки ка фе на бульваре Сен-Жермен, в расстегнутом пальто, из-под которого выбивалось шелковое кашне, и рассеянно слушал бармена, излагавшего свои взгляды на этого чудака, защитника африканских слонов

.

Вечерние газеты только о нем и писали

.

Депутат был озабочен

.

Он пы тался припомнить, к какой политической группе теперь примыкает

.

Партия его раскололась надвое, крайние элементы обеих фракций сами раскололись на три разные группы, которые вращались вокруг центра, намереваясь его подменить, в то время как центр проявлял тенден Ромен Гари Корни неба цию к полевению в своих центростремительных группировках и к поправению в группировках центробежных

.

Депутат Жан Дюбор до такой степени запутался, что даже спрашивал себя, не требует ли долг патриота самому создать новую группировку, нечто вроде центрально право-левой ячейки с некоторыми отклонениями, которая смогла бы служить устойчивым противовесом колеблющемуся большинству и независимым, склонным к перегибам, разруша ющим партию изнутри, чья политическая программа как раз и заключается в противодействии перегибам и поэтому сама играет роль противовеса

.

Да, единственный способ найти выход – создать собственную группировку

.

Он вскинул голову и растерянно поглядел на бармена

.

– Что же, я вам скажу, что такое эта ваша история со слонами, – произнес он

.

– Еще одно противопарламентское движение

.

.

.

Вид у бармена был до крайности изумленный

.

– То есть? Почему?

– Все эти выдумки о поднявшейся из недр волне возмущения, о всенародном гневе, о непреодолимом могуществе масс давно известны

.

.

.

Слоны-мстители, которые все сметают на своем пути! Да надо быть ослом, чтобы не понимать, что тут подразумевается! Хотят насильственной смены правительства

.

– Но простите, простите, господин депутат, – возразил бармен

.

– Какой-то тип в Африке пошел жить среди слонов, уверяет, что хочет защищать их от охотников

.

Какое отношение это имеет к правительству?

– Уловка, чтобы дать ход новому тоталитарному движению, вот что такое ваш Морель

.

Сначала говорят, что слонам угрожает гибель, а потом их пускают в поход на палату

.

.

.

Вот уже месяц, как вся реакционная пресса только и зудит, что о Мореле и его слонах

.

.

.

Все шито белыми нитками

.

Против нас хотят поднять народ

.

Нашелся еще один «спаситель», еще один «защитник»

.

.

.

Возбуждают против нас народные массы

.

.

.

Он слез с табурета, положил на блюдечко сто франков и удалился, сунув руки в карманы, набитые газетами, в кашне, уныло свисающем на грудь

.

.

.

Можно, конечно, купить билет на самолет и поехать в Чад, но что он там будет делать? Вряд ли он сумеет украдкой наладить контакт с Морелем и тем более к нему присоединиться

.

Вокруг сразу встанет стена чинов ников, и тогда уже будет невозможно добраться до Мореля хотя бы для того, чтобы пожать тому руку

.

Дюбор зашагал по улице, понурив голову, жуя окурок и обдумывая, не стоит ли все же сделать запрос правительству насчет охраны африканской фауны

.

В одной из частных клиник Нейи из палаты вышел человек в накинутом на плечи сером пальто

.

Он остановился, и к нему сразу же подошел врач и произнес несколько ободряющих слов, но человек не слышал

.

Он был молод, но его жена умирала от рака, матки

.

Они были женаты всего год, и жену свою он обожал

.

Странно, однако он не ощущал себя жертвой какой-то страшной несправедливости

.

Несправедливость, которой он подвергся, была просто исполнением закона, биологического закона, такого же подлого, бесчеловечного и циничного, как и некоторые человеческие законы, например, как те, о которых шла речь в Нюрнберге

.

Это был закон, который нельзя отменить, его можно лишь обойти, и люди в лабораториях пытались разгадать загадку, чтобы хоть как-то договориться с болезнью

.

Ученые всего мира работали день и ночь, отыскивая какой-нибудь компромисс

.

Врач положил руку на плечо, советуя юноше мужаться

.

Из бездны своего отчаяния человек вдруг вспомнил, что на свете все же есть тот, кто не желает идти на компромисс, не желает входить в сделки, не согласен на сговор с несправедливостью

.

Он взглянул на врача

.

– У вас нет сегодняшней газеты?

Врач ничего не понял

.

Молодая женщина умирала, последние двое суток этот человек, Ромен Гари Корни неба казалось, страдал по меньшей мере так же, как она

.

А вот теперь почему-то просит газету

.

.

.

– Есть

.

Он пошарил в кармане под белым халатом и протянул ему вечернюю газету

.

Человек ее взял и жадно развернул

.

Он быстро пробежал глазами страницы, потом взгляд его на чем-то задержался

.

– Не сдается, – с удовлетворением произнес он

.

– Да, не так-то легко с ним справиться

.

.

.

А я уж несколько дней беспокоюсь

.

.

.

Но он держится, наш дружок!

Он вернул изумленному врачу газету и, подняв голову, твердым шагом пошел по коридору:

веки у него были красные и опухшие, но он улыбался

.

Слухи о том, что Морель будет вот-вот арестован, поползли по Форт-Лами и были тут же подхвачены газетами всего мира

.

Среди всех тех, кто порою думали о Мореле с тайным удо влетворением, словно молча поручали ему нести бремя того, что у них самих не заладилось, что не удалось, чему они покорились, испытывая страстную и смутную потребность хоть раз «высказать им все, что о них думает», «уйти от всего», «показать», «со всем этим покончить», – словом, все те, кому стало невмоготу, хотя они и не отдавали себе отчета, столь многое вместило это коротенькое «все»;

все те, кто чувствовал себя отомщенным отказом Мореля примириться и склонить голову, словно выраженным от их имени;

все те, кого тешило то, что они принимали за презрение и отвращение, которые не были адресованы лично им, – те самые, кого восхищало, что капитан Карлсен провел трое суток в открытом море, цепляясь за обломок своего судна, те, кто давно потерпел во всем неудачу, – не сумели преуспеть в деле и довольствовались комнатушкой при лавке, дожидаясь, когда ее можно будет запереть;

все те, кто ошибочно приписывали свое озлобление мелким материальным невзгодам, хотя для того была совсем другая причина – оно просто было в их крови, как у всех людей;

словом, все те, кого приводила в раздражение, вызывала досаду одна только мысль, что человека, который так хорошо выражал их немыслимую мечту выкарабкаться, одержать победу над жизнью, стать чем-то другим, стать, наконец, людьми, возмущались, что его как какого-то взломщика поведут в наручниках жандармы

.

Были, естественно, и такие, – тоже немало, кто, сидя у себя в уголке, с насмешкой и вздохом облегчения потягивал свой аперитив, – они думали о том, насколько были правы, ни во что не ввязываясь, ведь все равно «ничего сделать нельзя», как они с самого начала и твердили, что «в жизни надо уметь смиряться», – эти люди, обретая душевный покой, которого требовали в их профессии, награждали себя свидетельствами о мудрости и умеренности

.

Но у других, более многочисленных, которые всю жизнь не до вольствовались тем, что, жуя сигару, изучали свой банковский счет, не пренебрегая при том любой подвернувшейся оказией, новость об аресте человека, выбравшего общество слонов, вызвала горестное изумление

.

Никто не хотел в этом признаться;

нельзя же, в конце концов, признаваться, что ты недоволен тем, что ты есть;

только отпетые неудачники, которым уже нечего терять, чье поражение так же очевидно, как их пьянство, грязная рубашка и дырявые башмаки, могут позволить себе роскошь выглядеть подавленными или открыто возмущаться тем, что все снова пойдет своим чередом и снова будет окутано смирением

.

В одном из санаториев Верхней Савойи новости о человеке, требовавшем хотя бы эле ментарного уважения к природе, добытые из газет или услышанные по радио, вывешивались в холле на черной доске

.

Когда сообщение телеграфного агентства о том, что арест нахо дящегося вне закона ожидается с часу на час, больные почувствовали такой упадок сил и уныние, что главный врач запретил вывешивать последующие сообщения

.

Большинство ту беркулезников составляли молодые люди, пораженные болезнью в расцвете сил и надежд

.

Молодая девушка с пневмотораксом и пораженным болезнью вторым легким поглядела на Ромен Гари Корни неба доску и разразилась рыданиями

.

Заплакала она впервые с тех пор, как приехала в санаторий

.

Вывешивать сообщения о крестовом походе Мореля постановил совет больных, и главному врачу стоило большого труда их переубедить

.

Один из студентов бросил фразу, связь которой с делом Мореля показалась врачу крайне сомнительной: «Не вижу причины, почему я должен махнуть на себя рукой без борьбы!» Примерно в это же время белые разбили голову четырнадцатилетнему негру за то, что он с восхищением присвистнул, увидев проходившую белую женщину;

русские любители голу бей мира взорвали водородную бомбу и готовили межконтинентальную ракету, которая могла сделать непригодной для жизни территорию площадью больше Великобритании;

мо-мо при мешали к настойке, которую пили, мозги новорожденных, клянясь сохранить верность борьбе за право народов распоряжаться своей судьбой;

бывший им под стать министр строительства, присутствуя на похоронах ребенка, замерзшего во французской трущобе, лицемерно пожимал руки его родителям

.

Североафриканские племена во имя свободы насиловали шестилетних детей и вспарывали животы французским женщинам, не умея иначе проявить свою муже ственность, в то время как ученые серьезно рассуждали, кого породит радиоактивная пыль, попав в человеческий организм в результате нескольких ядерных взрывов подряд – поколение гениев или дегенератов;

а правительство Франции официально поощряло производство алко голя, что явно могло стать решением этой проблемы

.

Всех, кто по утрам читал газеты и мог вздохнуть с облегчением, думая о человеке, обуреваемом решимостью и дальше бороться за охрану природы, потрясло и даже взбесило сообщение о его неминуемом аресте, в который они, правда, не желали пока верить

.

22 июня, в то время как последние журналисты, оставшиеся в Форт-Лами, наконец-то вкусили плоды своего долготерпения, – им конфиденциально сообщили, что «развязка неми нуема», – и, сидя на террасе «Чадьена», ожидали этого события, группа всадников – два африканца и трое белых – медленно пробиралась сквозь низкорослые заросли к юго-востоку от Голы, где серые тени лежавших на земле ветвей мимозы, казалось, сами вот-вот испустят дух, а окрестности со своими сухими кустарниками, термитными кучами, поникшими дере вьями и выжженной травой замерли в обморочном состоянии

.

Вот уже месяц как в ФЭА, в Судане, Уганде, в некоторых районах Донго, Кении и Танганьики была запрещена всякая спортивная охота;

считалось, что засуха настолько сократит поголовье диких зверей, что по надобится от десяти до пятнадцати лет, чтобы его восстановить;

потери в животноводстве и сельскохозяйственных культурах повсюду требовали правительственного вмешательства, кол дуны на юге грозили продлить засуху, если им не будет возвращено издревле положенное место в племенных советах;

черные крестьяне толпами покидали районы бедствия;

низкий урожай хлопка разорил большинство тех, кто продавал его по срочным договорам

.

В воздухе пахло уже не побережьем, а пустыней, и воздух, из которого исчезли последние следы влаги, создавал у Хааса ощущение сухости в носу, какое бывает при хамсине

.

То, что Хаас видел вокруг, производило на него сильное впечатление, – ничего похожего он не наблюдал даже на границах Тибести, где все было приспособлено к суши пустыни и жило с ней в добром согласии;

привыкнув к зловонной сырости Чада, он сперва не без удовольствия жевал свою сигару, наслаждаясь чистым воздухом, но мало-помалу начал воспринимать почти полное от сутствие всякой жизни, страдания редко попадавшихся истощенных животных, отчаянные взгляды людей в деревнях, через которые проезжал, и он помрачнел, стал чертыхаться сквозь зубы при виде очередного распухшего от жары трупа, а потом откровенно затосковал по сво им москитам и даже признал за озером Чад, которое всегда обзывал болотом, грязной лужей, некоторые достоинства, – ведь в том еще была вода, которая могла утолить жажду, а за то Ромен Гари Корни неба многое можно простить

.

Спутник Хааса, Жан де Фонсальбер, специальный корреспондент крупного парижского еженедельника, спокойнее взирал на этот трагический пейзаж;

он впервые очутился в Цен тральной Африке, и ему не с чем было сравнивать

.

Его заботило только одно: быть первым из журналистов, кто встретит Мореля

.

Вот уже четверть века как Хаас жил среди слонов Чада и ловил их для зоопарков;

если говорить точно, то с войны 1914 года, когда он был отравлен газом;

теперь его обуяло раскаяние и он организовал экспедицию с целью розыс ка Мореля, чтобы отвести того в надежное место

.

Его раздражали кретины, утверждавшие, будто Морель движим не только своей любовью к этим великанам, которых он, Хаас, так безжалостно выслеживал, но и преследует какие-то скрытые политические цели

.

Этот поклеп вызывал у старого отшельника ярость, он-то ведь знал, что такое любовь к слонам, а с тех пор, как его отравили газом, – и что такое неприязнь к людям

.

Тем не менее он решил внести в происходящее ясность

.

Если авантюрист – человек искренний, если он ничего не скрывает, если просто любит прекрасных животных, Хаас отведет его в надежное место, где тот будет в безопасности

.

Ну а если тут опять какое-то свинство, как то всегда бывает у людей, – политическое или любое другое, какой-нибудь пропагандистский трюк, тогда он просто даст Морелю в морду и вернется в свои тростниковые заросли

.

Что касается сопровождавшего их Вердье, Хаас взял его потому, что тот твердил всем и каждому, как он сочувствует Морелю, и потому что в Камеруне у него была заброшенная плантация, – идеальное убежище, если только до него добраться

.

Хаас не обращал ни ма лейшего внимания на болтовню Вердье, уже давно бывшего в ФЭА всеобщим посмешищем

.

Вдохновитель Ассоциации Свободной Франции в Чаде, один из организаторов присоедине ния территории к союзникам во время войны, он был одержимым поклонником де Голля, к которому питал почти такую же привязанность, как Хаас к слонам

.

Этот толстяк имел смеш ное и весьма примитивное представление о Мореле, которого наделил своими собственными навязчивыми идеями

.

– Уж вы мне разрешите сказать! – разглагольствовал он, снисходительно обращаясь к журналисту

.

– Если бы вы дали себе труд познакомиться с тем, что писал генерал де Голль, вы нашли бы там объяснение загадке Мореля

.

Лично я знаю это место наизусть: «Всю мою жизнь я носил в себе определенное представление о Франции

.

Чувство внушало его мне не меньше, чем рассудок

.

В душе моей, конечно же, живет образ Франции – сказочной прин цессы или мадонны с фрески, страны, которой суждена великая и необыкновенная судьба

.

Интуиция подсказывает, что провидение создало ее для великих свершений или для таких бедствий, какие станут наукой для других

.

Если же ее поступки и деяния порой искажает посредственность, мне это кажется нелепой аномалией, в которой виноваты сами французы, а не гений моей родины

.

.

.

» И вот, месье, замените слово «Франция» словом «человечество», и перед вами Морель

.

Он тоже видит человеческий род то сказочной принцессой, то мадонной со стенной росписи, готовой к своему великому предназначению

.

Если его обманывают, то он обнаруживает в этом нелепую аномалию, в которой винит людей, а не самый гений человече ского рода

.

.

.

Тогда он сердится и пытается отыскать в людях какой-то признак великодушия, намек на достоинство, какое-то уважение к природе

.

.

.

Вот что он такое

.

Запоздавший гол лист

.

Мне это совершенно ясно

.

Хаас слушал Вердье с таким презрением, какое только позволяла выразить борода

.

Нет, люди настолько поглощены собой, что совершенно не способны понять, как могут надоесть другому: своим видом, запахом, надоесть до того, что пойдешь жить среди слонов, потому что лучшего общества на свете нет

.

Ромен Гари Корни неба XXXVIII Выйдя из хижины, Филдс увидел, что на востоке собираются огромные черные тучи;

его поразили эти чернильные клубы, которые, казалось, предвещали, что небеса неизбежно раско лются надвое

.

И даже Хабиб, шагавший по отмели, как капитан по палубе судна перед бурей, был явно встревожен затянувшимся горизонтом, он поглядывал туда с почтением моряка к стихии

.

– Да, теперь уже скоро, – сказал он Филдсу

.

– В последний раз в жизни еще чему-то поверю, хотя бы показаниям метеорологов

.

.

.

Надеюсь все же, что успеем проехать

.

Он громко закричал и принялся раздавать тумаки, подгоняя негров, что таскали слоновую кость к грузовикам, которые Хабиб велел перегнать поближе к озеру;

машины стояли у края высохшего болота

.

Если пойдут дожди, грузовики застрянут там до будущего года

.

Филдс готов был вытерпеть что угодно, лишь бы снять это зрелище

.

Но ливанец оставался неисправимым оптимистом

.

Он бродил взад-вперед по отмели, покачиваясь на кривых ногах, в фуражке, сдвинутой на ухо и открывавшей лысый череп, с огрызком потухшей сигары в зубах, время от времени вынимал ее, чтобы обругать носильщиков, отвечавших громким хохотом

.

Заметив, что Филдс с интересом за ним наблюдает, он крикнул:

– Видите, когда надо, я могу командовать и на суше

.

.

.

Он дружелюбно похлопал американца по плечу и ушел, чтобы напутствовать в дорогу высокого белокурого легионера, с которым, как видно, подружился

.

(Кроме своего подопечного де Вриса, Хабиб в ходе операции потерял еще двоих: одного сдернул со скалы и раздавил слон, другой погиб от шальной пули во время беспорядочной стрельбы в самом начале

.

) Филдс опустился на песок, чтобы передохнуть

.

Бока у него болели все больше и больше, и он уже стал сомневаться, сможет ли сопровождать Мореля

.

В озере, на тушах мертвых живот ных, сидели грифы, которые порой поднимали головы, озирались, а потом снова принимались за угощение

.

Филдс не знал, что ненавидит сильнее: их круглые спины или манеру подни мать голову и озираться вокруг

.

Погибшие слоны образовали по всему озеру кладбищенские холмы, и на каждом из них сидел серый, горбатый дозорный

.

Из воды доносились крики и смех, – это деревенские женщины и дети резали мясо и кидали куски в корзины, привязанные за спинами;

каждый раз, когда они приближались к туше, грифы неохотно отодвигались в сторону, до последней секунды не уступая своей добычи, потом грузно поднимались в воздух, чтобы сразу же приземлиться на ближайшем бугре

.

Несколько слонов уже вернулось к воде, воздух дрожал от отдаленного рева;

Филдс пытался различить среди гомона крики раненых животных

.

В лучах заходящего солнца проплыла за тростниками целая флотилия рогов, похожих на мачты парусников;

это возвращались к водопою антилопы

.

Далеко на западе пронизанное солнцем облако пыли оповещало о подходе новых стад

.

.

.

На рассвете первого дня Филдс видел, как плотная масса буйволов воздвигла лес острых рогов там, где накануне не было ничего кроме птиц

.

(Потом, когда журналист рассказывал о буйволах на Куру в Форт-Лами, там хором запротестовали: на Куру буйволов никогда не видели

.

Однако Филдс стоял на своем и в подтверждение предъявил снимки

.

) Около четырех часов дня Вайтари собрался покинуть озеро и передал Филдсу, что желает с ним поговорить

.

Фотограф заметил его издали – над болотом, где сидели птицы, на вершине отмели, на фоне грозового неба, в том самом месте, где у него состоялся первый разговор с Ромен Гари Корни неба Пером Квистом;

рядом с Вайтари стояли трое молодых негров, за все время пребывания на озере не сказавшие журналисту ни единого слова

.

Вайтари в своем небесно-голубом кепи с черными звездами, военной форме, с портупеей и револьвером на боку, окруженный адъютан тами, произвел на Эйба Филдса впечатление чего-то знакомого, уже когда-то виденного

.

То был один из заезженнейших штампов человечества

.

Тем не менее репортер из вежливости сделал снимок

.

(Филдс любил говорить, что самой большой трагедией Цезаря был не удар Брута, а отсутствие фотографа

.

Он пытался поправить дело при помощи скульпторов, но это совсем не одно и то же, и что-то главное в карьере Цезаря было преждевременно утрачено

.

) Трое молодых негров враждебно застыли, но Вайтари протянул Филдсу руку

.

– Я счел нужным с вами попрощаться

.

– Ну, это скорее «до свиданья», – вежливо возразил Филдс

.

– Уверен, что еще часто буду о вас слышать

.

Бывший депутат Уле не мог скрыть довольной улыбки

.

– Что ж, поглядим

.

.

.

Я очень рассчитываю на то, что на обратном пути у нас произойдет стычка с карателями

.

Без этого наша миссия будет не вполне успешной

.

.

.

Необходимо, чтобы меня посадили в тюрьму

.

Или же убили

.

.

.

– Я верю, что мы еще увидимся, – сказал Филдс

.

– Может быть

.

Я во всяком случае рассчитываю на вас и на американскую прессу

.

Филдс произнес несколько подобающих слов

.

К своему удивлению, он вдруг почувствовал, что тронут, чего вовсе не ожидал

.

Сколь безмерным ни было бы честолюбие этого человека, одиночество было ничуть не меньшим

.

Фотография, сделанная снизу, с подножия отмели – силуэт на фоне бескрайнего неба, – расскажет о нем куда красноречивее любого сопроводи тельного текста

.

В том и состояло мастерство Филдса – превращать текст в излишество

.

– Африка – тяжкое бремя, – сказал Вайтари, – а нас еще так мало, чтобы взвалить ее себе на плечи

.

.

.

То, что ты несешь в себе, куда тяжелее Африки, подумал Филдс

.

– Кеньятта в тюрьме, Н’Крума только что из нее вышел, чтобы взять власть

.

.

.

Видите, мой путь начертан заранее

.

Но пока возле меня лишь четверо молодых людей, на которых я могу во всем положиться

.

.

.

Рассчитываю на вашу профессиональную порядочность, вы должны объяснить, кто мы и чего добиваемся

.

Филдс попытался составить длинную, полную заверений фразу на своем корявом француз ском, надеясь, что акцент и убогий словарь скроют недостаток веры

.

Дело было не в том, что ему не хотелось помочь Вайтари

.

Он, правда, недолюбливал французов из-за их вечных свар, но был искренне привязан к Франции, не мог долго жить в другом месте, восхищался такими французами, как Виктор Гюго, Жанна д’Арк, Морис Шевалье и Лафайет

.

К тому же Вайтари был исключением;

нельзя ведь сказать, что он такой же француз, как другие

.

Франция для такого волевого и честолюбивого человека, как Вайтари, чересчур просвещенная, ограничен ная своими традициями и законами, своим укладом и общественным мнением страна

.

Ему под стать девственная земля, первобытный народ и гигантские цели

.

Ему нужна свобода действий и власть, равная той силе, какую он в себе ощущает

.

Вот почему он, вероятно, покинул свою скамью в палате депутатов Франции и отправился на завоевание Африки

.

Ему это, конечно, удастся, он колонизирует Африку, учредит новый порядок, откроет эру интенсивной эксплу атации;

победа станет следовать за победой, колонизация не будет ни чересчур мягкой, ни слишком бескорыстной

.

Выход еще не найден, – Морель прав, лекарства не придумано, и потому молено лишь пожелать удачи будущему черному диктатору

.

Это Филдс и постарал ся сделать

.

Тем не менее он почувствовал облегчение, когда Вайтари зашагал к грузовикам, в сопровождении трех молодых негров, которые не удостоили репортера даже прощальным Ромен Гари Корни неба кивком

.

Обидно смотреть, как человек цепляется за соломинку, особенно если эта соломинка – он сам

.

Поэтому Филдс следил за тем, как удаляется Вайтари не без сочувствия и даже с некоторой грустью

.

Ведь дело не только в том, что тут, под бескрайним небом Африки, идет командующий без войска, олицетворенная жажда власти без надежды ее утолить, француз ский интеллектуал и в то же время уле, африканец, восставший против первобытных законов джунглей

.

Главное, что он одинок, остальное не в счет

.

Тем не менее Филдс не преминул снять удаляющуюся группу

.

Вернувшись к хижинам, он нашел на отмели Мореля;

тот оживленно спорил с Пером Квистом и Форсайтом, которых убеждал отправиться в Хартум, а оттуда на родину, чтобы, воспользовавшись сочувствием общественного мнения, заново развернуть кампанию в защиту слонов

.

Минна сидела на песке лицом к озеру, подперев руками подбородок и, казалось, не прислушивалась к спору

.

– Да ведь все равно во время дождей с места не сдвинешься! Будет гораздо полезнее, если вы уедете и поднимете шум

.

Созывайте собрания, конференции, выступайте по радио

.

.

.

Кричите

.

.

.

После всей этой шумихи вас будут слушать

.

.

.

А я месяцев шесть отсижусь в горах

.

Говорите, что я все еще тут, гляжу в оба

.

.

.

Надо заставить снова созвать конференцию, на этот раз не в Конго, а где-нибудь на виду, ну хотя бы в Женеве, где делегаты будут опасаться провала

.

.

.

Они провели остаток дня, часть ночи и все следующее утро, разыскивая в тростниках и приканчивая смертельно раненных животных

.

Морель, за которым шагал Филдс, казалось, только раз пришел в отчаяние, шлепая по грязи, среди вонючей падали, гудящих мух и каркающих грифов, до последней секунды не слетавших со своих могильных холмов

.

– Господи Боже мой! Неужели люди так никогда и не переменятся? Сколько же времени это продолжается

.

.

.

Право же, надо изобрести специальную пилюлю

.

.

.

Пилюлю человечности, собственного достоинства

.

И к тому же силой заставить ее глотать

.

Как мне хочется бросить все к чертям и уехать в Германию!

– А что ты там забыл? – прорычал Пер Квист, шлепавший рядом, закатав штаны до костлявых колен и держа ружье над водой

.

– Окунуться в воспоминания

.

Может, они меня вылечат

.

.

.

Нацисты, как видно, говорили правду, не обманывали

.

.

.

Нельзя этого забывать

.

Что, если истина у них?

.

.

А все остальное – красивая ложь

.

.

.

Кто знает, а вдруг то, что я пытаюсь здесь делать, тоже какой-то обман

.

.

.

– Тьфу! – со злостью сплюнул датчанин

.

Услышав от Мореля подобные слова, Эйб Филдс почувствовал себя крайне несчастным

.

Он предпочитал видеть у француза злые глаза и ружье в руках, видеть его не желающим ждать, пока появятся в продаже пилюли человеческого достоинства (весьма, кстати, вероятно, что человеческий организм не сможет их усвоить)

.

Однако в каком бы настроении тот ни был, Филдс чувствовал себя счастливым только тогда, когда шагал со своим аппаратом рядом с этим сумасшедшим, который защищал слонов

.

Он забыл про сломанные ребра, про усталость, свое знание людей и все, что помнил о всякого рода безнадежных затеях

.

В конце концов он поверил даже в то, что еще можно чего-то добиться

.

Из скромности он убеждал себя, что его восхищение носит чисто профессиональный характер, у него еще оставалось больше половины пленки

.

Правда, если ему придется прожить с французом целых полгода в какой нибудь пещере уле, пленки явно не хватит

.

Тем не менее он радовался, слушая, как Морель строит планы будущих кампаний в защиту африканской фауны

.

– Я уверен, что при настойчивости и хорошей организации кампании в прессе мы добьемся результатов

.

.

.

Вот почему так важно, чтобы вы оба были на воле и поддавали жару

.

.

.

Огонь займется

.

Теперь все дело только в давлении на правительства

.

Ромен Гари Корни неба Филдс попросил у Мореля разрешения сопровождать того в Чад

.

Ему хотелось заехать в Форт-Лами, чтобы оттуда отправить свои фотографии, почему бы не проделать часть дороги вместе?

(Филдс постоянно оправдывал свое желание следовать за Морелем исключительно про фессиональными мотивами

.

Когда у него возникли трения с властями в Чаде, которые сперва отказывались верить в его версию аварии самолета и обвинили в соучастии и содействии преступникам, он остался на свободе лишь благодаря негодующим протестам журналистов, задержавшихся в Форт-Лами

.

Обвинения, выдвинутые против Филдса французскими властя ми, вызвали у коллег такое веселье, что фотограф долго потом за это расплачивался, тем более что ему недешево обошелся и сам сенсационный репортаж

.

Но Эйб Филдс – парти зан, Эйб Филдс, впавший в амок и защищающий слонов с оружием в руках, против всех на свете, Эйб Филдс – бескорыстный идеалист! То был один из самых забавных анекдотов за год, и всякий раз, когда во время следствия репортер появлялся на террасе «Чадьена», его восторженно приветствовали все, кто там был

.

Филдс переносил издевательства с трудом, что лишь подхлестывало насмешников

.

Во время допросов он приводил в пример все знаменитые истории, какие ему припоминались: присутствие Томпсона у Сапаты, Страуса у Панчо Вильи, репортеров у Гулиано, когда тот терроризировал Сицилию

.

Возвращение Шелшера, видевшего на Куру разбитый самолет, вывело Филдса из-под обстрела

.

Надо сказать, что, только излагая полиции обстоятельства катастрофы, Филдс припомнил подробность, совсем выскочившую у него из головы

.

Она касалась пилота, командира звена Дэвиса

.

Он вспомнил, что Форсайт, боясь, что труп быстро разложится от жары, опустил тот под воду, между двумя скалами, ожидая возможности похоронить его по-христиански

.

А потом, когда на озере развернулись кровавые события, никто уже о Дэвисе и не вспомнил

.

Значит, бедняга все еще там, сре ди слонов

.

Филдс утешал себя тем, что для героя битвы за Англию общество не такое уж неподходящее

.

) Когда он пришел к Морелю со своей просьбой, тот улыбнулся

.

– Хотите и там сделать снимок? – И прежде, чем Филдс нашелся, что ответить, добавил: – Говорят, будто вы, знаменитые репортеры, со временем обретаете особый нюх, чтобы вовремя попадать туда, куда надо

.

.

.

Филдс был поражен грустью, прозвучавшей в голосе Мореля

.

Он подумал, не приписывает ли ему француз предчувствий, которые угнетают его самого

.

(Филдс не верил в предчувствия, и в ту минуту у него их не было

.

Он не верил и в особенный нюх журналистов «быть вовремя там, где надо»

.

Лучшие его фоторепортажи в большинстве своем были делом случая

.

В тот день, когда убили Ганди, он стоял между двумя самолетами, собираясь снимать охоту некоего магараджи на тигра;

три снимка, которые он сделал через несколько секунд после покушения, принесли ему пятнадцать тысяч долларов

.

Филдс очутился в нужном месте просто потому, что надо было куда-то встать

.

Когда ураган разрушил Джеремию, он отдыхал в Гаити, что не только с лихвой окупило его расходы, но и позволило внести плату за квартиру в Париже на год вперед

.

Что же касалось Мореля, Филдс просто предполагал, что, почти в одиночку и безоружный, тот далеко не уйдет, и, естественно, хотел быть при нем в ту минуту, когда закончится авантюра, так занимавшая американцев

.

) Морель назначил отъезд после захода солнца, чтобы успеть пройти за ночь как можно дальше

.

Идрисс и Юсеф привели на отмель лошадей

.

Морель внимательно вглядывался в тя желое небо, где тучи громоздились над пустыней, как скопление черных скал

.

Он повернулся к Идриссу:

– А? Что скажешь? Будет дождь или нет?

Идрисс покачал головой

.

В своем синем балахоне и белом, обмотанном вокруг головы Ромен Гари Корни неба тюрбане, с двумя суровыми складками, протянувшимися от ноздрей ко рту, и редкой седой щетиной на подбородке, он внушал Филдсу столько же доверия в свои предсказания погоды, сколько метеорологическая служба в Нью-Йорке

.

(Филдс провел немало бессонных ночей там, где, как сообщалось, должен был пронестись циклон, который в это время спокойно разрушал те области, где его вовсе и не ждали

.

) – Будем надеяться

.

Нам потребуется на дорогу не меньше двух дней

.

Последние несколько минут до отъезда Филдс провел с Пером Квистом, который захотел сделать прощальный обход болота и поглядеть на птиц

.

– Этого я уже никогда больше не увижу, – сказал он

.

Эйб Филдс не принадлежал к любителям природы, но на сей раз не мог не почувствовать восхищения

.

Повсюду, куда ни погляди, болото покрывал волнующийся ковер перьев: под неподвижным, свинцовым небом распласталось другое, близкое, живое, которое как будто па рило над угрюмой пустотой

.

Второй небосвод создавали птицы, что летали у самой земли;

до него было подать рукой, он наконец-то стал достижимым

.

Некоторые из пород были знакомы Филдсу;

их присутствие на окраине африканской пустыни казалось ему трагической ошибкой

.

Ласточки, аисты, цапли, чайки, – вся крылатая Европа, слетев с крыш деревенских домишек и рыбачьих поселков, нашла здесь приют среди огромных американских аистов, марабу, пе ликанов, птиц из Бар-эль-Газаля и множества других, чьих названий он не знал

.

Пер Квист сказал, что этот менявший расцветку живой ковер величиной в сто квадратных километров, который вздымался и оседал, рассыпался, а потом превращался в сверкающий цветной гобе лен, ткавшийся на глазах, лишь ничтожная частица миллиарда перелетных птиц, достигших Нильской долины и болот Бар-эль-Газаля в Судане

.

Датчанин говорил об этом почти с мо литвенным жаром, а когда повернулся к репортеру, Филдс увидел у него на глазах слезы

.

Он тактично сделал вид, что снимает болото, с которого уже сделал целую серию цветных фотографий, Пер Квист напомнил Филдсу об обещании прислать снимки

.

(Филдс сдержал свое обещание

.

Он послал на имя ученого полный комплект фотографий в адрес Музея естествознания в Копенгагене

.

Посылка вернулась с краткой надписью «Ад ресат неизвестен»

.

Филдс нашел в ответе какое-то величие

.

Он переадресовал свою посылку Международному комитету охраны фауны и флоры в Женеве

.

Посылка вернулась вновь, с припиской: «Больше не работает»

.

Тогда у Филдса родилась блестящая идея

.

Он отправил свой пакет по адресу: «Перу Квисту, Дания»

.

И через несколько дней получил благодарствен ный ответ

.

) Когда они с датчанином вернулись на отмель, остальные были уже готовы к отъезду

.

Филдс не без опаски подошел к своей лошади;

он боялся, что путешествие будет ему не по силам

.

На озере воцарилась тишина;

женщины и дети ушли до наступления сумерек в свои деревни, таща на спине или на голове драгоценные корзины;

к запаху тины все больше примешивался другой запах, которого Филдс тщетно пытался не замечать

.

Часть слонов вернулась к воде, другие топтались в тростниках: их рев доносился со всех сторон, и слух Филдса как будто еще различал в нем крики раненых животных

.

Морель привязал к седлу свой кожаный портфель и прикурил от тлеющего трута сигарету

.

Он побрился, повязал свежевыстиранный шейный платок и приколол к груди лотарингский крестик

.

Вид у него был спокойный, казалось, он готов продолжать свое дело столько, сколько понадобится

.

(Филдс никак не мог понять, какой тайной силой обладает Морель, пока несколько лет спустя не встретился с Пером Квистом в Упсальском университете, в Швеции, где старый ученый читал свой, как оказалось, последний курс об охране вымирающих видов

.

Уйдя в вос поминания, старик полночи ворошил свое прошлое и наконец рассказал журналисту историю с майскими жуками

.

Вот тогда Эйб Филдс и узнал подоплеку всего случившегося

.

Он слушал Ромен Гари Корни неба молча, а выйдя в снежную, тихую ночь, где даже звезды, как ему казалось, содрогались от ужаса, вдруг почувствовал какую-то легкость и незнакомую прежде уверенность

.

Он много бы отдал за то, чтобы снова встретить Мореля и сказать, что и он, Эйб Филдс, тоже «во все это верит»

.

) Но сейчас, сидя верхом, глядя вокруг воспаленными глазами, повязав голову от солнца носовым платком с четырьмя узелками по углам, он чувствовал себя довольно скверно и удивлялся, чего ради ему взбрело в голову тащиться по пустынным местам за этим человеком вне закона, рискуя сесть в тюрьму или сдохнуть, – к тому же у него почти не осталось пленки

.

Форсайт стоял на другом краю отмели, держа лошадь под уздцы, и явно избегал церемонии прощания

.

Он сделал все, чтобы уговорить Минну не следовать за Морелем

.

– Вам не одолеть такого перехода

.

.

.

– Однажды я его уже проделала

.

– В других условиях

.

Лошади едва держатся на ногах

.

.

.

Даже если вы доберетесь до Чада, вас арестуют

.

Мужчина один еще кое-как выкрутится, а женщина

.

.

.

– Вам не мешало бы знать, что может вынести женщина, майор Форсайт

.

Я могла бы кое-что рассказать

.

– И все же подумайте хорошенько

.

Мы хотели устроить демонстрацию, выразить на свой лад отвращение, которое многие испытывают и выражают

.

.

.

Нам это удалось сверх всякой меры

.

Весь мир на нас смотрит

.

Сейчас время продолжать борьбу другими средствами, ис пользуя сочувствие, которым мы окружены

.

Нельзя этим бросаться

.

Морель – другое дело:

даже если его арестуют, суд над ним вызовет громадный отклик и только подогреет всеобщее сочувствие

.

Его наверняка с триумфом оправдают

.

Но пока он рискует жизнью, и вы тоже

.

.

.

Это безумие

.

.

.

– С чего вы вдруг стали таким рассудительным, майор Форсайт? Узнали, что наконец можете вернуться домой, что даже стали там чем-то вроде героя, и, кто знает, не присвоит ли американская армия имя Форсайта новому выпуску Вест-Пойнта?

Он не сумел удержаться от смеха:

– Ну, этот день будет великим праздником для слонов

.

.

.

Однако вы подозрительно хорошо осведомлены о наших военных порядках

.

– Я спала со многими американскими офицерами

.

.

.

– Если не хотите ехать со мной, поезжайте с Пером Квистом в Данию

.

Она покачала головой:

– Мне надо остаться с ним

.

– Вы должны понять, что сейчас появились другие средства ему помочь, более действенные и даже более неотложные

.

Мы как раз это и попытаемся сделать

.

Не думаете же вы, что мы собираемся бросить Мореля на произвол судьбы?

– А мне все равно, что вы будете делать

.

Я хочу быть там, где он, и все

.

– Зачем?

Она улыбнулась:

– А вам не кажется, майор Форсайт, что с ним надо быть кому-нибудь из Берлина?

Она повернулась спиной и пошла по песку той походкой, которую мужские брюки делали одновременно неуклюжей и еще более женственной

.

Форсайт проводил ее взглядом и легкой цинической усмешкой

.

Он был уверен, что встретится с ней снова

.

Надо только подождать

.

Когда-нибудь и ему посчастливится;

общие воспоминания, не говоря уже обо всем прочем, их свяжут, приведут ее к нему

.

Разве что Морель наконец откажется от своего схимничества и, выйдя из тюрьмы, женится на Минне;

тогда они обзаведутся детьми, поселятся в каком нибудь африканском городе и откроют магазинчик по торговле слоновой костью для туристов

.

Ромен Гари Корни неба «Можете увидеть самого Мореля, это, знаете ли, местная достопримечательность, в свое время он даже прославился, его называли «человеком, который защищает слонов

.

.

.

» А сейчас торгует сувенирами из слоновой кости

.

Ну да чего вы хотите, жить-то ведь надо, все всегда этим кончают

.

Он охотно дает себя снимать, особенно когда у него что-нибудь купишь»

.

Форсайт поднял руку и помахал на прощание

.

Минна помахала в ответ

.

Потом он дождался датчанина, и вдвоем они погнали лошадей по тропе в Гфат

.

Им надо было пересечь болото;

над тем при их приближении птицы взлетали;

в сумерках белели крылья марабу, лебедей и аистов, тоже как будто поднятые в прощальном жесте

.

Пер Квист натянул на лоб шляпу и ни разу не обернулся, чтобы поглядеть на тех пятерых, чьи силуэты еще виднелись на фоне неба

.

Он, несмотря ни на что, уже винил себя в вероломстве, хотя и понимал, что лучшим способом помочь французу было не оставаться с ним в Африке, а, воспользовавшись общим сочувствием, добиться наконец конкретных мер для охраны природы;

а если Мореля арестуют и будут судить, что почти неизбежно, то следует находиться там, где можно бить в набат и добиваться освобождения товарища

.

И все же Пер Квист был удручен, а чтобы успокоить совесть и забыть об усталости, стал громко излагать планы будущей борьбы

.

– Надо снова организовывать комитеты, рассылать воззвания, собирать подписи

.

Жаль, что старый шведский король Густав умер

.

Это был друг, он бы нам помог

.

.

.

И пастор Кай Мунк

.

.

.

немцы его расстреляли

.

Большой был писатель

.

.

.

И Бернадотт, и Аксель Мунт

.

.

.

Когда живешь чересчур долго, в конце концов не остается даже знакомых

.

.

.

Форсайт молчал

.

Трудно строить планы на будущее, когда оно осталось позади

.

Ромен Гари Корни неба XXXIX Первые несколько часов Филдс думал, что больше ни минуты не выдержит боли в боках, которую ему причиняла езда на лошади;

следующие несколько часов ему казалось немыс лимым переносить такую жару: солнечные лучи превращали красную землю, камни, пыль, поднимаемую копытами, даже пучки травы в слепящую колючую проволоку, – но он терпел с удесятеренной и даже противоестественной энергией человека, обуреваемого навязчивой иде ей, которая в его случае была намерением сопровождать Мореля до самой развязки и сделать последний снимок

.

Вот и все, что им двигало, он отказывался признаться в чем-либо другом, в какой бы то ни было общности, в соучастии, в личной симпатии, всего лишь занимался своим делом

.

Получив редкостную возможность запечатлеть необычный сюжет, он не соби рался ее упускать, пока у него оставался хоть кусочек пленки;

все, кто знал Филдса, давно усвоили, что он не питает никаких иллюзий, не испытывает благородного негодования, не подвержен гуманистическим порывам;

у него всегда наготове только аппарат и пленка;

ему безразлично, что станет с миром после того, как он его снимет

.

Он вцепился в луку арабского седла, время от времени снимая с головы носовой платок, четыре уголка которого торчали наподобие рожек, для того чтобы вытереть шею, лицо, глаза и объектив аппарата, отогнать мух или обмахнуться;

он тащился за Морелем на покрытой попоной лошади, по саванне, по крутым откосам, по камням, из которых вылетала красная пыль, изнемогая от жажды, злобно стискивая зубы, с аппаратом на шее и с упорством, вызывавшим у француза улыбку и даже восхищение

.

– Ну как, фотограф, выдержишь до конца?

– Запросто, – огрызнулся Филдс

.

– А вы как думаете? Недаром я побывал в Ливии, в Анцио, на пляжах Нормандии и Коррегидора и получил звание кавалера Почетного Легиона за освобождение Парижа, если вам это что-нибудь говорит

.

– Ладно, ладно

.

И ты совался везде и всюду только для того, чтобы щелкать аппаратом?

– Только

.

– А на все остальное плюешь?

– Плюю

.

– Пускай хоть все подохнут?

– Конечно

.

Глаза Мореля смеялись

.

Выгоревшая на солнце фетровая шляпа, лотарингский крестик и шейный платок защитного цвета, запорошенный красной пылью, придавали ему чуть-чуть военный вид;

он слегка смахивал на какого-то спаги, весело поглядывая на Филдса своими карими глазами

.

Тот злобно подумал: «Морда-то у тебя типично французская, особенно эти губы и ироническая усмешка, даже когда ты молчишь и только добродушно щуришься»

.

А потертый портфель, набитый петициями, манифестами, прокламациями, воззваниями, которые он повсюду таскает с собой, привязав к седлу? Морель был настолько не похож на того, каким его расписывали газеты, что Эйб Филдс считал своим священным долгом привез ти хотя бы хорошие фотографии француза и показать их публике;

фотографии без текста, без подписи, без комментариев, – Морель такой, какой есть, то бишь абсолютно уравновешенный, уверенный в себе, лишенный и тени ненависти или мстительной злобы, насмехающийся над вами с самой серьезной миной и делающий свое дело – маленькое, ограниченное, земное, дело защиты слонов, африканской фауны, иными словами, какое нужно, не больше и не меньше, Ромен Гари Корни неба дело, которое давно полагалось делать

.

Филдс не утерпел и сделал с него еще один сни мок, хотя следовало всерьез позаботиться об экономии пленки, если они еще долго пробудут вместе

.

– Фотограф

.

.

.

– Да

.

– У тебя довольно решительный вид

.

Признайся, тыт часом, не тосковал по слонам?

– Плевать я хотел на ваших слонов

.

У меня своя работа

.

– Не злись

.

.

.

Злиться не надо! Вот я разве злюсь?

– Нет, нет, еще бы! Весь мир знает, что вы никогда не злитесь

.

– Говоришь, будто участвовал в освобождении Парижа?

– Да

.

– Я туда не успел

.

Помешали

.

Красиво было?

– Я покажу вам снимки

.

– Ты говорил, что начинал во время Испанской войны?

– Да

.

– Я тоже

.

Мы случайно там с тобой не встречались?

– Возможно

.

– Там были прекрасные слоны

.

Она-то ведь и славится своими слонами, Испания

.

– Да

.

– А в России ты был?

– Еще нет

.

– Да ну, как же это?

– Визы не было

.

– Дадут

.

Как только у них появятся слоны, которых надо снимать, ты получишь свою визу

.

Карету за тобой пошлют

.

Строить новый мир, когда слоны путаются в ногах, говорят, невозможно

.

Кажется, что они – только помеха, пережиток, анахронизм

.

Это не я так думаю, но другие

.

Вот почему так важно то, что мы делаем, ты и я

.

.

.

– Вы, а не я

.

Я делаю снимки

.

– Судьба слонов тебя не волнует?

– А вы никогда ни о чем другом не думаете?

– Думаю

.

Но мне становится очень грустно

.

– Пройдет

.

– А к тому же я ведь сумасшедший, тебе разве не говорили?

– Конечно, сумасшедший, все вы такие: Ганди со своим пассивным сопротивлением и голодовками;

ваш де Голль со своей Францией, вы с вашими слонами

.

.

.

И, сжав зубы, Филдс поехал дальше, – высохший, с обожженными веками и вспухшими губами;

с носом, горлом, ушами и – как он был уверен, – даже простатой, забитыми красной пылью, предательски разъедавшей внутренности

.

Время от времени он одурело озирался, видел сотни безжизненно лежащих рыжих антилоп, их рога – сотни лир – под охраной серых грифов, ожидающих своего часа;

видел стадо буйволов, чья могучая плоть казалась там мало приспособленной для подобного бедствия;

кое-кто из животных еще держался, пытаясь подняться при приближении людей;

вдали, на востоке закрывали горизонт черные, совершенно неподвижные, словно спекшиеся тучи;

дохлые слонята, кривые росчерки зеленых мух, визг гиен и снова пыль, снова скалы, термитные кучи под хвоей, лицо Черчилля, кричащего в году в микрофон, что будет продолжать войну, в то время как Филдс со своим аппаратом ждал его в соседнем зале;

лошадь репортера как-то раз споткнулась о тушу льва со вспоротым брюхом, перед которой Идрисс, невозмутимый синий призрак, недоверчиво остановился с Ромен Гари Корни неба тем немым почтением, которое оказывал только заклятому врагу;

вид мертвого льва чуть было не довел Эйба Филдса до слез от жалости к самому себе

.

Но Идрисс к тому же явно невзлюбил и фотографа, и его аппарат;

он смотрел на них косо и всякий раз, когда репортер наставлял объектив на Мореля, старый следопыт демонстративно сплевывал

.

Несколько раз он обзывал Филдса «oudjana ga» и «oudjana baga», что, как услужливо перевел Морель, означало:

«птица-предвестник» или «птица-вещун несчастья»

.

Морель смеялся

.

Но в том состоянии нервного истощения, в каком находился Филдс, он почувствовал себя глубоко уязвленным, униженным и оскорбленным

.

Понурившись, он долго размышлял над этими кличками, решив наконец, что Идрисс – антисемит

.

Как-то раз, увидев, как гриф раскинул крылья и медленно садится на почти разложившийся труп животного, Филдс сказал себе, что сам ничем от него не отличается – хищник, всегда готовый кинуться на свежую жертву;

он даже нашел у себя какое-то внешнее сходство с птицей, особенно с ее клювом и близорукими глазами

.

Репортер попытался объясниться с Идриссом, тыча рукой в небо, где, состязаясь в скорости, кружили стервятники, пытавшиеся вырвать добычу из клюва у собрата;

чем же он виноват, объяснял Филдс Идриссу, – надо всегда первым поспевать, этого требует профессия

.

Идрисс с возмущением сплюнул и пошел предостерегать Мореля

.

Филдсу помогли растянуться под тенью наброшенного на колючки одеяла, Минна села рядом, отирая репортеру лоб мокрым платком

.

К Филдсу стало понемногу возвращаться сознание, он пристально вглядывался в измученное лицо немки – женщины, выглядевшей столь неправдоподобно среди всего этого насилия и жестокостей, в лицо, осунувшееся до неузнаваемости, – только светлые волосы под сдвинутой на затылок широкополой фетровой шляпой на тесемке и взгляд голубых глаз, таких невинных, сохраняли свой блеск и нежность

.

– Почему вы не поехали с ними в Судан? Влюбились?

– Постарайтесь немножко поспать, месье Филдс

.

.

.

– Вы так его любите?

– Мы поговорим об этом в другой раз, когда нам обоим будет лучше

.

.

.

У меня ведь тоже больше нет сил, я заболела дизентерией

.

На ее лице отчетливее виднелись тени, чем черты, «Вот что такое любовь, – подумал Филдс с тем глубоким знанием любви, каким обладают люди, которых никогда не любили

.

Ведь ей, в сущности, глубоко начхать на слонов

.

Женщина не стала бы терпеть такие муки ради идеи, уж я-то знаю женщин

.

Знаю, у женщины не бывает такого мужества, стойкости и равнодушия к тому, что с ней происходит, если она не любит какого-нибудь мужчину

.

.

.

Я женщин знаю, – важно сказал себе Филдс, – хорошо знаю, я только о них и думаю»

.

В воображении он постоянно с ними общался, пережил, быть может, самые прекрасные лю бовные приключения нашего времени, добивался блистательных, ошеломляющих побед

.

Он в уме подсчитал количество слонов, которыми согласен пожертвовать ради того, чтобы внушить женщине подобную любовь, подобную преданность;

скоро ом уже был готов пожертвовать ими всеми

.

Минна наклонилась к нему с улыбкой, затмившей все: болезнь, раскаленный воз дух, слабость

.

Лежа на спине под импровизированным навесом, задыхаясь от жары, Филдс, у которого шла из носа кровь, а глаза блестели от обиды, твердил себе, как ему хочется вну шить такую любовь и такую преданность именно ей, этой немке, ему, сыну тех, кого отравили газом в Освенциме, это доказало бы, что человек, может быть, в общем и не так уж плох

.

.

.

Но, пожалуй, он просто-напросто подлец

.

.

.

– Вы его любите

.

.

.

Это очевидно

.

Не отрицайте

.

Не старайтесь убедить, будто озабочены исключительно слонами

.

.

.

– Я вас ни в чем не убеждаю, месье Филдс

.

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.