WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«. ...»

-- [ Страница 6 ] --

Когда они проезжали через район, застроенный хибарками из досок, толя и гудронированного картона, который тянулся вдоль реки на километр к востоку от Сионвилля, фары высветили странную фигуру, стоявшую на дороге с поднятыми руками

.

Это был негр уле ростом под два метра;

он опирался на палку и был одет в черный костюм, рубашку с крахмальным воротничком, тропический шлем и белые парусиновые туфли

.

Позади него, в облаке поднятой ветром пыли, виднелись еще две или три неподвижные фигуры в шортах

.

Н’Доло резко затормозил

.

Человек подошел к машине

.

– Привет, товарищи, – сказал он

.

– А мы уже забеспокоились

.

У нас мало времени, но будьте уверены, что газеты мы разнесем

.

Позвольте вас поздравить

.

Это была прекрасная мысль

.

У меня есть опыт политической борьбы, и я могу смело сказать, что придумано было отлично

.

Даже наши неграмотные товарищи, у которых нет марксистской подготовки, поняли, когда мы им объяснили, что означают слоны

.

И пособники монополистов, империалистов, поджигатели войны, их политические лакеи тоже поняли, когда на стенах их домов начали писать слово komoun – то есть слон

.

Недаром полиция теперь стирает надписи

.

Партия окажет вам всяческую поддержку

.

Это была замечательная политическая акция, товарищи, и мы сумеем ее использовать

.

Он резко поднял кулак

.

– Komoun!

– Komoun, – дружелюбно ответил Морель и тоже поднял кулак

.

Короторо скинул последний тюк газет к ногам негра, который так и остался стоять в африканской тьме, опираясь на палку и подняв кулак

.

Мореля не огорчали такие недоразумения

.

Пока защита слонов была только гуманной задачей, пока дело касалось лишь человече ского достоинства, благородства, настоятельной потребности сохранить жизненный простор, то как бы ни велась борьба, она не рисковала зайти слишком далеко

.

Но как только эта борь ба грозила принять характер политический, она становилась взрывоопасной;

власти будут вынуждены отнестись к ней серьезно

.

Ее нельзя пустить на самотек, позволить кому-то ею воспользоваться, обратить ее против человека

.

Придется немедленно принимать меры, чтобы она прекратилась

.

И лучший выход – самим взяться за дело

.

Иначе говоря, заняться охраной африканской фауны по-настоящему, запретить охоту на слонов в любом виде, окружить этих громоздких великанов всяческой заботой и симпатией

.

Морель был уверен, что правительства в конце концов его поймут и выполнят свою задачу, – ведь он больше ничего и не хочет

.

Но не мешает лишний раз позволить себе кое-какие уловки

.

Он вытащил свой кисет и папиросную бумагу, несмотря на темноту и тряску, свернул самокрутку и закурил

.

– Что-то вид у тебя больно веселый, – заметил Форсайт

.

Спичка погасла

.

Ромен Гари Корни неба XXXI Занимался день, с востока наступали горы;

Сен-Дени казалось, что они слушали его всю ночь, а теперь собираются вокруг, чтобы задать вопросы

.

Видел он теперь и лицо собеседника, тоже выступившее из темноты;

следы бессонной ночи слились на нем со следами прожитых лет

.

– Вот и ночь прошла, а я, кажется, больше вспоминал, чем рассказывал

.

Вы говорили, что рассчитываете сегодня же утром поехать назад, на место ваших раскопок, и я, наверно, так и не узнаю, что вы искали в этих горах

.

Я не смогу вам рассказать того, чего бы вы уже не знали, сорок лет копаясь в земле, отыскивая следы того, чем были люди миллион лет назад;

их первобытное оружие уже говорит о мужестве, о той борьбе за свое существование, кото рую они вели на заре предыстории

.

Мужество – истинный смысл случившегося, бунт против жестокого закона, навязанного нам испокон века

.

Стоит только вглядеться в жалкий обломок каменного орудия, вытесанного первыми людьми, чтобы услышать из глубины ушедших гео логических эпох героический гимн, к которому Морель и его соратники добавили лишнюю ноту, новое звучание

.

Но быть может, это только повод, чтобы приехать меня повидать, и вы просто соскучились по обществу

.

Правда, в этом смысле, отец мой, вы хорошо обеспечены и вам, конечно, не придет в голову искать убежища среди слонов

.

Однако если вы проехали бо лее пятисот километров только для того, чтобы поговорить о деле Мореля и об этой девушке, этой немке, которая так его понимала, то, может быть, вдруг почувствовали, – вы тоже, – с какой-то необычайной пронзительностью, что все мы нуждаемся в защите и все наши молит вы, которые мы возносим, начиная от первобытных магических ритуалов пещерного человека, все наши мольбы не дали желаемых результатов

.

И может быть, вы не так уж порицаете тех, кто столь отважно пытался взять в свои руки судьбу живых существ и сделать для них все, что было можно

.

Вот, наверное, как надо понимать Мореля

.

Его мужество, непоколебимость, отказ идти на уступки

.

И эту девушку, которая осознала в развалинах Берлина, что природа больше не может обойтись без нашей защиты, и последовала за Морелем интуитивно, словно движимая инстинктом самосохранения

.

С тех пор как правительство поручило мне заботу об этих горах, о последних больших стадах африканских животных, они всегда со мной, и у меня создалось ощущение, что я присоединился к сторонникам Мореля

.

Многие говорят, что Мореля больше нет, что он убит одним из своих спутников по политическим причинам

.

Я в это нисколько не верю

.

Нет никаких доказательств ни того ни другого;

и лично я уверен, что он все еще где-то здесь, в горах

.

У Мореля было много друзей, и вокруг него постепенно образовалось нечто вроде щита соратников, поэтому его трудно представить себе побежден ным

.

Для меня он все еще тут и вот-вот снова начнет свою кампанию по защите африканской фауны;

короче говоря, он своего последнего слова еще не сказал

.

Он часто видится мне – со своим дурацким портфелем, раздутым от надежд, напечатанных на машинке, – насмешливо говорит с парижским акцентом, таким странным здесь, в этих краях: «Право же, собак нам уже недостаточно

.

Люди чувствуют себя до смешного одинокими, им надо с кем-то общаться

.

Требуется что-то более крупное, более могучее, более стойкое

.

Нет, собак уже мало, нам, по крайней мере, нужны слоны»

.

А Шелшер, который шагал по базару под любопытными взгля дами тамошних завсегдатаев своей элегантной, мужественной поступью, в белом кителе, с тросточкой, в небесно-голубом кепи, с лицом, полным такой безмятежной уверенности, что на душе у него, казалось, царит абсолютный покой, а вокруг столько друзей, сколько душа Ромен Гари Корни неба пожелает, – он теперь в монастыре у траппистов, в Шовиньи;

а в «Чадьене» этот поступок объясняют по-разному, упуская самое очевидное

.

Возможно, немалую роль в столь внезапной вспышке религиозности сыграло его близкое знакомство с исламом – ведь он провел в здеш них местах много лет

.

Думаю, что решение созревало постепенно – от общения с пустыней и с теми, кто ее населяет, от общения с землей Африки

.

Это такая земля, которая быстрее, чем любая другая, принимает в свое лоно опавшие ветви, людские чаяния, стремления и самих людей

.

Это земля, которая по самой своей сути – лишь временное пристанище, призрачная стоянка, отрезок пути, где даже деревни кажутся раскинутыми наспех и готовыми сгинуть

.

Каждый из нас получил тут урок своей ничтожности, а Шелшер был отзывчивее, вниматель нее других, вот и все

.

Да мне иногда и не требуется никаких усилий, – просто ночь светлее обычного и чувство одиночества вдруг пронзит особенно остро, и я вижу их всех вокруг, слышу их голоса: Минну, упрямо мотающую головой, как тогда, на суде, когда ее спрашива ли, пошла ли она за Морелем потому, что была в него влюблена, а она только и твердила, пытаясь переубедить судей: «Я пошла ради себя самой

.

Хотела ему помочь

.

Хотела, чтобы с ним был кто-то из Берлина

.

.

.

» По существу, отец, чтобы их понять, особого ума не требует ся: надо только что-то как следует выстрадать

.

Она не была чересчур умной и уж во всяком случае – образованной, но в лице ее ощущалась некая загадочность, в нем порою сквозил юмор, нечто вроде отчаянной иронии, когда она, закинув ногу на ногу, сидела между двумя жандармами, смотрела на судей и встряхивала головой, увенчанной шапкой белокурых волос;

однако она достаточно настрадалась, чтобы сразу, не колеблясь, понять, о чем идет речь

.

Судьи поначалу пытались ей помочь, протягивали палку, чтобы она могла выплыть, особенно после моих показаний: я сказал, что она поехала с моего ведома, а если и повезла Морелю оружие и боеприпасы, то лишь для того, чтобы завоевать его доверие, – ее истинной целью было заставить его отказаться от своего безумного предприятия и сдаться властям

.

Но она с возмущением оттолкнула протянутую руку

.

«Я хотела хоть что-нибудь сделать для него, помочь ему защищать природу», – вот и все, чего они смогли от нее добиться, что обошлось ей в шесть месяцев тюрьмы

.

Она до самого конца отрицала, будто была в него влюблена, – гневно, как если бы у нее что-то хотели отнять, умалить то, что она совершила, – даже в ответ на свидетельства, казалось бы, явно доказывавшие, что она, пользуясь тамошним жаргоном, имела с ним «половые сношения», она только пожимала плечами и спокойно, повторяла свое:

«Да, я хотела ему помочь»

.

И Пера Квиста, державшего в руке свою карманную Библию;

он подтвердил перед судом свое намерение продолжать борьбу, не отрекаться от защиты тех бесконечно разнообразных корней, которые небо пустило на земле, а также и в глубине чело веческих душ, – они оплели эти души и живут там, как предчувствие, высокая потребность, неутолимая жажда справедливости, достоинства, свободы и любви

.

И даже Форсайта, – он в конце концов понял, что человеческая натура – это не что-то тошнотворное, она просто нуж дается в защите;

я читал в газетах, что, выйдя из тюрьмы и вернувшись в Америку, он был встречен там триумфально, как герой, и с тех пор ведет страстную борьбу за охрану природы у себя на родине

.

И Хабиба, когда его вели после суда в наручниках к грузовику, – вид у него был, как всегда, свойский, – грязноватая фуражка капитана дальнего плавания сбита набок – он с интересом поглядывал на одного из жандармов, уж очень смазлив был этот охранник;

Хабиба, который во время процесса откровенно потешался, не пропуская ни единого слова из того, что говорилось, над потугами всяких разных дуралеев преобразить то, в чем он, Хабиб, был как рыба в воде;

он кинул мне на ходу с ободряющим смешком: «Я еще поплаваю!» И не ошибся: ему удалось бежать, когда его переправляли в Дуале, при пособничестве одного из Религиозный монашеский орден, основанный в 1140 г

.

, с крайне суровым уставом

.

Ромен Гари Корни неба охранников, которого он сумел соблазнить, – говорят, что теперь он занимается контрабандой оружия в восточной части Средиземного моря и, по его словам, по-прежнему готов оказывать услуги «законным устремлениям народов и человеческой души вообще»

.

Я никогда не мог побороть в себе симпатии к нему – до того он был на своем месте во всей этой истории! Но не стоит забывать Орсини

.

.

.

Сен-Дени помолчал и повернулся лицом к горам, таким близким, сосредоточенным, моло девшим в лучах утренней зари

.

Сейчас было достаточно светло, чтобы заметить в руках иезу ита четки;

черные зерна медленно скользили в пальцах;

Сен-Дени молчал, чтобы не нарушать, как он предполагал, молитвы, но иезуит, поймав его взгляд, улыбкой предложил продолжать, он давно уже перестал исполнять положенные ему рутинные обряды, четки давали работу рукам и помогали поменьше курить

.

– Не надо забывать Орсини – он нам этого не простит

.

Вся его жизнь была долгим бун том против собственной малозначительности;

это, наверное, и заставляло его убивать столько великолепных животных – самых красивых и самых могучих тварей

.

Как-то раз мне в пья ном виде исповедовался один американский писатель, который постоянно наезжает в Африку, чтобы застрелить свою порцию слонов, львов и носорогов

.

Я спросил, откуда у него такая потребность, а он выпил достаточно, чтобы ответить откровенно: «Всю жизнь я подыхал со страху – перед жизнью, перед смертью, неизбежной старостью, боялся заболеть, стать им потентом

.

.

.

Когда страх становится невыносимым, он весь воплощается в носорога, который вдруг выскочил передо мной из травы и бросается на меня, или в бегущего в мою сторону слона

.

Мой ужас тогда становится чем-то осязаемым, чем-то таким, что можно убить

.

Я стре ляю и на какое-то время спасен, в моей душе покой;

застреленный зверь со своей смертью уносит все накопившиеся во мне страхи, на несколько часов я от них свободен

.

За шесть недель я прохожу курс лечения, которое действует потом несколько месяцев

.

.

.

» Нечто вроде этого несомненно испытывал Орсини, но в нем главным образом говорил яростный протест против человеческого убожества и беспомощности, убожества личности самого Орсини

.

Он убивал слонов и львов, чтобы справиться с ощущением собственной неполноценности

.

Поэто му не стоит забывать Орсини, это было бы жестокой ошибкой

.

Я вижу его воочию у порога моего повествования

.

Истерзанная душа просится войти, бунтует против недостатка внима ния к себе, хочет, чтобы ей дали слово, услышали ее голос

.

Он ведь тоже был человеком, не любившим чувствовать себя в одиночестве, но для того, чтобы ему быть сведенным к самому маленькому общему знаменателю, этот знаменатель должен подходить ему по росту, не быть чересчур высоким

.

Вот, наверное, почему он всю жизнь ненавидел то, что могло придать че ловеческому существованию слишком возвышенный или слишком благородный смысл

.

Такая шкала требований, как у Мореля, выводила его из терпения

.

Он ощущал себя уязвленным

.

Требовать от людей широты взгляда и великодушия, настаивать, чтобы они соглашались взва ливать на плечи еще и слонов, – вот что уязвляло Орсини прямо в сердце, при том, что он достаточно хорошо себя знал, при его-то комплексе неполноценности

.

Думаю, что все полити ческие движения, направленные против прав личности, против возвышенных представлений о ее достоинстве, порождены подобным желанием самоутвердиться – у тех, кто, ощущая себя неспособным на что-то великое, заглушает обидное чувство собственного ничтожества яростной ненавистью к упрямцам, которые, как говорят их врачи, – и с каким презрением!

– «питают себя иллюзиями»

.

Все, кто видел Орсини на террасе «Чадьена» после налета на Сионвилль, ощущали, что он «не примирится», «примет вызов», – вот какое он внушал нам впечатление

.

Однако он резко изменился

.

Никто больше не слышал его голоса, он ни с кем не разговаривал, а когда кто-нибудь подсаживался к его столику, делал вид, будто не замечает, и продолжал сидеть, в своем белом костюме, вздернув нос с горбинкой и закинув голову, словно Ромен Гари Корни неба символ оскорбленного ничтожества

.

Никто не смел к нему обратиться, хлопнуть его по плечу;

казалось, ты прервешь немую молитву, полную ненависти, которую он возносит

.

Что за мыс ли роились в этой голове, под элегантной панамой, мы узнали лишь много времени спустя, чересчур поздно, уже после того, как он стал созывать людей на секретное собрание «в наших общих интересах»

.

Он разослал свое таинственное приглашение самым известным охотникам в ФЭА, и кое-кто из них откликнулся, главным образом, потому, что побаивался Орсини и не хотел, чтобы он действовал от их имени, не зная толком, что он затевает

.

Они собрались в его бунгало, из которого были тщательно убраны всякие следы африканского быта, – там стояла добротная европейская мебель, на стенах не висело никаких трофеев, – он ведь не из тех, кто украшает стены «падалью»

.

Орсини молча встретил приглашенных, крепко пожал им руки, пристально поглядел в глаза как товарищам по оружию, потом отослал слугу и запер двери

.

Поистине конспиративная сходка, все сразу это почувствовали

.

Были братья Юэтт, хотя они редко заглядывали в Форт-Лами, – жили со своими женами и черными детьми на севере Камеруна;

был Боннэ – краснокожий толстяк, с коротко остриженными седыми воло сами, золотыми зубами и пустым рукавом, опущенным в карман, – он потерял руку в первой мировой войне, но всем, у кого их было две, казалось, что калеки – скорее они;

был Годэ, для которого охота на крупного зверя являлась лишь главой в бурной биографии, та началась среди подонков на рю Фонтен, затем знаменитая «частная армия» Попского, воевавшего про тив Роммеля в Ливийской пустыне;

был Гойе, вместе со старшим Юэттом переживший эпоху почти неограниченной профессиональной охоты за слоновой костью и до сих пор, поскольку нуждался в деньгах, бравшийся водить на охоту туристов, хоть и питал к ним нескрываемое отвращение

.

Орсини переходил от одного к другому, наполняя стаканы, потом выпрямился, обвел всех взглядом и заговорил

.

Иногда бывает, что обычные методы становятся недоста точными, тогда надо взять правосудие в свои руки

.

Такой час настал, – ему вряд ли стоит об этом распространяться

.

Вот уж полгода, как в ФЭА не приезжают иностранные туристы, чтобы поохотиться

.

Винить их трудно: разве станут они рисковать своей шкурой ради такого незамысловатого удовольствия? Действия Мореля постыдно раздуты прессой, чтобы увели чить тиражи, и вся эта кампания привела к тому, что самая идея охоты на диких зверей поставлена под сомнение и считается чуть ли не позорной

.

Короче говоря, их профессия – одна из самых прекрасных и благородных профессий в мире – рискует быть ошельмованной навсегда

.

Политиканы проявляют по отношению к Морелю преступную слабость, просто по тому, что они в сговоре с Вайтари и, как и тот, на откупе у Арабской Лиги, которая сделала из убоя слонов символ «эксплуатации» белыми Африки

.

Надо покончить с этим раз и навсегда

.

Есть только один способ: выкурить Мореля из его логова

.

Вот что он предлагает

.

.

.

Охотники слушали молча

.

Первым заговорил Боннэ:

– Нет, дружище, я на такое не пойду

.

– По-моему, это большое свинство, – пробурчал Гойе

.

– Если Морель попадет мне в руки, я ему морду расквашу

.

Но не пойму, почему должны расплачиваться слоны

.

.

.

Ведь по существу он прав: их постреляли порядком

.

А туристы что – пусть охотятся с фотоаппаратом

.

.

.

Годэ посасывал сигару, насмешливо косясь на Орсини

.

Трое братьев Юэтт стояли у камина, не выражая ни малейшего интереса

.

Орсини побледнел

.

– Иначе вам Мореля не поймать, – сказал он дрожавшим от возмущения голосом

.

– Есть только один способ заставить его выйти из укрытия – перебить столько слонов, чтобы он прибежал им на помощь

.

Я знаю, что это противозаконно, но бывают обстоятельства, не предусмотренные законом, когда надо творить суд своими руками

.

.

.

Годэ вынул изо рта сигару

.

– Словом, ты хочешь послать ему свою визитную карточку?

Ромен Гари Корни неба – Пожалуй, что так

.

– Странная манера расписываться

.

.

.

Боннэ отбыл первым, за ним последовали братья Юэтт, которые за весь вечер так и не открыли рта

.

Потом поднялись и Годэ с Гойе

.

– Если у вас кишка тонка, буду действовать сам, – кинул им вслед Орсини

.

– Боитесь штрафа? Шаллю заплатит за вас с удовольствием

.

– Не люблю нападать из-за угла, – сказал Годэ

.

– Сам когда-то был уголовником, но даже урки соблюдают правила драки

.

.

.

Я в своей подлой жизни загубил немало зверья, а если припомнить, то, пожалуй, и людей

.

.

.

Память у меня, правда, короткая

.

Если у тебя свои счеты с Морелем, валяй, сдери с него шкуру, но целой шайкой не наваливайся

.

А хочешь моего совета, брось это дело

.

Ты причинишь нам куда больше вреда, чем пользы

.

.

.

О Мореле скоро говорить перестанут

.

Забудут

.

Люди забывают быстро

.

.

.

– Пойду сам, – повторил Орсини

.

– Не сдамся

.

Должен сказать, что он и впрямь не сдался

.

Новости о триумфальном шествии Орсини по джунглям дошли до нас в Форт-Лами дней через десять, и так как все происходило в подведомственном мне округе, меня попросили пресечь его подвиги

.

Это не составило труда:

он делал все возможное, чтобы знали, где он находится

.

Тамтамы оповещали о его передвиже нии от деревни к деревне, а любители мяса повсюду устраивали ему торжественные приемы

.

Орсини спустился по Яле, убивая всех слонов, которых обнаруживал у водопоев, без разбору, – самцов и самок с детенышами;

он рассчитывал, что шум, который поднял, достигнет ушей Мореля

.

В общем, хотел приобрести известность

.

Он не пропускал даже заповедников и взял с собой из попутных деревень двух или трех хороших стрелков;

во всей округе говорили толь ко о нем

.

Он стал общепризнанным героем, раздатчиком мяса, добрым кормильцем, щедрым благодетелем;

за несколько дней его слава, – вполне земная, – совсем затмила славу Море ля

.

Те, кто с ним сталкивался во время победного шествия, – Родригес в Уассе, – пытались его образумить, и мне рассказывали, что он был просто невменяем, словно одержим, – щеки ввалились, заросли грязной щетиной;

ночами не спал, глядел с высокомерной улыбкой, как в деревне до рассвета пляшут в его честь, а на заре снова пускался преследовать слонов, которых засуха загнала в легкодоступные места;

казалось, что между ним и этими гигантами действительно есть личные счеты

.

Через четыре дня после отъезда Орсини из Форт-Лами, в семь часов утра, когда после полудня я думал добраться до последней его стоянки, а нака нуне вечером наконец хлынул дождь, вознаграждая за задержку потоками воды, я впереди на дороге увидел странную процессию, которая вышла из зарослей дальбергии

.

Сперва я узнал знакомую фигуру в белом шлеме и порыжевшей сутане – отца Фарга, за ним шли двое но сильщиков с носилками, а позади двигалась группа негров с насаженными на ветки кусками еще кровоточащего мяса

.

Фарг, не говоря ни слова, пожал мне руку, и я подошел к носилкам

.

Лицо, видневшееся из-под одеяла, действительно принадлежало Орсини, но заросло бородой до самых костлявых скул, и только глаза, выражавшие отчаянную муку, подсказали мне, кто передо мной

.

Я приподнял одеяло, но тут же накинул снова;

Фарг спросил, нет ли у меня морфия, но я оставил свою аптечку в джипе, в двадцати километрах оттуда

.

«Правда, у него почти не осталось того, что может болеть, – проворчал Фарг

.

– Прошло уже без малого шест надцать часов с тех пор, как над ним поработали

.

.

.

Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так цеплялся за жизнь»

.

«Что произошло?» – спросил я скорее машинально, чем из любо пытства: мне достаточно было одного взгляда, брошенного под одеяло

.

«По нему прошлись слоны, – сказал Фарг

.

– Как рассказывают слуги, они оказались в ста метрах от стада

.

Ор сини поставил двух стрелков, а сам прошел немного вперед, чтобы подкараулить еще двух или трех животных, когда те начнут разбегаться

.

Остальное я знаю от него самого, – может, Ромен Гари Корни неба это бред, потому что он уже много часов находится в таком состоянии, с тех пор как его ко мне принесли, – я ведь уже два дня его ищу, – и он сам не понимает, что говорит

.

Во всяком случае утверждает, будто, выйдя на полянку, почувствовал, что за кустами его подсте регает какая-то опасность, и, повернув голову» увидел метрах в пятидесяти от себя Мореля

.

Он клянется, что это и в самом деле был Морель, он стоял неподвижно, один, с ружьем в руках, словно всегда был там, словно давно поджидал

.

Орсини поднял ружье и выстрелил

.

Он промазал, – с пятидесяти метров, заметьте, это само по себе поразительно для одного из наших лучших охотников на крупного зверя и только подтверждает мое предположение, что он стал жертвой галлюцинации, вызванной нервным переутомлением и навязчивой мыс лью о Мореле, донимавшей его денно и нощно

.

Он мне сказал, что стрелял снова и снова, и все время мимо

.

И вот тогда слоны, обезумев от стрельбы или, если верить словам этого несчастного, «прибежав на помощь Морелю», – кинулись на него и затоптали, – видите, вот результат;

не самое приятное зрелище, какое мне приходилось видеть

.

.

.

» – Я подошел к Ор сини

.

Мне ведь придется давать отчет, а в Форт-Лами как раз шли споры, жив ли еще Морель или убит, как кое-кто утверждал, своим приятелем по политическим мотивам

.

Я нагнулся к раненому

.

«Орсини, – спросил я, – вы твердо уверены, что видели Мореля?» Черные от за пекшейся крови губы шевельнулись

.

«Уверен, – прошептал он

.

– Но

.

.

.

» Это «но» все ставило под сомнение

.

«Попытайтесь ответить»

.

– «Я столько о нем думал

.

.

.

Даже во сне

.

.

.

Видел его все время

.

.

.

» Свидетельство не было достоверным

.

Я вдруг почуял запах кровоточащего мяса, которое негры несли к себе в деревню

.

Орсини перевел взгляд на отца Фарга, губы его зашевелились, чтобы произнести последние слова, – самые ужасные, самые чудовищные, самые страшные: «Хочу жить!» – прошептало то, что осталось от человека

.

Даже отец Фарг и тот вздрогнул, «Свинья!» – буркнул он, – у него перехватило дыхание

.

Он закрыл Орсини глаза

.

Вот вам и все об Орсини

.

Но как я уже сказал, его свидетельство не показалось мне убедительным: мысль о Мореле была до такой степени навязчивой, что тот просто мог ему привидеться

.

С другой стороны, я никогда не верил тем, кто считал нашего друга умершим только потому, что какое-то время о нем не было слышно

.

Вокруг этого француза было слиш ком много людей доброй воли, – наши современники не могли его не понимать и не оказывать ему содействия

.

.

.

Поговаривали даже, что и вы сами, отец, какое-то время прятали Мореля там, где ведете свои раскопки, но я вижу по вашей улыбке, что это поклеп, – вы не поехали бы в такую даль, чтобы узнать у меня новости и потом передать их ему

.

.

.

Пособничество со всех сторон – факт, начиная от радио, которое никогда вовремя не передавало сообщений о том, где находится Морель, до моего соратника и друга Серизо, чей ставший широко известным поступок только укрепил бытующее за границей мнение, будто государственные служащие в Африке не подчиняются приказам, а, как говорится, «делают свою политику»

.

На мой взгляд, это типично французский и вполне понятный поступок, и Серизо не упустил случая громко высказать собственное мнение, когда грузовик Мореля проезжал по центру его округа после вылазки в Сионвилль, обстоятельства которой вы знаете

.

.

.

» От Сионвилля до Янго шесть часов езды на грузовике, если делать в среднем по сорок километров в час

.

Комендант округа Серизо в пять часов утра получил извещение по радио о «нападении террористов на типографию сионвилльской газеты» и приказание принять «все меры, какие сочтет нужными, чтобы любым способом на обратном пути задержать Мореля и шестерых участников его банды»

.

Времени оставалось в обрез

.

Серизо – мужчина круг ленький, нервный, вспыльчивый, полный энергии и доброжелательности, – держался всегда очень прямо, вероятно, из-за своего отнюдь не гигантского роста

.

Он аккуратно и даже не без некой торжественности сложил полученную радиограмму

.

Ему казалось, что вот наконец случай, которого он так давно ждал, быть может, всю жизнь

.

Лично он не был уверен, что Ромен Гари Корни неба у Мореля хватит дерзости ехать через Янго, вероятно, тот бросил свой грузовик при выезде из Сионвилля, но если настолько уверен в своих силах, что этого не сделает, его встретят как положено

.

Серизо побежал домой и с трудом, рискуя задохнуться, натянул мундир лей тенанта запаса

.

Потом мобилизовал все свое войско в количестве трех гвардейцев, радиста и восьми местных жителей, отслуживших в армии, роздал им ружья и расставил вдоль дороги

.

Сам стал во главе «отряда», лихо сдвинув на ухо кепи

.

Весь предыдущий день он провел за чтением газет и журналов, которые дважды в месяц получал из Франции, и находился как раз в том расположении духа, какое надлежит иметь для достойной встречи с человеком, «желавшим изменить природу сущего»

.

Особенно растрогала его реабилитация в странах на родной демократии некоторых политических деятелей, которых сначала повесили, а теперь те же, кто вешал, объявили невиновными

.

Открытие, что Сталин страдал манией величия, сде ланное теми же, кто в течение двадцати лет объявлял маньяка «гениальным отцом народов»;

смерть последнего японского рыбака – жертвы «мирных» атомных опытов и сообщение о но вых экспериментах;

очередные убийства французских детей во имя священного права народов распоряжаться своей судьбой;

расизм белых, черных, желтых или красных, а к тому же еще и молниеносное распространение по всему миру раковой болезни, – это хотя бы показывало, что не только человек обращается с природой жестоко и неуважительно

.

Он уже давно ждал случая облегчить душу

.

Серизо пару раз обошел свой отряд, строго выговаривая за отсутствие выправки, и провел небольшое учение, проверяя быстроту рефлексов

.

А когда наконец увидел на краю дороги, между огромными деревьями, грузовик того, кто так отважно вел борьбу в защиту природы, его лицо дрогнуло от волнения

.

Он обернулся к своему отряду:

– Смирно!

Грузовик прибавил скорость

.

Из кабины высунулось дуло пулемета

.

– К ноге!

Грузовик на полной скорости пронесся мимо двенадцати человек, отдававших ему честь, и начальника затерянного в джунглях поста, маленького французского офицера, который застыл по стойке «смирно»

.

Морель, ничуть не удивившись, окинул строй одобрительным взглядом

.

– Люди доняли, – спокойно сказал он

.

– Я же всегда говорил, что не надо отчаиваться

.

Радист в Банги получил сообщение в ту же минуту, что и его товарищ в Янго

.

Он бес страстно поглядел на листок, держа в руке карандаш

.

Это был негр из Убанги, который отслужил уже десять лет и немало передумал

.

Дорога проходила прямо под окном поста

.

Он долго просидел над листом бумаги, время от времени поглядывая на дорогу

.

Ждать пришлось часа два

.

Когда грузовик проехал, он нагнулся к аппарату

.

«Прошу повторить последнее со общение

.

Неполадки с приемом»

.

Потом снова расшифровал радиограмму, выругался и понес ее коменданту

.

Они ехали, останавливаясь только для того, чтобы наполнить канистры горючим и маслом

.

При каждой остановке в пути трое молодых людей тихонько совещались, изредка бросая на Мореля возмущенные взгляды

.

Наиболее враждебно держался Маджумба

.

Его превосходство над остальными было скорее физическим;

он не был так умен, как Н’Доло, и уж тем бо лее как Ингеле, слишком деликатный, чтобы самоутверждаться

.

Но от Маджумбы исходила какая-то необузданная плотская сила, он видел, что самый его голос выражает ту обнаженную страсть, которая могла подстегнуть товарищей

.

Морель не обращал на юношей внимания, но Пер Квист искоса за ними наблюдал

.

Он не понимал причины их глухой неприязни, но пред видел возможную вспышку

.

Утром, после долгого, с самого рассвета, пути через джунгли, на втором привале, сделанном, чтобы залить горючее и согреть кофе, Н’Доло подошел к блед Ромен Гари Корни неба ному, осунувшемуся Морелю, который, пыхтя, копался в перегревшемся двигателе

.

Поправив на носу очки, студент произнес:

– Мы требуем объяснений

.

.

.

Мы считаем, что вы нас надули

.

По какому праву вы заявили в манифесте, что ваши действия не имеют политического характера? Кто вам разрешил?

Почему вы не представили нам текст до его публикации? Помощь вам была оказана без предварительных условий, но вы не имели права искажать в глазах общества цели нашего движения

.

.

.

Морель кинул на него усталый взгляд» – Ну и что? – спросил он

.

– Эта декларация явно направлена против нас

.

Совершенно незачем было делать такую оговорку

.

Вы нас предали

.

Мы – политическая организация

.

И представляем собою отряд освободительной армии

.

А вы в последний момент подорвали нашу операцию, лишили ее какой бы то ни было политической окраски

.

Морель поднялся и отер лоб

.

Он был мрачен

.

– Послушай, малыш, – раздраженно произнес он

.

– Ты еще молод, и мне бы полагалось высказать все Вайтари, но раз уж ты завелся

.

.

.

Единственное, что меня интересует, – защита слонов

.

Я знаю, тебе моя затея не нравится, но мне в конце концов плевать, раз дело обстоит именно так

.

Я с самого начала ясно сказал, чего хочу и что защищаю

.

Вы сами пожелали ко мне присоединиться

.

Ладно

.

Заявили, что защита слонов интересует и вас

.

Ладно, идет

.

Предложили мне помощь, не ставя никаких условий, без всякой задней мысли

.

Большое спа сибо, прекрасно, я согласился

.

Вы сделали доброе дело

.

Я ни от чьей помощи не отказываюсь

.

У вас, конечно, были свои мотивы, я это отлично понимал;

я ведь не такой болван, каким выгляжу

.

А у меня – свои

.

.

.

Они вам не мешали действовать с нами сообща, потому что мы были заодно, когда речь шла о непосредственных задачах

.

.

.

Но не забывайте, что вы пришли ко мне, я ничего не просил и вас не искал

.

Вы без конца кричали, что помогаете мне потому, что любите слонов, тоже их любите;

они – это Африка

.

Вы даже говорили, что в тот день, когда станете хозяевами страны, объявите охрану слонов делом священным, включите в свою конституцию

.

Я дал согласие

.

Но если природа вас не так уж интересует, если вас вполне удо влетворяют националистические интересы, если все, что вам нужно, – независимость, и пусть они дохнут, эти слоны! – только добиться бы независимости, – надо было сказать раньше

.

Я политикой не занимаюсь

.

Защищаю слонов, и все

.

Однако можешь утешиться

.

Волноваться не стоит

.

Они там сварганят политическое дело

.

Можешь на них положиться

.

Они никогда не признают, что тут произошло нечто, не имеющее отношения к политике

.

Сделают все как надо

.

Поэтому огорчаться не стоит

.

– Вы за или против права народов самим распоряжаться своей судьбой? – закричал Н’Доло

.

Морель был искренне удручен

.

Он повернулся к Перу Квисту

.

– Что поделаешь, раз он не желает понимать?

– Вы – противник независимости Африки, – заявил студент

.

– Вот в чем суть

.

– Послушай, неужели я говорю недостаточно ясно? Да или нет? – воскликнул Морель

.

– Единственное, что меня интересует, – защита слонов

.

Я хочу, чтобы они были живы и сыты и чтобы их можно было видеть

.

А кто мне поможет – Франция, Чехословакия или папуасы – какая разница, лишь бы получилось

.

Но было бы еще лучше, если бы мы навалились всем миром, может, тогда что-то и выйдет

.

Я послал свою петицию во все страны мира, а сверх того – в Объединенные Нации, повсюду, где есть почта

.

В ближайшее время созывается международная конференция, и я обращаюсь к ней, говорю делегатам: вам надо договориться, это очень важно

.

Может, они сделают то, что надо, а если к тому же захотят создать какие то новые государства, новые нации – африканские и любые другие, – я согласен, если буду Ромен Гари Корни неба уверен, что они в самом деле намерены защищать слонов

.

Я должен быть в этом уверен

.

Должен убедиться

.

Меня столько раз надували, меня и моих товарищей

.

.

.

Идеологий я в принципе побаиваюсь, они, как правило, поглощают все, а слоны – животные большие, занимают много места, кажутся бесполезными, особенно когда спешишь

.

Что же касается национализма, который занят только собою, как мы видим сейчас повсюду, и который плевать хотел на слонов, это – одно из «с величайших свинств, какие выдумал человек, а он мастер выдумывать всякие свинства

.

Ну вот, теперь я высказался напрямик и если ты успокоился, можешь помочь мне с канистрами

.

Когда Н’Доло отошел, Морель повернулся к Перу Квисту:

– Ну как, все ясно? – спросил он

.

– Да, – с легкой грустью ответил датчанин

.

– Конечно

.

Но его не убедишь

.

Бесполезно и пытаться

.

В Финляндии, когда я встал на защиту леса и русские чиновники мне терпеливо объясняли, что древесная масса для бумаги все же куда важнее деревьев – там ведь было то же самое

.

.

.

Поняли только тогда, когда свели почти все леса

.

Все повторяется

.

И китобои объясняли мне, что китовый жир – необходимый товар, что он гораздо важнее живых китов

.

.

.

С этой минуты трое молодых людей больше не разговаривали с Морелем и не скрывали своей враждебности

.

Лицо сидевшего за рулем Н’Доло выражало злобу, а когда Морель ловил его взгляд, читал в нем вызов и презрение

.

Однажды, после двухчасового молчания, студент злобно поглядел на Мореля и заявил:

– Я вам скажу, что такое ваши слоны

.

Уловка, чтобы отвести душу

.

Помогает совесть успо коить

.

Дымовая завеса, понятно? А за ней вы преспокойно играете на руку колонизаторам

.

.

.

Морель спокойно кивнул:

– Может случиться и так

.

– Черт бы вас побрал! – закричал выведенный из себя студент

.

– Хоть разок-то можете прямо ответить, а не увиливать? Вы за свободу народов или против?

Морель открыл было рот, чтобы ответить, но вовремя сдержался

.

Зачем? Если они до сих пор не поняли, значит, действительно не способны понять

.

В человеке либо есть такой дар, либо нет

.

И не у них одних он отсутствует

.

– «Да, еще не настал тот день, – невесело подумал он, – когда народы всего мира выйдут на улицу, чтобы потребовать от своих правительств, каковы бы те ни были, уважения к природе

.

Но из-за этого не стоит падать духом, в конце концов, Африка всегда была страной искателей приключений, горячих голов и первопроход цев, которые оставляли тут свои кости, пытаясь идти все дальше и дальше, – вот и давай-ка поступать, как они

.

А что касается конечной победы

.

.

.

Не надо отчаиваться

.

Надо продол жать, испробовать все средства

.

Раз люди не способны хоть немного ужаться, потесниться, если у них настолько не хватает великодушия, если – какие бы цели ни преследовали – они не желают уступить место слонам, если упорно считают, что этот символ свободы – ненужная роскошь, – что же! дело кончится тем, что человек сам превратится в бесполезную роскошь»

.

Лично ему это решительно безразлично

.

Ведь его нелюбовь к людям широко известна и офи циально признана

.

Морель выпрямился, отер лоб и веселый огонек в глазах, который никогда не прятался слишком глубоко, засверкал ярче прежнего, он знал, что ни Пера Квиста, ни Форсайта улыбка не удивит, а что до остальных, да и всего мира в целом, – его ведь и так давно считают сумасшедшим

.

На следующем перегоне трое молодых людей держались обособленно, даже ели отдельно

.

Они не расставались с оружием и вели себя так, словно в любую минуту ожидали выстрела в спину

.

Пер Квист смотрел на них снисходительно

.

Он привык иметь дело с молодежью и понимал их дурное настроение, но вот кто не спускал с них глаз – это Короторо

.

Он сидел, нахлобучив засаленную фетровую шляпу на лоб, держа на голых коленях снятый с Ромен Гари Корни неба предохранителя пулемет, и, махнув рукой в сторону студентов, мрачно сообщил Форсайту:

– Готовят какую-то пакость

.

Тогда же, на последнем перегоне Форсайт чуть поближе сошелся с Короторо

.

Между аме риканским офицером, выходцем из старой семьи южан, и черным бродягой, чью фетровую шляпу и просиженные штаны повидали все африканские тюрьмы, возникла инстинктивная симпатия, хотя бы потому, что оба подвергались преследованиям и опыт рождал у них срод ство душ

.

Они часто спали бок о бок и на дружеское похлопывание белого чернокожий отвечал своей чуть-чуть жестокой, но сияющей улыбкой

.

И в гот вечер, когда они сделали привал среди кустиков молочая, а вокруг всю ночь разносилась перекличка бредущих к водо пою стад, Форсайт увидел Короторо при свете луны, – негр сидел на земле, держа на коленях пулемет, как гитару, на которой сейчас заиграет

.

И Джонни Форсайт впервые задумался над тем, что влечет этого проходимца к Морелю, за которым он так преданно следует

.

– Скажи-ка мне, Коро

.

.

.

Улыбка Короторо была заметна даже в темноте

.

– Вот уже год, как ты с ним повсюду

.

.

.

Ты так уж любишь слонов?

– Да плевать я хотел на слонов!

– Тогда почему? Ты – за независимость Африки? Тоже феллах, как те трое?

– Да плевать я хотел

.

.

.

– Он сплюнул и с гордостью произнес: – Я ведь дезертировал из французской армии, я-то уж разбираюсь

.

.

.

Ответ был не слишком вразумительным, но в нем звучало чувство превосходства, слова сопровождал презрительный взмах руки в сторону троицы возле грузовика

.

– Понятно

.

Но почему ты примкнул к Морелю?

Короторо снова сплюнул

.

– У меня никого нет, – кратко пояснил он

.

Вот и весь сказ, – и если это было признание в дружеских чувствах к Морелю, право же, лучшей причины для его присутствия здесь не придумаешь

.

Именно Короторо они были обязаны тем, что на этот раз избежали беды

.

Пристальный взгляд грозы базаров и сирийских лавок, который замечал каждое движение троих заговорщиков, несомненно, помешал им по раньше привести в исполнение свой замысел

.

Форсайт горько себя попрекал, что не обращал на них должного внимания, которого они, однако, требовали, на которое притязали всем своим поведением, – как все очень молодые люди, они не выносили, когда их не принимают всерьез

.

Убежденные в том, что преданы, оскорбленные тем несколько отеческим пренебрежением, которое им выказывали, – а в нем они усматривали только презрение, – юноши отважились на полный разрыв и даже на то, чего поначалу вовсе не предполагали

.

Форсайт признался Шелшеру, что и не подозревал, что они замышляют

.

– Я не обращал на них никакого внимания

.

Отлично видел, что они недовольны, но это вызывало у меня скорее улыбку

.

А потом, надо сказать, мысли мои были заняты другим

.

В Сионвилле я, как говорится, испил из ядовитого источника: из источника надежды

.

.

.

Мысль, что я могу наконец вернуться в Штаты, так сказать, с поднятой головой, что мои соотече ственники хоть что-то поняли и, услышав то, что я пытался им прокричать из дебрей Африки, готовы встретить Джонни Форсайта как героя, после того как сами же оплевали, меня совер шенно опьянила

.

Я возвращался оттуда, где был, поднимался, если можно так выразиться, с самого дна, и, согласитесь, мне было о чем подумать

.

Я лежал на песке, глядя на звезды, и, клянусь вам, видел, что в небе их больше, чем раньше

.

Никогда еще ночь не казалась мне такой прекрасной

.

По-моему, я даже запел, короче говоря, был безмерно далек от того, что бы заниматься этими молодыми головорезами

.

В конце концов я задремал и вдруг услышал рокот двигателя;

подняв голову, я увидел грузовик, который полным ходом рванул в темноту, Ромен Гари Корни неба увидел, как Коро пробежал несколько шагов, поднял пулемет и стал стрелять

.

В ответ из гру зовика раздался залп;

Коро завертелся на месте, выстрелил снова, а потом упал, не выпуская пулемета из рук

.

Помню, как его шляпа покатилась по земле;

первое, что сделал Морель, когда мы поняли, что Коро убит, – подобрал шляпу и надел ему на голову

.

Шляпа была из коричневого фетра – эмблема городской цивилизации

.

Коро ею очень дорожил, испытывал явную приязнь

.

Ведь привязываешься иногда невесть к чему

.

.

.

Мы так его и похоронили, в шляпе, выкопав руками яму в песке

.

Потом поглядели друг на друга

.

До озера оставалось еще километров двадцать, но мы понимали, что бдительность Коро нас, по-видимому, спас ла

.

Он так неусыпно следил за этими тремя горячими головами, что они не смогли раньше осуществить свой замысел

.

Если бы они сбежали на предыдущем привале, нам пришлось бы топать лишних пятьдесят километров и мы бы пропали без воды, пищи и оружия

.

Коро буквально всю дорогу продержал палец на гашетке, но минуты на две заснул, а те только того и ждали

.

Мы ведь, видите ли, их предали

.

Позволили провозгласить на весь мир, что наша борьба не имеет никакой политической подоплеки

.

Вот они и порвали с нами, ринулись прямо к границе Судана, чтобы пожаловаться своему возлюбленному вождю

.

Они желали построить новое государство;

то, что пытался спасти Морель, им казалось просто смехотвор ным, потешным, плодом расстроенного воображения

.

.

.

Должен сказать, что физиономия у Мореля была довольно кислая

.

.

.

И конечно, угнетала его не перспектива пешего перехода в двадцать километров без воды по waterless track

.

Обо всем этом – о трудностях, напряжении сил, опасностях, – могу вам поклясться, он и не думал

.

Но очень любил Коро, они уже давно были вместе, и хотя этот негодяй однажды украл у него часы, – Морель его обыскал и часы отнял, – они были друзьями

.

.

.

Но огорчало его еще и другое: тройка студентов

.

По-моему, Морель воображал, что раз они воспитывались во французских школах и университетах и проходили там, как вы выражаетесь, «гуманитарные науки», то обязаны понимать, что он пытается сохранить, в чем его подлинная цель

.

Но ведь таким вещам в школе не научишься

.

Их изучаешь на свой страх и риск

.

Надо много страдать, чтобы понять, что такое уважение к природе

.

А эти парни, несмотря на все свое образование, мало чего стоили

.

Короторо даже читать не умел, но, видно, интуитивно понимал, что к чему

.

.

.

Больше ценил дружбу, чем все остальное

.

Он-то в жизни помаялся, а это вырабатывает инстинкт самосохранения, по требность в чьей-то защите

.

Морель в конце концов довольно ясно высказался на сей счет, когда мы собрали наши пожитки, чтобы как можно дальше уйти до наступления дня вме сте со слонами, бизонами и антилопами, которые появились с рассветом и стали видны на высоких красных обрывах, тянувшихся к горизонту

.

«Раз эти трое молокососов не желают, если потребуется, пожертвовать жизнью в защиту природы, значит, они не хлебнули горя

.

Я даже подозреваю, что колониализм не был для них достаточно суровой школой, ничему их не научил;

видно, французский колониализм все же относился к природе с неким почтением

.

Им еще многому надо научиться, а французы такого урока не дают

.

Учителями будут люди из местных

.

Когда-нибудь у них объявятся свои Сталины, Гитлеры и Наполеоны, свои фюре ры и дуче, тогда-то кровь закипит у них в жилах, требуя уважения к природе, тогда-то они поймут

.

.

.

» ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Ромен Гари Корни неба XXXII Щелканье янтарных бус в руке собеседника стало раздражать Вайтари еще больше, чем небрежность, с какой тот слушал, утонув в кресле

.

Янтарные четки томно свисали с пальцев над ногой, закинутой на другую, сухие щелчки отсчитывали фразу за фразой, которые вот уже час произносил Вайтари

.

Лицо – усталое, умное, черты резкие, но тонкие;

губ, когда он улыбался, почти не было видно, и, не считая фески на седеющих волосах, одет он был по европейски в хорошо сшитый костюм

.

Вайтари видел его впервые

.

Несмотря на все заверения Хабиба, устроившего эту встречу, он сомневался, имеет ли его собеседник тот вес, какой при писывал ему ливанец

.

Он пытался это установить из беседы и манер посетителя, что ничуть не облегчало положения

.

Вайтари слышал, что имя этого человека в политических кругах Каира, после падения Фарука, когда могущество Мусульманских Братьев казалось обеспе ченным и нерушимым, произносилось со страхом

.

Но каково его теперешнее влияние, ведь партия разгромлена Насером? Хабиб уверял, будто все в порядке, мол, тот по-прежнему имеет вес, особенно в том, что касается распределения денежных средств и оружия, но следовало убедиться самому, и Вайтари пока еще не терял надежды, что отказ, который он получил, не обязательно исходит от Комитета в Каире

.

Присутствие этого человека в Судане в тот момент, когда вспыхнули беспорядки на юге, где должно было выковаться нечто вроде союза с Египтом, казалось, подтверждало заверения Хабиба

.

Рядом сидел молодой человек, корена стый, с могучей шеей, которую открывала рубашка защитного цвета;

усы щеточкой и коротко остриженные волосы придавали ему вид типичного египетского офицера

.

Он мог присутство вать и в качестве эксперта, и для того, чтобы наблюдать, а может, для того и для другого, но его появление все же настораживало

.

За все время встречи он не произнес ни слова, но чувствовалось, что он уже высказался раньше

.

Солнце жгло парусину навеса над внутренним садиком отеля «Нил» в Хартуме, где происходило свидание

.

Посредине садика на голубые и зеленые изразцы фонтана вяло падала вода

.

По обеим сторонам лестницы неподвижно, слов но статуи, стояли слуги в белых рубахах и тюрбанах с серебряными блюдами под мышкой

.

Вайтари почувствовал, как в нем поднимается раздражение

.

Им вдруг овладело отвращение ко всей этой восточной неге, где всякая мысль о деятельности казалась насмешкой

.

– Значит, таково ваше последнее слово? – спросил он грубо

.

Собеседник поднял руку

.

– Дорогой, вы же знаете, что в политике последнего слова не бывает

.

Скажем, что в настоящий момент нам очень трудно оказать вам активную помощь

.

У нас чересчур много забот в Тунисе, Алжире и Марокко, где, как вы сами понимаете, нам необходимо добиться положительных результатов

.

Я с вами откровенен

.

Распылять наши силы в данный момент было бы чистым безумием

.

Мы вас ценим весьма высоко, тем более что, говоря откровенно, вы совершенно или почти совершенно один

.

Но такое положение не дает оснований для помощи людьми, оружием и боеприпасами в тех размерах, каких вы требуете

.

В крайнем случае мы могли бы взять на себя обучение ваших кадров, если у вас, конечно, есть люди, которых надо обучать

.

Думаю, что пока это не так

.

Время наступит, но оно еще не настало

.

На вашу беду, вы из той части Африки, которая

.

.

.

не вполне готова

.

В настоящее время каждая пуля и каждый доллар, которыми мы располагаем, могут быть гораздо более эффективно использованы в других местах

.

И мы отнюдь не заинтересованы в том, чтобы разжигать в ФЭА мелкие беспорядки, которые лишь выявят нашу неподготовленность

.

Лучше, чтобы общественное Ромен Гари Корни неба мнение подозревало, что наши силы накапливаются, чем обнаружить их отсутствие

.

Мы не можем действовать повсюду разом

.

Вот чем объясняется наш отказ

.

.

.

на данном этапе

.

Время наступит, уверяю вас

.

.

.

По лицу говорившего пробежала легкая дрожь, которая будто эхо отразилась в голосе

.

У Вайтари хватило самообладания, чтобы отдать дань этому проявлению гордости: каково бы ни было положение его собеседника в самом Египте, в делах арабского мира власть свою он сохранял

.

Но Вайтари знал, какие противоречия существуют между консерваторами, по борниками священной войны, и сторонниками современного экономического и политического прогресса, чтобы не уколоть в больное место

.

– Насколько я понимаю, вы преданы прежде всего своим религиозным убеждениям, – медленно произнес он

.

– А в Каире мне часто говорили о праве народов самостоятельно вершить свои судьбы

.

.

.

Собеседник кивнул:

– Ислам – могучая закваска, но нужно время, чтобы началось брожение

.

.

.

Мы вынужде ны в первую очередь защищать ислам от материалистического варварства, которое хлынуло с Запада

.

.

.

– Он уставился на свои янтарные четки, губы стали тоньше прежнего: он улыбал ся

.

.

.

– Для нас, кстати, вы должны это учесть, марксизм – западная доктрина

.

.

.

Вайтари знал, что его недавние связи с коммунистической партией не составляют секрета;

он всегда голосовал вместе с коммунистами после разрыва с центром, от которого первона чально был избран

.

– Не вижу, какое это может иметь отношение к делу, – холодно возразил он

.

– Что до меня лично, то я не пойму, почему мне следовало отказаться от поддержки коммунистов в области сугубо ограниченной

.

.

.

Вы же принимаете оружие от народных демократий

.

.

.

Усталый взмах рукой;

в отличие от руки Вайтари, эта была само бессилие, утонченность, трепетность

.

.

.

– Давайте не будем спорить о подобных вещах

.

Я хочу вам внушить только одно: нуж но терпение

.

Сперва необходимо подготовить почву

.

Так называемая черная Африка будет с нами

.

.

.

Ислам, – вы знаете, – быстро распространяет свое влияние

.

Наша религия моло же, пламеннее, у нее подвижность и мощь ветров пустыни, в которой она родилась, – она победит

.

.

.

Африка, завоеванная исламом, восторжествует над миром

.

И это свершится

.

.

.

Лицо собеседника Вайтари снова оживилось;

в нем проскальзывало какое-то почти по тустороннее волнение

.

Едва заметное

.

.

.

Но Вайтари были знакомы эти лица, равнодушные, даже когда чувства рвутся наружу: покров остается непроницаемым, а кровь под ним кипит от страсти;

да, это холодный как лед фанатик, более того – фанатик религиозный;

теперь он уже не сомневался в словах Хабиба: несмотря на разгром Мусульманского Братства, Комитет по освобождению Африки – движение в основном религиозное

.

Тонкие пальцы вновь принялись перебирать бусины

.

– Пока учитесь себя ограничивать

.

Распространение нашей веры южнее экватора озада чивает христианских миссионеров

.

Школы по изучению Корана – в авангарде нашей борьбы

.

Остальное придет само собой

.

Должен добавить, что, если бы ваша недавняя акция вызвала хотя слабый отклик, мы могли бы подойти к вопросу несколько иначе

.

.

.

в пределах наших нынешних возможностей

.

– Но вы ведь читаете газеты? – спросил Вайтари с высокомерием, за которым, – и он чувствовал, что собеседник это понимает, – пытался скрыть свою слабость

.

Ответом были все та же тонкая улыбка и легкий наклон головы

.

– Читаю

.

И даже вожу с собой

.

.

.

Видите?

Ромен Гари Корни неба Вайтари пододвинули пачку английских и французских газет, тех же самых, что были у него в номере;

но он-то подразумевал арабские! Он обозлился на себя, – этот довод стоило приводить меньше всего

.

В газетах писали только о Мореле

.

Он сделал вид, будто просматри вает заголовки: «Чудак из Чада до сих пор неуловим

.

.

.

», «Самое удивительное происшествие на свете, наш специальный корреспондент в ФЭА рассказывает о безумной выходке фран цуза, который защищает слонов от охотников»

.

Вайтари не мог скрыть своего раздражения:

желтая пресса, не заинтересованная в законных чаяниях народов, сводила на нет все попытки использовать Мореля

.

Тот превращался в плотную штору, которая скрывала Вайтари от люд ских взглядов, в дымовую завесу, которую надо было любыми средствами поскорее рассеять

.

Он презрительно отодвинул газеты

.

– Неудивительно, что пресса колонизаторов представляет все под таким углом зрения, – сказал он

.

– Да

.

Как не надо удивляться и тому, что арабская пресса представляет события в выгодном для вас свете

.

.

.

Мы вам никогда не отказывали в моральной поддержке

.

Вайтари внезапно понял, что выбрал неверный путь

.

Главное ведь не в том, чтобы полу чить оружие и «добровольцев», главное – заставить говорить о себе, придать своей персоне международный масштаб

.

Это все, на что он пока мог надеяться, даже если бы ему и удалось совершить в ФЭА несколько удачных набегов

.

Заставить заговорить о себе, назначить срок, стать для внешнего мира заметной фигурой, без которой не обходятся переговоры, – вот един ственная цель, возможная в данное время

.

Он понимал как никто, что в обозримом будущем немыслимо превратить ФЭА в самостоятельное государство, не входящее в крупную афри канскую федерацию, где его собственная роль далеко не гарантирована

.

Пока уважают их обычаи, племена еще долго будут довольствоваться свободой, позволяющей жить как им нра вится

.

Он выдвинул лозунг независимости в тот момент, когда явная неизбежность оккупации Европы Красной Армией и конфликта с Америкой открывала совершенно новые перспективы и, можно сказать, безграничные возможности

.

Перейдя к открытому расколу, он предполагал назначить срок восстания, а самому стать посредником будущего победителя, кем бы тот ни был

.

Он, видно, плохо рассчитал, – совершил ошибку в timing, как говорят англичане

.

И все, что теперь оставалось делать, – приобретать вес, положение

.

Надо выглядеть в глазах всего мира выдающейся личностью на политической карте Африки, – подняться на те высокие меж дународные трибуны, где никто уже не спросит, пользуется ли он всенародной поддержкой и каковы его реальные возможности, где в расчет будут приниматься только его талант, красно речие и убеждающая сила голоса

.

Это пока единственный выход из политической изоляции, да и просто из одиночества

.

Надо, пользуясь парламентским жаргоном, «определиться» во времена кризиса, определиться в международном масштабе

.

.

.

Вайтари заговорил и говорил долго

.

Он был доволен, что разговор ведется по-французски, – только на этом языке он мог показать себя во всем блеске

.

Когда он кончил, то не получил ни оружия, ни денег, ни «добро вольцев», но уже не сомневался в исходе беседы: собеседники уходили, уверенные в том, что этот человек с медью в голосе, облекавший африканскую страстность в хорошо скроенную одежду французской логики – новая звезда взошедшей на политическом небосклоне Афри ки

.

Вайтари посидел минуту-другую, вытирая лоб

.

Теперь он не сомневался в произведенном впечатлении

.

К несчастью, эти двое – лишь ничтожная частица той аудитории, которую пред стояло завоевать

.

Задача по-прежнему оставалась нерешенной

.

Скоро в Бандунге соберется первая конференция колониальных народов, организаторы которой не сочли нужным его при гласить

.

Он уж постарается, чтобы подобное упущение – подобное оскорбление – не могло повториться

.

Надо любой ценой завоевать себе положение, и терроризм, пусть мнимый, пусть не имеющий реальной цели, – единственное, что может обеспечить ему политическую репу Ромен Гари Корни неба тацию в международном масштабе

.

О том, чтобы поднять восстание племен, не могло быть и речи, вожди и колдуны относились к Вайтари враждебно, их разделяла непреодолимая стена невежества, суеверий и первобытных обрядов

.

Но в два или три приема можно подбросить га зетам кое-какие сенсационные заголовки, они сперва открывают вам ворота тюрьмы, а потом и двери министерских приемных

.

.

.

Все опять упиралось в одно

.

Надо, чтобы его замети ли, надо любой ценой добыть оружие, набрать хорошо оплачиваемых добровольцев, провести несколько набегов в глубь французской территории, Следовательно, необходимы деньги, а в сложной расстановке сил на африканском континенте и во всем мире – это цель достижимая, в чем он не сомневался, быть может потому, что не сомневался в своем будущем

.

Это будущее он ощущал в мощи собственного голоса, силе рук, в мере своего одиночества, которое сможет утолить только безраздельная власть

.

Необузданные стремления, порой не дававшие спать, были порождены памятью и волей, – памятью о предках, десяти поколениях вождей уле, и желанием поднять Африку из племенной тьмы до своего уровня

.

Тут не было и речи о «вере в свою звезду», Вайтари был далек от подобных суеверий, верил в силы интеллектуальные, моральные и физические, которые в себе ощущал

.

Вайтари резко поднялся и пошел к лестнице, но его молча остановил слуга и подал на серебряном блюде визитную карточку

.

Вайтари не смог сдержать горделивого трепета: «Робер Дажон, депутат»

.

Он на мгновение замер и улыбнулся, держа карточку в руке

.

Ага, подумал он, вот политические круги и заволновались

.

.

.

То, что к нему тайком отправили в Хартум такого эмиссара, даже если тот и не из Убанги, уже кое-что значило

.

Следом за слугой Вайтари направился в указанную комнату на первом этаже

.

Ромен Гари Корни неба XXXIII Дажон принял его в пижаме

.

– Я подумал, что тебе будет приятно, если нас не увидят вместе

.

Вайтари поразило, как он разволновался от этого принятого в парламентских кругах об ращения на «ты»

.

Его вдруг охватила мучительная тоска по буфетам в коридорах и даже по долгим ночным заседаниям, после которых они отправлялись на Рынок есть луковый суп

.

Ему пришлось изобразить излишнюю, почти враждебную холодность, чтобы справиться с внезап ным наплывом воспоминаний

.

Дажон был человеком солидным;

в прошлом врач – в Убанги, которое с конца войны представлял в палате

.

Оба они входили в одну и ту же партию цен тра, вместе обедали, голосовали и совершали политические турне

.

В палате его уважали за серьезное знание африканских проблем, за страстную, запальчивую защиту интересов своей территории и понимание необходимости ее ускоренного развития

.

Вайтари считал его челове ком искренним, но не слишком умным, неловким и неприспособленным, из-за своего упрямого прекраснодушия, игнорирующего препятствия

.

– Я здесь неофициально

.

.

.

Вайтари слегка усмехнулся:

– Не сомневаюсь

.

Они обменялись рукопожатием

.

– Садись

.

Сам Дажон уселся на кровать, под вентилятором

.

Вайтари пренебрег креслом и сел на стул

.

– Видел в Париже твою жену и сынишек

.

.

.

– Спасибо, я часто получаю от них приветы

.

– Ладно, – Дажон перешел к делу

.

– Я приехал, узнав, что ты здесь

.

Никто меня сюда не посылал

.

По собственной инициативе, без мандата

.

Ни от правительства, ни от партии, ни от губернатора, ни от кого

.

Если ты полагаешь, что дело обстоит иначе, разговор бесполезен

.

– Я ничего не предполагаю, – сказал Вайтари

.

– Ты здесь

.

Прекрасно

.

Дальше?

– Я прошу тебя все бросить и вернуться к нам

.

– Вот как? А я-то думал, что партия тут ни при чем

.

.

.

– Не в партию

.

А ко всем нам

.

К французам и африканцам, которые пытаются создать что-то вместе

.

Вайтари помедлил с ответом

.

Сердце гулко застучало

.

Три удара

.

Нахлынули воспомина ния

.

.

.

Он был уверен, что его лицо ничего не выражает

.

– Слишком поздно, – произнес он

.

– Из-за истории с Морелем? Ерунда

.

Все можно уладить

.

.

.

– Дажон засмеялся

.

– Можно даже изменить положение об охоте на диких зверей

.

.

.

Вайтари раздраженно передернул плечами

.

– Дело вовсе не в том, – сказал он

.

– Морель сумасшедший

.

Какое он имеет значение? Но вы упустили время

.

Поезд ушел

.

Его уже не догонишь

.

Дажон наклонил голову

.

За двадцать лет, которые провел в Африке, всякий раз, когда вопрос заходил о политических реформах, он слышал хор голосов, твердивший либо «слишком рано», либо «слишком поздно»

.

Ромен Гари Корни неба – Чепуха! – грубо возразил он

.

– Журналистские штучки

.

.

.

Для умеренности и золотой середины никогда не поздно, именно они обеспечивают прогресс

.

.

.

– Ну уж извини, – перебил Вайтари

.

– Ничего они не обеспечивают

.

Быть может, прогресс заканчивается умеренностью, после нескольких исторических эпох, но начинается не ею

.

.

.

Я провел с вами три года, почти полный избирательный срок

.

.

.

Но когда потребовалось дать министерский портфель африканцу, вы дали его Боданго

.

.

.

– Дакар важнее – и политически, и экономически, чем Сионвилль, – сказал Дажон

.

– Дело не в личностях, и ты это знаешь

.

– Я рассуждаю не с личной точки зрения, – высокомерно отозвался Вайтари

.

– Но если говорить по существу, что вы сделали для политического воспитания масс в ФЭА?

– Ну, дорогой

.

.

.

Ты знаешь не хуже меня, в чем тут суть

.

Нельзя добиваться поли тического, да и какого угодно воспитания масс без попутного экономического, культурного и социального строительства

.

Надо одновременно создать привилегированный слой и рынки сбыта, профессиональное движение и промышленность

.

Создавать одно без другого – ковать народные бедствия

.

Политическая независимость должна идти в ногу с независимостью эко номической, не то последствия будут ужасными

.

Мы были вынуждены действовать медленно

.

До начала атомной эры не существовало, да и теперь не существует национальных или ин тернациональных ресурсов, позволяющих решать обе эти задачи одновременно

.

.

.

И все же мы добились жизненно необходимого минимума

.

Это больше того, чем могут похвастать кое какие «независимые» государства

.

.

.

– Русским удалось осуществить такой трюк, не дожидаясь атомного чуда, – вставил Вай тари

.

– Да, но какой ценой? Мы ведь тоже сделали такую попытку

.

Конго-Океан

.

Все силы направили на гигиену, питание, рождаемость

.

Основа для дальнейшего движения заложена

.

Это уже что-то

.

– Затея с Конго-Океаном была преступлением против человечества, потому что командо вали там вы, европейцы, а мы, африканцы, мерли тысячами, – спокойно заметил Вайтари

.

– Если бы построить железную дорогу решили сами африканцы, хозяева своей земли, тогда, хотя жертв и было бы вдвое больше, Конго-Океан превозносили бы как достижение прогресса и цивилизации

.

Дажон смотрел на него, разинув рот

.

– Надо вытащить Африку из первобытной дикости, – говорил Вайтари, – и только сами африканцы имеют право требовать от своих народов таких усилий и миллионов человече ских жертв, в какие это обойдется

.

Чтобы вырвать Африку из племенной тьмы, необходима хватка, которой не поможет никакая атомная энергия, – а эту хватку честным путем не приобретешь

.

.

.

Поэтому с вами нам грозит застой

.

Под предлогом уважения к обычаям, к человеческой жизни

.

.

.

Но – застой

.

А вот если развязать мне руки

.

.

.

– Он показал свои широкие ладони

.

– Вы увидите, как полетят к чертям собачьим все эти нравы и обычаи, как запляшут колдуны, тамтамы и негритянки с корзинами на голове

.

.

.

Я их заставлю строить дороги, рудники, заводы и плотины

.

Уж я-то сумею

.

Потому что я сам африканец, знаю, что делать, и знаю, чего это будет стоить

.

И готов заплатить такую цену

.

В России ее заплатили

.

И поглядите на них сегодня

.

Дажон побагровел

.

– Ты отлично знаешь, что сперва надо изменить самое природу здешних людей и режим питания, не говоря уже о климате, и лишь потом у тебя появится право требовать от афри канских крестьян таких усилий

.

.

.

Они будут дохнуть как мухи

.

Ромен Гари Корни неба – Черные рабы обустроили весь Юг Соединенных Штатов, а мой дед говорил, что мы продавали им самых хилых, – сказал Вайтари

.

– Ну знаешь

.

.

.

Там ведь речь шла только о работе на плантациях

.

А не на заводах, плотинах и в рудниках

.

.

.

И не о стахановском движении

.

– От всего, что ты говоришь, несет расистским запашком, – с усмешкой заметил Вайтари

.

– Черные не способны приноровиться к требованиям современной техники

.

.

.

Русские могут, а вот негры

.

.

.

Ну да, они будут дохнуть

.

Русские тоже дохли

.

Но когда речь идет о будущем народа, целого континента и о его величии, миндальничать нельзя

.

.

.

Дажон молчал

.

Он думал о том ощущении безысходности и одиночества, которое, как видно, породило такую волю к власти

.

К тому же не стоит забывать, что в одном из потомков великих вождей уле говорит атавизм

.

.

.

Ему хотелось сказать, что во всех рассуждениях Вайтари упущено одно – понятие человеческого достоинства, уважение к человеку, – но язык почему-то не поворачивался

.

.

.

– Я все же не понимаю, чего ты ждешь и от кого, – сказал он наконец

.

Вайтари встал

.

– Во всяком случае, не от вас

.

Мое почтение

.

Он направился к выходу, оставив Дажона понуро сидеть под вентилятором

.

Вайтари вошел к себе в номер, снял пиджак и растянулся на кровати

.

Дажон действовал исключительно по своей инициативе, это ясно, и к тому же вполне в его духе

.

Он насквозь пропитан сюсюкающим прекраснодушием и считает, что все можно уладить путем уступок

.

Золотая середина

.

.

.

Вайтари с раздражением махнул рукой

.

Значит, отсюда ждать нечего

.

Он взглянул на часы, – в пять у него свидание с Хабибом

.

Тот знает всех торговцев оружием на Среднем Востоке, и через него, быть может, удастся получить кредиты

.

К несчастью, непонятно, какие он может предложить под них гарантии

.

И «добровольцев» не наймешь под векселя на будущее

.

.

.

Вайтари с досадой поглядел на гравюры на стенах, изображавшие всадников;

чуть ли не единственное напоминание о пребывании в Судане англичан

.

.

.

Его лицо исказила капризная гримаса, поднятые над подушкой руки вцепились в прутья кровати:

то была одна из тех минут, когда Вайтари казалось, что он умрет от нетерпения

.

Контраст между ощущением своих возможностей и политической изоляцией становился все более и более невыносимым

.

Вся воля была направлена теперь только на борьбу с отчаянием

.

Лишь во Франции его могли понять и оценить;

тут, в сердце Африки, среди колдунов и фетишей, он чувствовал себя потерянным

.

Сознавал, что одареннее, умнее и образованнее девяноста девяти французов из ста: доктор права и лиценциат филологии, автор привлекших внимание трудов

.

Но он сознательно отрезал себя от Франции, – сперва ошибся в расчетах, а затем главным образом потому, что политическая система Франции, ее учреждения и консервативные тра диции не уживались с его честолюбием, с любовью к власти и желанием оставить в истории неизгладимый след

.

Но Вайтари ощущал, что чужой и для африканских племен, потому что был живой угрозой обычаям их предков, олицетворял революционные перемены

.

С этой сто роны он ничего достичь не мог;

надо идти обходным путем, заручиться поддержкой мирового общественного мнения

.

Но когда он попытался сыграть на безумной затее Мореля, придав той политическое содержание, широкие массы в Европе и Африке приняли эту смехотвор ную защиту африканской фауны всерьез, страстно встали на защиту слонов и не обращали внимания ни на него, ни на борьбу за независимость Африки, которую он воплощал

.

Надо любой ценой покончить с Морелем и его гуманистическим мифом, предстать, наконец, пе ред миром в качестве настоящего разжигателя беспорядков в Африке

.

.

.

Вайтари все еще Ромен Гари Корни неба размышлял, когда в дверь постучали, и он с удовольствием встретил Хабиба, как всегда ве селого и уверенного в неиссякаемых возможностях жизни на земле, если умеешь искусно по ней шагать

.

Эту уверенность выработало долгое общение с людьми и вещами;

когда Хабиб смотрел на кого-то, казалось, он видит тебя насквозь, что ему заранее известно все, что только можно предположить

.

Да, он уже осведомлен о неудачной встрече с представителем Каир ского комитета

.

И этот провал нельзя воспринимать трагичнее, чем он того заслуживает

.

Им придется пересмотреть свою точку зрения, достаточно доказать, что мы способны добиться практических результатов

.

Быть может, и найдется способ выйти из положения

.

Он пришел с небольшим проектом, который зародился в гениальном мозгу его друга де Вриса, пока тот скучал в больнице – да, теперь совсем поправился, слава Всевышнему

.

– Надо сказать, для нас это удача, ее словно добрым ветром надуло

.

Видно, нам вправду помогают силы небесные, и это не просто к слову сказано, ведь засуха и впрямь страшенная, – дожди подзадержались во всей Восточной Африке

.

.

.

Если повезет, миллионов двадцать взять можно

.

Хабиб готов организовать экспедицию, – с помощью де Вриса, он-то прекрасно ту местность знает

.

Всегда готов оказать услугу приятелю, да и комиссии возьмет не больше двадцати процентов, всего на десять процентов выше обычной цены, но дело ведь рисковое, а он берется добыть нуж ный транспорт и людей

.

Только благодаря его репутации там согласятся не требовать денег вперед

.

.

.

Рассказывал Хабиб со смаком и, несмотря на требование комиссионных, Вайта ри чувствовал, что им движет не столько страсть к наживе, сколько подлинная любовь к приключениям, а может и дьявольский соблазн немного проучить идеалистов, показав, как делаются здесь дела

.

.

.

– Ну, а конкретно, конкретно? – не церемонясь, перебил его Вайтари

.

– Избавьте меня от своих разглагольствований

.

.

.

Мы не первый день друг друга знаем

.

О чем речь?

Хабиб вынул из кармана карту и разложил ее на кровати

.

– Тут, – сказал он, ткнув огромным пальцем в голубое пятно

.

– Называется Куру

.

.

.

Озеро

.

Единственное во всем округе, где еще есть вода

.

Вайтари сидел на кровати, курил и внимательно слушал

.

Он сразу же подверг сомнению сногсшибательную прибыль, которую ливанец собирался извлечь из экспедиции, – для него она играла второстепенную роль

.

Хабиб предлагал рейд в глубь французской территории, о чем Вайтари сам давно мечтал

.

Это предприятие давало ни с чем не сравнимую возможность навсегда покончить с Морелем и мифом о слонах, скрывавшим от глаз общества восстание африканцев, – он иногда даже задавался вопросом, не является ли Морель агентом фран цузской контрразведки, получившим спецзадание создавать эту идеалистическую дымовую завесу, прикрывая ею все попытки восстать и подлинное лицо колониализма

.

Сожженные фермы, вооруженные налеты – все подавалось обществу как безумные похождения мизантро па, вбившего себе в голову, что должен защищать африканскую фауну

.

Если в результате того, что предлагал Хабиб, недоразумение будет устранено, дымовая завеса, скрывавшая от всего мира его, Вайтари, и то дело, которое он олицетворяет, развеется

.

Уже ради одного этого стоило соглашаться

.

Вдобавок операция могла принести несколько миллионов, чем в теперешнем положении он пренебрегать не смел

.

Но если повезет, они могли рассчитывать на стычку с французскими войсками и на сообщение в печати о «повстанцах, рассеянных на границе с Суданом» – что было важнее всего

.

За такую рекламу Вайтари был готов сесть в тюрьму и тем самым напомнить о себе «шишкам» в Бандунге, забывшим пригласить его на конференцию

.

.

.

Он затушил сигарету

.

– Интересно, – бросил он невозмутимо

.

– Но должен вас предупредить, что у меня едва хватает денег, чтобы расплатиться в отеле

.

Ромен Гари Корни неба XXXIV 22 июня, около полудня самолет, на борту которого американский репортер Эйб Филдс снимал необычное скопление слонов у озера Куру, летел в нескольких метрах над водой, чуть ниже скалистой гряды, у которой на западе начиналось озеро, раскинувшееся на площади в двести квадратных километров;

песчаные отмели, скалы и родники

.

.

.

Самолет поднялся в воздух ранним утром, пилот уже собирался сесть в Эль-Гарани, к югу от Бар-эль-Газаля, заправиться горючим и снова взмыть в небо

.

Лежа на животе в носовом отсеке самолета, Филдс снимал кадр за кадром, один из самых драматических репортажей за всю карьеру

.

Пустынная местность от озера кишела либо издыхающими животными, либо теми, кто еще мог добраться к воде Куру

.

Сто пятьдесят километров waterless track, единственной доро ги, наполовину засыпанной песком, были усеяны трупами животных, и когда самолет шел на бреющем полете, следом поднимались сотни грифов, чтобы тут же вновь тяжело упасть на добычу

.

Многочисленные стада буйволов неподвижно застывали в красной пыли;

живот ные едва поднимали головы, чтобы взглянуть на самолет, а потом брели дальше, всякий раз оставляя за собой свалившихся на землю собратьев, которые больше не могли идти, но все же пытались подняться, судорожно, словно в агонии, дергая копытами;

дорогу испещряли бурые пятна, и повсюду, начиная от высохших болот Бар-Салама – обычного убежища в сухие се зоны – стадами тянулись к Куру слоны;

они то и дело замирали, ибо теряли последние силы

.

Облако поднятой еще способными двигаться животными знаменитой красной пыли иногда становилось настолько густым, что от него отражались солнечные лучи, отчего работа фото графа становилась особенно трудной

.

Филдс ничего не понимал в африканской фауне и едва мог отличить буйвола от тапира, но знал, что публику всегда трогают страдания животных, и радовался, что у него в руках такой прекрасный материал

.

Чтобы объяснить читателям причи ну гигантского нашествия зверей на Куру, он снял русла всех протоков и озер в окрестностях, растрескавшееся дно Мамуна, Иро и болотистые места Бар-Салама, обнажившие на десятки километров геологическое нутро, что вызывало в воображении красную планету, к которой у публики такой живой интерес

.

Над высохшим Бар-эль-Дином самолет спустился как можно ниже, чтобы Филдс мог снять сотню кайманов, вытянувшихся на земле или перевернутых животом кверху, изрывших дно Бара в предсмертных конвульсиях

.

Что касается самого озера Куру, вода в нем сохранилась только посередине, километров на двадцать в окружности, око ло красных скал, покрытых землей и тростником

.

В воде и тростниках застыли изваяниями несколько сот слонов, а в еще влажном болотном иле, полоса которого тянулась к северу, копошились птицы, но снять это не представлялось возможным, потому что стоило самоле ту снизиться, как он попадал в живое облако, из которого надо было поскорее выбираться, чтобы не потерять винт

.

Филдсу пришлось удовольствоваться фотографией с высоты в двести метров, откуда птицы выглядели огромным цветным ковром

.

Эйб Филдс поснимал на своем веку немало, начиная от прошитых пулеметными очередями дорог Франции до разрушений, принесенных ураганом «Хейзел» в Карибском море, не говоря уже о пляжах Нормандии и французских солдатах, подорвавшихся на минах в Индокитае, и многом другом, но подоб ного зрелища ему видеть еще не приходилось

.

Он не питал никаких иллюзий относительно чувств, которые оно в нем вызывало, те были чисто профессиональными, нацеленными на тот единственный в своем роде репортаж, который он готовил, оставив далеко позади возможных соперников

.

Он давно на все реагировал именно так, ибо слишком многое повидал на своем Ромен Гари Корни неба веку, и если бы позволил себе воспринимать не только зрительно, но и эмоционально все, что ему приходилось снимать в качестве охотника за картинками, давно бы спился

.

(Филдс сознавал, что он и так злоупотребляет спиртным

.

) Панцирь, которым, как считал, он оброс, оберегал его от потрясений и обеспечивал место в первых рядах, где не было недостатка в опытных руках и ко всему привыкших глазах

.

Невысокий, суетливый, с трудом пробивший себе дорогу, Филдс во время гражданской войны поехал в Испанию, отчаянно решив либо сложить там голову, либо вернуться с поис тине сенсационным репортажем;

ему удалось сделать с расстояния в несколько метров два знаменитых снимка: республиканцы, скошенные пулеметной очередью во время первой атаки на Гвадалахару;

он приобрел известность

.

(Сам тоже получил пулю в руку, но от возбуждения этого даже не почувствовал

.

) Единственное, чего он не сумел снять, – гибель собственной семьи в Польше, но враги утверждали, будто это произошло не по его вине: Филдса просто там не было

.

Он был близорук;

грустные глаза раз навсегда приучились глядеть на мир так же невозмутимо, как объектив фотоаппарата

.

В последнее время ему не везло – он упустил резню в Северной Африке и приехал в Чад с надеждой сделать репортаж о Мореле, но у него, как и у двадцати других журналистов, сменявших друг друга в Форт-Лами, ничего не вышло;

потом он отправился в Хартум, поверив слухам о якобы готовящемся восстании, во время стычки между сторонниками и противниками союза с Египтом, но к его приезду взбунтовавшиеся войска уже усмирили

.

Он, конечно, знал о том, что дожди запоздали и стоит страшная сушь, но отнесся поначалу к происходящему довольно безразлично;

только в Хар туме он услышал об агонии полчищ слонов, обезумевших от жажды и кинувшихся в океан с берега Мозамбика, а потом о массовой миграции животных к последним водохранилищам

.

Он почуял что-то интересное и решил взглянуть на все своими глазами

.

Филдс нанял са молет;

с первого же вылета он понял, какую удачу сулит поездка

.

Сейчас он работал вовсю и благодарил небо за счастливую мысль

.

Единственный самолет, какой он смог раздобыть, был старенький, брошенный англичанами «бленхейм», на котором его владелец, лейтенант авиации Дэвис, в прошлом офицер королевских ВВС, обучал «добровольцев» для всех неспо койных точек Среднего Востока;

Филдс нанял и пилота

.

Самолет, казалось, был не способен оторваться от взлетно-посадочной полосы, но, как всегда, репортеру требовалось попасть на место первым, что не позволяло думать о безопасности

.

(Филдс не боялся несчастных случа ев;

они частенько давали ему возможность сделать самые лучшие снимки

.

) К тому же в нем присутствовала непонятная, но твердая уверенность, что умрет он не от несчастного случая, а от рака простаты или прямой кишки

.

Филдс сам не понимал, откуда берется такая уверен ность

.

Быть может, от невеселых раздумий о человеческой жизни

.

Он сделал еще несколько снимков, а потом сел рядом с летчиком и опустил колпак, чтобы тот его слышал

.

– Никак не пойму, что они жрут

.

Вода-то есть

.

Но вокруг голая земля

.

– Тростник, – отозвался багроволицый Дэвис

.

– Сколько хочешь

.

Слоны во всяком случае его обожают

.

.

.

Во время войны у Дэвиса был отличный послужной список

.

Однако возраст не позволил ему дольше служить в военно-воздушных силах, и, так как не летать для него было невозмож но, он стал одним из летучих обломков, готовых на все, лишь бы оставаться в своей стихии, способных жить где попало, лишь бы на тысячу футов над землей

.

С 1945 года он шатался по всем барам от Александрии до Хартума, громко изъясняясь на старомодном авиационном жар гоне и шевеля усами, громадными как велосипедный руль, обуреваемый неутолимой тоской по летному делу

.

До прихода немцев он служил инструктором в египетской авиации, потом перевозил оружие в Триполи и Судан, пока наконец не очутился вместе с одним «бленхей мом» и одним «бичкрафтом» в услужении у клиентов неподалеку от аэродрома Гордон-Три, где Ромен Гари Корни неба когда-то знавал лучшие дни

.

Не считая уроков пилотирования, он обслуживал самые даль ние уголки, куда охваченные ужасом пилоты солидных транспортных компании отказывались даже заглядывать

.

– Они питаются тростником

.

Говорят, тростник очень вкусный, особенно корни

.

.

.

Левый двигатель зачихал, самолет завибрировал, в тот же миг заглох правый

.

Филдс схватил свою сумку с негативами и повесил вместе с двумя фотоаппаратами на шею

.

(У него уже выработалась привычка к авариям и вынужденным посадкам, он был всегда к ним готов

.

) В ту минуту они находились в пяти метрах над стадом

.

Дэвис поискал, нет ли поблизости пустой песчаной отмели, и увидел ее как раз впереди, – оттуда поднялась туча птиц

.

(На страховку он сумеет купить две машины в приличном состоянии

.

) Самолет прошел прямо над группой стоявших в воде слонов, но в тот миг, когда он садился на брюхо, у левого крыла вдруг появились два слона, лежавшие на боку наполовину в воде;

самолет повернулся вокруг своей оси, ударился хвостом о скалу и развалился надвое

.

Филдса выбросило из кабины, он плюхнулся на песок;

сумка с негативами и аппараты уцелели каким-то чудом

.

Он сразу же встал, надел очки, нацелил объектив, снял самолет со слонами на заднем плане и сделал парочку снимков с Дэвиса, рухнувшего на руль, который вдавился пилоту в грудь

.

Потом огляделся

.

С земли озеро выглядело куда более обширным, а стадо – многочисленным: слоны окружа ли репортера почти со всех сторон

.

Филдс немного испугался, но животные были настолько обессилены, что падение самолета в самую середину стада не вызвало у них никакой реакции, лишь взлетели в воздух птицы, среди которых Филдс распознал только марабу и множество гигантских ябиру, да и то лишь потому, что каждое утро видел их из окна отеля в Форт Лами

.

.

.

Птицы, убедившись, что им ничто не угрожает, мало-помалу опускались наземь;

маленькие цапли, некоторые устраивались на спинах и на боках слонов

.

К востоку, на фоне высокого красного откоса, виднелась плотная живая рыжая масса, – Филдс решил, что это ан тилопы, неподвижно застывшие в зеркальных отблесках воздуха, воды и красных скал, и что он может, ничем не рискуя, пересечь озеро по дну;

песчаный берег был от него метрах в ста, там виднелись соломенные хижины, правда, полуразвалившиеся и как будто заброшенные

.

Хижины тянулись вдоль всей отмели, длина которой составляла около двух километров

.

У ее северной оконечности, там, где песок упирался в заросли камыша, Филдс заметил человече скую фигуру, бежавшую к самолету

.

Он осторожно двинулся навстречу, подняв над головой сумку с пленкой и аппараты, но обнаружил, что вода нигде не глубже метра

.

Он спокойно добрался до берега, где его встретил человек, оказавшийся белым: крупный, рыжий, голый до пояса парень с белым платком в красную горошину вокруг шеи, завязанным сбоку узлом;

лицо, покрытое веснушками, показалось Филдсу знакомым

.

– Кто-нибудь еще был на борту?

– Да, но он мертв, – ответил Филдс, коверкая французские слова

.

Он пытался вспомнить, где видел это лицо

.

Потом вынул из кармана рубашки сигареты и машинально протянул пачку незнакомцу

.

Веснушки вдруг засияли от радости, явно превосходившей, как казалось Филдсу, восторг изголодавшегося курильщика

.

– Американские! Первые с тех пор

.

.

.

Филдс его не слушал

.

Он узнал эти веснушки

.

Они, если можно так выразиться, мозолили глаза на первых полосах американских газет во время войны с Кореей, были своего рода позорным клеймом

.

Потом они надолго исчезли, но недавно снова засверкали на первых полосах газет, уже в другом качестве: когда Филдс уезжал из Парижа, отправляясь в Чад, они стали почти героическими

.

И тут репортер наконец понял, куда привела его счастливая звезда

.

То, что Ромен Гари Корни неба десятка два журналистов тщетно пытались найти несколько месяцев подряд, обычная и столь удачная авария кинула ему, что называется, прямо под объектив

.

– Оставьте себе всю пачку

.

Надеюсь, что марка не вызовет чересчур мрачных воспомина ний о нашей стране

.

Форсайт засмеялся, чтобы скрыть смущение

.

Они обменялись несколькими фразами о причинах аварии, а вокруг словно тонули в зное, в дрожащем от жары воздухе, где множи ли их до бесконечности миражи, птицы, буйволы и неподвижные слоны

.

(Филдс подсчитал, что количество слонов в Куру к моменту его появления составляло от одной до двух тысяч голов

.

Когда пленка, снятая с воздуха, была проявлена, число слонов, собравшихся в то утро на озере, определили примерно в пятьсот голов

.

) Он отступил на несколько шагов и сфото графировал Форсайта

.

Потом они зашагали к хижинам

.

Позднее Филдс говорил, что с этой минуты им владело только одно желание: добраться до Мореля

.

Он держал аппарат нагото ве и был так взволнован, что у него дрожали колени

.

(Филдс мысленно прикинул, что этот репортаж может принести ему не меньше пятнадцати тысяч долларов

.

) В то же время в его душе заговорило чувство гораздо более глубокое и естественное, в котором он не решался признаться далее самому себе

.

Поступки Мореля затронули в нем какую-то тайную струну;

нельзя провести двадцать пять лет на авансцене мировых событий, чтобы негодование «че ловека, сменившего лагерь» не отозвалось в тебе – почва была подготовлена

.

При этом он испытывал некоторое беспокойство: ведь не исключено, что Морель – просто умелый поли тический агитатор на службе у Каира или Коминформа, а может и у обоих

.

В душе Филдса сомнения боролись с надеждой, что выражалось в крайнем возбуждении: он озирался по сто ронам в ожидания увидеть фигуру, которая представлялась ему могучей, легендарной, ждал, что она вот-вот обозначится на фоне неба, с карабином под мышкой, но видел он только мно жество слонов, которые интересовали его гораздо меньше

.

На вопросы Форсайта он отвечал рассеянно

.

С профессиональной точки зрения это был явный просчет – Форсайт возбуждал в Америке жадный интерес

.

Но с Форсайтом все было понятно, встреча не сулила никаких неожиданностей

.

А вот Морель открывал еще не изведанные горизонты, у этого человека могли быть устремления, очень близкие сердцу Филдса

.

Тем не менее репортер подтвердил Форсайту то, что тот уже знал после экспедиции в Сионвилль: для американской публики он стал героем дня, чем-то вроде Дэви Крокета, Чарльза Линдберга и летающей тарелки вместе взятых и приобрел к тому же ореол мученика

.

Тут произошел один из тех переворотов в общественном сознании, которые свойственны широкой публике, – они давно уже не удив ляли Филдса

.

Да, корейское прошлое Форсайта вспоминали только для того, чтобы найти оправдание;

то, что он не усомнился в достоверности «данных » о рассеивании американской авиацией зараженных мух над корейской территорией, которые ему сообщили враги, объяс няли теперь наивной чистотой души

.

А что касается выступлений по радио, говорили, что он лишь поддался негодованию, вполне понятному у молодого идеалиста, перед которым внезап но выложили «доказательства» применения бактериологического оружия армией его страны

.

И когда он наконец раскусил этот гнусный обман, его охватило такое омерзение, что он ушел жить среди слонов в африканские дебри, чтобы с оружием в руках бороться с тем, с чем теперь не желал иметь ничего общего

.

Все это было так романтично, так трогательно, что всем ужасно хотелось сделать хоть что-нибудь для этого несчастного парня;

короче говоря, для журналиста тут была просто золотая жила

.

– С недавних пор они горячо интересуются вашими похождениями, за что вам надо благо дарить Орнандо, хотя он и не для вас старался: он любит вертеть толпой, словно подбрасывает блины на сковородке – от ненависти, которую к ней питает

.

Во всяком случае теперь «они» целиком за вас

.

Ромен Гари Корни неба Филдс не стал уточнять, кто такие «они», для него это слово не нуждалось в определе нии

.

В нем наконец снова заговорил профессиональный инстинкт, который напомнил, что вот готовенькая тема для репортажа;

он сделал еще парочку снимков Форсайта и начал задавать тому вопросы

.

Форсайт отвечал довольно нервно:

– Вы знаете, что я отказался остаться в Китае и потребовал, чтобы меня репатриировали

.

.

.

И знаете, как меня встретили

.

Не было ни одной газеты, не напечатавшей моей фотографии с теми самыми комментариями

.

.

.

Меня с позором выгнали из армии, и я укрылся в Чаде, чтобы обо мне забыли;

к тому же мне пришлось выехать нелегально через Мексику, потому что мое государство, отринув меня, отказывало даже в паспорте, необходимом, чтобы покинуть его пределы

.

Большую часть времени я пьянствовал

.

Классическое падение, как видите, все ниже и ниже

.

.

.

Я не сгущаю краски

.

Отец выплачивал небольшую сумму с условием, чтобы обо мне больше не было слышно;

у нас на Юге сильно развито чувство чести

.

В Форт Лами жить тоже было не очень приятно: как-то раз пришлось двинуть в морду молодчику, предложившему мне выпить, чтобы «забыться»

.

.

.

Потом настал день, когда тот же тип снова предложил меня угостить, правда, молча, с улыбкой, и я согласился;

денег на выпивку не хватало

.

Добрыми были только черные, они смеялись, но не надо мной, просто у них такое отношение к жизни

.

Короче говоря, дела мои были плохи

.

И вот тогда Морель пришел ко мне со своей петицией

.

Да как же было не подписать! Разве кто-нибудь на всем белом свете мог понять его лучше, чем я? Легче всего сказать, что меня обманули коммунисты и что стоит только избавиться от коммунистов, как

.

.

.

и так далее

.

Там, в Корее побывала ученая комиссия, сотни людей с международной репутацией, разного возраста и из разных стран, доказавшая как дважды два офицерику двадцати пяти лет от роду, каким я тогда был, что его армия распространяла среди мирного населения чуму и халеру, – вот вам в доказательство зараженные мухи

.

.

.

У них были человеческие лица – честные, открытые, с человеческими морщинами, и человеческие глаза смотрели на меня и просили, чтобы я выполнял свой человеческий долг, обличив это преступление

.

.

.

А, пускай будут коммунисты, фашисты, демократы или Бог знает кто еще

.

.

.

Это были люди

.

Я сказал по радио то, чего от меня хотели

.

А когда вернулся в Штаты, мне доказали как дважды два, что во всем том не было ни слова правды

.

Пропаганда, «холодная война»

.

.

.

Я должен был знать, что армия, в которой служу, не способна на подобную низость

.

И снова передо мной были человеческие лица, суровые, достойные;

ученые с мировой репутацией, международные ареопаги

.

.

.

Но странное дело, меня это уже не трогало

.

Виноваты ли американцы или коммунисты, – какая разница? Главное, что опозорен, вымазан с головы до ног грязью человек

.

Началось все давно, и конца пока не видно

.

Не лучше и не хуже, чем мо-мо или Гитлер с евреями, то же самое, те же дела человеческие, которым не видно конца

.

.

.

Да, я отлично понял, что хотел крикнуть Морель

.

Я ему помог

.

Когда стало ясно, что даст его петиция, то есть абсолютно ничего, всеобщее насмехательство, мы стали копить оружие

.

.

.

Что было дальше, вы знаете

.

.

.

А теперь мы тут

.

.

.

Филдс кивнул, показывая, что все понял

.

Он обшарил карманы в поисках сигарет, но вспомнил, что отдал их Форсайту, жестом попросил у Форсайта одну;

тот даже заподозрил, что Филдс его не слушал

.

Бывший летчик испытывал к журналисту инстинктивное почтение, этот человечек только что пережил страшную авиационную катастрофу, а он видел, как тот спокойно возится со своими очками и камерой, пробираясь между слонами, словно переходит улицу

.

Правда, его, вероятно, закалила профессия

.

Чего только этот человек не насмотрелся!

Наверное, еврей, решил Форсайт, украдкой разглядывая лицо репортера

.

И выражение глаз какое-то необычное

.

Внезапно ему подумалось, что возле Мореля с самого начала не было ни одного еврея

.

Он рассказал журналисту, что они тут, на Куру, уже десять дней, после Ромен Гари Корни неба вылазки в Сионвилль, организованной с целью привлечь внимание всего мира к конференции по защите африканской фауны в Букаву, живут в пустых соломенных хижинах рыбацкой деревни племени каи, которую жители оставили во время наводнения 1947 года;

им помогли устроиться на возвышенности в западном конце озера

.

Морель два дня назад отправился в Гфат, где сходятся верблюжьи тропы между Чадом и Суданом по ту сторону границы

.

Единственный торговец в тех краях, говорят, имеет радио, и Морель надеется хоть что-нибудь узнать о результатах только что закончившейся конференции

.

– Он убежден, что там примут необходимые меры, а если так и будет, намерен сдать ся властям

.

И уверен, что французский суд его с триумфом оправдает

.

Вероятно, он себя обманывает

.

Не знаю

.

Форсайт помолчал, а потом не без смущения добавил, что лично он рассчитывает вернуться в Соединенные Штаты, как только будет возможно

.

Филдс и на сей раз воздержался от замечаний

.

Они дошли до противоположного края отмели, и Филдс издали узнал женщину, ожидавшую за хижинами, возле лошадей

.

Он остановился и, прежде чем подойти, сделал снимок

.

Он много слышал о Минне в «Чадьене» и с любопытством разглядывал любительские фотографии, сделанные местными, которые они охотно показывали;

в общем, она возбуждала в нем живой интерес, но сейчас он почувствовал себя обманутым

.

Эта женщина была довольно красива, но красотой скорее банальной, только линии плотно сжатых пухлых губ выражали что-то трогательное и страдальческое;

в ней трудно было предположить такую злопамятность или человеконенавистничество, которые заставили бы ее везти оружие и боеприпасы тому, кого окрестили «врагом рода человеческого»

.

Она сказала Филдсу, что видела с отмели, как самолет потерпел аварию, но у нее не хватило мужества подойти

.

Она думала, что все, кто там был, погибли сразу, и покачала головой, глядя на Филдса с каким-то недоверием, словно сомневаясь, что он действительно невредим

.

Филдс объяснил, что пилот погиб, а сам он не пострадал

.

(Рентген в больнице Форт-Лами показал, что у него сломаны три ребра

.

) Он говорил с ней по-немецки, все время высматривая выгодную точку для фото;

попросил снять фетровую шляпу на ремешке у подбородка и сделал снимок;

фоном служили неподвижно стоявшие в огромном зеркале миражей слоны, скалы с торчащими тростниками и белые аисты

.

.

.

«Сойдет», – подумал он, вставляя новую пленку

.

Пока он работал, Минна с жаром и глубоким сочувствием рассказывала о страданиях животных, и Филдс удивлялся, как эта девушка не ощущает всей необычности их встречи посреди первобытного пейзажа, при том, какое любопытство вызывает ее поступок во всем мире: позже он скажет, что ни минуты не чувствовал себя в обществе террористов, они казались ему членами какой-то мирной научной экспедиции, озабоченными только своей миссией

.

– Пожалуй, надо заняться вашим товарищем, – сказал Форсайт

.

– В такую жару

.

.

.

Филдс пообещал помочь, как только сделает еще несколько снимков

.

Он умирал от же лания добраться наконец до Мореля, но ему пришлось запастись терпением;

он с радостью согласился на предложение Минны поздороваться с Пером Квистом и пытался припомнить все, что слышал о датском натуралисте, чей широко известный дурной характер и мизантро пия на сей раз нашли удобную отдушину в защите слонов

.

Отзывы о том были самые разные, одни предполагали, что под внешностью патриарха скрывается душа дешевого комедианта, жаждущего популярности, другие считали датчанина человеком искренним, но сумасшедшим;

третьи вспоминали, что он был одним из главных инициаторов Стокгольмского воззвания о запрете атомного оружия, участвовал в войне в Испании, а потом был посажен в тюрьму Гитлером, – эти люди видели в нем только пособника коммунистическим проискам

.

(Позднее Филдс имел возможность задать Перу Квисту вопрос по поводу подписи под Стокгольмским воззванием

.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.