WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

«. ...»

-- [ Страница 5 ] --

Он не зря принимал активное участие в Сопротивлении и два года просидел в немецком концлагере, – разговоры о том, что он не самый обычный профессиональный агитатор на содержании у Коминформа, кажутся нам просто нелепыми

.

Повторяю, мы отлично понимаем, что вас заставляет поддерживать эту версию

.

.

.

но было бы опасно питать какие-то иллюзии

.

.

.

надо знать, откуда идет колокольный звон

.

Зачем обманывать себя?

Губернатор явно впал в уныние

.

Он кинул на Шелшера мрачный взгляд, словно говоря:

«Видите, я же вам объяснял – они приехали с готовым решением»

.

Даже когда кикуйю из Кении, которых ограбили, отняв у них африканских богов, утешаются магическими обряда ми, где непременно участвуют мужское семя и мозг ребенка, в том видят лишь стремление удариться в политику и нежелание отставать от Запада с его священными традициями

.

Он опустил голову, чтобы спрятать ироническую усмешку, которую мог дурно истолковать по сетитель

.

А тот продолжал спокойно разглагольствовать – с почтением, приличествующим рядовому чиновнику министерства по отношению к высокопоставленному лицу, однако в го лосе юноши слышалась настойчивость, которая явно свидетельствовала об уже сложившемся мнении, и не только его собственном

.

– Подробности этой истории настолько ясны и взаимосвязаны, что мы не можем скрывать их от публики, да, впрочем, подобного намерения у нас и нет

.

.

.

Тут имеется подпольная ор ганизация торговцев оружием, ее представляет тот агент, о котором вы говорили

.

Тут живет американец, изгнанный из армии своей страны за то, что он перекинулся в Корее на сторону Красного Китая, а здесь лишь продолжает свою деятельность

.

Тут подвизается немка, которая была любовницей русского офицера в Берлине;

она сбегает в джунгли вместе с грузом оружия и боеприпасов

.

.

.

И наконец, тут орудует бывший депутат племени уле, чьи взгляды, заяв ления и воззвания тоже широко известны

.

Я не высказываю своего личного мнения, однако должен заявить, что легкость, с какой эта женщина обманула бдительность полиции

.

.

.

Он сделал паузу

.

– Наблюдения за нею не было, – сказал Шелшер

.

– Поскольку не имелось никаких причин

.

– Перед моим отъездом из Парижа была получена ваша телеграмма о восстании племен уле

.

.

.

– Ни о каком восстании не может быть и речи, – заявил губернатор

.

– Если бы вы прочли и ту телеграмму, которую я послал в это же время в прошлом году, – папку никогда не просматривают целиком, – то нашли бы там сообщение о подобных выступлениях, тоже предусмотренных заранее

.

Деревни племен уле расположены на трассе сезонной миграции слонов к водопою

.

В сухое время года там собираются самые большие стада во всей Африке

.

Несколько лет назад я видел, как слоны часами бушевали вокруг деревни, где мы находились, и мы были бессильны против них, несмотря на оружие

.

Мы ждали, что вот-вот, с минуты на минуту они нас растопчут вместе с хижинами

.

Это было во время засухи сорок седьмого года

.

В нынешнем году нам угрожает не менее жестокая засуха;

в районе Горнона, в деревнях, на дне водоемов уже обнаружены животные со сломанными позвоночниками

.

.

.

В это время года Ромен Гари Корни неба до колонизации юноши уле, после ритуальной церемонии посвящения, отправлялись в лес с копьем в руках, и если они возвращались оттуда с половыми органами слона, их посвящали в воины и давали право жениться

.

Мы все это пресекли, чтобы защитить слонов и людей

.

В таких схватках раньше погибал каждый третий подросток

.

А в результате юношей уле теперь уже не посвящают в мужья по обычаю предков

.

Они, конечно, женятся, что тут говорить, но все равно им чего-то не хватает, и если можно искоренить магическую традицию, то весьма трудно заполнить ту необычную пустоту, которая остается после в том, что у нас принято называть первобытной психикой

.

.

.

и что я зову человеческой душой

.

А кончилось тем, что каждый год, во время прохода слонов, уле теряют голову и выражает свою обиду, как умеют, в этом году более бурно, чем в прошлом

.

.

.

– Быть может, проще было бы разрешить им охотиться на слонов месяц или два в году?

Я поговорю в Париже

.

.

.

– Тут мы связаны международными договорами, – довольно сухо заметил губернатор

.

– Ну, это можно уладить

.

Лучше слегка смягчить правила, чем каждый год терпеть бес порядки, которые за границей используют в известном вам направлении

.

Шелшер передернулся, – ему в голову пришла шальная мысль

.

Ну не прелестно ли, ес ли действия Мореля завершатся еще большим ослаблением законов об охоте, которые, как известно, и так недостаточны для сохранения африканской фауны вообще и слонов в част ности! Даже теперь, по прошествии многих месяцев, он, вспоминая о своих мыслях, не мог удержаться от улыбки

.

– Чиновник Эрбье встретил вас в тридцати километрах к югу от Голы с бандой уле, которая только что сожгла передвижной профилактический отряд

.

Тут я чего-то не понимаю – они с воплями требовали права свободно охотиться на слонов

.

А между тем в своем отчете Эрбье утверждал, что возглавляет эту банду, несомненно, Морель, что черные восторженно его приветствовали и он, казалось, был с ними заодно

.

Да, Минна отлично все помнит, потому что впервые тогда увидела Мореля растерянным

.

Вайтари и Хабиб расстались с ними две недели назад, отправившись в Судан в сопровож дении двух контрабандистов, знавших, где можно перейти границу, и носильщиков, которые тащили на носилках полумертвого де Вриса

.

По дороге, на привалах Вайтари устраивал в де ревнях форменные политические сходки, объясняя туземцам, что они должны восстать, чтобы добиться удовлетворения своих законных требований

.

Он говорил о Мореле, который даст им «свободу», то есть в основном право охотиться столько, сколько они пожелают, и тем самым добывать столько мяса, сколько хотят

.

Поэтому всякий раз, когда Морель появлялся в какой нибудь деревне уле, юноши сопровождали его с танцами и радостными криками, несмотря на то что старейшины призывали к осмотрительности, будучи куда менее доверчивыми ко всяким посулам, от кого бы те ни исходили

.

Молодежь нельзя было утихомирить

.

Это было время посвящения в мужчины, юноши опьянели от пальмового вина, обезумели от громкого треска деревьев в джунглях и вида слоновьих стад, бегущих от засухи к озеру Куру

.

Морель не сразу понял, что происходит, и, обернувшись к Перу Квисту, с удовлетворением сказал;

– По-моему, они постепенно расстаются со своим равнодушием по отношению к нам

.

В это время они уходили из деревни Лдини, потому что над ней упорно кружил вертолет, и направлялись к одной из двух пещер, оборудованных в горах, откуда Морель

.

, впослед ствии устроил знаменитый «партизанский налет» на Сионвилль, наделавший столько шума

.

Датчанин, как видно, был полон сомнений;

он внимательно вслушивался в крики плясавших вокруг молодых негров

.

Глаза-льдинки, казалось, выражали утрату каких бы то ни было ил люзий и пристально смотрели вокруг

.

Рядом стоял Джонни Форсайт – шелковый платок в красный горошек вокруг шеи, летный китель со следами споротых нашивок, надетый на го Ромен Гари Корни неба лое тело, многочисленные веснушки, весело пляшущие на лице;

он со смехом приветствовал негров, подняв соединенные руки, как боксер, победивший в матче, в то время как испуганные лошади стояли, сбившись в кучу, и трясли удилами

.

– Ага! – воскликнул Форсайт

.

– Наконец и я обрел популярность, правда, с некоторым опозданием

.

Такого интереса ко мне не проявляли с самого возвращения из Кореи

.

.

.

Либо я ошибаюсь, либо я первый джентльмен-южанин, которого так радостно встречают африканцы

.

Что они там поют?

Пер Квист промолчал и, кинув на Мореля пронзительный взгляд, погнал лошадь вперед

.

Минна заметила, что Морель, который сначала слушал пение с удовольствием, вдруг расте рялся, взгляд его стал неподвижным, лицо застыло

.

И лишь когда они выехали из деревни, датчанин перевел ей то, что пели молодые негры, скандируя сквозь зубы:

Мы убьем большого слона Мы съедим большого слона Мы вспорем ему брюхо Съедим его сердце и печенку Мы не будем голодать Пока стоят горы Уле И есть слоны, которых можно убивать

.

Джонни Форсайт затрясся от смеха и чуть не свалился с лошади

.

– Честное слово, настоящий гимн свободе! – воскликнул он

.

Минне показалось, что Морель сейчас кинется на американца

.

Она вдруг увидала Мореля таким, каким его изображали: одичалым безумцем со сжатыми челюстями, ненавидящим взглядом и сведенными мускулами лица, напряженного, как кулак

.

– А ну заткнись, Джонни! Грязный цинизм, конечно, удобен: твоя подлость утешительно тонет во всеобщем свинстве;

гораздо легче, чем добывать виски, и стоит дешевле

.

Если эти люди все еще так думают, то потому, что, запретив охотиться, им ничего не дали взамен

.

Когда видят, как они днями напролет просиживают у дверей своих хижин, говорят, будто негры лодыри и ни на что не годны

.

Когда у людей отнимают прошлое, ничего не давая взамен, они тянутся к этому прошлому

.

.

.

Знаешь, приятель, хочется тебе помочь

.

.

.

Впервые с тех пор как Минна узнала Мореля, в его голосе прозвучала злоба

.

– Может, тебя это утешит

.

После того как поползал на пузе там, в Корее, ты, видно, решил, что ты и есть типичный образчик всего человечества

.

Конечно, это было бы омерзительно

.

Но я тебя успокою

.

Есть ведь и другая возможность, – вдруг ты вовсе и не образец, а просто первостатейная сволочь, и к другим то, что ты сделал, никак не относится, другие тут ни при чем, и даже в том, что сделали с тобой, люди не виноваты

.

Может, люди вообще ни в чем не виноваты, что бы ни происходило, что бы ни творили от их имени

.

В таком случае нечего особенно переживать

.

Думаю, что рассуждение мое должно показаться тебе утешительным и будет на пользу

.

Быть может, перестанешь напиваться как свинья

.

.

.

Форсайт дружелюбно поглядел на Мореля

.

Потом нагнулся, выхватил из притороченного к седлу мешка бутылку виски и швырнул во француза

.

– Держи, – крикнул он

.

– Тебе она нужнее, чем мне

.

Морель схватил бутылку на лету и вдребезги разбил о скалу

.

– Черт! – сказал Джонни Форсайт

.

– Последняя

.

.

.

На всем протяжении пути от Мато до Валэ в деревнях их встречали восторженно

.

В Валэ минут двадцать не давала прохода пляшущая и орущая толпа: то и дело звучали вокруг торже ствующие выкрики «komoun» – слон;

несколько юношей, как оказалось, пришли из соседней Ромен Гари Корни неба деревни, где принимали участие в разгроме профилактического поста, учрежденного в районе по случаю эпидемии энцефалита;

они поколотили санитаров и подожгли склад медикаментов

.

С пением, толкая друг друга, негры неслись по тропе к Морелю и его спутникам, иногда забегая от возбуждения вперед

.

Однако в соседней деревне Мореля с компанией встретили молчанием

.

Хижины выглядели пустыми и покинутыми

.

Лаяли лишь желтые псы, и у входов в конические жилища возле лесной опушки на них глазели детишки со вздутыми животами

.

Едва лошади вступили в деревню, как навстречу, с противоположного ее конца, показался европеец, как видно, поджидавший отряд на пустынной площади

.

Белый крепко держал в руках карабин, а рядом шли два черных солдата с ружьями

.

Служащий администрации Эрбье объезжал район;

ему было давно известно, какие настроения обуревают район уле во время ритуальных празднеств, а теперь избитые, насмерть перепуганные санитары профилактиче ской службы, которым все же удалось спастись, донесли ему о происшедших беспорядках

.

Эрбье спешно направился в Голу со своим «отрядом» – двумя окружными охранниками из племени масаи, которые служили под его началам уже три года

.

Когда он увидел группу всадников, въезжавших в деревню в сопровождении толпы молодых негров, которая растяну лась километров на двадцать, потрясала копьями и то и дело с воплями подпрыгивала вверх, то взял винтовку и пошел навстречу, держа палец на спусковом крючке и направив дуло на пришельцев

.

За ним с непроницаемым видом, сжимая в руках ружья, следовали масаи

.

Увидев Эрбье, Короторо с радостным выражением лица взял чиновника на прицел и держал его на мушке все время, пока они не проехали мимо

.

Эрбье, со своими усиками щеточкой и круглым животиком, ни внешностью, ни осанкой не соответствовал должности, но нельзя было не восхищаться его отвагой

.

Некоторые из молодых негров разразились угрожающими воплями, но быстро умолкли и предпочли укрыться за крупами лошадей

.

– Надеюсь, Морель, ты не питаешь иллюзий насчет того, что тебя ожидает, – сказал Эрбье

.

– Думаю, правда, что тебе плевать

.

Когда играешь ва-банк, всегда веришь, что выиграешь

.

Ты и выиграешь

.

Продырявят тебе шкуру, и все дела

.

– Что ж, – ответил Морель, – шкура для того и существует, а?

– Не будь у меня жены и четырех детей, – воскликнул Эрбье, – я бы нажал курок и дело с концом! И радовался бы, что принес Африке хоть какую-то пользу

.

Но у меня ребятишки

.

Поэтому я должен себя сдерживать

.

– Да ведь и нам не легче, – с улыбкой заметил Морель

.

– Зря угрызаешся

.

Мне тоже приходится себя обуздывать

.

Ограничиваюсь защитой слонов

.

Я человек скромный

.

– Трус ты, – сказал Эрбье

.

– Пользуешься обстоятельствами

.

Знаешь, что мы не хотим применять силу, чтобы в мире не подумали, будто в стране уле начинается политический бунт и мы прибегли к репрессиям

.

.

.

Тебе, верно, платят, чтобы ты создавал такое впечатление

.

Поначалу я верил, что ты человек искренний

.

А теперь думаю, что тебя дергают за веревочку из Каира, а может, и еще откуда-нибудь

.

.

.

– Вам не к чему применять силу, – дружелюбно возразил Морель

.

– Я готов сдаться

.

Вы знаете мои условия

.

Вам достаточно запретить охоту на слонов в любой форме и принять необ ходимые меры для охраны африканской фауны

.

И я буду готов предстать перед судом

.

Хотя интересно знать, где вы найдете такой французский суд, который сочтет меня виновным

.

.

.

Эрбье захохотал

.

Смех, быть может, был и не совсем натуральным, но чиновник очень старался

.

Затем его лицо вновь исказила ярость

.

Он жестом показал на молодых негров из Голы

.

– А ты знаешь, чего они требуют? Ну-ка, спроси их

.

Пусть скажут

.

Ну же, говорю тебе, спрашивай!

Он крикнул юношам несколько слов на языке уле

.

Какое-то время те продолжали прятать Ромен Гари Корни неба ся за лошадьми, потом стало слышно, как они заспорили

.

Один из них, с бритой головой, явно моложе двадцати лет, выступил вперед и подошел к Морелю

.

По телу негра струился пот, кожа посерела от пыли;

он встал перед Морелем и, постукивая дротиком о землю, быстро заговорил

.

Чувствуя, что его слушают, он все больше увлекался своей речью, даже подбросил босой ногой облако пыли в сторону инспектора

.

Эрбье мрачно слушал, не опуская карабина и не двигаясь

.

Иногда он кидал быстрые взгляды на Мореля, словно желая удостовериться, что тот понимает речь уле

.

Молодой негр говорил, что вот уже многие годы он и его соплеменни ки хотят добиться справедливости, но что теперь, благодаря Убаба Гива, благодаря Вайтари, они отвоюют свои права

.

Французы мешают им свободно охотиться и накладывают суровые штрафы на тех, кто нападает на слонов

.

Администрация не снабжает их нужным количеством пороха, им приходится самим отливать пули, и, когда они убивают слона, вытаптывающего по севы, у них забирают бивни

.

Это несправедливо

.

Он и его соплеменники – великие охотники, никакое другое племя – ни бонго, ни сара – не может с ними сравниться, но правительство вынуждает их томиться в деревнях, словно они женщины, и запрещает помериться силой со слонами

.

Они вынуждены сидеть сложа руки, пока грабители крейхи спокойно приходят из Судана и убивают столько слонов, сколько хотят, а потом отправляются восвояси, унося мясо, бивни, насмехаясь над уле, и никто им не перечит

.

Молодые воины уле уже не могут доказать, что они мужчины

.

На празднествах посвящения им приходится довольствоваться половыми органами буйволов, к величайшему стыду усопших предков, чем и объясняется такая низкая рождаемость в племени и то, почему среди новорожденных больше девочек

.

Скоро вообще не будет земель уле, ведь кто же не знает, что горы Уле – это стада слонов, убитых охотниками племени, на которых выросла трава

.

Он говорил отрывисто, чеканно;

в конце речь его стала напевной, гнев утих, словно он его весь истратил, вместо гнева зазвучал пафос, с которым негр вызывал в памяти слушателей предание о рождении гор Уле

.

Но скоро, – заключил юно ша, снова показывая пальцем на Мореля, – наши воины смогут порадовать духов предков, добавив к горам Уле много новых гор, которые протянутся до самого горизонта поверх убитых слонов

.

Он совершенно забыл о своем гневе и, упоенно витийствуя, возвысил голос, лицо его было исполнено важности;

трудно было не верить, что страна Уле возникла не так, как он рассказывает, и Морелю пришлось встряхнуться, чтобы не подпасть под магию очарования слов, вот еще один будущий народный трибун!

– Ну как? – с удовлетворением произнес Эрбье

.

– Тебе объяснили?

– Я знаю обо всем этом уже много лет, – сказал Морель

.

– Я не расист и никогда не считал, что есть какое-то решающее различие между черными и белыми

.

Но это не причина отчаиваться

.

.

.

А теперь, папаша, ступай-ка ты отсюда, не то тебя переедут

.

Они пустили лошадей вскачь, оставив инспектора и двух масаи в казалось бы вымершей деревне

.

Но вечером к Морелю вернулись и веселость, и оптимизм, и когда остановился на опушке бамбукового леса, – у его ног раскинулась беспредельная цепь холмов Уле, – он, окинув взглядом огромное окаменелое стадо, которое порою оживало и начинало двигаться, подошел к Минне и, расставив ноги, с улыбкой поглядывая на только что свернутую сигарету, стал говорить о том, что они видели вокруг себя, изредка взмахом руки показывая на пейзаж, где, казалось, присутствовало все, что радует душу

.

В голосе Мореля звучало удовлетворение и даже какое-то самодовольство, – он явно рассчитывал, что его «хитрость» поможет ему достичь цели

.

– Понимаешь, если я просто скажу, что они мне отвратительны, что пора уже жить по другому, уважать природу, понять наконец, как обстоит дело, и сохранить какое-то простран ство для человечества, где найдется место даже для слонов, это их не очень-то проймет

.

Они лишь пожмут плечами и скажут, что я одержимый, юродивый, слащавый гуманист

.

Поэтому Ромен Гари Корни неба надо вести себя хитро

.

Вот почему я не мешаю им думать, что слоны – лишь предлог, что за всем этим кроются политические соображения, которые их прямо касаются

.

И тогда они не смогут не озаботиться, не встревожиться, поймут, что необходимо действовать и восприни мать меня всерьез

.

А мудрее всего будет отнять у нас предлог, то есть полностью запретить охоту на слонов

.

Что и произойдет на конференции в Конго

.

Я ведь только того и хочу, А потом

.

.

.

Он махнул рукой

.

– Всегда надо с чего-то начать

.

.

.

.

.

.

А отец Фарг уже столько недель ездил по горам Уле в поисках нечестивца, желавшего, чтобы человек сам был своим защитником и покровителем и считал себя настолько великим и могущественным, что готов был взять на себя эту задачу, думая, что не нуждается ни в ком:

– Мне бы его найти, друг мой, я ему так врежу, что искры из глаз посыпятся, и он, может, прозреет при их свете;

я научу его, к кому надо обращаться со всякими петициями и воззваниями!

.

.

.

А Пер Квист после ареста сидел очень прямо перед чашкой горячего чая и резкие морщины на лице больше говорили о его силе, чем о прожитых годах;

– Я – старый натуралист

.

Защищаю все корни, которые Бог посадил в землю, а также те, которые он навечно внедрил в человеческую душу

.

.

.

.

.

.

А полковник Бэбкок лежал на койке в военном госпитале Форт-Лами, часовой-сене галец стоял у дверей на веранду – словно вооруженный солдат мог помешать готовящемуся бегству

.

Войдя, Шелшер поразился безукоризненно расправленным одеялу и наволочке, что красноречивее говорило о полном истощении пациента, чем о хлопотах сиделки

.

Полковник Бэбкок уже не скрывал чувства юмора – единственная попытка непослушания, дозволенная офицеру ее величества:

– Достоинство, вот что он защищал

.

Он хотел, чтобы с человеком обращались пристойно, чего до сего времени не случалось нигде, – конечно, кроме Англии

.

Это была великолепная форма протеста, к которой человек из хорошей семьи не мог остаться равнодушным

.

.

.

Он перевел дыхание

.

В комнате послышался сухой треск, исходивший из картонной ко робки, стоявшей у изголовья постели

.

Коробочка была открыта

.

Внутри находился стручок мексиканского кустарника, который иногда чуть-чуть подпрыгивал

.

И полковник тогда на него дружелюбно поглядывал

.

Все в Форт-Лами знали его маленькую блажь;

он повсюду таскал с собой одно из этих мексиканских зернышек, внутри которых живут червячки, что пытаются судорожными рывками сбросить с себя стесняющую оболочку, заставляя стручок подпрыгивать

.

Всякий раз, садясь за столик на террасе «Чадьена», полковник Бэбкок первым делом открывал свою коробочку и ставил перед собой

.

Иногда он знакомил с ее содержимым присутствующих:

– Meet my friend Toto, – говорил он, и стручок выбирал как раз этот момент, чтобы подпрыгнуть

.

Тогда полковник заказывал стаканчик виски для того, кого как-то назвал «своим товарищем по несчастью»

.

В «Чадьене» уже никто не обращал внимания на эту невинную прихоть;

тут видали и не такое

.

– Конечно, в его поступках не последнюю роль играет одиночество

.

Я могу утверждать это со знанием дела, ведь только в последнее время мне повезло, и я обрел настоящего, верного друга

.

.

.

Стручок в коробке чуть-чуть подскочил, и полковник улыбнулся

.

Исхудалое лицо, внеш Познакомьтесь с моим другом Тото (англ

.

)

.

Ромен Гари Корни неба ность испанского гранда, седая бородка, неподвижно лежащие руки – он вовсе не походил на террориста, хотя им-то как раз и был: юмор – бесшумный, вежливый динамит, который позволяет взрывать ваше положение всякий раз, когда оно вам уже невтерпеж, но весьма незаметно, не оставляя грязных пятен

.

– Бедный Тото, – сказал полковник

.

– Из-за меня портит себе кровь

.

Его беспокоит мое сердце

.

До чего же приятно сознавать, что кто-то будет по тебе тосковать

.

Если то, чего он боится, произойдет, могу я попросить, чтобы вы его опекали? Ах да, ведь сами вы уже пристроены, – говорят, хотите уйти в монастырь?

В черных глазах Бэбкока светилась такая доброта, что на слова его нельзя было обидеться

.

– Думаю, Морель защищал свое понятие о человеческом достоинстве, то, как с нами здесь, на земле, обращаются, его возмущало

.

В нем жил англичанин, хотя он сам того не сознавал

.

Короче говоря, мне казалось совершенно естественным, чтобы английский офицер принял участие в этом деле

.

.

.

В конце концов, наша страна славится любовью к животным

.

.

.

Тото подскочил, ему, видно, стало смешно

.

– И поэтому однажды утром я взял свой пикап, взял Тото, – у него ведь тоже благородная душа, – оружие и боеприпасы и направился к горам Уле, где, как говорили, находится этот француз с еще несколькими непокорными

.

.

.

Но, как вам известно, уехал не слишком далеко

.

Уж не знаю, виновато ли тут волнение или же просто пришло время для того физиологического недоразумения, которое зовут смертью, но поблизости от Голы со мной случился тяжелый сердечный приступ, и я в итоге оказался тут, с часовым у двери, чтобы не смог бежать

.

Прокурор сообщил, что меня будут судить за соучастие в преступлении

.

.

.

Но, поговорив с врачом, Шелшер больше не думал, что полковнику придется подверг нуться такому испытанию

.

Он и правда через несколько дней умер, и его последняя воля была скрупулезно выполнена, несмотря на откровенное неудовольствие английского консула, специально приехавшего из Браззавиля, чтобы присутствовать на похоронах

.

Он счел вполне естественным, что гроб полковника покрыли британским флагом, но то, что на флаг положили стручок, который во время всей церемонии не переставал чуть-чуть подпрыгивать, показалось почтенному чиновнику верхом дурного вкуса, – вот прямое свидетельство того, к каким па губным последствиям приводит жизнь среди французов некоторых личностей, не сумевших зацепиться за спасительные правила своей древней родины

.

.

.

.

А Хаас, наконец-то выйдя из тростниковых зарослей Чада и узнав, что решено органи зовать экспедицию против Мореля, заявил, что непременно примет в ней участие

.

– Если он и впрямь защищает слонов, я сниму шляпу и пойду за ним

.

Но если он ими пользуется для политических целей или просто лукавит, если это какой-то трюк, пропаганда, – я хочу участвовать в облаве, чтобы научить его не пачкать последнюю чистую идею, которая еще живет в людях

.

.

.

Но если разные люди по-разному объясняли то, что произошло, те, кто пережили это рядом с Морелем, единодушно заявляли, что им руководила только одна мысль: уберечь слонов

.

Он проводил целые часы, укрывшись за деревьями и наблюдая этих гигантов на воле, и его глаза светились радостью;

Идриссу часто приходилось хватать Мореля за руку, чтобы он не подходил чересчур близко к животным

.

По вечерам, вернувшись в лагерь, он садился у огня, зажав коленями карабин и сдвинув на затылок шляпу, и заводил речь с тем выговором человека из предместья, который всегда звучал отчетливее, когда он бывал счастлив или чем-то растроган

.

– По существу, я хочу, чтобы когда-нибудь чернокожим детишкам внушали в школах, что это француз Морель спас слонов и заставил уважать природу Африки

.

Я хочу, чтобы об этом говорили так же, как и о том, что Флемминг изобрел пенициллин

.

Видишь, и у меня есть Ромен Гари Корни неба своя корысть

.

Может, я когда-нибудь и Нобелевскую премию отхвачу, если учредят такую, за гуманизм

.

.

.

Он воображал себя человеком популярным, окруженным всеобщим сочувствием и всегда разговаривал так, будто в мире живут миллионы чудил, которым только и дела, что вос хищаться красотами природы

.

Всякий раз, когда он смотрел, как стадо антилоп скачками несется сквозь желтые травы, глаза его блестели от удовольствия;

чувствовалось, что он счастлив

.

.

.

Минна даже улыбнулась воспоминанию, а потом слегка задумалась и вздохнула

.

Должно быть, он изрядно настрадался в плену, на этой «живодерне», как он выражался

.

Вот, видно, в чем дело

.

Как-то вечером они заметили, что горизонт заволокло дымом, и поймали жителей одной деревни на том, что те возвращались с охоты, на которой подожгли саванну, – пожар продолжался несколько дней и опустошил целый район

.

Мореля обуяло бешенство, и он приказал сжечь хижины всех старейшин деревни

.

.

.

Минна подняла голову и посмотрела на Шелшера

.

– На суде говорили об этом как о примере его «помешательства»

.

.

.

Я пыталась объяснить, но меня не стали слушать

.

Этим людям не приходилось пускать пузыри, разве им понять?

.

.

Хотели доказать, что отряд состоял из нигилистов, только о том и твердили

.

И вопросы мне задавали для того, чтобы доказать, будто я какая-то заблудшая девка, злая на весь свет и вот пожалуйста

.

.

.

Им надо было отвечать только «да», «нет», «да», «нет»;

и в конце концов я пожала плечами и позволила говорить все, что им вздумается, понимаете, мне уже было безразлично

.

.

.

.

.

.

В зале уголовного суда жужжание вентиляторов будто озвучивало жару

.

– Значит, вы присоединились к Морелю исключительно из любви к природе?

– Да

.

– Чтобы помочь ему в его кампании по защите природы?

– Да

.

– И у вас не было никаких других мотивов?

– Никаких

.

– Имели вы половые сношения с Морелем?

– Да

.

– До или после того, как вы за ним последовали?

– После

.

– Вы были в него влюблены?

– Я

.

.

.

– Говорите, мы вас слушаем

.

– Не знаю

.

Все было не так

.

.

.

– Все дело было в вашей любви к природе?

– Да

.

– Правда ли, как сообщает немецкая полиция, что после освобождения вы работали, если можно так выразиться, в публичном доме?

– Я

.

.

.

– Отвечайте: да или нет

.

– Да

.

– В течение какого времени?

– Когда брали Берлин, русские солдаты заперли нас в одной из вилл Остерзее

.

И там изнасиловали

.

Мы находились на этой вилле несколько дней

.

Потом, когда прибыла военная полиция, нас назвали проститутками, чтобы скрыть случившееся

.

Ромен Гари Корни неба – После того как вы покинули эту

.

.

.

как вы выражаетесь, виллу, вы возвратились к вашему дяде?

– Нет, какое-то время я пролежала в больнице

.

– Вы были больны?

– Да, у меня была венерическая болезнь и начало беременности

.

– У вас был ребенок?

– Больничные врачи сделали мне аборт

.

– По вашей просьбе?

– Да

.

– Сколько вам тогда было лет?

– Семнадцать

.

– Вы, вероятно, питали ненависть к мужчинам?

– Я была очень несчастна, но не питала ненависти ни к кому

.

– Ни на кого не были в обиде?

– Ни на кого

.

– И вскоре после выхода из больницы даже стали любовницей русского офицера?

– Да

.

– И долго вы с ним прожили?

– Три месяца

.

– А потом?

– Он дезертировал, чтобы остаться со мной

.

Дядя донес на Игоря, и больше я его не видела

.

– Вы подбивали его на дезертирство?

– Нет

.

– Вы были в него влюблены?

– Да

.

– И ваш дядя на него донес?

– Да

.

– Офицер был арестован?

– Да

.

– По вине вашего дяди?

– Да

.

– И вы остались совсем одна?

– Да

.

– И что вы стали делать?

– Вернулась к дяде

.

В зале все замерло

.

Председатель помолчал, чтобы усилить впечатление от слов Минны

.

– Значит, вам было безразлично, что он донес на человека, которого вы любили?

– Нет, мне это не было безразлично

.

– И все же вы к нему вернулись?

– В то время в Берлине трудно было найти жилье

.

– Вы когда-нибудь слышали о русских нигилистах?

– Нет

.

– Значит, вы вернулись жить к своему дяде?

– Да

.

– Вы имели с вашим дядей половые сношения?

Защитник в негодовании вскочил

.

Ромен Гари Корни неба – Господин председатель, подобные вопросы не делают чести французскому правосудию

.

– Я требую, чтобы обвиняемая ответила на мой вопрос

.

У нас имеется отчет берлинской полиции и заверенные свидетельства межсоюзной контрольной комиссии

.

Находились ли вы в половой связи с вашим дядей?

– Он не был моим настоящим дядей, – ответила Минна, голос ее слегка дрожал

.

– Он был мой свойственник

.

.

.

– Вы имели с ним половые сношения?

– Мои родители погибли во время бомбежки, когда мне было пятнадцать лет, и он меня подобрал

.

И тогда же силой заставил меня вступить с ним в половые сношения

.

– И вы не пожаловались в полицию?

– Нет

.

– Почему?

– Мне было стыдно

.

– Вы предпочитали половые сношения с вашим дядей жалобе в полицию?

– Да

.

И потом

.

.

.

– Что, «потом»?

– Это не имело такого уж значения

.

Погибли миллионы людей

.

.

.

Весь город в развалинах, дети умирали на улицах

.

Важно было совсем другое

.

– Сексуальное поведение людей не имеет для вас никакого значения, не так ли?

– Важно совсем не это, – упрямо повторила она

.

– А потом вы

.

.

.

голая выступали в берлинском ночном кабаре?

– Да

.

– Вам приходилось вступать в половые сношения с клиентами?

– Да

.

– За деньги?

– Да

.

– И вы этому не придавали никакого значения? Ни во что не ставили?

Она с отчаянием озиралась вокруг, словно искала кого-то, кто ее поймет и возьмет под защиту

.

В зале сидел Шелшер, который, положив на колени кепи, дружелюбно поглядывал на Минну

.

Сидевший между двумя белыми священниками Сен-Дени вскочил, а потом снова сел с бледным как мел лицом

.

На скамье подсудимых Пер Квист скрестил на груди руки – вид у него был спокойный и суровый, а Хабиб, по-видимому, от души веселился

.

Форсайт опустил голову

.

Только Вайтари и сопровождавших его молодых людей все это, как видно, ничуть не трогало, и они, казалось, даже не слушали, о чем шла речь

.

Им явно было все равно

.

Минна еще немного поискала сочувствия;

потом на ее щеках заблестели слезы

.

– Тем не менее вы утверждаете, будто присоединились к Морелю с оружием и боеприпа сами, не испытывая никакой особой вражды к людям?

– Я хотела все бросить

.

.

.

Хотела ему помочь

.

.

.

– И для того присоединились к Морелю? Чтобы ему помочь?

– Да

.

– И уверяете, будто не питали ни к кому зла?

– Я хотела помочь ему защищать слонов

.

– Вы были в него влюблены?

– Не знаю

.

– Вы хорошо знали Мореля?

– Нет

.

Я видела его только однажды

.

Ромен Гари Корни неба – Чего оказалось достаточно, чтобы пуститься в авантюру, последствия которой вы, несо мненно, могли предвидеть?

Она помолчала, ухватившись руками за загородку, яростно мотая головой, словно стремясь отряхнуться от вопросов

.

И все же последнее слово осталось за ней

.

Минна оглядела судей с тем упорством во взгляде, которое присутствующие уже заметили, и сказала:

– Морель верил во что-то чистое

.

.

.

.

В двухстах метрах оттуда купец Араф Ирнит из Кано, неспешно продав свою партию мирры, уселся под акацией, рядом со своим ослом и с книгой в руках решил передохнуть;

губы его безмолвно шевелились, произнося суру: «Я поверил в вечно Живого, Кто не умирает

.

Слава Господи, у которого нет потомков, нет совластителей в Царстве Его и кому не нужны пособники

.

Да возгласим величие Его

.

Ты здесь лишь временный жилец

.

Слава Тому, кто был сокровищем сокрытым и дал познать Себя, и создал все сущее

.

.

.

» Губы его шевелились, взгляд, озирая пустынную площадь, задержался на осле, проследил за тремя женщинами в черных покрывалах с кувшинами масла на плече;

губы зашевелились быстрее, Араф прикрыл глаза и уперся кулаком в грудь

.

«Нет другой Кровли, нет другой Двери, нет другой Красоты, нет другой Нежности

.

Войди, Желанный, в сердце мое, в глаза мои, в мои уста

.

Ты, кто подъемлешь камни

.

.

.

» Он на минуту задумался, не продешевил ли с ценой, сразу же, легонько покачиваясь, ударил себя в грудь, потом снял очки и вытер глаза

.

«Благодарю Тебя за то, что Ты – это Ты, Ты богат, а создание Твое – нище

.

Ты пресветел, а создание Твое подло

.

Ты безграничен, а создание Твое презренно

.

Ты велик, а создание Твое ничтожно

.

Ты всесилен, а создание Твое жалко

.

Я благодарю Тебя, что Ты – это Ты

.

.

.

» Он распевал, время от времени поглядывая то на тень акации, которая на площади становилась все длиннее, то на всадника из племени гола, проезжавшего по площади, с лицом, закрытым синей тканью, то на стайку ребятишек, возившихся в вечерней пыли;

а когда внимание Арафа несколько отвлеклось, снова заколотил себя в грудь, возвел глаза к небу, возвысил голос и принялся раскачиваться из стороны в сторону

.

Когда почувствовал, что совсем отдохнул, он положил книгу в футляр, спрятал под бурнус, влез на осла, ударил того пяткой и двинулся по дороге, спрашивая себя, не рискованно ли поступает, отправляясь вечером в путь со столь крупной суммой, ведь все гола – воры, кто этого не знает

.

В тот же час, но немного южнее женщина из племени фулбе по имени Фатима, чей муж был стрелком в Феззане, сидела у дверей своей «handja» и принимала поздравления и подарки от соседей

.

Внутри лежало тело мертвого ребенка, и Фатима улыбалась, дотрагиваясь до рук тех, кто принес провизию на дорогу младенцу, так рано ставшему избранником

.

Караван верблюдов, навьюченных кожаными тюками с солью, возвращаясь из Мурдука в Феззан, остановился в ста километрах восточнее первого источника – колодцев Сары, и пятьдесят человек в голой пустыне, в том числе знаменитый Камзин, который успешно провел пятьдесят караванов с автоматами к границам Алжира, опустились в своих белых бурнусах на колени и прижа лись лбами к песку, а Камзин – бельмо на глазу и изъеденный волчанкой нос – бормотал при каждом поклоне: «Баракатум ил Хадизи, ла Илахи, м’ана Тадхур Илахи

.

.

.

дел Кадхир, о Гос поди! Пребудь с нами, о Господи! Пусть Бараки д’Уваир, Барака властителей наших пребудет с нами

.

.

.

» Полуприкрыв глаза, Шелшер мысленно видел всех тех, кто дал ему возможность закалить в исламе христианскую веру

.

В душе он посмеялся над своей убежденностью

.

Но знал, что тщетно протягивать руку тому, кто слишком далек от тебя

.

С чуть-чуть жестокой иронией он снова протянул Минне пачку сигарет

.

Она вдохнула дым, вновь натянула на колени юбку и озорно тряхнула волосами

.

Ах, да она вовсе и не сердится! Их ведь тоже надо понять

.

Морель снова выскользнул из рук, вот они и отыгрываются на тех, на ком могут

.

Есть от чего прийти в бешенство, – разве люди не болтают, что Морель готовит налет на суд в самый раз Ромен Гари Корни неба гар заседания, что его узнали, переодетого купцом-арабом, что он организует «десант», чтобы освободить обвиняемых и отхлестать судей, – от того, кому удалась сионвилльская авантюра, всего можно ожидать! Власти никак не могут переварить того, что произошло в Сионвилле;

восемь дней газеты не писали ни о чем другом, а ведь именно это и было целью налета, тем, из-за чего Морель на него и отважился

.

Новая конференция по защите африканской фауны должна была открыться в Конго, и Морель решил нанести, как он выражался, «увесистый удар», чтобы повлиять на делегатов и таким сенсационным образом привлечь к их работе внимание общества

.

Он со своими людьми находился тогда в пещере на опушке тропическо го леса, который поднимался из нагромождения камней, непроходимых зарослей бамбука и колючих кустарников на откосы Уле

.

В первый вторник июня за «партизанами» должен был приехать с противоположного склона массива Уле, по дороге из Лати в Сионвилль, грузовик;

после налета четверо его участников: Морель, Форсайт, Пер Квист, Короторо и трое студен тов с грузовика должны были добраться до суданской границы и Хартума, где Вайтари вел переговоры с представителями Насера

.

Идрисс должен был провести их к грузовику, потом вернуться в пещеру, а оттуда отправиться с Юсефом и Минной к озеру Куру, где Вайтари оборудовал так называемый опорный пункт

.

В некоторых газетных статьях этот пункт уже определяли как «центр подготовки армии освобождения Африки», и журналисты, по мере своего воображения, размещали его в двадцати различных районах Экваториальной Африки

.

Обе части отряда должны были соединиться у озера Куру и на грузовике проделать пятьдесят километров, отделявшие их от суданской границы

.

По выражению Форсайта, у которого пе ред дерзкой отвагой этого плана вдруг проснулась осмотрительность бывшего военного, отряд имел «почти такие же шансы добиться успеха, как я быть избранным президентом США вме сто Айка»

.

Между местом, где их должен был ждать грузовик, и Сионвиллем, в семи часах езды оттуда, были расположены административные центры двух округов

.

Даже если операция пройдет гладко, их непременно задержат на обратном пути

.

Он высказал свои соображения Морелю, который ответил, продолжая спокойно чистить винтовку:

– Беда твоя в том, что ты совсем не доверяешь ближним

.

Конечно, им дадут знать

.

Ну и что? Они постараются смотреть в другую сторону, только чтобы не заметить, что мы едем мимо

.

И все

.

А потом скажут, будто нас не видели

.

Уж ты мне поверь, людям тошно, будь они окружные чиновники или просто шпаки

.

Они читают газеты, знают, что творится на свете, и готовы нам подсобить

.

Сами они, быть может, на риск не пойдут, но радуются, когда кто-то пытается защитить природу

.

Зря сомневаешься

.

Джонни Форсайт почесал голову, тщетно пытаясь поймать во взгляде Мореля хоть тень издевки, – тот был абсолютно серьезен

.

Единственное, что его смущало, – это близость се зона дождей

.

Пустынный район waterless track по дороге к Судану тянулся на восток от Уле до озера Куру, – эти сто пятьдесят километров красной пыли, камней, молочая и скал без единого источника воды становились непроходимыми после нескольких часов дождя

.

Так как сейчас было только начало июня, с неба не упало еще ни капли

.

Вся Африка истомилась от суши

.

Когда спросили совета у Идрисса, тот долго отмалчивался, только поглядывал по сторонам прищуренными глазами;

широко вырезанные ноздри подрагивали, словно пытались вдохнуть малейшие следы влаги, которая еще сохранилась в воздухе;

потом он произносил:

«Засуха продолжается»

.

В лесу исчезли даже признаки жизни, звери убежали к источникам, которые, как они надеялись, не высохнут;

тонкие струйки Гале давно испарились в своем каменном ложе

.

Отряду пришлось добывать себе воду в деревенских колодцах за пять ки лометров от стоянки

.

Стада слонов изменили обычные сезонные маршруты и направились в Куру, воды которого никогда не высыхали

.

Но до озера было сто пятьдесят километров без водного пространства, и только взрослые животные могли на это отважиться

.

Идрисс бурно Ромен Гари Корни неба жестикулировал, голая рука высунулась из завернувшегося на плечо рукава;

он с непривыч ным жаром утверждал, что такой засухи на памяти людей еще не бывало, – слова в его устах обретали весомость, которую никто не смел оспаривать

.

Рябое лицо араба выражало суевер ный страх, принявший форму крайнего благочестия

.

Он долго твердил молитвы, упершись лбом в землю;

трогательно было видеть самого знаменитого проводника в ФЭА молящимся о спасении животных, которых помогал убивать всю свою жизнь

.

Чувствовалось, что он стра дает, потрясен размерами предстоящего бедствия;

отбивая поклоны, Идрисс время от времени брал щепотку земли, которая текла у него между пальцами как песок, и молча качал головой

.

Все они чувствовали, что самый воздух вокруг насыщен гнетущим страхом

.

Голоса джун глей смолкли;

на рассвете на землю не выпало ни капли росы

.

Ветви, казалось, лишились своих соков и ломались от малейшего прикосновения

.

Животных совсем почти не было – ни буйволов в тех местах, где их постоянно видели тысячами, ни куду на холмах, ни кабанов, ни дикобразов в подлеске;

у подножия деревьев начали попадаться дохлые павианы

.

Как-то раз они заметили старого слона, который в одиночку брел по руслу Гале, но в тот же ве чер нашли труп животного, – стадо покинуло собрата, чересчур старого для такого перехода

.

В тот год на прибрежных песках Мозамбика обезумевшие от многонедельной жажды слоны спускались к морю и через несколько часов дохли, упившись соленой водой;

павианы с визгом кидались в деревенские колодцы и тонули там целыми гроздьями;

урожай сгорел на корню по всей Центральной Африке, вплоть до Индийского океана, слово «вода» стало всеобщей и нескончаемой мольбой

.

У Мореля поубавилось уверенности и он подолгу вглядывался в небо, словно искал в нем хоть тень милосердия

.

Форсайт наблюдал за ним с легкой иронией, не решаясь насмехаться в открытую;

только раз, положив руку на старый кожаный портфель, который Морель повсюду с собой таскал, на неизменный портфель, набитый воззваниями и прожектами, он сказал:

– Теперь уж и не знаешь, к кому со всем этим надо обращаться

.

.

.

Морель кивнул:

– Несомненно

.

Но у нас есть поговорка, народная мудрость, может, она в ходу и в Амери ке

.

.

.

Мы говорим: делай, что можешь, и будь что будет

.

.

.

На следующий день с рассветом маленький «десантный отряд» из четырех мужчин углу бился в чащу, чтобы совершить то, что должно было стать самой сенсационной выходкой человека, защищавшего слонов, и вызвать новый громкий отголосок во всем мире

.

Ромен Гари Корни неба XXIX Форсайт потом утверждал, что три дня и две ночи похода через горы Уле, там, где верхо вая езда была невозможна, показались ему едва ли не более мучительными, чем знаменитый «марш смерти», который пришлось совершить пленным американцам по приказу корейского командования во время отступления от Сеула

.

Но рассказывал он об этом сразу же после ареста с удовольствием и даже не без самолюбования, явно подхлестнутого чтением газет, сообщавших об их налете на Сионвилль в самых восторженных тонах, – казалось, в глазах журналистов, воспевавших героизм и бескорыстие этой «горстки людей, которые, будучи от резанными от всего мира в джунглях, доказали, что несмотря на самые жестокие испытания, выпадающие на нашу долю, мы все еще способны позаботиться о других особях и об охране природы, способны на великодушие и бескорыстие», блестят слезы умиления

.

– Что не мешает тем, кто это сочинял, – присовокупил Форсайт, – преспокойно просиживать штаны и ни во что самим не вмешиваться

.

.

.

Заметьте, они видят бескорыстие в том, что люди из кожи вон лезут, защищая природу, из чего явно следует, что эти молодчики хотят подчеркнуть разницу между человеческой породой и природой

.

Они еще не успели осознать, что когда защищают одно, то защищают и другое, – короче говоря, ни черта не поняли в том, что делает Морель

.

Ну и ладно

.

С их стороны очень мило считать нас героями, и я им благодарен

.

Должен вас заверить, что трехдневный переход чуть меня не доконал, тем более что за последние два года я потребил довольно солидное количество алкоголя и те дни стали для меня весьма му чительным лечением от алкоголизма

.

Бывало ощущение, что каждый кровяной шарик в моих жилах рычит от жажды и требует своего привычного рациона

.

Но я выдержал

.

Помню, раз, когда я уже не смог подняться после пятнадцатиминутного отдыха, Морель подошел ко мне с флягой виски в руке, – этот человек успевал обо всем подумать! К собственному моему удивлению, – себя ведь толком и не знаешь, – я отказался

.

Дал своим кровяным шарикам выть сколько влезет, – можно сказать, так и видел их воочию с разинутыми ртами – целые миллионы шариков, – встал и зашагал дальше под одобрительным взглядом Пера Квиста

.

Несмотря на негнущееся колено, эта старая скотина не проявляла ни малейших признаков усталости;

я наблюдал, как он неутомимо карабкается, вверх и вниз по лесным прогалинам, по скалам и бамбуку, через заросли тростника и груды камней, пробирается сквозь чащу, в которой чередовались свет и тень, с почти сверхъестественным упорством, несгибаемый, словно бессмертный, за ним брел Короторо;

неся на перевязи пулемет, локтем опираясь на ствол и время от времени скаля мелкие, великолепные зубы, чтобы нас подбодрить;

сзади шагал Идрисс, чей синий бурнус так и мелькал среди деревьев, а замыкал шествие Морель, который сжимал свой неизменный портфель, набитый воззваниями и петициями, – для меня этот портфель стал просто символом его безумия

.

.

.

Мы прибыли на место встречи в пять часов утра и увидели грузовик

.

Идрисс, не говоря ни слова, снова углубился в чащу

.

У костра сидели три молодых негра;

увидев нас, они разом вскочили и схватились за пулемет

.

Морель подошел к ним

.

– Лентяи! – бросил он

.

– Никто вас не знает, никто вас не подозревает, а вам надо, чтобы непременно заметили

.

Ну-ка, давайте сюда ваши поливалки

.

Трое молодых людей озирались, кого-то высматривая, и один из них произнес наконец имя Вайтари

.

Морель объяснил, что их начальнику пришлось отправиться в Судан раньше, чем предполагалось, и что он перепоручил ему руководство экспедицией

.

Юноши были обеску ражены

.

Чувствовалось, что они безраздельно преданы своему вождю, готовы пойти за ним Ромен Гари Корни неба в огонь и воду и, если нужно, умереть с ним рядом

.

Его отсутствие их беспокоило, лишало уверенности в своих силах и сбивало с толку

.

Одного из них звали Маджумба;

этот парень с могучими плечами был из племени уле и прятал свою нервозность под насупленной ми ной;

даже его голос, сообщавший французскому языку, которым он прекрасно, до тонкости владел, быстрый гортанный ритм родной речи, всегда звучал запальчиво

.

У второго, Инге ле, было тонкое, нежное лицо;

мечтательная красота и застенчивость свидетельствовали о сентиментальном характере и утонченных чувствах, которые от столкновения с действитель ностью вылились в некое тайное устремление;

он мало интересовался политикой и смущался, когда его друзья заводили на эти темы спор;

казалось, он примкнул к ним, как те романти ческие юноши, которые когда-то шли умирать рядом с Ипсиланти;

к тому же, обладая почти женственной грацией, он старался всячески доказывать свою мужественность

.

Самый добро желательный из троих, самый образованный и, быть может, по природе своей самый храбрый, он был в полном подчинении у своих товарищей, особенно у Маджумбы, за которым слепо шел, даже охотнее, чем за Вайтари, – того он видел всего раз и, как скоро выяснилось, знал главным образом по пламенным рассказам других

.

Он лучился той чистотой, которая придает юности редкостную власть над людьми;

Морель мгновенно проникся к нему симпатией, быть может, распознав в нем то же воодушевление, какое обуревало кое-кого из его сподвижни ков

.

Третий, Н’Доло, сын одного из самых богатых купцов Сионвилля, чей грузовик, правда без ведома владельца, обслуживал экспедицию, был мозговым центром троицы;

выразитель ное, подвижное лицо пыталось изобразить отчужденность и хладнокровие;

он явно сознавал, что людей его расы упрекают в излишней возбудимости;

это был тип первого ученика, ко торый решил перейти от слов к делу и от теории к практике;

он рассказал Морелю, что и он, и его товарищи образование частично получили во Франции, «потому что были детьми привилегированных родителей»

.

Поговорив с ними несколько минут, Морель явно огорчился, нахмурился и в ответ на недовольную гримасу Форсайта пробормотал:

– Ну да

.

.

.

им еще и двадцати-то нет

.

.

.

Потом он влез на грузовик рядом с сидевшим за рулем Н’Доло

.

Всю дорогу студент не переставал его о чем-то спрашивать, не ожидая ответа, стараясь скрыть за своей болтовней неуверенность подростка, желающего вести себя на равных с сорокалетним мужчиной

.

В его словах чувствовались враждебность и раздражение, вызванные, надо думать, отсутствием Вайтари, и неловкость в обществе человека, которого он считал одержимым, чьи цели должны были казаться ему на редкость наивными, не имеющими ничего общего с его собственными

.

Он не уставал вновь и вновь это подчеркивать, уставившись на узкую дорогу, обрамленную бесконечными рядами деревьев, иногда снимая руку с руля, чтобы поправить на носу со вершенно не нужные ему очки;

для него слоны были лишь средством пропаганды, образом наступательного могущества Африки, которую отныне никто не в силах задержать

.

Слоны были великолепным оружием в политической борьбе, поводом громко высказать гнев афри канских народов против эксплуатации местных природных богатств иностранным капиталом

.

В Африке не забывают, что колониализм насаждали для того, чтобы грабить слоновую кость, прежде чем кинуться на более прибыльную добычу

.

Лично ему от слонов ни тепло ни холодно

.

Они ведь в сущности анахронизм, обуза для современной Африки, для ее индустриализации и электрификации, – пережиток темного родового строя

.

Он обернулся к Морелю, который, ничего не говоря, спокойно смотрел вперед

.

Н’Доло поправил на носу очки и чуть было не посадил грузовик в глубокую рытвину

.

Борта машины царапали кусты;

дорогу неспешно и даже не повернув головы, пересек леопард

.

Перед грузовиком сваливались с деревьев и кида лись прочь бабуины, – самка хватала цеплявшихся за ее шерсть детенышей, самец, издавая воинственные возгласы, бежал сзади, и вся семья с визгом скрывалась в чаще

.

Ромен Гари Корни неба – С нас хватит, – сказал Н’Доло, кивнув в сторону животных, – мы больше не желаем служить для всего мира зоопарком;

мы хотим иметь фабрики и трактора вместо львов и слонов

.

Для того чтобы добиться этого, нам надо прежде всего покончить с колониализмом, который является причиной экзотического загнивания, полезного ему главным образом тем, что поставляет дешевую рабочую силу

.

Надо избавиться от пережитков прошлого, чего бы это ни стоило, а потом с той же энергией и столь же непреклонно вести пропаганду в массах;

стереть из памяти племенное прошлое, всеми средствами вбивать в головы, отупевшие от примитивных представлений, новые политические понятия

.

Конечно, диктатуры на какой-то период не избежать, ведь массы еще не готовы для самовластия;

действия Ататюрка в Турции и Сталина в России исторически оправданны

.

.

.

Морель слушал невозмутимо;

он давно уже не питал иллюзий насчет того, что ждет Аф рику

.

Вдобавок следовало учитывать молодость и нервозное состояние этого одинокого и не уверенного в себе юнца, который перед ним куражился

.

Пламенные речи были чем-то вроде громкого пения в ночном лесу, чтобы придать себе храбрости

.

Жаль, подумал Морель, что такому юному пареньку так мало надо

.

Когда ты молод, нужно смотреть на мир по-крупному, выглядеть щедрее, непримиримее, не идти на компромиссы, на ограничения

.

.

.

Но попробуй объясни этим узколобым юнцам, что мало самим идти вперед, надо взвалить себе на плечи еще и слонов, привесить к ноге такую гирю, – тебя сочтут за ненормального, что, в общем-то, так и есть

.

Вздернут плечи, почтут за маньяка, одержимого идеализмом, – а это понятие куда старомоднее, чем слоны – отсталое, отжившее, анахроничное

.

Не поймут

.

Быть может, потому, что они еще не нюхали концлагеря, этой вершины утилитаризма на пути вперед

.

Не поймут, до какой степени защита человеческого пространства, достаточного, чтобы вме стить даже слонов, может стать единственной достойной задачей цивилизации, каковы бы ни были политические системы, доктрины или идеологии, которые прокламируют люди

.

Эти юноши провели несколько лет в Латинском квартале, но им следовало бы получить другое образование, а его ни школы, ни лицеи, ни университеты дать не могут;

им надо научиться человечности

.

В один прекрасный день, когда у него будет небольшая передышка, он по старается все это объяснить, – ну а пока надо довольствоваться тем, что они предоставили грузовик

.

Конференция по охране африканской фауны состоится в Букаву через восемь дней;

как правило, ее решения никак не освещаются в печати

.

Но на этот раз он постарается, чтобы было по-другому

.

.

.

Морель с удовлетворением вздохнул, сунул пальцы в кисет и при нялся сворачивать сигарету

.

Грузовик вдруг резко затормозил, и Морель стукнулся о ветровое стекло

.

Суматошно вспорхнули красные куропатки, шарахнулся прочь дикобраз, задрожали и пригнулись от оглушительного грохота деревья – из чащи медленно вышло около двух де сятков слонов, которые загородили дорогу

.

Отряд находился на границе национального парка Биунди, и животные, как видно, чувствовали себя тут в безопасности, а может быть, засуха внушила им равнодушие ко всему, что не стало их первостепенной заботой;

на грузовик они, во всяком случае, не обращали никакого внимания

.

Лишь один слоненок из всего стада по вернулся к ним с надеждой и готовностью пошалить, но мать тут же призвала его к порядку

.

Великаны какое-то время шагали вдоль дороги, а потом свернули направо, оставив после себя вороха сломанных веток, а также пригнутые к земле или вывороченные с корнем деревья

.

Н’Доло беспомощно взмахнул рукой

.

– Ну, как вы хотите со всем этим построить современное государство? – спросил он, повернувшись к Морелю

.

Француз, уминавший, когда грузовик затормозил, пальцами табак, сидел неподвижно;

ли сток папиросной бумаги прилип к нижней губе, карие глаза смеялись, лицо выражало такое удовольствие, что студент только с досадой махнул рукой и замолчал;

да он и вправду сла Ромен Гари Корни неба боумный, никак не очухается после концлагерей

.

Вайтари прав, пытаясь использовать его манию в своих целях, но разговаривать с ним серьезно – пустая затея

.

Сидя за складным столом перед соломенной хижиной, где он разместил свой операционный пункт, начальник медицинской службы Секкальди рассеянно слушал отца Фарга, изливавше го на него потоки негодования, скопившегося за неделю тщетных странствий по землям уле в поисках Мореля, при отсутствии других слушателей, кроме коня Бютора

.

Секкальди не без опаски наблюдал, как бочкообразная фигура монаха переваливает через холм, и решил пожертвовать своим кратким отдыхом между двумя операциями

.

Францисканец, сияя на солн це тонзурой, – правда, всего лишь потный, – грозно обличал эту «свинью», «преступника», «богохульника», которого он так неутомимо преследовал, чтобы научить уму-разуму

.

Черноко жие крестьяне в белых рубахах сидели на земле перед походной операционной, ожидая своей очереди с терпением, которое питала, быть может, надежда, а быть может, безнадежность

.

Вспыхнувшая в ФЭА эпидемия онхоцеркоза заставила власти предпринять решительные ме ры

.

Военные вертолеты, выделенные для этой операции в Оресе, беспрерывно опрыскивали с воздуха болота и реки, где водились мошки, вызывающие эпидемию;

однако болезнь уже согнала с места целые поселения;

девяносто тысяч гектаров возделанных земель были поки нуты;

в некоторых деревнях ослепла половина жителей

.

Секкальди вырезал кисты по сути дела безостановочно, с начала кампании спал не больше трех часов в сутки

.

Естественно, его мало интересовал Морель со своими слонами и гораздо меньше – бывший депутат Уле и пресловутая «армия африканской независимости», о которой тоже упорно говорили

.

Однако отец Фарг давно сражался со злом во всех его проявлениях, поэтому врач слушал монаха со всем вниманием, на какое еще был способен

.

– Дюпарк уверяет, будто эта мания возникла у него в нацистском концлагере

.

Там они изобрели способ бороться с замкнутым пространством барака и колючей проволокой, вооб ражая громадные стада слонов, бегущих по вольным просторам Африки

.

.

.

С тех пор все и пошло

.

Секкальди смотрел на длинную вереницу крестьян, которые шли по деревне

.

Он подсчиты вал в уме число безнадежных больных: тех, кого вели или кто опирался на палку

.

Спрашивал себя, почему слепые всегда смотрят в небо

.

Правда, число неизлечимых за неделю все же уменьшилось

.

– Возможно, – рассеянно произнес он

.

– Он, в сущности, мог заболеть тем, что мы на нашем медицинском жаргоне зовем навязчивой идеей

.

– Ну и что? – закричал Фарг

.

– Думаете, что только он один мечтает о полной свободе?

И мы тоже! Но пусть ведет себя как все, запасется терпением, и она придет, надо только обождать

.

У всех у нас боязнь замкнутого пространства, всем нам тошно в камере

.

.

.

в каменной клетке!

Он яростно стукнул себя кулаком в грудь

.

– Все мы живем в этом бардаке, не он один! Нет ни одного настоящего христианина, который не мечтал бы обрести свободу

.

Но позвольте, не так-то все просто! Надо встать в очередь, как все люди, подняв глаза кверху на Того, кто создал душу и ее тюрьму, кто запер одну в другую! А?

– Конечно, конечно, – с изысканной вежливостью отозвался Секкальди

.

Он встал

.

– Прошу извинить, но у меня на руках вся деревня

.

.

.

Явно довольный своим мощным богословским экскурсом, Фарг тоже поднялся

.

– Пошли, – сказал он

.

– Я ведь приехал, чтобы вам подсобить

.

Ромен Гари Корни неба В кузове грузовика Джонни Форсайт сидел между Ингеле и храпевшим у него на плече Короторо и был вынужден выслушивать длинную обличительную речь Маджумбы о негритян ской проблеме в США

.

Студент располагал на удивление подробными данными и без устали приводил цифры и факты

.

Линчевание, сегрегация, экономическое положение негров на юге и в больших городах;

пока грузовик катил по узкой дороге через леса уле, молодой человек излагал ему все это с негодованием, чуть было не приписывая Джонни личную ответствен ность за все безобразия

.

Форсайт узнавал в речи молодого негра дословные выражения из обличительных речей против расизма в Америке, которые, когда он был в корейском плену, ему приказывали вещать по радио

.

– Да, – сказал он

.

– Знаю, тут многое правда

.

Я в свое время целую речь произнес по этому поводу

.

.

.

Вокруг нее даже поднялся шум

.

Он попытался прогнать воспоминание, разразившись смехом, в котором не было и тени веселья

.

Доброго Ингеле успокоил примирительный тон американца

.

Форсайт не мог понять, что среди них делает этот застенчивый юнец со своей хрупкой внешностью, длинными ресни цами и тонкими чертами лица, дышавшими благородством, которое, быть может, было всего лишь красотой

.

.

.

В этой красоте не было женственности, но, как и большинству юношей его лет с такой мягкой внешностью, Ингеле нередко приходилось выслушивать оскорбительные шутки, и, быть может, его участие в этом безумном предприятии, обреченном на провал, рядом с двумя оголтелыми националистами только тем и объяснялось, – идеи тут играли минимальную роль по сравнению с пламенным юношеским желанием доказать свою отвагу, хотя бы и ценою жизни

.

– Вы поразительно осведомлены, – сказал Форсайт

.

– Не сомневаюсь, что учились вы во Франции?

– Да, я действительно получил хорошую политическую подготовку в Париже, – ответил Маджумба

.

– Тут меня воспитывали священники, но разве у них чему-нибудь научишься?

Это ископаемые, пережитки ушедшей эпохи

.

.

.

Он замолчал, смущенно покосился на Пера Квиста, а потом опустил глаза на карманную Библию, которую держал в руках датчанин

.

Но старый авантюрист его не слушал

.

Положив на колени Библию, он дремал

.

Он не спал по ночам больше одного-двух часов и по этому при знаку понимал, что постарел, хотя других симптомов старости ни в сердце, ни в характере не замечал;

теперь он все чаще пребывал в состоянии полубодрствования, где-то между прошлым и настоящим, отдавался воспоминаниям о пейзажах, животных, лесах, заповедниках;

иногда мелькали лица давно исчезнувших людей, злобные, глумливые или глупые, – встречные, по павшиеся ему на пути, от которых ничего не осталось

.

Глаза ученого были полуоткрыты, ресницы застыли в неподвижности, хотя он и видел, как поднимается бледное солнце над оленьими стадами в Лапландии, в тайге Дальнего Севера, где даже холод серо-голубого цве та

.

Потом видение сменилось другим: перепуганные физиономии мальчишек, которые живо отскочили от дерева, когда он, в возрасте девяти лет, впервые замахнулся на них дубинкой и, защищая птичье гнездо от малолетних грабителей, проявил тот дурной характер, которым прославился

.

Затем возникали леса Финляндии, которые мало-помалу приносят в жертву бу мажной промышленности;

он сперва боролся за них с царскими чиновниками и, поскольку все призывы остались втуне, вместе с несколькими студентами организовал летучий отряд, который нападал на лагеря лесорубов

.

Стали, конечно, поговаривать, что он преследует по литические цели и что леса – только повод, чтобы вырвать Финляндию из рук царского правительства;

дело и правда кончилось тем, что он стал бороться за свободу Финляндии, – одно было связано с другим

.

Нет, он никогда не шел ни на какие сделки, когда это касалось его принципов как натуралиста и хранителя животного мира – единственное официальное Ромен Гари Корни неба звание, которое он не презрел, работа стоила ему побоев, увечий, врагов, оскорблений и из девательств, высылок из страны и сидения в тюрьмах, – память не могла удержать, сколько дней он там провел

.

Датчанин оперся на борт грузовика, сцепил громадные мозолистые руки на Библии, – жидкие седые волосы прилипли к вискам под лоснящейся фетровой шляпой, карабин зажат в ногах, а ресницы застыли над двумя щелочками выгоревшего за столько лет голубого цвета;

он видел Северное море с его китами, спасенными и благодаря тому, что в один прекрасный день он разграбил помещение китобойного синдиката;

гримасу медвежонка коалы, спавшего, вцепившись в его руку, словно в ветку, и лицо Фритьофа Нансена, – то был не только великий полярный исследователь, но и человек, обуреваемый глубочайшей любовью ко всем живым корням, которые всемогущая сила внедрила в землю и сердца человеческие;

он так же, как и Морель, защищал человеческое пространство, которое всю жизнь отвоевы вал у правительств, у политических систем, у тоталитарных режимов;

он приехал навестить Пера Квиста в тюрьму и грустно ему сказал: «Пер, старина, тебя считают мизантропом, но ты моложе меня, проживешь еще долго, и когда-нибудь тебе придется встать на защиту другой породы животных, которой все больше и больше грозит гибель, – нашей породы

.

.

.

» Нансен посвятил этому делу последние годы жизни, именно он заставил утвердить паспорт для лиц, не имеющих гражданства, добился признания всеми странами их прав;

Нансен верно предви дел: пришла пора, когда Перу Квисту пришлось проявить в полной мере свой дурной характер, чтобы бороться против лагерей смерти и принудительного труда, против водородной бомбы и скрытной, но уже видимой угрозы медленно скапливающихся на земле, в воздухе и в глубинах морей отходов мощных ядерных реакторов;

пришлось громко кричать, участвовать в манифе стациях против преступного равнодушия и пагубной уступчивости Физического конгресса в Женеве, готового «заплатить за прогресс» несколькими миллионами раковых заболеваний, – эту борьбу он вел с той же яростью, с какой когда-то защищал птиц

.

И он видел лицо своего друга, пастора Кая Мунка, расстрелянного нацистами за то, что он защищал один из самых крепких корней, которые небо пустило в человеческих сердцах, – свободу

.

Она подоб на прикосновению божественной длани;

он видел на рубеже веков индейцев из Вайоминга, которых еще можно было спасти, но их предпочли оставить в резервациях на произвол алко голя, сифилиса и чахотки;

видел коралловые рифы Австралии, куда поехал, чтобы дать отдых глазам и вернуть себе бодрость, ибо человек еще не успел замахнуться на эти две тысячи километров кораллов, полных жизнью сказочной и почти первобытной;

вел борьбу против эрозии почвы, загубленной интенсивной обработкой;

Пер Квист, изгнанный из одного места, нежелательный гость в другом, исключенный из такого-то института, из такой-то академии, а потом, десять лет спустя, когда факты доказали его правоту, приглашенный снова занять свой пост, правда, слишком поздно, – словно официальное признание могло искупить совершенное преступление (лишь преклонные годы и эксцентричность обеспечивали ему теперь некоторое снисходительное признание)

.

Старый упрямец, Пер Квист, эта свинская рожа еще заставляет о себе говорить

.

.

.

Сколько драк, сколько усилий – и по-прежнему приходится защищать живые корни, эти ветви, поразительные по своему разнообразию и жизнестойкости, оберегать их без отдыха и срока

.

.

.

Даже Всемирная ассоциация по защите фауны и флоры и та не желает о нем слышать, пришлось покинуть ее руководящий орган, где дурно отнеслись к его «методам»;

упрекали не только в чрезмерных крайностях как естествоиспытателя, но и в постоянном вмешательстве в политическую борьбу

.

.

.

И это было верно

.

Корни бесчислен ны, красота их бесконечна и разнообразна, и некоторые так глубоко вросли в человеческую душу: беспрестанное, мучительное стремление ввысь и вперед, потребность в бесконечном, жажда, предчувствие чего-то иного, безграничное ожидание, – все это, сведенное к человече ским масштабам, есть потребность в собственном достоинстве

.

Свобода, равенство, братство, Ромен Гари Корни неба достоинство

.

.

.

Нет корней более глубоких и при этом более хрупких

.

Пер Квист всегда непре клонно выполнял свою миссию натуралиста, и все те, кто пытался вырвать из земли корни, постоянно сталкивались с ним

.

Забот до сих пор предостаточно, а он так стар

.

.

.

«Однако злость, кажется, питает силы, – подумал он

.

– По-моему, у меня их еще на какое-то время хватит

.

.

.

» Квист почувствовал на своем плече чью-то руку, – Да?

– Я пытаюсь объяснить этому молодому человеку, что мы здесь делаем

.

В слонов он не верит

.

Не верит, что они нас действительно интересуют, что остальное нам не важно

.

Он говорит, что, может, для Мореля это и так, он ведь сумасшедший, но что, право же, есть более насущные задачи, что надо защищать другое, например законные потребности народов

.

Я объяснил: что касается меня лично, то я удрал к слонам только потому, что больше не знал, куда деваться

.

А ты?

– Ну, а мне, – сказал Пер Квист, как всегда серьезно и протяжно, так что трудно было заподозрить шутку, – было дано задание Музеем естествознания в Копенгагене

.

Вот и все

.

Незадолго до захода солнца они увидели шедший им навстречу грузовик, и Морель вылез, чтобы помочь Н’Доло разъехаться на узкой дороге

.

Они не боялись, что их узнают: старые фотографии с удостоверений личности, которые были разосланы повсюду, имели мало обще го с нынешним обликом партизан

.

Водитель грузовика оказался португальцем по фамилии Саншили

.

Он возвращался домой и рискнул поехать по дороге, которую двухчасовой дождь сделал бы совершенно непроезжей, как раз тогда, когда власти готовились укреплять запруды, – торопился к жене, которая рожала в Нгуеле, где у него склад

.

Это будет десятый ребенок

.

Они покурили и договорили, стоя посреди дороги;

португалец жаловался на плохие дела

.

.

.

– Я экспортирую слоновую кость, – сказал он

.

– Ну, сами понимаете, при всех этих пластмассах

.

.

.

Морель, почесывая щеку, внимательно его разглядывал

.

– Что же, – сказал он, поколебавшись, – желаю вашим десятерым детям и последующим, чтобы вы не встретили на своей дороге Мореля

.

.

.

Он вам кое-что поукоротит

.

.

.

Маленький португалец затрясся от смеха

.

– Здорово сказано

.

.

.

Непременно жене расскажу

.

Признаюсь, мне вовсе не улыбается его встретить

.

.

.

Вы же понимаете, я самый крупный торговец слоновой костью в районе

.

Ну, рад был познакомиться

.

Возьмите, вот моя карточка, если когда-нибудь проедете через Нгуеле

.

.

.

– Не премину, – сказал Морель

.

– Обещаю

.

Говорите, склад ваш там?

– Ну да, как раз на повороте дороги

.

Не ошибетесь, там указано мое имя

.

Добро пожало вать

.

Всего хорошего и, может быть, до скорой встречи

.

Морель поглядел ему вслед, а потом забрался в грузовик

.

Ромен Гари Корни неба XXX Около десяти часов вечера они проехали через Сионвилль, покатили вдоль реки, между манговыми деревьями, потом свернули на дорогу, по которой сделали еще пять километров, и наконец остановились на пригорке против имения Шаллю

.

Морель спрыгнул на землю

.

Спустилась ночь, тяжелая, со своей шумной жизнью;

можно было вдохнуть ее испарения, ощутить близость;

в гуще сада хор насекомых напоминал учащенное биение пульса, темно та подобно плоти вздрагивала, учащенно дышала;

теперь, когда двигатель грузовика умолк, Морель слышал вокруг себя эту жизнь;

как далеко до Сахеля и его пустоты! Кто-то тронул Мореля за плечо: Н’Доло

.

– Я пойду с вами

.

.

.

– Не может быть и речи

.

Останешься за рулем, как уговорено;

если у тебя нервы недоста точно крепкие, чтобы вынести ожидание, надо было думать раньше

.

.

.

Студент вернулся к грузовику

.

Морель взял свой набитый бумагами портфель и двинулся к решетке

.

Остальные уже ждали

.

Он единственный не был вооружен

.

В саду стояло в ряд полдюжины американских автомобилей

.

Этого они не ожидали

.

– Проколоть шины?

– Нет

.

Если кто-нибудь захочет уехать, пусть едет

.

.

.

Если обнаружат дырявые шины, поднимется тревога

.

Впрочем, потом будет видно

.

Приближаясь к вилле Шаллю – владельца газеты и одного из самых крупных горнопро мышленников в районе, они увидели освещенные окна и услышали музыку

.

К террасе вело крыльцо с двойной лестницей;

сквозь открытые окна виднелись танцующие пары

.

Короторо на миг приостановился

.

– Ишь, откалывают, – сказал он, улыбаясь во весь рот

.

Морелю пришлось стукнуть Короторо по плечу, чтобы он шел дальше

.

Но его насмешило, что этот негритос, не бывавший нигде кроме трущоб и африканских тюрем, вдруг заговорил на парижском жаргоне

.

Вот уж поистине чудо ассимиляции

.

Они оставили Пера Квиста и Ингеле в кустах перед домом, а сами пошли по аллее к типографии, помещавшейся под навесом в глубине сада

.

Морель вошел первый

.

Очередной номер газеты как раз готовили к печати

.

Двое негров в шортах играли в углу в шашки

.

Третий – старый седой печатник – сверял текст

.

– Привет, ребята

.

Игроки в шашки подняли головы

.

Лица у них оставались бесстрастными, но видно было, что они изучают пришельца

.

Печатник спокойно глядел на него поверх очков

.

– Добрый вечер, – сказал он

.

Двое негров словно застыли;

рука одного будто приклеилась к шашке, которую он соби рался двинуть

.

Форсайт дружелюбно справился:

– Кто выигрывает?

Послышался рокот автомобильного двигателя, скрип тормозов и голоса

.

Маджумба повер нулся лицом к саду и взял пулемет на изготовку

.

– Это, малыш, всего-навсего гости, – сказал старик

.

– Сюда они никогда не заглядывают

.

Морель, не торопясь, порылся в портфеле, вынул лист бумаги и положил на стол

.

– Поместить на первой странице

.

.

.

Печатник нагнулся над текстом, держа в руке карандаш:

Ромен Гари Корни неба «Всемирный комитет по защите слонов сообщает

.

Против охотников, не подчинившихся требованиям Комитета, были предприняты следующие санкции: ловец слонов Хаас, охотники Ланжевьель и Орнандо, застигнутые на месте преступления, подверглись телесному наказа нию

.

Имущество охотников Саркиса, Дюпарка, склад слоновой кости Банерджи и дубильная мастерская Вагемана, который изготавливает вазы, корзины для бумаги, ведерки для шам панского и прочие декоративные предметы из слоновьих ног, были сожжены

.

Торговец слоно вой костью Банерджи получил десять ударов плетью

.

Мадам Шаллю, «чемпионка» охоты на крупных животных, наказана публичной поркой

.

Чтобы развеять враждебные слухи, Коми тет напоминает, что не имеет отношения к политике;

всякие политические вопросы, все, что касается идеологических доктрин, партий, рас, классов и национальностей, ему совершенно чуждо

.

Он преследует исключительно гуманитарные цели и обращается к чувству собственно го достоинства каждого человека, без всяких различий, не движимый ничем, кроме желания охранять природу

.

Комитет поставил перед собой точную и ограниченную задачу – охрану природы, а для начала – слонов и всех животных, которых в школьных учебниках всего мира называют друзьями человека, и полагает, что все люди, кем бы они ни были и где бы ни родились, могут и должны об этом договориться

.

Речь ведь идет о том, чтобы признать существование той области человеческой жизни, которую все правительства, партии, нации и люди вообще обязуются уважать, какова бы ни была неотложность и важность их дел, стремлений, созидательной работы или борьбы

.

В тот момент, когда в Букаву собирается новая конференция по защите африканской фауны и флоры, Комитет считает необходимым привлечь внимание мирового сообщества к трудам подобных конференций, которые зачастую вершатся в атмосфере всеобщего безразличия

.

Делегаты должны работать под пристальным наблюдением мирового общественного мнения

.

Комитет торжественно заверяет всех, что он прекратит свою деятельность, как только будут приняты необходимые меры

.

От имени Комитета: (подпись) Морель»

.

Печатник как будто и не удивился

.

Пока он читал, Морель не без тревоги наблюдал за ним

.

– Ну как? Что думаешь? Согласен?

– Сказано-то хорошо

.

У Мореля был довольный вид

.

– Тогда валяй

.

– Наверно, лучше поместить в середине страницы, в рамке? – серьезно поглядев на Мореля, осведомился печатник

.

– Делай как лучше

.

– Красным?

– Давай красным

.

Надо, чтобы бросалось в глаза

.

Печатник принялся за работу

.

Двое игроков не шевельнулись

.

Короторо подошел к ним и, усмехнувшись, рукояткой пулемета смешал шашки

.

Они испуганно завращали глазами, запрыгали кадыки, лица разом вспотели, но они по-прежнему хранили молчание

.

Форсайт заволновался

.

– Тут у вас выпить нечего? – спросил он

.

Старик сунул карандаш за ухо

.

– Нет, но если хотите, я схожу на кухню за бутылкой пива

.

– И предупредишь хозяина? – бросил Маджумба

.

– За кого ты нас принимаешь?

Старик не обратил на него внимания и обернулся к Морелю

.

Тот в это время скручивал сигарету

.

Ромен Гари Корни неба – Ступай, – спокойно сказал Морель, – С ума сошли! – закричал Маджумба

.

– А если у них есть телефон?

– Есть, – подтвердил печатник

.

– Ступай, – повторил Морель, не поднимая головы

.

Старик вышел

.

Форсайт сел на табуретку и, посасывая цветок, иронически покачал голо вой, – Очень красиво, – сказал он

.

– Приятно видеть человека, который так верит в людей

.

.

.

Правда, иногда я тебя все же не понимаю

.

.

.

– Ничего страшного, – шутливо утешил Морель

.

Время тянулось медленно

.

Лицо у Маджумбы было замкнутым, враждебным

.

Он стоял неподвижно, с пулеметом в руке и глядел на белых презрительно и в то же время вызывающе

.

Он никак не мог понять, что заставляло Вайтари оказывать поддержку этому сумасшедшему, который тут стоит со своим портфелем, набитым «гуманными» воззваниями и манифестами, и так спокойно склеивает языком сигарету, словно находится на профсоюзном собрании в предместье Парижа

.

Однако Маджумба всегда беспрекословно подчинялся своему вождю, и теперь, как видно, должен расплачиваться за свою преданность

.

Объяснения Н’Доло по сле приезда Юсе-фа убедили его лишь наполовину

.

«Надо использовать любые беспорядки, каковы бы они ни были, – многословно объяснял Н’Доло

.

– Даже пьяную драку, даже се мейную ссору;

каждый разбитый стакан

.

Надо, чтобы говорили, будто за всем этим стоит партия

.

Только так расширяют свою базу

.

Вас считают большой силой, а тем самым делают еще сильнее

.

История с Морелем – редкостная удача

.

Нельзя ее упустить

.

В стране слишком спокойно, все чересчур размякли

.

Племена плюют на независимость, они понятия не имеют, что это значит, даже слова такого в языке нет

.

Нельзя поднять массы, пока они ничуть не лучше дикарей, надо поверх их голов взывать к тем, кто может нас понять, к внешнему миру, к общественному мнению развитых стран

.

Устраивать манифестации, объединяться с такими же движениями во всем мире, доказывать, что мы существуем, что готовы приложить еще больше усилий, если нам помогут;

надо дать повод заговорить о нас каирскому радио, позво лить нашим друзьям за рубежом объявить, что нас угнетают

.

Рядовых бойцов не существует, массы еще не имеют политической организации, поддержки нет, – из пятидесяти уле, полу чивших образование, сорок идут на поводу у администрации

.

Почему? Потому что, получив образование, они ощущают себя ближе к французам, чем к своему племени, которое намного опередили

.

Необходима спайка

.

Начнем доказывать, что национализм у народа уле существу ет

.

Каков бы ни был пожар, надо разжечь его сильнее

.

Вот почему необходимо присоединить к нашему делу Мореля, использовать тот интерес, который он возбуждает

.

Повторяю, такой случай упустить нельзя, Вайтари знает, что делает

.

.

.

» Маджумба подчинился

.

Но по крайней мере рассчитывал на серьезное, героическое дело, а не на подобие стачки с занятием помещения

.

Ему хотелось сбросить хотя бы нервное на пряжение, избавиться от желания кого-нибудь убить или быть убитым самому, выкрикнуть во все горло свое имя, – в конце концов, в нем течет кровь африканских воинов, кото рые веками властвовали над здешними местами

.

А взамен – бесконечное ожидание и этот счастливый кретин, уверенный, что с ним ничего не может случиться, воображающий, будто окружен всеобщей симпатией

.

Старик, лакей колонизаторов, их непременно предаст, и они будут перебиты как крысы

.

Маджумба не выпускал пулемет из рук, решив, что живым не дастся

.

.

.

Зашуршал гравий

.

Старик вернулся с тарелкой бутербродов и двумя бутылками пива

.

Он кинул на Маджумбу уничтожающий взгляд и принялся за работу

.

В углу лежала пачка старых французских газет, и Морель с любопытством стал их перелистывать

.

«Вот уже несколько недель, как газеты Атлантического блока выливают на своих читателей ушаты Ромен Гари Корни неба сенсационных сообщений о том, что называют «необыкновенными приключениями челове ка, который отправился в Африку защищать слонов»

.

Этому мифическому персонажу, чье существование, надо сказать, более чем сомнительно, посвящены статьи с громадными за головками

.

Все средства хороши, чтобы отвлечь внимание общественности от подготовки к атомной войне, которая весьма деятельно осуществляется

.

.

.

» Но то были давнишние газеты

.

Он поискал номер посвежее

.

«Вооруженная попытка добиться независимости земель уле уже не вызывает сомнений

.

Надо только приглядеться к жалким потугам прессы скрыть истину за дымовой завесой якобы гуманистической кампании в защиту африканской фауны

.

.

.

» Вот еще более свежий номер: «Слон навсегда останется эмблемой африканского пролетариата в борьбе против капиталистической эксплуатации»

.

Морель был явно доволен;

читая, он иногда одобрительно кивал

.

Всякий раз, когда попадалась посвященная ему статья, он старательно вырывал страницу и клал в портфель

.

Перелистав газеты, он отложил несколько номеров в сторону, а дотом протянул их Форсайту

.

– Прочти, тут опять о тебе

.

.

.

Форсайт скорчил гримасу

.

– Да я и отсюда вижу

.

.

.

Потоки грязи, которые изливались на него после возвращения из Кореи и «позорного увольнения» из армии, должны были хлынуть снова

.

.

.

Он попытался состроить циничную гримасу, но все же развернул газету: «Я ждал чего угодно, только не этого, – признался он Шелшеру во время первого допроса

.

– Ни единого разоблачения или ругательства

.

.

.

Наобо рот, оказалось, что я стал весьма популярен в Штатах

.

Все почему-то начали гордиться тем, что среди «благородных авантюристов» есть американец, который пошел партизанить, защи щая африканских слонов

.

Люди, которых я и в глаза не видел, утверждали, что никогда во мне не сомневались

.

Там была напечатана беседа с моим отцом, который сказал, что он будет горд обнять меня, и другая беседа – с бывшей невестой, она от меня отреклась во время корейской истории;

та сказала, что молит Бога, чтобы я скорее вернулся

.

Ну и шлюшка – реклама для нее все! Конечно, сразу чувствовалась рука Орнандо: он писал для сорока миллионов слуша телей и читателей, которых ненавидел, каждый вечер посвящал мне целую минуту в своей телепрограмме, сыпал комплиментами, утверждал, что я – самый благородный американец после Линдберга, перелетевшего через Атлантический океан, и требовал пересмотра моего дела;

по его словам, оно было frame up – т

.

е

.

подтасовано

.

Как говорится, тут и в самом деле было от чего лопнуть со смеху

.

.

.

Но даю вам слово, мне было ничуть не смешно

.

Я просто заболел

.

Выл огорчен или растроган – трудно сказать

.

.

.

но просто заболел

.

Ведь те же люди, те же самые люди, когда я вернулся из Китая, плевали мне в лицо, чтобы не сказать боль ше

.

.

.

Орнандо перевернул их как блины на сковородке при помощи прессы и телевидения и теперь они говорили обо мне с дрожью в голосе, – я словно слышал их наяву

.

Не знаю, поймете ли вы меня, но клянусь, что никогда еще не испытывал такой любви к слонам, как в ту минуту

.

Я был готов подписать обязательство остаться с ними до конца моих дней и, если понадобится, среди них и ради них же подохнуть

.

Морель наблюдал за мной с улыбкой:

«Твои акции, как видно, поднимаются», – сказал он

.

«Да, – попытался я пошутить, чтобы не менять традицию

.

– У нас ведь все так

.

Взлеты и падения

.

.

.

» Около полуночи три тысячи экземпляров газеты были отпечатаны

.

Когда мы выходили из мастерской, старый печатник подошел к Морелю и протянул ему руку

.

– Желаю удачи, – сказал он

.

– Жаль, что я слишком стар и не могу как следует вам помочь

.

.

.

Но я расскажу о вас своим внукам

.

.

.

Я много читал и понимаю, о чем идет речь

.

Они перетащили газеты в грузовик

.

В саду торжествующе стрекотали цикады

.

Н’Доло скорчился за рулем и, замирая от ужаса, повел грузовик прочь

.

Вдруг он обернулся к Морелю;

Ромен Гари Корни неба лицо юноши блестело от пота, его панический страх внезапно слился с гулким прерывистым зудением насекомых

.

– Теперь уже недолго, – сказал Морель

.

– Минут десять

.

Спусти шины

.

Ты ничем не рискуешь

.

Все в порядке

.

– Приехала машина

.

Меня ни о чем не спросили, но

.

.

.

– Знаю, знаю

.

Ступай

.

Они вернулись в сад и присоединились к стоявшим перед виллой Перу Квисту и Ин геле

.

Изнутри доносилась музыка, и в открытом окне, что выходило на террасу, виднелись танцующие пары

.

– Это напоминает мне мой первый бал, – серьезно сказал Пер Квист

.

Они поднялись по лестнице и все вместе вошли в зал

.

Там было человек десять, белые смокинги, ведерки со льдом для шампанского, пти-фуры, кресла, обитые шкурами зебры, лео парда, антилопы, – шкуры были повсюду, а в углах комнаты висело несколько великолепных бивней, рога куду, окапи – отборные экземпляры

.

Испуганно вскрикнула женщина, послы шался звон разбитого стекла, а потом наступила тишина, в которой продолжал монотонно звучать вальс «Голубой Дунай»;

Маджумба прикладом сбил иглу с пластинки

.

Тишина стала почти мертвой, только лихорадочно позвякивали бокалы на подносе в руках перепуганного слуги в белых перчатках

.

Форсайт подошел к нему и ласково обнял за плечи

.

– Пойдем, красавчик

.

.

.

Давай-ка займемся телефоном

.

Вот как описывал потом эту сцену один из гостей, доктор Гамбье, не пытаясь скрыть сво его тогдашнего удовольствия: «Морель стоял чуть впереди остальных, с окурком, прилипшим к нижней губе, и внимательно всех нас поочередно разглядывал

.

В руке он держал набитый портфель, он единственный не был вооружен

.

Рядом с ним стояли два молодых негра, которые мне показались особенно опасными, потому что не убирали пальцев со спусковых крючков;

третий встал у нас за спиной, на нем была фетровая шляпа с разорванной тульей, и он гор стями запихивал в рот пти-фуры

.

С ними был еще этот сумасшедший старик Пер Квист, – большинство из нас его знало, а я даже принимал у себя, – стяжавший плачевную славу аме риканский дезертир

.

Он продался коммунистам в Корее, был выгнан из армии в своей стране, не смог устроиться в Чаде и, как видно, оставшись без средств, сперва поступил инструктором на службу к египтянам, как и некоторые наши дезертиры из Иностранного Легиона, сбежав шие вплавь с кораблей в Суэцком канале, – так у нас, по крайней мере, говорили

.

Он смеялся и явно не воспринимал происходящее всерьез;

лицо у него было довольно приятное, из-под распахнутой кожаной куртки, надетой на голое тело, виднелась рыжая шерсть на груди;

в громадных ручищах он сжимал винтовку

.

Но главным был Морель

.

Совсем не похож на свои фотографии в газетах, но ошибиться в том, что это именно он, было невозможно, и я услышал, как чьи-то прелестные губки рядом прошептали, словно издавая предсмертный вздох, но не без сладострастия: «Это Морель

.

.

.

» Он обвел взглядом кресла, обтянутые звериными шкура ми, стены, украшенные слоновьими бивнями, и проблеск веселья у него в глазах сразу погас

.

Он вдруг разъярился и даже стал агрессивен, стиснул зубы, выплюнул окурок и растер его сапогом

.

Морель тут, больше чем в тысяче километрах от гор Уле, где, по слухам, прятался

.

Никто из нас не шевелился, мы помнили, что произошло с Хаасом, Орнандо и кое с кем еще

.

Я был встревожен не меньше прочих, что не мешало мне присматриваться к Морелю с крайним любопытством

.

Вот уже несколько месяцев как разговоры шли только о нем, и тем не менее в его существование нелегко было поверить, – оно слишком обросло легендами;

многие из нас были убеждены, что власти все выдумали – и Мореля со всеми потрохами, и его слонов, – чтобы отвлечь внимание от Вайтари, хотя то, что он затевал, не имело никакого значения, ему приписывали ответственность за недавние беспорядки в племенах уле

.

Я говорю «многие из Ромен Гари Корни неба нас», хотя сам-то никогда не был в их числе

.

Я верю в то, что Африка полна чудес, здесь все может быть и всегда будет возможно;

ее авантюристы еще не сказали своего последнего слова, а эти искатели приключений не всегда рыщут вокруг африканского золота, алмазов и урана

.

Я верил, что Африка способна на нечто большее, – и она доказывала это у меня на глазах

.

Не забудьте, что после всей той шумихи, которую желтая пресса подняла вокруг Мореля, он для очень и очень многих действительно стал народным героем

.

Ему верили

.

Верили и в него, и в его слонов

.

Шаллю, конечно, первый овладел собой, – и не удивительно, такого человека, как говорили, нелегко смутить

.

.

.

«Что все это значит?» – прорычал он

.

Морель посмотрел на него довольно дружелюбно

.

«Против вас мы ничего не имеем, – сказал он

.

– Но нам надо сказать пару слов мадам Шаллю

.

Комитет охраны природы помнит, что она поставила женский рекорд охоты на слонов

.

Насколько я знаю, на ее счету сотня убитых животных

.

.

.

» В голосе его звучал сдержанный гнев

.

Потом он не спеша расстегнул портфель, вынул лист бумаги и зачитал немыслимый документ, нечто вроде манифеста, который вам известен и который мы назавтра увидели напечатанным в газете

.

.

.

Должен сказать, впечатление было ошеломляющее

.

Когда он дошел до абзаца, гласившего: «Мадам Шаллю, «чемпионка» охоты на крупного зверя, наказана публичной поркой», – послышались ахи и охи и все взгляды обратились на жертву

.

Мадам Шаллю побледнела

.

Вы ее знаете, – маленькая, энергичная, хорошенькая в свои сорок лет, несмотря на некоторое мужеподобие в голосе и жестах, – она явно была последним человеком, которого осмелились бы подвергнуть подобному обращению

.

Мадам Шаллю повернулась к мужу

.

«Ты не позволишь им этого сделать!» – закричала она

.

Насколько я знаю, она впервые обратилась к нему за помощью и защитой

.

.

.

Шаллю шагнул вперед

.

Человек сильный и грубоватый;

несмотря на белый смокинг, в нем чувствовался бывший горняк с Севера, бывший золотоискатель, он любил с гордостью повторять: «Я добился всего сам»

.

Он набычился и даже голос у него стал низким, словно исходил из самых глубин его оскорбленного нутра

.

– Слушай, Морель, если поднимешь на нее руку, я сдеру с тебя шкуру, даже если потом поплачусь всем, что имею

.

Я ведь знаю, на кого ты работаешь

.

Такие песни мы слыхали

.

Говоришь, слоны

.

.

.

Но ведь охотничьи ружья есть практически только у европейцев, как и возможность получать лицензии на охоту

.

Ты хочешь сказать, что одни мы пользуемся при родными богатствами Африки и их истощаем? Я эти причитания слышу с тех пор, как сюда приехал, а правда заключается в том, что эти богатства используются недостаточно, без нас ими вообще бы не пользовались и даже не знали бы, что они есть

.

.

.

Без нас не открыли бы ни одного месторождения ископаемых и население за двадцать лет не увеличилось бы вдвое

.

Когда я сюда приехал, тут были только сифилис, проказа и слоновая болезнь;

своих негров я лечил, кормил, одевал, дал им работу, жилье и желание, потребность жить, как мы

.

Такие люди, как я, – дрожжи, на которых поднимается Африка

.

Ты и твои соратники называют то, чем мы занимаемся, «постыдной эксплуатацией природных богатств Африки»

.

А я – строи тельством Африки на благо всем, и в первую очередь африканцам

.

И потому, что мы одни владеем оружием и правом на спортивную охоту, ты решил всех перехитрить, сделав охоту на слонов символом «капиталистической эксплуатации природных богатств Африки»

.

.

.

Я все это читал в ваших коммунистических газетах

.

Мне даже не требовалось твоих пояснений

.

Я все понял сразу

.

.

.

– Гм-м-м

.

.

.

– произнес Морель

.

По его довольному виду было заметно, что такое толкование ему по вкусу

.

Позднее он скажет Перу Квисту: «Это была превосходная мысль

.

Я бы сам до нее не додумался

.

А Шаллю до нее дошел в два счета

.

Знает кошка, чье мясо съела

.

И все же рехнуться можно, до чего они твердолобые

.

Им не понять, что кто-то просто-напросто плюет на их делишки Ромен Гари Корни неба и занят чем-то более важным, более масштабным

.

Они в это поверить не могут

.

За всем, что мы делаем, должна крыться какая-то хитрость, уловка, что-то трусливое, подленькое, им доступное

.

Их-де не проведешь

.

Они так привыкли обнюхивать свое дерьмецо, что когда у кого-нибудь возникает потребность глотнуть свежего воздуха, заняться чем-то по-настоящему важным, можно даже сказать, великим, тем, что надо во что бы то ни стало спасти, уберечь, – это выше их понимания

.

Что ж, конечно, жаль

.

.

.

» Говорил он спокойно, сидя у окна, с полной искренностью

.

Пер Квист с трудом поборол раздражение

.

Он уже открыл было рот, чтобы сказать, что нечего-де хитрить, он-то прекрасно знает, что на самом деле защищает Морель, но, встретив внимательный и чуть-чуть насмешливый взгляд своего начальника, проглотил крепкое скандинавское проклятие, завернулся в москитную сетку и повернулся спиной

.

– Я отлично понимаю смысл вашей выходки, – прорычал Шаллю

.

– Ладно

.

А теперь мо жешь убираться, пока в один прекрасный день мы не повстречаемся снова

.

Но если посмеешь хотя бы пальцем тронуть мою жену

.

.

.

Губы Мореля растянулись в довольно-таки сальной усмешке

.

Он, видимо, смаковал что-то очень забавное

.

– Мы и не собираемся, – сказал он

.

– Но кое-чему поучим

.

И, уважая приличия, поручим это самому старому из нас, чтобы ни у кого не возникло задних мыслей

.

Он сделал знак датчанину

.

Пер Квист невозмутимо вышел вперед и приблизился к мадам Шаллю

.

– Не прикасайтесь ко мне! – взвизгнула та

.

«

.

.

.

Трудно было удержаться от улыбки, – рассказывал потом доктор Гамбье, – несмотря на ярость Шаллю и вопли его жены

.

Пер Квист хлестал, конечно, не сильно, но серьезность, с какой он выполнял задание, была гомерически смешной

.

Так как он один из самых старых людей, каких я знаю, его седая борода и суровый вид лишали картину неприличия, зрелище же, которое представляла собой маленькая, дрыгающая ножками Аннета Шаллю, кверху за дом, по которому шлепала рука этого патриарха, было невыносимо смешным

.

А ведь между нами, маленькая Шаллю и верно перегнула палку

.

Думайте что хотите, но женщина, для которой самое большое удовольствие – убивать слонов, все-таки немножко противна

.

Есть же и другие способы получать удовлетворение

.

.

.

или заполнять пустоту

.

Я как врач-практик не люблю вдаваться во всякую там психологию, но мне кажется, что она отыгрывалась на этих слонах-самцах в отместку за что-то или за кого-то

.

.

.

Короче говоря, не я один чувствовал, что ее проучили заслуженно

.

И та серьезность, с какой старый скандинав выполнял свое поручение, еще, больше убеждала, что Аннете преподан хороший урок

.

Да, несмотря на все, что по этому поводу можно сказать, я-то думаю, что Морель был абсолютно искренним

.

По нимаете, ведь настоящие охотники, охотники старого закала уже давно и всеми доступными им средствами пытаются сократить «убой» и не скрывают своего отвращения к сафари

.

.

.

» Когда карательная экспедиция покидала виллу, на террасе, держа в руках карабин, по явился Шаллю;

его фигура отчетливо вырисовывалась на фоне стены

.

.

.

Маджумба нацелил на него пулемет, но Морель толкнул юношу в плечо

.

– С кем же вы, месье Морель? – крикнул юноша

.

– С нами или с ними?

– Можно найти и другое место, малыш, – ответил Морель

.

– Есть поле на странице, край

.

.

.

И вот там-то я и хочу быть

.

Учись обуздывать свой нрав

.

Когда станешь начальником, сможешь убивать сколько хочешь, и своих, и чужих

.

А пока начальник здесь я

.

Они влезли в грузовик, и тот рванулся с места

.

– Потише

.

Торопиться нечего

.

.

.

Ты поработал над их шинами?

– Да

.

Ромен Гари Корни неба Они бросили пачки газет у дверей отеля, где их в пять утра заберут по дороге на базар мальчишки-разносчики

.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.