WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Вот кое-что из того, что я спешил сказать Морелю

.

Объяснить, какая недобросовестная компания его окружает, вечерком перевести кое-что с языка тамтама, а главное, помешать слишком близко подойти к моей территории, и готов был влепить хорошую свинцовую подачку ему в задницу, если он меня не поймет или будет упорствовать

.

Тем не менее я был убежден в его порядочности, у меня хороший нюх и я в таких вещах разбираюсь

.

Я понятия не имел, где он обретается, по той простой причине, что его якобы видели повсюду, на всех базарах

.

Любители почесать язык хвастали, что видели его на крылатом коне с огненным мечом в руке

.

Некоторые – всегда одни и те же, – претендовали на роль его посланцев, передавая, будто от него, тревожные вести

.

Для создания мифа нет ничего лучше тамтама, – мы в Европе слишком поздно это усвоили

.

В конце концов я послал моего слугу Н’Голу – он сын самого великого и, несомненно, последнего вождя идолопоклонников племени уле, которого я глубоко уважаю, – к отцу с просьбой о помощи

.

Двала – старый друг, великий чудотворец – может вызвать, когда требуется, дождь, воскресить кое-кого из мертвых, изгнать демонов, если они не очень давно в вас поселились и вы не зазвали их сами

.

Это замечательный человек, он сделал бы честь любой стране

.

Я был уверен, что он откликнется, и не ошибся

.

Н’Гола вернулся через три дня, сказал, что отец просит меня прийти к нему

.

И я отправился к Двале»

.

Ромен Гари Корни неба XVII «Он меня принял в полутьме своей хижины – маленький, старый, морщинистый, – где сидел, скрестив ноги и закрыв глаза

.

Лицо и туловище были раскрашены синей, желтой и красной красками

.

Из этого я понял, что он вернулся с магической церемонии

.

Вид у него был совершенно измученный

.

Н’Гола рассказал, что он воскресил маленькую девочку»

.

Сен-Дени прервал свою речь, сжал губы и глянул на иезуита с досадой

.

«По-моему, отец, вы улыбнулись

.

Дело ваше, вы – не первый, кому не хватает воображения;

можете считать меня простачком и шепнуть потом кому-нибудь из моих молодых коллег, что Сен-Дени совсем свихнулся из-за того, что столько лет живет среди черных, перенял их суеверия;

к тому же он старый ретроград, мешающий проникновению современных понятий в те области, которыми ведает

.

Но должен сообщить, что Двала воскресил меня самого, когда я уже довольно долго – два часа – был мертв от злокачественной лихорадки

.

Он сказал, что ему пришлось сделать чудовищное усилие, чтобы заставить меня вернуться, потому что я был уже далеко, и я не вижу в этом ничего необычайного

.

У них – свои секреты, у нас свои, а я верю в Африку»

.

Иезуит одобрительно кивнул

.

«Во всяком случае эта девушка, Минна, слушала меня очень внимательно и не думала улыбаться

.

Казалось, что она даже очень ко мне расположена

.

Она села на ручку кресла, положила ногу на ногу, и у меня возникло желание рассказать ей все, всю мою жизнь, все, что я видел

.

Но пока что я мог говорить с ней только о Мореле

.

В противном случае у меня не было бы повода тут находиться

.

Может, потом она захочет расспросить и обо мне

.

Вид у нее был заинтересованный и благодушный

.

Она не сводила взгляда с моего лица, нервно куря одну сигарету за другой

.

Меня это даже слегка волновало

.

Пусть ты старый бородач, внимание молодой женщины тебе все равно небезразлично

.

А я чувствовал ее доверие к себе

.

К примеру, когда она делала резковатый жест и халат у нее распахивался, приоткрывая ноги, она не обращала на это внимания, да и я старался туда не смотреть и продолжал говорить

.

Я рассказал ей, что говорил Двала, как он меня слушал, рассеянно глядя из-под полуоткрытых век, бессильно уронив руки;

казалось, он даже не дышит

.

Я не был уверен, слышит ли он меня вообще

.

Может, он уже отправился на поиски Мореля, в мысленный тысячекилометровый пробег по джунглям

.

Это был маленький, но энергичный и подвижный человек, буйно жестикулирующий и вечно чем-то занятый

.

Клочья седых волос на черепе и подбородке придавали ему взъерошенный вид

.

Похоже, сегодня он был явно не в своей тарелке

.

И тем не менее я продолжал говорить на случай, если он все же меня услышит

.

Долго объяснять не пришлось

.

Мы были знакомы давно и доверяли друг другу

.

Нас объединяла любовь к африканской земле, к нашим племенам, привязанность к их верованиям и традициям и желание обеспечить им мирную жизнь

.

Общей у нас была и неприязнь к цивилизации и ее ядовитым испарениям

.

Единственное между нами отличие состояло в том, что я трезво сознавал гибель, грозившую патриархальному укладу, а Двала ее только смутно предчувствовал

.

Я ему часто об этом го ворил, но мне было трудно описать весь ужас того, что мы называем техническим прогрессом

.

На языке уле нет столь крепких слов, чтобы выразить нечто подобное

.

Нет терминов, соот ветствующих нашим техническим терминам, нашим все новым и новым изобретениям, и мне приходилось прибегать к привычным образам, которые всегда имеют магический смысл, для Ромен Гари Корни неба объяснения того, что напрочь лишено какой бы то ни было магии

.

Поэтому я в нескольких словах попросил его мне помочь

.

Он не поднимал век, но я произнес имя Вайтари, и он сразу оживился

.

Он открыл глаза, голова у него задрожала, он стал гневно сыпать слова и то и дело трясти кулаками

.

Вайтари – предатель, – сказал он, употребив слово «чуанга-ала», которое буквально означает: «тот, кто меняет племя и ведет новое племя против того, из которого вышел»;

наши западные племена окрестили бы такого человека «квислингом»

.

Он кричал, что Вайтари больше не уле и что, когда приходит в деревни, он приносит понятия белых, понятия чужеземцев

.

Он хочет отменить власть старейшин в племенных советах, уничтожить свя тилища идолопоклонников, запретить магические церемонии, требует наказывать родителей, которые еще практикуют клиторидектомию своих дочерей, – отравляет умы крестьян идеями, которых набрался у французов

.

Но главное – не дает спать белым

.

Он их грубо будит, вну шает всякие страхи

.

Белые взбудоражатся, захотят перемен в Африке, чтобы дать ей новое обличье, покончить с прошлым

.

Мой старый друг дрожал от ярости, он поднял вверх кулаки, магические полосы на теле – желтые, красные и синие – покрылись потом и потускнели

.

Он явно вернулся на землю, не осталось и следа от усталости или отрешенности, он был с нами

.

Что же делают французы? – стонал он

.

– Почему они дают волю таким Вайтари? Почему они их поощряют, ведут с ними переговоры? Разве они не обещали уважать племена, их обычаи и богов их предков?

Я ему сказал, что власти больше не доверяют Вайтари, что он присоединился к Морелю и с ним партизанит

.

Он искусно пользуется Морелем, чтобы разжечь беспорядки

.

Я попытался перевести разговор на Мореля

.

Но он слушал меня с нетерпением

.

Интересовал его Вайтари

.

По-моему, он так ничего и не понял в истории с Морелем

.

Для него это все еще была междоусобица белых

.

Когда я попытался объяснить суть дела, он меня прервал: наш народ всегда охотился на слонов

.

Это хорошая пища

.

Но я наконец втолковал ему, какую выгоду его приятель Вайтари может извлечь из Мореля, – старик ведь не хуже меня знает, о чем болтают на базарах и что предвещают вооруженные нападения на плантации

.

Я был уверен, что ему каждый день подробно сообщают о передвижениях шайки

.

Он терпеть не может Вайтари, во наверняка старается сохранить с ним хорошие отношения: кто знает, что сулит нам будущее?

А может, завтра Вайтари получит слово на совещаниях у французов? В мысли французов проникнуть нельзя, и если Вайтари до сих пор не повесили, значит, французы способны на что угодно

.

А ремесло колдуна разве не требует вежливого обращения с демонами, – сказал я с улыбкой, – чтобы они не застали его врасплох?

На лице моего старого Друга появилось нечто вроде усмешки, – словно отражение боль шого опыта,

.

и не только в области магии, – у нас эту усмешку назвали бы циничной, но мы были очень далеки от «нас»

.

Мы понимали друг друга с полуслова: вот уже двадцать лет как мы играем в прятки

.

Я сказал, что не сомневаюсь относительно его подлинного отношения к Вайтари, оно очень близко к тому, что чувствую я, но все же уверен, что он поддерживает с ним постоянную связь;

он ведь наверняка посылает ему просо и кур? Быть может, он даже пополнил одним или двумя деревенскими парнями маленькую группу, сопровождающую Вай тари и Мореля? Левый глаз Двалы наполовину закрылся – это было признание, – потом он, помолчав несколько минут, отдал дань нашей старой, нерушимой дружбе

.

Заверил меня в сво ей ненависти к Вайтари, на которого не раз напускал порчу;

к сожалению, тот был нечестивец и проклятия на него не действовали

.

Однако Двала и правда отправил в отряд Вайтари, чтобы получше за тем наблюдать, деревенского парнишку, постоянную связь с которым поддержи вает его собственный сын

.

Он посоветовал мне вернуться восвояси и ждать

.

Его сын Н’Гола знает все дороги, – добавил он;

я расценил слова Двалы как твердое обещание помочь

.

Вот каким образом восемь дней спустя мы с Н’Голой очутились где-то у подступов к Ромен Гари Корни неба Галангале, в горах Бонго

.

Я знал этот район – несколько лет назад имел там дело с бандитами крейхами, которые в ту пору, да и по сей день совершают набеги с территории английского Судана, бьют в заповедниках слонов и уносят слоновую кость

.

Я не ожидал встретить там Мореля

.

По последним сведениям он действовал гораздо юж нее;

его видели во время нападения на плантацию Колба

.

И если он мог передвигаться с такой легкостью и быстротой по району, где было немало деревень, значит, Вайтари еще пользовал ся большим влиянием

.

Впервые мне показалось, что бывший депутат племени уле вовсе не водит Мореля за нос, как полагают, но что у Мореля с ним какие-то общие интересы

.

Признаюсь, я шел на это свидание с большим интересом и даже с некоторым трепетом

.

Я старался представить себе, какое у Мореля лицо

.

У меня была острая потребность увидеть его, – потребность, которая объясняла больше, чем какие бы то ни было другие соображе ния, те усилия, которые я приложил, чтобы с ним встретиться

.

Нельзя прожить всю жизнь в Африке и не испытывать к слонам чувства, очень похожего на любовь

.

Всякий раз, когда их встречаешь в саванне и видишь, как они мотают своими хоботами и хлопают большими ушами, невольно улыбаешься

.

Сама их величина, неуклюжесть, колоссальные размеры пред ставляют собою как бы массу свободы, о которой можно только мечтать

.

В сущности, это последние индивидуальности

.

Добавьте к этому, что все мы – в той или иной мере – мизан тропы и что поступок Мореля затронул во мне весьма чувствительную струну

.

Вот о чем я размышлял, пока Н’Гола, съехав с дороги, два дня водил мою лошадь по затерянным тропам в горах Бонго

.

На третий день утром, когда мы медленно пробирались по колючему подлеску среди вулканических скал Галангале, из чащи появился негр и схватил мою лошадь за узду

.

Мы приехали»

.

Ромен Гари Корни неба XVIII «Морель вышел ко мне в прогалину, окруженную скалами, один, но мне достаточно было поднять голову, чтобы увидеть у водопада группу вооруженных людей с лошадьми

.

Он шел быстро, прокладывая себе дорогу в высокой, по грудь траве: непокрытая голова, ружье на перевязи, опущенное дулом к земле;

решительно направился ко мне с почти угрожающим видом, что сразу вызвало у меня раздражение, хотя у вас наверняка бы – только улыбку;

вы ведь принадлежите к сообществу, знаменитому тем, что оно не обманывается внешним видом, за который мы стараемся скрыться

.

Должен признаться, что меня с первого взгляда поразила невзрачность этого человека

.

Может, потому, что небо, простиравшееся над нагро можденными на протяжении веков базальтовыми скалами, было безбрежным и тревожным, что требовало совсем других пропорций

.

А главное, я, помимо воли, увлекся созданной вокруг него легендой

.

В глубине души я ждал встречи с героем

.

С кем-то выше обычных людей, если вы понимаете, что я хочу сказать

.

А вместо того передо мной стоял совершенно обычный, крепко сложенный человек с упрямым и хмурым лицом под спутанными, слипшимися от пота волосами;

давно небритые щеки заросли щетиной – весь его вид выражал силу, даже грубую силу

.

Но глаза были удивительные – большие, темные, яростные, они буквально выпирали из орбит от негодования

.

Было в этом человеке что-то простонародное, какое-то простодушие, проявившееся в той серьезности, с какой он относился к тому, что делает

.

Он произвел на меня впечатление одного из тех, о ком все сказано словом «борец»

.

Добавьте к тому набитый бумагами кожаный портфель, который он сжимал в руках

.

Не знаю почему, но этот портфель показался мне особенно смешным, вероятно потому, что был бы уместнее в зале заседаний где-нибудь в Женеве или на профсоюзном собрании в предместье Парижа, чем в диких зарос лях Галангале

.

Потом я понял, в чем именно дело: он явился на переговоры с врагом и принес всю документацию

.

Я чуть было не расхохотался, но что-то в этом человеке вынуждало его щадить

.

Может, явное отсутствие чувства юмора: мне часто казалось, что чрезмерная серьез ность делает человека больным и тебе хочется помочь ему перейти улицу

.

Вот так я и описал его Минне, невольно подчеркивая смешные стороны – хитришь, где можешь

.

Она улыбнулась, и я поначалу имел неосторожность принять эту улыбку за дань моему остроумию

.

Но ошибся

.

Я тут же понял, что ее улыбка выражала нежность и что образ, нарисованный мною, ей очень нравится

.

В улыбке был даже оттенок превосходства, снисхождения, она словно показывает, что есть нечто, чего мне не понять, та интимная, тайная область, куда проникнуть не дозво лено

.

Вам знакомо это выражение лица, которым так больно умеет иногда уколоть женщина?

Вы ощущаете себя отринутым, оставленным за порогом

.

Иезуит жестом показал, что да, зна комо

.

Так как я, сбитый с толку, замолчал, она нетерпеливо заставила меня продолжать: «Что он вам сказал?» Я объяснил ей не без раздражения, что заговорил первым

.

Начал с того, что спросил его: не пошел ли он в партизаны, чтобы служить делу африканского национализма?

Правда ли то, что он призывает племена к восстанию? Я сказал ему, что знаю Вайтари и цели, которые тот преследует

.

Я спросил и о том, не хочет ли он, чтобы белых выгнали из Африки, и, наконец, какое отношение к этому имеют слоны? Он слушал меня нетерпеливо, с явной досадой

.

«И вас послали, чтобы передать мне только это?» – глухо проворчал он

.

Чувствовалось, что он еле сдерживается

.

«Право же, для того не стоило утомлять лошадь

.

Да, случилось так, что со мной тут человек, которому дорога независимость Африки

.

Но для какой цели?

Ромен Гари Корни неба Чтобы обеспечить защиту слонов

.

Это и его забота

.

Он хочет, чтобы африканцы взяли охрану природы в свои руки, потому что, несмотря на все наши конференции, у нас ничего не выхо дит

.

.

.

Вот и все, что нас объединяет, потому-то я принял его помощь

.

Он хочет того же, что и я, написал об этом, как только обо мне услышал, даже изложил в проекте конституции, который составил, – бумага здесь

.

.

.

» Он хлопнул рукой по портфелю

.

Я тщетно пытался что-то возразить

.

Но безмерная на ивность Мореля попросту обезоруживала

.

Это был один из тех упрямцев, которых никакая водородная бомба, никакой концлагерь не смогли бы привести в отчаяние, они все равно про должали бы верить и надеяться

.

Он говорил с чувством удовлетворения, хлопая по своему драгоценному портфелю и явно считая себя большим хитрецом, сумевшим заручиться всеми необходимыми гарантиями

.

«Лично мне, конечно, начхать на всяких националистов, кем бы они ни были: и на белых, и на черных, красных, желтых, бывших и сегодняшних

.

Все, что меня интересует, – это охрана природы

.

.

.

» Он вдруг сплюнул, словно хотел избавиться от избытка сдерживаемой злобы

.

У него бы ла странная манера выражаться: он неряшливо перемежал довольно интеллигентную речь жаргонными словечками, зачастую произнося их с растяжкой, с простонародной интонацией, даже с нарочитой вульгарностью

.

В ту минуту я подумал, что так он скрывает чрезмерную ранимость

.

С тех пор, часто о нем думая, я пришел к другому выводу

.

Он провел много лет среди простого народа, в тех местах, где копится гнев: в казармах, тюрьмах, среди партизан, в концлагерях, и всякий раз, когда его захватывало сильное чувство, изъяснялся так, как выражались в тех местах

.

Но, быть может, я чересчур много о нем раздумывал, и поэтому он в конце концов превратился для меня в фигуру почти эпическую

.

«Я с ними связался потому, что они мне помогают, и потому, что они обещают сразу же, как только станут хозяевами, обеспечить безопасность слонов;

они даже готовы вписать все дословно в свою программу и в свою конституцию

.

.

.

» Я кинул на него испытующий взгляд – не издевается ли он надо мной, он нет, ничего подобного, он, казалось, просто сердится

.

«Сначала всегда так говорят», – заметил я

.

«Да, – спокойно согласился он, – сначала всегда так говорят

.

Но что мешает бельгий ским, английским, французским и прочим властям показать пример? Очередная конференция в защиту африканской фауны скоро откроется в Букаву

.

.

.

» Он опять заговорил об африканской фауне;

не занимает ли она и правда все его мысли?

Я снова пристально посмотрел на него, но тщетно искал в глубине его глаз искру, блеск без жалостной насмешки

.

Если бы он только протянул руку тому человеконенавистнику, который сидит в каждом из нас, подмигнул бы ему с видом сообщника, я бы сразу почувствовал себя в своей тарелке, – кого же никогда не охватывала внезапная, хоть и преходящая неприязнь к себе подобным? Но нет, ничего похожего не было;

казалось, он попросту сердится

.

«Негодяи, – сказал он, слегка понизив голос, и лицо его потемнело

.

– Стреляют в стадо просто потому, что оно огромно и прекрасно

.

И еще говорят о «мастерской» стрельбе

.

Среди убитых животных мы обнаружили самок: докажите, что это неправда!» Это была правда

.

– Но ваши друзья все же сожгли плантацию, – сказал я ему не слишком уверенно, – что уже смахивает на самый обыкновенный бандитизм

.

«Да, мы действительно сожгли на севере плантацию

.

Плантацию Саркиса

.

Но тут случай совершенно ясный, и мы будем поступать так всякий раз, когда возникнет необходимость

.

Вы все понимаете не хуже меня»

.

Ромен Гари Корни неба Да, я и в самом деле понимал: под предлогом борьбы со слонами, вытаптывающими по севы, некоторые плантаторы принимались старательно истреблять целые стада

.

По закону такие карательные меры должны производиться под руководством главного егеря

.

Но на прак тике у плантаторов не было времени, а зачастую и желания обращаться к властям, и они принимались за дело сами, от души радуясь такой потехе

.

– Это исключительный случай, – заметил я

.

Я догадывался, что покривил душой

.

Я знал, например, что сейчас, пока мы тут беседуем, власти Южной Африки, Родезии и Бечуаналенда собираются планомерно истребить стадо в восемьсот слонов-мародеров, которые, вытесненные отовсюду увеличением пахотных земель, разоряли посевы в районе Тули, при впадении Лимпопо в Шаши

.

Это была одна из тех неизбежных коллизий, которые рождает прогресс, и спасти слонов не могла никакая добрая воля

.

– И все же это случаи исключительные, – повторил я

.

Впервые его заросшее лицо изобразило что-то вроде мрачной улыбки

.

«Мы не будем жечь все фермы, – сказал он

.

Открыв портфель, он протянул мне лист бумаги

.

– Дайте им этот список;

мы тут перечислили все виды, которым грозит уничтожение, их необходимо охранять

.

Я взял список и с первого взгляда увидел, что человек там не упомянут

.

Мне до того было тягостно само это слово и все, что с ним связано, что я вздохнул с облегчением, и Морель сразу стал мне куда симпатичнее

.

Значит, он умел обойтись без ненужных сентименталь ностей

.

Кроме слонов в списке присутствовали горная горилла, белый носорог, головоногие с желтыми спинками и вообще все породы, об исчезновении которых наши лесничие и на туралисты тщетно предостерегают правительство уже много лет

.

Но, как я сказал, главное заинтересованное лицо там не фигурировало, и мне стало веселее при мысли, что на сей раз ему не улизнуть и, быть может, скоро от него можно будет избавиться

.

Я смотрел на Мореля с видом сообщника, но напрасно искал в его лице хотя бы намек на соучастие, он просто-напросто сердился, в лице не было и тени задней мысли, и мое хорошее настроение сменилось яростью, ведь он напрочь отказывался сотрудничать

.

Это был явно один из тех, кто начисто лишен чувства юмора и не видит дальше собственного носа

.

Он стоял в траве перед моей лошадью, слегка расставив ноги, с глупейшим выражением непоколебимости на лице и, видимо, ни в чем не сомневался

.

«Все, чего я прошу, – сказал он, – это закона, запрещающего охоту на слонов

.

Тогда я сразу же сдаюсь

.

Пусть сажают в тюрягу

.

Я ведь знаю, что ни один французский суд меня не осудит»

.

Я был возмущен

.

Да, я был просто в ярости, выведен из терпения, обуреваем страстным желанием дать ему в зубы, отколотить хотя бы для того, чтобы он понял, на каком он свете

.

На секунду я даже вспомнил о бане гестапо, о печах крематория, о последних атомных взрывах и обо всех прочих радикальных, решающих средствах – и это чтобы устоять на ногах и не выйти из себя

.

Ведь он, к тому же, нам доверял! Верил, что стоит лишь привлечь наше внимание к судьбе последних слонов, и мы тут же примем необходимые меры, чтобы обеспечить их бессмертие

.

И самым возмутительным было то, что он как будто ничуть не сомневался в нашей способности что-то сделать, верил, что и наша судьба, и судьба слонов – в наших руках, что охрана природы – наша задача, и неправда, что всему приходит конец, что еще есть возможность выкарабкаться

.

Это, несомненно, был мерзавец, недоразвитая рассудочная скотина, один из тех вечных дураков, которые ни черта не понимают, даже тогда, когда истина бьет в глаза

.

Вы простите мой лексикон, отец, но если кто-нибудь меня и бесит, так это жалкие пройдохи, которые верят, будто нашу жизнь надо просто хорошо организовать, Ромен Гари Корни неба – и все

.

Маньяки, извращенцы, они ни в чем не сомневаются и вечно тычут вам под нос меры, которые надо принять, и не дают никому покоя

.

– Сен-Дени печально вздохнул носом в темноте

.

Иезуит серьезно кивнул, и Сен-Дени подозрительно покосился на него, спрашивая себя, к кому же относилось это одобрение

.

– И тем не менее я не посмел ничего возразить

.

Несмотря ни на что, мне не хотелось огорчать Мореля, хотя я испытывал желание встряхнуть его, выкрикнуть ему в лицо правду о нас самих и помочь ее опровергнуть

.

Он вынул из кармана табак, бумагу и свернул сигарету, все еще стоя передо мной с портфелем под мышкой, слегка расставив ноги, излучая уверенность и здоровье: вьющиеся волосы, вздернутый нос, прямой и открытый взгляд без тени цинизма;

он продолжал без зазрения совести излагать свои немыслимые воззрения

.

«Ведь что происходит? Люди просто не в курсе дела и потому сидят сложа руки

.

Но когда они утром развернут газету и узнают, что в год убивают тридцать тысяч слонов, чтобы сделать из бивней ножи для бумаги или запастись тухлятиной, и что есть такой парень, который из кожи вон лезет, чтобы это прекратилось, вот увидите, какой поднимется гвалт

.

Когда им объяснят, что из ста пойманных слонят восемьдесят дохнут в первые же дни, на чью сторону, по-вашему, встанет общественное мнение? Ведь из-за таких вещей может пасть правительство, это я вам точно говорю

.

Достаточно, чтобы о них узнал народ»

.

Это было невыносимо

.

Я слушал, разинув рот, окаменев от изумления

.

Морель питал к нам доверие, полнейшее и непоколебимое, в котором было что-то первозданное, иррациональное, как море или как ветер, нечто такое, ей-богу, что в конечном счете как две капли воды походило на истину

.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы устоять, чтобы не подпасть под власть столь умопомрачительной наивности

.

Он и правда верил, что у людей в наше время хватит великодушия, чтобы позаботиться не только о самих себе, но и о слонах

.

Что в людских сердцах еще найдется свободное местечко

.

Прямо хоть плачь

.

Я так и остался сидеть, онемев, и только глядел на него, вернее сказать, восхищался им – его сумрачным видом, упрямством, портфелем, набитым петициями и всеми манифестами, какие только можно себе вообразить

.

Смешно, конечно, но и обезоруживающе, ведь чувствовалось, что он насквозь пропитан теми высокими понятиями, которые сам придумал в минуты вдохновения

.

И к тому же упорен и обладает тем невыносимым усердием школьного учителя, который вбил себе в голову, что человечество должно выполнить заданный урок, и не преминет наказать ученика, если тот будет себя дурно вести

.

Как видите, это был больной, очень заразный больной

.

Иезуит в темноте улыбнулся

.

Теперь я понимаю, до чего ошибочным было мое первое впечатление

.

Я приехал на эту встречу, ожидая увидеть человека, достойного созданной о нем легенды, и был обманут про стотой, невысоким ростом, грубоватой физиономией

.

Но такая простота свойственна всем народным героям, о которых никогда не перестанут рассказывать бесхитростные истории

.

Да, теперь я видел его совсем иначе, изучил этот целеустремленный взгляд, лицо под шапкой спутанных волос, полное решимости и негодования, и мне казалось, что я уже слышу чей-то голос: «Жил однажды на свете простоватый парень, который так любил слонов, что решил уйти к ним и защищать их от охотников

.

.

.

» Он как будто собирался мне что-то сказать

.

Вид у него стал лукавый, а тон доверительный

.

Поначалу мне показалось, что я сплю, потом захотелось сдернуть с головы шлем, швырнуть на землю и разразиться проклятиями

.

«Вот увидите, какой поднимется шум, – с удовлетворением произнес он

.

– Ведь покуда многим людям хватало собак

.

Они давали утешение

.

Но с некоторых пор дело приняло, как вы знаете, такой оборот, что собак уже мало

.

Да и собаки ведь совсем надорвались на работе, больше не выдерживают

.

Еще бы, с тех пор как они возле нас вертят задом и подают лапу, им уже невмоготу

.

.

.

» Ромен Гари Корни неба Он захохотал, но, уверяю вас, это было не смешно

.

Он облизал самокрутку и сунул, не зажигая, в рот

.

– Да, им осточертело

.

И понятное дело: чего они только не навидались

.

А люди чувствуют себя такими одинокими и заброшенными, что им необходимо что-нибудь крепкое, могучее, способное выдержать удар

.

Собаки – это вчерашний день, людям нужны слоны

.

Таково мое мнение

.

Право же, думал я, он надо мной насмехается

.

Да вы же сами знаете: сколько твердили, какой это бешеный, себе на уме анархист, просто олицетворенная издевка! На меня напало сомнение

.

Я ведь уже в него вгляделся: да нет, как будто ни тени иронии, ни разу не подмиг нул, абсолютно серьезен

.

Он закурил и кинул на меня взгляд, словно проверяя, согласен ли я с ним

.

Я сделал попытку усмехнуться, чтобы его подзадорить, но он, казалось, только чуть удивился

.

Тогда у меня в животе что-то сжалось, и я даже позеленел

.

По-моему, на глазах выступили слезы: ведь казалось, будто он говорит обо мне самом

.

А он выжидал, стоя в траве, которая тихонько колыхалась под проходившими над ней облаками, и смотрел на меня почти дружелюбно, почти ласково

.

Я не знал, что и думать

.

Да и сегодня не знаю

.

Но вот когда я рассказал об этом его удивительном выпаде Минне, она выпрямилась, глаза ее заблестели торжеством, и она судорожно сжала руки, словно борясь с каким-то непреодолимым порывом

.

И я снова увидел у нее на губах улыбку полнейшего сочувствия

.

«Ну, а потом? А потом?» – торопила она

.

А потом, сказал я довольно сухо, я молча выругался и отступил

.

Принял вид ворчливый и несколько покровительственный

.

Сказал Морелю, что через несколько дней буду в Форт-Лами и сообщу властям о нашем свидании

.

Попросил его вести себя мирно, пока буду его защищать

.

И добавил, что своими действиями он до того взбесил кое-кого из охотников, в частности Орсини, что слоны рискуют сильно поплатиться

.

Потом я спросил, не желает ли он что-нибудь передать кому-то лично в Форт-Лами, – мол, берусь выполнить поручение

.

Он ответил не сразу

.

– У нас почти не осталось припасов, – сказал он

.

– Можете так и передать

.

Я не очень понял, какая тут связь с моим предложением;

уж не думает ли он, что ему оттуда пришлют припасы? Но именно это он и думает, внезапно сообразил я

.

И снова расте рялся, поняв, что он отнюдь не ощущает себя отвергнутым, а, наоборот, считает, что окружен всеобщим сочувствием;

он искренне убежден, что при первом же известии о том, что у него недостаток в боеприпасах, весь мир бросится их ему доставлять через горы и долины

.

По моему, я рассмеялся

.

И все же оставил Морелю все свои патроны, кроме нескольких охотни чьих зарядов

.

Вы скажете, что я не имел права снабжать человека, находящегося вне закона, – и тем не менее я это сделал

.

Неудивительно, что все летит к черту при подобных служащих и правительству не на кого положиться

.

– Сен-Дени мрачно засопел

.

– Потом я поглядел на группу вооруженных людей под скалой

.

– Вот-вот, – сказал Морель

.

– Поговорите с ними

.

Тогда вы сможете доложить вашим на чальникам, что действительно испробовали все средства

.

Но идите один;

тогда они откровенно вам скажут, что обо мне думают

.

.

.

Впервые лицо его выразило неприкрытую веселость

.

Он взял из рук облаченного в синий бурнус чернокожего всадника, который его ожидал, узду своего пони, прыгнул в седло и спокойно уехал

.

Я направил свою лошадь к водопаду

.

Ромен Гари Корни неба XIX «Пускаясь в дорогу, я отлично знал, что не найду Мореля в одиночестве

.

Я знал, что в Африке нет недостатка в искателях приключений, готовых воспользоваться первой же воз можностью украсть, ограбить и вообще «пожить вольно»

.

Наш континент все еще не потерял своей привлекательности для людей, чувствующих себя свободными лишь с ружьем в руках

.

И поэтому я рассчитывал встретить вокруг Мореля нескольких отщепенцев, которые давно от нас ускользают

.

И не ошибся

.

Первый, кого я узнал, приблизившись к шайке, был Короторо – гроза лавок и базаров, который не так давно сбежал из тюрьмы в Банги

.

Он сидел на кор точках с автоматом на коленях рядом с другим черным и, жестикулируя, весело смеялся

.

На меня он даже не взглянул

.

Но я тут же забыл о Короторо

.

Вы, без сомнения, знаете, что, когда вернувшись в Форт-Лами, я сообщил, кто были те, кого я обнаружил в лагере Мореля, меня открыто объявили лжецом и обвинили в желании раздуть это дело до небывалых масштабов, помимо всякого правдоподобия, чтобы дать волю собственной мизантропии

.

Возможно и даже вероятно, что те из сотоварищей Мореля, кого я лично не знал, назвались чужими именами, по той простой причине, что полиция всего мира должна была страстно мечтать об их поимке

.

Но говорить, как это было после, что этих людей никто, кроме меня, никогда не видел и что они – плод воображения старого бродяги, который пытался составить себе по сердцу компа нию

.

.

.

Знаете, отец, это уже делает мне слишком много чести

.

Я тут возражать не намерен

.

Вы-то себе представляете, какой у меня был вид, когда я сразу заметил в этой группе людей человека, которого отлично знал, – датского натуралиста Пера Квиста;

он имел поручение вести научные работы в Центральной Африке, и я не раз помогал ему при переездах с места на место

.

Дряхлый старик, – не древний, а именно дряхлый, – худой как палка, суровое лицо постоянно хмурится, но под бородой патриарха прячется воинственная доброта

.

Это как раз один из тех людей, у кого человечность постепенно принимает вид человеконенавистничества

.

Я не знаю толком, сколько ему лет, но выглядел он еще лет на пятьдесят старше

.

Он впился в меня своими голубыми, холодными как лед глазками

.

Рядом стоял, опершись на ружье, человек с саркастическим выражением лица, – я так и не узнал, кто он;

один из тех, кого никогда больше не видели, даже после того, как все кончилось

.

Потом предполагали, что он сумел уйти в Кению и что это один из тех двух белых, которые сражаются на стороне мо-мо в лесах Аледеена

.

Вы же слышали легенду о том, что у мо-мо есть несколько белых и один из них носил прозвище французского генерала

.

О них ничего наверняка не знают, это россказни захваченных в плен кикуйю, никто и не будет ничего знать, пока их когда-нибудь не убьют, да и то надо поторопиться, иначе их съедят муравьи

.

Мы говорили не дольше двух минут;

я только установил, что он парижанин;

когда я попытался убедить его в безрассудности их предприятия, он меня насмешливо прервал:

– Послушайте, месье, я три года работал в Париже кондуктором на линии 91-го автобуса и советую вам на нем прокатиться в часы пик

.

Там я приобрел знание людей, что меня, естественно, побудило встать на сторону зверей

.

Надеюсь, вас удовлетворит мое объяснение

.

Спутник француза был личностью примечательной – воспаленное лицо, слегка выпучен ные глаза, седоватые усики, пухлые щеки;

казалось, он сдерживает не то вздох, не то взрыв смеха, не то позыв ко рвоте;

он сидел на скале, иногда вздрагивая, совершенно отупевший от опьянения;

его одежда хранила следы былой элегантности, предназначенной совсем для других широт: рваный костюм из твида и дырявая тирольская шляпка с пером;

на коленях Ромен Гари Корни неба он держал охотничье ружье

.

Очевидно, и одежда, и ее владелец знавали лучшие дни

.

Когда я попытался обменяться с ним парой слов, его товарищ, с которым я только что разговари вал, меня прервал: «Барон хоть и весьма знатного происхождения, но тоже решил сменить свою породу и порвать со всем, что было

.

В своем омерзении он дошел до того, что даже отказывается прибегать к человеческой речи»

.

На эти слова так называемый барон выпустил, словно в подтверждение, дробный поток газов

.

«Видите, – сказал его единомышленник, – видите, он изъясняется исключительно при помощи азбуки Морзе, считает, что это все, чего мы заслуживаем»

.

Было ясно, что у бандитов нет никакого желания открыть мне свои подлинные имена, и хотя я сделал попытку припомнить последние розыскные данные, которые поступают ко мне каждый квартал из Лами, стоило мне только кинуть взгляд на последнего члена банды, чтобы сразу пренебречь всей прочей мелюзгой

.

Он держался в некотором отдалении, у подножия утеса, и я был удивлен, что даже издали не узнал этой гигантской фигуры, однако я ведь впервые видел бывшего депутата Уле не в хо рошо сшитом европейском костюме

.

Он стоял голый до пояса, накинув на плечи гимнастерку, надув губы и держа автомат, – да, это был Вайтари

.

.

.

– Сен-Дени произнес имя африканца с долей иронии и горечи

.

– Я его хорошо знал, ведь это я двадцать лет назад добился для него учебной стипендии

.

Позже, гораздо позже он как депутат разъезжал по моему округу и, вернувшись в Сионвилль, распространялся по поводу того, что я-де «ничего не делаю для освобождения отсталых племен от пережитков прошлого»

.

Он был прав, я вовсе не тороп люсь затевать что-либо подобное

.

Наоборот, меня все больше и больше одолевает желание не только сохранить нетронутыми обычаи и обряды, бытующие в африканских джунглях, но и самому принять участие

.

Я в них верю

.

.

.

Но не буду об этом говорить

.

Достаточно сказать, что когда я увидел среди высокой травы рослую, горделивую фигуру с оружием в руках, – Вайтари словно показывал мне, что между нами все кончено, – я сразу же уразумел, что кроется за всем этим и какую выгоду он намерен извлечь из безумия Мореля

.

И как всегда, остро ощутил красоту африканского неба над нами

.

Я подошел к Вайтари

.

Мы поглядели друг на друга

.

Он стоял неподвижно в нескольких шагах от водопада, в туманном кипении брызг, которые увлажняли мое лицо и мельтешили вокруг обоих, стоял, выражая враждебность, ко торая хорошо сочеталась с его блестевшими на солнце мускулами и всем этим пейзажем, что состоял из скал и диких, спутанных трав

.

И хотя мне было понятно, что он позирует для пла ката, изображающего восставшую Африку, в явной надежде, что у меня с собой фотоаппарат, ему все же нельзя было отказать в естественности и подлинной красоте

.

Посадка головы, спокойная мощь в развороте плечей выражали высокомерие;

это был великолепный продукт противоестественной селекции, ибо в том племени, где он родился, уже много поколений из бавлялись от неполноценных особей, отдавая их арабским и португальским торговцам живым товаром

.

Я молча ждал, жуя табак и глядя на него с вызовом

.

– Надеюсь, вы поможете рассеять кое-какие недоразумения, – сказал он, и самый его голос, казалось, проникся отзвуками этих базальтовых скал, а может, он просто пытался заглушить шум каскада

.

– Моего присутствия здесь достаточно, чтобы вам все стало ясно

.

Этому делу пытаются придать совсем другой характер, опорочить нас в глазах общественного мнения, скрыть восстание африканцев дымовой завесой гуманизма

.

» Я молча жевал свой табак и ждал

.

Глядя на него, я ощущал водяные капли, которые смешивались у меня на лице с потом и щекотали бороду;

думал обо всем, что повидал в Африке, на этой настоящей моей родине, откуда никакие силы на свете меня не способны выгнать

.

Я снял шлем и отер пот

.

Над водопадом, в водовороте брызг возникла радужная дуга» перекинутая солнцем между двумя скалистыми выступами

.

Ромен Гари Корни неба – Морель – одержимый

.

Но он нам полезен

.

И мы с ним сходимся по крайней мере в од ном: пора прекратить бесстыдную эксплуатацию природных богатств Африки международным капиталом

.

В остальном

.

.

.

– Он бросил веселый взгляд на полянку

.

– Этот трогательный, старомодный идеалист

.

.

.

– Понятно, – сказал я

.

И добавил без всякой иронии

.

– Вам следовало бы объяснить Морелю, что к чему

.

Он меня не слушал

.

То, что я мог сказать, его не интересовало: у него за спиной было десять поколений вождей уле» а годы в парламенте и почести, по-видимому, ничего не изме нили

.

К тому же он знал, что умнее меня, образованнее, словом, крупнее во всех отношениях

.

Мне тут же пришла на память другая трагическая фигура – Кеньятта, духовный вождь мо-мо, которого гноили в тюрьме где-то в Танганьике

.

У того была такая же гордая гримаса, та же могучая нагота, прикрытая лишь шкурой леопарда, дротик в руке и гри-гри вокруг шеи, и та же полнейшая естественность, – не считая того, что его фотография была напечатана на титуле труда по антропологии, который он незадолго до того издал в Оксфорде

.

Я холодно разглядывал Вайтари, продолжая жевать табак

.

– Сколько вас там, на землях уле? – спросил я в конце концов

.

– Пять, шесть? Десяток?

Племена ведь против вас

.

.

.

В ответ я получил жест, выражающий досаду;

лицо Вайтари сделалось чуть угрюмее, в голосе зазвенел металл

.

– Речь идет не о том, чтобы поднять восстание среди уле

.

Еще рано, слишком рано

.

Но я за то, чтобы наметить сроки

.

И хочу, чтобы в мире нас наконец услышали

.

.

.

пусть это будет хоть бы один мой голос

.

.

.

Я хочу, чтобы его услышали в Индии, в Китае, в Америке, в СССР, в самой Франции

.

.

.

Пора нарушить великое черное молчание

.

А кроме того

.

.

.

Он запнулся, но не смог удержаться, чтобы не сказать:

– Вы же знаете, при каких обстоятельствах меня вынудили расстаться с моим депутат ским мандатом во время последних выборов

.

Власти употребили давление в пользу моего соперника

.

.

.

Правда, конечно, но прозвучала она не к месту

.

Совсем не к месту

.

И он это почувствовал

.

– Разумеется, происходящее сейчас не имеет к тому никакого отношения

.

.

.

Я бы в любом случае взял ответственность на себя

.

.

.

– Как же! – воскликнул я довольно ехидно

.

А потом добавил: – Вас посадят в тюрьму

.

Он пожал могучими плечами

.

А я подумал: если бы у меня были хотя бы такие плечи

.

.

.

– Ну и что? Тюрьмы колонизаторов сегодня – прихожие министерств

.

.

.

– Он улыбнулся

.

– Но зря вы обо мне заботитесь

.

Может, меня и не поймают

.

Судан не так уж далеко

.

.

.

А в Каире замечательная радиостанция

.

Не знаю, произойдет ли схватка капитализма с новым миром сегодня или завтра, но знаю, кто выйдет из нее победителем: Африка

.

.

.

– Вы, я вижу, все обдумали

.

Как поживает ваша жена?

– Она во Франции, у матери

.

Она ведь француженка

.

– Знаю

.

А сыновья все еще в Янсоне?

– Да, – спокойно ответил он

.

– Я хочу, чтобы они получили хорошее образование

.

Они нам понадобятся

.

.

.

Я одобрил это решение

.

Он – не циник

.

Он нас просто знает, вот и все

.

Знает, что может нам доверять

.

И все же я со злостью выплюнул свою пластинку табака в траву

.

– Могу я вас просить им кое-что передать? Ну, что я здоров

.

– Я сообщу в Форт-Лами

.

Уверен, там сделают все что полагается

.

Он одобрительно кивнул

.

Счел это совершенно естественным – в конце концов, мы же люди цивилизованные

.

Да, он один из нас

.

Думает, как мы, вскормлен нашими идеями и Ромен Гари Корни неба нашими политическими принципами

.

А я подумал: ты хочешь построить Африку по нашему образу и подобию, поэтому заслуживаешь, чтобы твои же соратники заживо содрали с тебя шкуру

.

Я-то знаю, что тут будет тоталитарная Африка, но и это, главным образом – это, взято у нас

.

Я так подумал, но вслух ничего не сказал

.

Только еще раз сплюнул

.

Это было лучшее, что я мог сделать со своей слюной

.

То, что я думал или чувствовал, его не интересовало

.

Наоборот, он интересовался тем, что я расскажу в Форт-Лами, что напишут газеты

.

А меня теперь уже интересовало лишь одно, и больше чем когда бы то ни было: сдержит ли свое обещание мой старый друг Двала

.

Я знал, что он может превратить человека после смерти в дерево, а иногда даже и до смерти, и получил от него торжественное обещание раз и навсегда освободить меня от принадлежности к тому, что меня так угнетало, что я больше уже не в силах был вынести

.

Меня всегда пугала мысль, что я когда-нибудь снова могу родиться в облике человека

.

Мысль была так ужасна, что я иногда просыпался среди ночи в холодном поту

.

Поэтому я в конце концов и заключил договор с Двалой, – он пообещал и даже поклял ся в следующий раз превратить меня в дерево с твердой корой и корнями, прочно вросшими в африканскую землю, и обещал это в обмен на мелкие административные поблажки, на то, в частности, чтобы прекратить прокладку дороги через земли уле

.

Эта надежда меня при ободрила, и на несколько мгновений я почувствовал прилив мужества

.

Я отер лицо и бороду, – я был весь мокрый, – и надел шлем

.

Я ни словом не обмолвился о том, что думал

.

Не то чтобы у меня не было желания высказаться

.

Мне хотелось сказать: «Господин депутат, я всегда мечтал быть черным, иметь душу черного, смех черного

.

А знаете почему? Я думал, что вы не такие, как мы

.

Вы были для меня отдельно от всех

.

Я хотел уйти от плоского материализма белых, от их убогой сексуальности, жалкой религии, избежать неспособности радоваться и неверия в волшебство

.

Я хотел избежать всего, чему вы так прилежно у нас научились и что вы однажды силой привьете африканской душе, – а для того, чтобы это осуществить, понадобится такое насилие и такая жестокость, по сравнению с которой коло ниализм покажется детской игрушкой, но я на вас полагаюсь: вы не оплошаете

.

Подобным путем вы довершите покорение Африки Западом

.

Ведь это нашими идеями, фетишами, та бу, верованиями, предрассудками, нашей националистической заразой, – нашими ядами вы хотите отравить африканскую кровь

.

.

.

Мы чурались хирургического вмешательства, но вы сделаете все за нас

.

Вы наш самый незаменимый агент

.

Мы, конечно, этого не понимаем, уж такие мы кретины

.

И в том, быть может, единственное спасение Африки

.

Только благодаря этому Африка спасется и от вас, и от нас

.

Но не наверняка

.

Расисты напрасно нам внушали, что негры не такие люди, как мы, возможно, это очередной обман, которым мы ослепили глаза наших черных братьев»

.

Вот что мне хотелось сказать, но я сдержался, ибо не желал увидеть на его лице выражение не то снисходительности, не то презрения, какое замечал на лицах моих коллег по администрации, когда излагал им подобные мысли

.

«Бедняга Сен-Дени, он, конечно, парень славный, но такой отсталый, такой же тяжеловесный пережиток, как его слоны

.

Да, пора, пора обновить наши кадры в Африке»

.

Мне было бы неприятно получить такого рода характеристику

.

Поэтому я разжал губы только для того, чтобы сунуть в рот новую порцию табака

.

Вайтари улыбнулся

.

– Перестаньте сопротивляться, Сен-Дени

.

Вы еще упираетесь, но прекрасно знаете, что ваше место среди нас

.

Вы отдали Африке лучшее, что у вас было, и спасете честь админи страции, к которой принадлежите, если пойдете сражаться и даже погибнете рядом с нами

.

.

.

Признаюсь, что у меня на глаза навернулись слезы

.

Я не был избалован официальным признанием, и знаки поощрения редко выпадали на мою долю

.

А между тем, хотя бы в про цессе борьбы с мухой цеце, я открыл целые районы, благоприятные для скотоводчества, и спас Ромен Гари Корни неба бог знает сколько человеческих жизней

.

Единственным признаком того, что мои усилия не прошли незамеченными, была кличка «Цеце», которой меня окрестили мои молодые коллеги, причем я даже не уверен, что в их устах это был комплимент, а не синоним «старого пустоме ли»

.

А тут сам Вайтари признает мои исторические заслуги перед его народом, предлагает мне братство, которое наконец-то стало возможным и которого никто и никогда мне не предлагал – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок

.

Я ведь хотел только одного: чтобы черные приняли меня как своего и я мог бы им помогать, оберегать от тех ловушек, которые цивилизация расставляет на их пути

.

Но я не был таким уж простаком

.

Я победил муху цеце не для того, чтобы меня обманул политикан, чья черная кожа не могла скрыть того, что он один из нас

.

Вот уже двадцать лет, как я преследую одну только цель, больше того – навязчивую идею: спа сти черных, уберечь их от нашествия современных идей, от материалистического недуга, от политической заразы, помочь им сохранить свои племенные традиции и прекрасные поверья, помешать идти по нашим следам

.

Ничто так меня не восхищало, как негритянские обряды, и когда я видел в одном из моих племен, что какой-нибудь юноша променял доставшуюся по наследству наготу на брюки и фетровую шляпу, то не ленился самолично пнуть его сапогом в зад

.

Пенициллин и ДДТ – это максимум того, что я могу допустить, и клянусь, еще не родился тот, кто добьется у меня большего

.

Вместе со стариком Двалой мы всегда были в авангарде тех, кто защищает черную Африку от проникновения бронированного чудовища, которое зовется Западом;

мы мужественно боролись за то, чтобы наши черные оставались неприкосновенными

.

Я лично делал все, чтобы настоятельные директивы насчет «политиче ского просвещения» кончали свой век в общественных уборных: главная моя забота была в том, чтобы помешать проникновению в Африку нашей отравы, дурацких понятий о демокра тии и маниакальных идеологий

.

А поэтому мне не по дороге с человеком, который намерен отдать душу своего народа на съедение громкоговорителям и бездушным механизмам, они будут их перемалывать и долбить, пока не превратят в эту бесформенную пульпу – в массы

.

Я решительно покачал головой

.

– Пока я здесь, – сказал я, – никто не заменит наши ритуальные церемонии политическими сходками

.

.

.

Он презрительно махнул рукой, словно сметая меня с дороги

.

– Знаю, вам нужна местная экзотика, что-нибудь живописное

.

.

.

Вы реакционер и к тому же еще расист

.

Вы любите черных из чистой мизантропии, как любят животных

.

Нам нечего делать с такой любовью

.

.

.

Я почувствовал усталость, уныние

.

Быть может, он и прав

.

Быть может, черные – такие же люди, как мы, и деваться некуда

.

Мне вдруг почудилось, что я в самой гуще какого-то невообразимого свинства, из которого нет выхода

.

И словно утверждая меня в этом ощущении, между деревьями вдруг возникли грязная морская фуражка и приземистая фигура, пышущая силой и здоровьем, которые показались мне чем-то знакомыми

.

Ромен Гари Корни неба XX Человек нес на плече жердь, продернутую сквозь глаза трех больших рыбин;

увидев меня, он приостановился, а потом подошел и раскинул руки;

громовой хохот сотрясал его черные как смоль бороду и усы

.

– Сен-Дени! Гром и молния! Что вы тут делаете, старый отшельник? Решили к нам при стать? Захотелось в компанию? А может, ограбили кассу своего округа, сбежали с казенными деньгами и решили укрыться у партизан? Ха-ха! Да провались я пропадом на дно морское, если это не самый злющий, не самый старый и не самый спесивый из наших заморских начальничков!

Я силился припомнить, кто такой этот грубиян, ибо уже по отвращению, которое он во мне вызывал, понял, что это несомненно знакомец

.

– Ну что ж, начальник, приятелей уже не узнаешь? Вот что значит жить одному в чащобе;

все лица становятся друг на друга похожими

.

Хабиб, капитан дальнего плавания, полный хозяин на борту, а мое присутствие здесь показывает, что этот мил человек, то есть я, все еще на плаву!

Я удивился, что не сразу узнал этого негодяя по его жизнерадостности и пышущему здо ровью

.

Он обнял меня за плечи, хотя я смотрел вокруг не приветливее, чем обычно

.

Короторо и Хабиб – вот какими людьми окружил себя Вайтари

.

Во всей этой компании смущал меня только Морель, но он явно попал сюда по ошибке

.

Я сразу почувствовал облегчение, – как говорится, встряхнулся

.

Теперь я уже мог вернуться в свою дыру, скрестить руки и ждать, пока все кончится, смотреть на звезды, прекрасные только потому, что они бесконечно далеки

.

Словом, все пришло в норму

.

Передо мной было одно из выдающихся начинаний, обреченное, как и все остальные, на те же подлости и компромиссы

.

Я осведомился со всей доступной мне иронией о судьбе другого земного странника, которого знал как компаньона Хабиба

.

– Пал жертвой благородной идеи, прекрасного идеала

.

Был готов на все ради защиты богатств природы

.

Перешел в стан слонов, всем пожертвовал ради сохранения могучего сим вола естественной свободы

.

Желает так же внести свою лепту в благородную борьбу за право человека распоряжаться своей судьбой, запечатлеть свое имя в анналах истории, рядом с Байроном, вождями Китая и России и великим Лоуренсом Аравийским! Влил свое слабое дыхание в бушующий вихрь восстания! Всегдашний участник любой великой борьбы, неукро тимый поборник правого дела! Разбудил меня среди ночи, произнес возвышенную речь, взял свой «манлихер» и цианистый калий, презрел все мирские блага, умчался, опередив всего на несколько часов полицию, – привычное дело, ха-ха! – на помощь слонам

.

Сразу же был обвинен во всех преступлениях, предусмотренных уголовным кодексом, хотя ничего уголов ного в его характере нет! Верный друг искусств, прилежный наставник молодежи, Оксфорд и Кембридж, светский человек в полном смысле этого слова

.

И вот мы снова партизаним, привычное дело! Идеалы-то ведь еще не умерли, иногда приходится жрать дерьмо, но, как видите, живы! К несчастью, душа у него ранимая, сейчас валяется в палатке с дьявольской дизентерией, молит бросить его подыхать, но дудки, доживет с моей помощью до победного конца, вот поймал для него парочку рыбок, надо спасать наших избранников, все при нас и жизнь прекрасна, это вам говорит капитан дальнего плавания Хабиб, – а, видит Бог, этот малый в таких делах дока!

Он снова хлопнул меня по плечу и, покачиваясь на кривых, уверенно ступавших по зем ле ногах с крепкими мускулистыми икрами, удалился вместе со своими рыбами;

у него был Ромен Гари Корни неба пышущий здоровьем, жизнерадостный вид

.

У меня почему-то вдруг отлегло от сердца

.

Каким бы ни было мое одиночество, я еще не созрел для подобной компании

.

И теперь я отчетливо видел, что кроется за знаменитой историей со слонами и что покрывает наивность Мореля

.

Такой человек, как Пер Квист, пришел сюда, побуждаемый страстью натуралиста, известной всем мизантропией, которая на самом деле была лишь благородной злобой против всего, что губило природу, – против испытаний атомной бомбы, концлагерей, диктаторских режимов, расистского варварства и прочей грязи, грозившей замарать красоту природы и отравить ис точники самой жизни

.

За ним следовал Вайтари, веривший в неизбежность третьей мировой войны, рассчитывая стать после падения Европы первым героем панафриканского национа лизма

.

А далее стояли, как всегда стоят в тени всякого благородного дела, обыкновенные бандиты или убийцы, как залог земного преуспеяния

.

И совсем уже сзади – немая толпа негритянских народов с настороженным взглядом, которые еще ни о чем не знали, но, как бы там ни было, их час пробьет

.

А еще дальше, очень-очень далеко, быть может, лишь в сердце Мореля – были слоны

.

Словом, это был партизанский отряд, настоящие партизаны:

люди доброй воли и мерзавцы, благородное негодование и ловкий расчет, слоны на горизон те, и цель, которая оправдывает средства

.

Да, повторяю, партизанский отряд, горстка людей, одержимых высокой мечтой и чистыми помыслами, которые как раз и кончаются кровавыми бойнями

.

.

.

– Сен-Дени на минуту замолчал

.

Быть может, его слегка монгольская внешность – голый череп, высокие скулы и коренастая фигура – вдруг напомнили отцу Тассену всадни ка, сброшенного на землю

.

– Я с ними попрощался

.

Пошел прямо к своим лошадям, которых держал наготове Н’Гола

.

Пер Квист вызвался меня проводить

.

Он сидел в седле очень прямо, лицо хранило суровое выражение;

одно стремя у него было длиннее другого, чтобы опираться на него негнущейся ногой, – Квист порвал связки правой ноги в арктической расщелине

.

Я спрашивал себя, почему, не сказав мне ни единого слова, он решил меня проводить

.

Может, вдруг почувствовал, что я ему ближе, чем другие

.

Лошади наши шли по прямой тропе между скалами

.

Солнце исчезло за лесом;

бамбук и деревья, казалось, делили между собой его баг ряницу

.

Мы ехали медленно, и от Галангале до нас донесся оглушительный треск;

весь лес задрожал и, словно уступив какому-то яростному нашествию, воздух огласился ревом ста да, прокладывающего себе дорогу к воде

.

Несколько мгновений треск вырванных с корнями деревьев, дрожание земли под ногами и трубный зов слонов напоминали разбушевавшийся ураган

.

Я к такому привык, и все же каждый раз этот грохот заставлял чаще биться мое сердце, – то был не страх, а какое-то странное сопереживание

.

Я прислушался

.

Лес будто распахнулся во все стороны, шум стоял такой, что было непонятно, откуда он идет

.

Но с той возвышенности, где мы находились, я увидел по ту сторону прогалины, по которой текла вода, как сотрясается лес, словно охваченный невыразимым ужасом, а верхушки деревьев стремительно клонятся, прячась в подлески;

тут я заметил сбившиеся в кучу серые, громад ные, толстые и круглые спины, которые так хорошо знал

.

Я подумал: скоро во всем нашем мире не останется места, чтобы дать простор столь царственной неуклюжести, И как всякий раз, когда их видел, я не мог удержаться от счастливой улыбки, словно это зрелище заверя ло меня в наличии чего-то существенного

.

В наш век бессилия, всяческих табу, запретов и почти физиологической кабалы, когда человек отбрасывает старые истины и отказывается от своих глубинных потребностей, мне всегда кажется, когда я слушаю этот могучий гул, что мы еще не совсем отрезаны от своих истоков, что нас еще не оскопили во имя лжи, что мы еще не окончательно сдались, И притом, стоило мне услышать этот древний земной грохот, стоило стать свидетелем этого живого обвала, как я тут же понимал, что скоро среди нас не останется места для такой вольной стихии

.

С этим трудно было мириться

.

Спустившись по тропе, Пер Квист остановил лошадь

.

Я сразу подумал, что с тех пор как я его знаю, всегда Ромен Гари Корни неба видел на этом лице, столь глубоко изрезанном морщинами, что оно приобрело даже некото рое величие, только одно выражение

.

Выражение предельной строгости;

его голубые глаза, казалось, хранили осколки вечных льдов, которые он когда-то созерцал в Арктике вместе с Фритьофом Нансеном

.

Губы над седой бородой – прямые и твердые;

в них не чувствовалось и намека на снисхождение к людям

.

– Вслушайтесь хорошенько, – сказал он

.

– Это самое прекрасное произведение земли

.

– Я вслушиваюсь в него всю жизнь

.

– Я говорю не только о слонах

.

.

.

Я чуточку помолчал, прежде чем ответить

.

– Мы слышим этот шум с тех пор, как живем в Африке

.

– Но сегодня вы уже другой, Сен-Дени

.

Раньше этот шум достигал только ваших ушей

.

Сегодня он проникает к вам в сердце

.

Вы уже не можете сопротивляться его красоте

.

Прежде, когда он нарушал ваш сон, вы брали ружье, и этим все было сказано

.

Сегодня ружья вам отвратительнее, чем шум, который внушает страх

.

Как видно, это и есть пора зрелости

.

Что вы скажете там, в Форт-Лами?

– То, что не перестаю повторять год за годом, – ответил я угрюмо

.

– Что в Африке пора уважать слонов

.

Пора охранять природу, которая в этом нуждается

.

Лицо Пера Квиста оставалось каменным

.

Я подумал, что в каком-то возрасте лица навсегда застывают в одном и том же выражении, которое не так-то просто изменить

.

– Вы думаете, против нас решат послать войска?

– Их в Чаде нет

.

Но охотники очень волнуются

.

.

.

Лицо его по-прежнему оставалось суровым, но то, что он мне сказал, поразило меня своим комизмом

.

– В мои годы забавно быть убитым

.

– Да уж чего смешнее, – заверил я

.

– А сколько же вам в сущности лет?

– Я очень стар, – ответил он на полном серьезе

.

И добавил как нечто само собой разуме ющееся: – Я буду рад умереть в Африке

.

– Почему же?

– Потому что человек начался здесь

.

Колыбель человечества в Ньясаленде

.

Это почти доказано

.

– Странный довод

.

– Умирать лучше дома

.

Вот еще один, кто пытается отыскать свой дом на земле, – подумал я

.

И спросил:

– А Морель?

– Мы все нуждаемся в защите

.

.

.

В его голосе звучала печаль

.

– Бедный Морель, – сказал он

.

– Попал в немыслимое положение

.

Еще никому не удава лось разрешить это противоречие: отстаивать идеал человека в компании людей

.

Прощайте

.

Ромен Гари Корни неба XXI В ту ночь я так и не заснул, ворочался с боку на бок у себя в палатке;

я еще никогда не чувствовал себя таким одиноким и покинутым

.

Быть может, думал я, глядя в темноту, и слоны чересчур малы;

нам нужно любимое животное, которое было бы в каком-то другом отношении побольше и поласковее

.

Но в настоящее время и, как говорят боксеры, в этой весовой катего рии на горизонте видны одни слоны

.

Я вернулся в Форт-Лами, провел с губернатором бурную беседу;

он мне сказал, что давно меня знает и ничуть не верит в точность расположения штаба Мореля, которое я указал на карте, – в чем не совсем ошибался

.

Я пытался ему объяснить, что он зря упрямится, желал уладить эту историю при помощи полиции, и что было бы гораздо проще срочно получить из Парижа поправку к правилам об охоте на крупного зверя, которые давным-давно устарели, о чем не устают твердить все лесничие и вся администрация

.

Он пришел в страшную ярость, заявил, что это своего рода Мюнхенский сговор, и воскликнул, что лично он не согласен преклонить колени перед знаменами человеконенавистничества, его вера в человеческую деятельность не пошатнулась и нашу породу несомненно ждет светлое будущее

.

Он махал кулаком, уверяя, что не потерпит на своей территории такого проявления ненависти ко всем достижениям человека и столь презренной, смехотворной попытки изме нить наше бытие

.

Он встал, быстрыми шажками подбежал ко мне и, поднявшись на цыпочки, начал кричать: мол, вся эта кампания в защиту природы – всего лишь политическая диверсия, и если в Африке победит коммунизм, слонов первых же перестреляют;

сунув руки в карманы, он саркастически осведомился, слыхал ли я, что слоны последние в мире индивидуалисты, – да, месье, и что только они-де и воплощают основные права человека: неуклюжие, громозд кие, допотопные, подвергаемые угрозе со всех сторон и тем не менее необходимые для того, чтобы жизнь была прекрасна, – вот что, месье, изволят писать французские газеты, – он с яростью стукнул кулаком по пачке газет на столе, – вот как изображает происходящее так называемая умная пресса;

что же до него, то на все их мелкие философические уколы он может ответить чернильным слюнтяям, болтунам и пораженцам своим здоровым громовым смехом истого республиканца, верящего в судьбу человечества, крепко стоящего на своем посту и полного гордости за достигнутое

.

При этих словах он закатил глаза, обнажил клыки и разразился чудовищным хохотом: ха-ха-ха! После чего губернатора пришлось уложить на диван и послать за его женой

.

– Сен-Дени прыснул в бороду

.

– Может, отец, я чуть-чуть и сгущаю краски, но мне трудно передать, в какое негодование привели их там, в Форт-Лами те небылицы, которые печатались в связи с делом Мореля

.

Я вышел оттуда крайне довольный собою, в сопровождении Фруассара – он рассказал, что губернатор потерял сон, а в Пари же не могут убедить американцев, что речь действительно идет о сохранении африканской фауны;

пресса обвиняет правительство в том, что оно выдумало Мореля, чтобы прикрыть серьезные политические беспорядки, и весь мир смеется над наивностью Франции, которая в своем возрасте считает, что кто-то способен верить в слонов

.

Ромен Гари Корни неба XXII Вот это все я и рассказывал Минне, как сегодня рассказываю вам, и думаю, что никогда за всю мою жизнь ни одна женщина не оказывала мне подобной чести, слушая меня с таким вниманием

.

Она сидела не шевелясь на ручке кресла, но ее неподвижность выдавала с трудом сдерживаемое волнение, и надо признаться, иногда я забывал, что ее страстный интерес вызван не мной

.

Нельзя было остаться равнодушным к такому порыву душевной щедрости, к этой глубине сочувствия и сопереживания, которые угадывались в ней

.

Да, это была женщина, мимо которой трудно пройти

.

.

.

Иезуит с легким удивлением посмотрел на собеседника

.

«Когда я дошел до того смехотворного обращения к людям, которое с таким простодушием изложил Морель, и когда привел его слова: «Скажите им непременно, что у меня почти не осталось боеприпасов», губы ее задрожали, она резко поднялась и перешла в другой конец комнаты, где машинально передвинула вазу и так и осталась стоять лицом к стене;

ее плечи вздрагивали

.

Я немножко растерялся

.

Я знал, что за свою короткую жизнь она пережила много горя, и поначалу думал, что, по знаменитому выражению Мореля, собак ей уже мало и что у нее тоже потребность в друзьях покрупнее, в ком-то под стать ее земному одиночеству:

вот почему Минну так страстно занимают слоны

.

Но теперь увидел, что место уже занято и рассчитывать особенно не на что, во всяком случае мне

.

Я сказал, что не стоит всю эту историю воспринимать столь трагически – врачи, вероятно, объявят, что Морель не отвечает за свои поступки, и он отделается годом или двумя тюрьмы

.

Она обернулась ко мне так резко, с таким негодованием, что у меня перехватило дух

.

Мне она часто снится, вот такой я ее и вижу: стоит в распахнутом халате, лифчике и труси ках, с растрепанными волосами и кричит, как базарная торговка, с этим ужасным немецким акцентом, который почему-то сразу же ее портит

.

– Ах так, месье де Сен-Дени, – кричит она, зачем-то добавив к моей фамилии это «де», – значит, вы думаете, что если все встали человеку поперек горла, если он больше не выносит ни ваших жестокостей, ни ваших рож, ни ваших голосов, ни ваших рук, – то он сумасшедший?

И раз он не желает иметь ровно ничего общего ни с вами, ни с вашими учеными, ни с вашей полицией, ни с вашими автоматами, словом, со всем этим, – его надо запереть? Имейте в виду, теперь таких, как он, много

.

У них, конечно, не хватает смелости сделать то, что надо, потому что они слишком вялые и чересчур

.

.

.

усталые или циничные, но они понимают, они отлично все понимают! Они идут в свои конторы или на свои поля, в свои казармы или на свои заводы, словом, туда, где надо делать то, что тебе приказывают, и где тебе тошно, и те из них, кто на такое способен, улыбаются, думая совсем о другом, и поступают, как я

.

.

.

Она схватила свой стакан

.

– И пьют за его здоровье

.

.

.

Прозит! Прозит! – повторяла она, глядя в пространство за моей спиной

.

Мне всегда было противно это немецкое слово, а в устах молодой женщины – и подавно

.

Я почувствовал какую-то вульгарность – она вдруг проявилась в ее голосе, жестах, в равнодушно распахнутом халате, – видно было, что она знала немало мужчин

.

– Милая девочка

.

.

.

– начал я

.

Но она меня прервала:

– А потом, месье де Сен-Дени, я вам вот что еще скажу: ваша шкура, понимаете, стоит не дороже слоновьей

.

В Германии во время войны мы, по-моему, и абажуры делали из че ловеческой кожи – слыхали? Не забудьте, месье де Сен-Дени, что мы, немцы, во всем были предтечами

.

.

.

Ромен Гари Корни неба Она засмеялась

.

– В конце концов, ведь это мы изобрели алфавит

.

Она, видимо, спутала алфавит с книгопечатанием

.

– И нечего так на меня смотреть

.

Я в жалости не нуждаюсь

.

Правда, я походила по рукам, но тут были свои обстоятельства

.

А мужчин не надо судить по тому, что они делают, сняв штаны

.

Настоящие подлости они совершают одетыми

.

Она закурила сигарету

.

Я был совершенно сбит с толку

.

У меня не укладывалось в голове, что эта девушка, такая тихая, сдержанная и пугливая, способна на подобную вспышку

.

Я по пытался ей объяснить, что она неверно поняла то, что я сказал о Мореле

.

Я хотел объяснить, что он попал в лапы шайки бандитов и политиканов, которые злоупотребляют его доверчи востью, и что теперь мы уже не можем ничего для него сделать

.

Она снова меня прервала и стала с жаром утверждать, что я ошибаюсь, что еще не поздно, если только я соглашусь ей помочь

.

Все, чего она от меня хочет, – это весточки моему другу Двале с просьбой помочь ей связаться с Морелем

.

Я, конечно, пытался ее образумить

.

Напомнил, что мне понадоби лось двадцать лет самоотверженного служения, чтобы завоевать доверие племени уле, и тем, что делает для меня старый Двала, не могут пользоваться другие

.

Мы давнишние союзники, связанные определенным кодексом чести;

я не могу нарушить последний, не подорвав своего положения в округе, которым я управляю

.

Те немногие деревни, где у Вайтари есть сочувству ющие, находятся под строгим надзором властей;

и она может сразу угодить в руки первого же начальника военного поста

.

К тому же я сомневаюсь, что у Вайтари больше нескольких десятков сторонников, да и то главным образом в городах;

он ведь перерожденец, и туземцы это знают

.

Он уже один из нас, голова его набита нашими представлениями;

он презирает обряды негров

.

Наконец напомнил, что Мореля как-никак обвиняют в покушении на убийство и что лучше всего для нее – держаться подальше, она ведь иностранка

.

.

.

а попросту говоря, немка

.

.

.

– Ах так! – закричала она

.

– Значит, вы предпочитаете, чтобы он оставался там и в конце концов кого-нибудь на самом деле убил? Считаете, что теперь уже ему ничем не поможешь?

Толкуете о своем долге как администратор, но разве не ваш долг пресечь вооруженные напа дения и вернуть Мореля живым? Начальство вас тогда даже обласкает, – бросила она тоном, который мне совсем не понравился

.

– Если бы я могла с ним поговорить, уверена, что он бы меня выслушал

.

В этом я тоже не сомневался

.

Тут она не преувеличивала своих возможностей

.

– И разве вы сами не чувствуете, месье де Сен-Дени, что этот человек вам доверяет, на вас рассчитывает, ждет вашей помощи? Человек

.

.

.

которого нужно оберегать?

.

.

Голос Минны прервался, глаза наполнились слезами;

против такого довода трудно было устоять

.

Я быстро раскинул мозгами

.

Затея ее, в конце концов, не так уж безумна, если принять кое-какие меры предосторожности

.

Не могу объяснить почему, но я был уверен, что Морель поддастся на ее уговоры и последует за ней;

возможно, я ставил себя на его место

.

Мне даже казалось, что здесь тот случай, когда я могу проявить ловкость, и нельзя им пренебречь

.

Вероятно, я сам себя представлял кем-то вроде коварного Фуше, который пользуется влюбленной женщиной, чтобы захватить опасного врага

.

В конечном итоге любовь – верное орудие при решении подобных задач

.

Это известно всем полициям на свете

.

Она будет служить приманкой, – все дело в том, как половчее ее подкинуть

.

Право же, отец мой, мне так и хотелось взять из воображаемой табакерки понюшку и с улыбкой поднести ее к ноздрям, как настоящему светскому хлыщу

.

Я не только ей уступил, но еще и сделал при этом хитрую мину

.

А честно говоря, просто не мог сказать «нет» ее молодости, красоте, тому растерянному, трогательному выражению, с каким она на меня смотрела

.

Я предложил послать Ромен Гари Корни неба Н’Голу, чтобы спросить, хочет ли Морель с ней встретиться

.

А пока ей лучше покинуть Форт Лами и дожидаться ответа в моей резиденции Ого, где она будет у меня в гостях и откуда ей ни под каким видом не стоит куда-либо уезжать

.

Если Морель согласится на свидание, его надо назначить в каком-нибудь месте за пределами земель уле, в одном из районов Банги

.

Если затея удастся, – тем лучше

.

В противном случае она спокойно вернется в Форт-Лами, объясняя, что несколько дней провела в лесу

.

В порыве благодарности она кинулась мне на шею, что было мне не совсем приятно, видимо, потому, что причиной тут был не я, а другой

.

– Ладно, ладно, – сказал я, – нечего меня благодарить, посмотрим, что у вас выйдет

.

Узнаем, действительно ли все дело в одиночестве – я хочу сказать, стал ли он изгоем только потому, что ему не хватало рядом кого-нибудь близкого

.

Я, во всяком случае, смотрю на это так, хотя у меня с вашим Морелем нет ничего общего

.

Минна снова нервно закурила

.

– Надо все же торопиться, – сказала она, – в Банги вот-вот придет стрелковый батальон, и его сразу же отправят в земли уле

.

Гораздо лучше все организовать до прихода войск

.

Я удивился, – вот уж не думал, что правительство придает этой истории такое значение, чтобы посылать войска, которые необходимы в других местах;

но как она об этом узнала?

Наверное, слушая болтовню здешних господ на террасе «Чадьена»

.

Я пообещал сейчас же дать распоряжение Н’Голе;

она же может отправиться со мной, я выеду из Форт-Лами че рез несколько дней

.

Ей явно не нравилась такая отсрочка

.

Не может ли она выехать в Ого уже завтра? Лучше, чтобы нас не видели вместе, ей не хочется причинять мне какие-нибудь неприятности

.

Помню, что, произнося эти слова, она впервые поглядела на меня с нежно стью

.

Хорошо, ответил я, делайте как знаете

.

Я к тому же не рассчитывал задерживаться в Форт-Лами

.

Н’Гола уйдет на рассвете с караваном португальских верблюдов, каждое утро отправлявшимся в Банги

.

И тогда останется только дождаться его возвращения

.

Дрожа от ночной прохлады, она натянула пеньюар на голые колени

.

Было уже два часа утра, но я никак не мог заставить себя уйти

.

Я продолжал разговаривать о чем попало: о джунглях, климате, своих неграх

.

.

.

Вид у нее был замученный, и она, как видно, не слышала ни слова из того, о чем я говорил

.

Помню, что в какую-то минуту я поймал себя на том, что рассказываю ей, какую борьбу мне пришлось вести в моем округе с мухой цеце

.

Странное дело, с тех пор как истребил эту распроклятую муху, я никак не могу о ней забыть, можно подумать, что я по ней скучаю

.

Что ни говори, это была какая-то компания

.

В конце концов Минна подала мне руку и проводила до дверей, то есть попросту выпроводила меня, если называть вещи своими именами

.

Пришлось уйти, миновать триумфальную арку входа, – уж она-то была на месте! Я заметил прижавшийся к одной из опор неясный силуэт и красный огонек сигары: Орсини

.

Он стоял там в позе сутенера, подсчитывающего клиентов, и смотрел на меня со странным выражением цинизма и ненависти

.

Я вернулся к себе, разбудил Н’Голу и дал ему поручение

.

Ночью он отправился в путь с той невозмутимостью, какая была ему свойственна

.

Ромен Гари Корни неба XXIII Какое-то время я ничего не слышал о Минне

.

В ту самую ночь меня одолел жестокий приступ малярии, и я две недели провалялся в ознобе под москитной сеткой

.

Когда мне уда валось приоткрыть глаза, я всегда видел над собой встревоженное лицо доктора Терро

.

Раза два мне казалось, что я вижу лицо Шелшера, хотя наши отношения вряд ли объясняли та кую заботливость с его стороны

.

Потом лихорадка отпустила, но я знал, что в этом месяце мне грозят еще один или два приступа;

они у меня постоянно повторяются

.

Но стоило мне, встав с постели, сделать первые шаги, как я наткнулся на адъютанта Шелшера, удобно рас положившегося у меня на террасе с книгой в руках

.

Вид у него был несколько смущенный;

он объяснил, что комендант сам хотел поговорить со мной, перед отъездом на юг, но врач запретил меня беспокоить;

поэтому Шелшер поручил своему адъютанту задать мне несколь ко вопросов относительно Мореля

.

И вот уже три дня как он буквально не встает с этого кресла

.

Я заметил не без едкости, что проще было поставить у моей достели часового

.

И до бавил, что уже рассказал все, что знал, а они придают до смешного большое значение столь незначительному происшествию

.

Он меня вежливо выслушал, держа руку в кармане, с той педантичностью и несколько нарочитой элегантностью кавалерийского офицера, которому так идут стек под мышкой, белый доломан и красивый подбородок

.

Я его недолюбливал

.

Мне всегда хотелось сказать ему что-нибудь неприятное и несправедливое, хотя бы в противовес всему, что он должен был выслушивать из дамских уст

.

Лейтенант спускал мне мой дурной нрав с тем долготерпением, которое меня еще больше злило, ибо его питала только снисходи тельность к старому ворчуну, чьи годы и одинокая жизнь сделали его немного чудаковатым

.

Я не поставил его на место и, сохраняя хладнокровие, не напомнил, что волочиться за да мами куда как легче, чем спасать колонию от мухи цеце

.

Он мне сказал, что Французский союз переживает трудные дни;

священная война докатилась до наших границ, и поэтому важ но, чтобы ФЭА служила примером спокойствия и порядка

.

На нашей территории нет войск;

можно пройти до самого Бельгийского Конго, не встретив ни единого жандарма

.

В подобных условиях даже хулиганская выходка может иметь невообразимые последствия

.

Лично он пита ет к Морелю скорее симпатию;

к сожалению, этот человек не понимает, что сегодняшний мир уже не способен интересоваться слонами

.

У людей другие заботы

.

К их сочувствию взывает совсем другое, да и чувствительность у них порядком притупилась

.

Их теперь заботит только собственная шкура

.

Общественное мнение просто не желает верить в существование Мореля

.

Когда французские власти опубликовали официальное и вполне достоверное сообщение, оно поначалу вызвало даже растерянность и некоторое любопытство, но сейчас над ним просто потешаются, а в США говорят так: «Французы явно принимают нас за идиотов»

.

Лейтенант сердито махнул рукой

.

– Что поделаешь, приходится считаться с американским общественным мнением

.

Там убеждены, что французское правительство выдумало всю эту историю с Морелем, чтобы скрыть подлинную причину беспорядков, вызванных националистическими притязаниями ко ренного населения

.

К тому же Вашингтон безумно раздражает самый разговор о слонах;

они говорят, что французы, вместо того чтобы работать, заняты всякой ерундой

.

Он прикоснулся к усам кончиком стека

.

Правда, продолжал он, в Америке слонов нет очень давно, хотя, кажется, в эпоху миоцена они там водились

.

Поэтому важно поймать Мореля и отдать его под суд, хотя бы для того, чтобы показать, что он действительно существует

.

Иначе Ромен Гари Корни неба американцев трудно будет разубедить

.

Вспомните, как Рузвельт ненавидел де Голля;

ведь де Голль и в сороковом году и сегодня по-своему чуть-чуть похож на Мореля с его слонами

.

Ныне практичные демократы с трудом воспринимают настойчивые и бескорыстные призывы к чести и достоинству человека

.

А помимо того, сейчас было бы опасно обнаружить полное отсутствие наших воинских частей в Африке, показав, с какой легкостью один объявленный вне закона тип может от нас ускользнуть

.

На что я ему с едкой иронией заметил, что его политическая лекция была поистине блестящей, но мне смешно, когда яйца курицу учат – я отлично понимаю всю опасность этой истории и ему нечего о ней толковать

.

– Вы несомненно знаете и то, – сказал он мне довольно сухо, – что известная вам девица, ну

.

.

.

та самая певичка из «Чадьена», вдруг исчезла, и у нас есть все основания предполагать, что она теперь у Мореля

.

.

.

Шелшер считает, что вы, месье Сен-Дени, можете сообщить на этот счет крайне интересные сведения, а также объяснить нам, что эта девушка делала у вас, в Ого, дней десять назад

.

.

.

Он рассказал, что люди видели, как однажды утром Минна выехала в грузовичке с аме риканским майором, будто бы на охоту, которая должна была продлиться несколько дней

.

Сначала никто не обратил на это внимания, но пустой грузовичок обнаружился в конце трас сы, в самом сердце земель уле

.

.

.

Адъютант пристально смотрел на меня, подпирая стеком подбородок

.

Я поднял голову: «Продолжайте»

.

Что ж, он вынужден мне припомнить, что, если верить Орсини, я был последним, кто имел длительное свидание с Минной перед ее отъездом

.

Орсини, видимо, живо интересуется этим делом, считая Мореля агентом иностранной держа вы, засланным в ФЭА, чтобы разжигать беспорядки и организовать партизанское движение в преддверии грядущей мировой войны, а эта девица Минна служит ему осведомительницей и

.

.

.

приманкой

.

Лейтенанту явно было неловко

.

– Он и вас припутал, – добавил он как бы походя

.

– Утверждает, будто вы сочувствуете их идеям

.

Клянется, что вы втайне мечтаете о черной Африке, отрезанной от Европы, лишенной всякой связи с цивилизацией, которую ненавидите

.

Он поднял руку, показывая, что возражать не стоит;

он ведь только повторяет слова Ор сини

.

У того, как видно, есть и другие причины интересоваться этой девицей: она довольно красива, вероятно, я тоже заметил

.

Я не дрогнул

.

И заявил ему довольно высокомерно, что, да, не отрицаю, я сыграл некоторую роль в этом деле, но девушка отправилась к Морелю с един ственной целью убедить того сдаться, она хочет его спасти

.

По моему мнению, единственный наш шанс – дать ей эту возможность

.

Она приведет его к нам смирным как ягненок

.

Женщи ны, с горечью сказал я в заключение, обладают теми методами убеждения, какие недоступны самым лучшим полициям мира

.

Лейтенант слушал меня вежливо, как и положено молодому человеку, снисходящему к заблуждениям старика

.

«Но тогда вас несомненно удивит, – сказал он, – что, по наведенным нами сведениям, эта девушка повезла с собой в грузовичке целый арсенал – оружие и ящики с патронами, – достаточный для того, чтобы выдержать длитель ную осаду

.

Этим оружием воспользовались для того, чтобы напасть на поместье Вагемана, к востоку от Батанги-Фо, а потом сжечь все постройки

.

Париж приказывает очистить рай он, и мы, если нам повезет, надеемся выполнить приказ еще до дождей

.

Из чего следует, что она отправилась к Морелю вовсе не для того, чтобы уговорить его сдаться, а, наоборот, примкнуть к «человеку, который хочет преобразить род человеческий», желая помочь ему в его борьбе, снабдив оружием и боеприпасами, которыми явно запаслась загодя;

поспешный отъезд говорит о том, что в ее поступке была насущная необходимость, – быть может, ей было кем-нибудь передано соответствующее сообщение»

.

Лейтенант подпер подбородок кончиком стека и задумчиво уставился на меня

.

Ромен Гари Корни неба XXIV Я напряженно раздумывал о своем друге Двале и обещании, которое он мне дал, а вернее, о сделке, заключенной между нами двоими

.

С тех пор прошло уже несколько лет, но я аккуратно каждую весну продолжал платить условленный взнос: корову и козу

.

Я вспоминал, какой у него был неприветливый вид, когда я пришел об этом поговорить, как долго пришлось упрашивать колдуна и как в конце концов я вынужден был рассердиться, пригрозить, что вздую его – это, он знал, были только слова, тем более что я целиком зависел от доброй воли Двалы

.

Он сидел на циновке, в углу хижины, маленький, голый, сморщенный и брюзгливый;

в полутьме белела седина на черепе и на щеках

.

Он сказал, что у него болит живот и мне лучше прийти в другой раз;

к тому же он вовсе не знает, сможет ли помочь: я белый и христианин, не из его племени, не живу на его земле и у него уже не хватит сил оказать услугу неверующему

.

Я припомнил все оказанные мною за время нашего знакомства услуги

.

Что же касается того, что я христианин и неверующий, я ему доверяю больше, чем многие молокососы из его нее племени, и он это отлично знает

.

Он продолжал твердить «mangaja ouana» – ступай к своим, но я знал, что он просто набивает цену, и он знал, что я это знаю

.

Тогда я стал ругаться, грозить, что, если он мне откажет, я проведу шоссе прямо через земли уле, да еще и через его деревню! Он знал, что я никогда ничего подобного не сделаю, но что это все же одно из условий торга

.

Он закряхтел, поднял вверх кулаки, поклялся, что никогда не делал такого ни для одного белого и будто до него никто вообще такого не делал;

говоря тем самым, что согласен

.

Мы условились о цене, и он обещал выбрать для меня хорошее место

.

Но я уже давно знал хорошее место, я не один месяц его искал, примерялся, бродил по холмам, пробирался сквозь джунгли

.

Мне нужен был простор и в то же время я не хотел быть в полном одиночестве, мне требовалось, чтобы вокруг росли другие деревья

.

В конце концов я выбрал красивый холм с видом на широкое плато Уле, которое так любил – это сама Африка, со всеми своими стадами, которым еще долго можно было не бояться охотников

.

Нам потребовалось полтора дня, чтобы туда добраться, а придя на место, Двала снова стал чинить всякие препятствия, утверждая, будто тут слишком далеко от дома;

он не уверен, что его сила подействует на таком расстоянии

.

Он предложил мне другое место, поближе к деревне, на земле его племени

.

Полузакрыл свой мутный глаз, и я сразу понял, что он просто хочет, чтобы я купил то место, тогда как я мог получить его даром

.

Я заявил, что подумаю, и Двала поглядел на меня с легким укором: чего же ты сердишься, казалось, спрашивал он, надо же мне поторговаться? Я указал ему точное место, которое выбрал

.

Он предложил другой холм, совершенно лишенный растительности, где мне будет просторнее

.

Но мне нравился именно этот вид, и чтобы по утрам на меня падало солнце, и я хотел хотя бы потом не быть одиноким;

вокруг меня должны расти другие деревья

.

А тут стояли очень красивые кедры, и я показал ему один из них, чтобы он понял, чего именно я хочу

.

Он помотал головой, закряхтел, заставил себя снова уламывать и сказал, что, ладно, он попробует, но я должен попросить отцов-миссионеров и особенно отца Фарга пореже наведываться в деревню;

они его расстраивают, дурно влияют на духов и он вряд ли будет на что-нибудь способен, если они станут приходить слишком часто

.

Я обещал

.

Вот о чем я думал, сидя у себя на террасе и слушая лейтенанта

.

Я знал, что Двала может превратить человека, когда тот умрет, в дерево, и видел своими глазами деревья, которые мне показывал Н’Гола, деревья, бывшие когда-то людьми его племени

.

Н’Гола знал их имена и историю жизни и объяснял мне: «Вот Ромен Гари Корни неба этого съел лев» или «Вот этот был великим вождем уле»

.

Деревья все еще там, я теперь могу показать их вам, и вы убедитесь сами, что в колдовских способностях Двалы сомневаться не приходится, – в противном случае во что вообще можно верить? Но Двала должен был впервые употребить свою силу для белого, и он так беспокоился, какие последствия это будет для него иметь, что, вернувшись в деревню, напился до бесчувствия пальмовой водкой

.

И тем не менее стонал всю ночь и с ужасом озирался вокруг;

я хоть и знал, что он часто напивается допьяна, все же думал, что он здорово рисковал рассердить своих духов, желая доставить мне удовольствие

.

Вот о чем я размышлял, в полном согласии с самим собой, пока лейтенант изощрялся в красноречии, вещал о том, что было настолько далеко, что словно давно меня не касалось

.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Ромен Гари Корни неба XXV Они возникли, все трое, на гребне холма в высокой траве, сквозь которую, подняв кверху морды, медленно двигались лошади;

Морель впереди – нос с горбинкой, широко раздутые ноздри – с неизменным портфелем, набитым бумагами и притороченным к седлу;

за ним Идрисс;

лошади с шелестом раздвигали боками ветки бамбука и sissongo;

быстрые и в то же время словно застывшие глаза Мореля, лишенные ресниц, всматривались в даль при малейшем шорохе, из-под белого шарфа, обернутого вокруг головы;

в нем угадывалась давняя привычка к джунглям и ко всякому зверью;

бывали минуты, когда даже Хабиб чувствовал себя неспокойно под этим старым многоопытным взглядом

.

Вот уже три часа как они спускались с горы к месту назначенной встречи, и капитан дальнего плавания с фуражкой, сдвинутой на ухо, и погасшей сигарой в зубах, в веревочных туфлях, вдетых в арабские стремена, с трудом держался в седле, ему было невмоготу

.

Но Вайтари строго поручил не спускать глаз с этого сумасшедшего Мореля

.

– Надо помешать ему сделать глупость

.

Он настолько уверен в поддержке общественного мнения, в своем оправдании и даже торжестве, что может сдаться властям

.

Для нас он тогда потерян, все поймут, что это просто чудак, который верит в своих слонов

.

Морель полезен, пока он – легенда;

как раз сейчас арабское радио провозглашает его человеком, вдохнов ленным идеей африканского национализма

.

Не попрекайте меня цинизмом, но у колыбели всякого революционного движения всегда стоят одержимые, путаники и идеалисты;

деятели, подлинные созидатели, приходят потом, не сразу, но неуклонно

.

Все это я говорю, чтобы вы поняли, насколько необходимо не дать, чтобы он сдался

.

.

.

живым

.

Я его даже люблю, это чистая душа, но между тем гораздо лучше, если он исчезнет в сиянии славы, в ореоле преда ний

.

Он останется в глазах потомков первым белым, отдавшим свою жизнь за независимость Африки

.

.

.

вместо того, чтобы разоблачать себя как рядового фанатика

.

Он неопределенно взмахнул рукой

.

– Вряд ли стоит объяснять, что я ни к чему вас не призываю

.

Хабиб сделал все, чтобы никак не выказать своего удовольствия

.

У него была настоящая профессиональная страсть ко всем проявлениям человеческой натуры

.

Он приобрел глубо кое познание человека, которое чаще всего выражалось могучим, утробным смехом

.

Тогда он откидывал голову, глаза его превращались в щелки, борода тряслась, и он прижимал руки к груди, словно сдерживая переполнявшую сердце радость

.

Но, будучи торговцем оружием, он остерегался открыто веселиться перед «освободителями», «выразителями законных чаяний народа», «революционными трибунами» и прочими поборниками высоких бессмертных прин ципов вроде Мореля;

они были его хлебом насущным

.

Он ожидал, покуда останется один

.

А вот теперь, следуя за Морелем к месту встречи, он под шелест желтых трав, сквозь ко торые, порой беспокойно пофыркивая, пробирались лошади, дал волю веселью;

правда, за спиной у своих спутников

.

Он представил себе командира без войска, который одиноко сидит у себя в пещере, положив могучие руки на карту «военных действий», и голосом трибуна призывает к созданию африканской федерации от Суэца до Кейптауна, воочию видя себя ее полновластным вождем

.

Эта мечта о величии и могуществе должна была разделить судьбу всех подобных мечтаний, исчезнув в пыли дорог

.

Он хотел, чтобы его молодой друг де Врис насладился всем комизмом этой ситуации, но тот валялся на циновке, страдая поносом, и Дальбергия широколистная

.

Ромен Гари Корни неба только мстительно поглядывал из-под бровей, разжимая губы лишь для яростных упреков, – он винил Хабиба в отчаянном положении, в которое они попали, словно кто-нибудь на белом свете, – удивлялся Хабиб этой наивности молодости, может быть виноват в том бед ственном положении, в каком они очутились! Но де Врис с раздражением слушал цветистые речи ливанца, не обладая его выносливостью;

измученному поносом и лихорадкой, мухами, москитами и часами, проведенными в седле, ему казалось, что он и правда вот-вот лишит Хабиба своего общества

.

В конце концов Хабиб даже встревожился

.

Он попытался убедить Вайтари, что им следовало бы поехать в Судан: поговаривали о Бандунгской конференции, где будут представлены все колониальные народы и особенно народы черной Африки, которы ми до сих пор как-то пренебрегали

.

Надо на какое-то время прекратить открытую борьбу и предстать перед международным ареопагом, возвысить там свой голос

.

Горящие фермы, неуло вимые партизаны, защищающие природные богатства Африки от колониальной эксплуатации, – вот та картина, которую надо там нарисовать

.

Вайтари тем легче было убедить, что он и сам был такого же мнения

.

Он стоял перед входом в пещеру, опираясь кулаком на карту, над которой, как он иногда мечтал, его когда-нибудь сфотографируют: «Главнокомандующий армией, борющейся за независимость Африки, на своем командном посту»;

он помнил подоб ную фотографию Тито, сделанную во время войны

.

Но ему не хватало людей, партизан, – их могли выдвинуть лишь политически сознательные массы, а не первобытные племена, которые он презирал

.

Порой он чувствовал подавленность от одиночества

.

Вайтари редко выходил из пещеры, одного из четырех или пяти «опорных пунктов», которые смог тайком организовать во время недавних официальных разъездов, в предвкушении мировой войны, каковая, как он тогда считал, вот-вот грянет

.

В сроках он ошибся

.

Столкновения не произошло

.

И он остался один, без войска, отрезанный ото всех;

три из пяти «опорных пунктов», где он копил оружие, были обнаружены и разграблены властями

.

Ему пришлось скрываться в Каире, где он уны ло прозябал, пока до него не дошли слухи о «кампании в защиту африканских слонов»

.

Он тут же сообразил, какую выгоду из нее можно извлечь

.

Это же пропагандистский лозунг, о котором можно только мечтать;

легкий штрих, и беспорядкам будет дано нужное истолкова ние

.

Однако он столкнулся со стеной непонимания

.

Несмотря на все усилия арабского радио, мировое общественное мнение продолжало верить в Мореля и его слонов

.

Да, толпа верила, что где-то в дебрях Африки какой-то француз действительно защищает красоту природы

.

Та кую версию, конечно, поддерживали колониальная пресса и власти, которые вовсе не желали придавать этой истории политический характер

.

Тяжело опираясь на карту, слушая доводы Хабиба, чье цветистое красноречие его только раздражало, Вайтари чувствовал себя одино ким и далеким от цели как никогда

.

В пещере пахло землей, гнилью, воздух был спертый, несмотря на два отверстия, откуда падал режущий свет, чтобы тут же потускнеть на лицах

.

У перегородки лежал надувной матрац, валялись груда одежды, керосиновая лампа, снятый с предохранителя автомат

.

Подальше стоял ящик с автоматами, но большинство патронов по калибру не подходили к оружию

.

– В Каире только и ждут вашего выступления

.

А если вы здесь задержитесь, не разъяснив общественному мнению истинного смысла красивой легенды о Мореле и его слонах, она так глубоко укоренится в воображении массы, что вы уже не сможете истолковать ее по другому

.

.

.

Вайтари горько усмехнулся

.

– Было бы все же забавно, хоть и страшновато, если бы французы выпутались из со здавшегося положения при помощи нескольких законов об охране природы

.

.

.

А они на это способны

.

К тому же признаюсь, – если бы я не знал Мореля так хорошо, как знаю, я счел бы его агентом Второго Отдела, посланного прикрыть красивой дымовой завесой истинное Ромен Гари Корни неба положение в колониях

.

.

.

Кажется крайне подозрительным, что столько людей и во Франции, и в других местах способны принимать близко к сердцу судьбу африканских слонов

.

.

.

Хабиб целомудренно потупил глаза, чтобы скрыть насмешку

.

Вид этого негритянского На полеона в военной блузе, наброшенной на плечи, перед своей жалкой «оперативной» картой, в пещере, затерянной в недрах гор Уле, – без оружия, безо всякой поддержки, без партизан, – обладавшего всего лишь глоткой трибуна, которую могли по достоинству оценить только во Франции, со своей тягой к величию и мечтой о роли в Истории с большой буквы, со сжатыми кулаками – символом могущества, которого тот жаждал, – от души его потешал

.

И теперь, когда он, двигаясь следом за Идриссом, глядел на горы, при мысли о негре, который дожи дается, прячась в пещере, чтобы весь мир признал его власть, Хабиба то и дело обуревал могучий затаенный смех

.

Все они, как видно, кончат тюрьмой, но это не вызывало у него неприятных ощущений;

он пережил в тюрьмах несколько счастливейших дней своей жизни, если брать ее сексуальную сторону

.

Хабиб обладал полнейшей уравновешенностью, моральной и физической;

он даже чувствовал, как все его тело, всю кровь пронизывало удивительное ощущение бессмертия;

вот тогда он выражал чувство полноты бытия, откинув назад голову и разразясь безмолвным хохотом – открытый рот, зажмуренные глаза, – эту гримасу никто толком не понимал, но она была просто проявлением его жизнерадостности, уверенности в том, что он в своей стихии

.

Ему и поручил Вайтари следить за Морелем, обеспечить «тем или иным способом», чтобы тот не попал живьем в руки властей, отправляясь на свидание, бывшее, вероятно, просто ловушкой;

но Хабиб не имел дурных намерений в отношении к человеку, защищавшему красоту природы, наоборот, он весьма его забавлял

.

Ему хотелось присутствовать при том, как этот мечтатель получит свой неизбежный урок

.

В глубине души Хабиб был просветителем-моралистом, ему нравилось, когда тщета, ничтожность человече ских притязаний бывали поняты и разоблачены

.

При необходимости он был готов ускорить события, – только чтобы прочувствовать смак жизни

.

А пока следовало остерегаться Идрисса и его внимательного, застывшего взгляда, на который Хабиб предусмотрительно отвечал дру жеским подмигиванием

.

Старый проводник был, несомненно, одним из лучших следопытов в ФЭА, и то, чего он не знал о джунглях, не стоило и знать

.

С ним надо было вести себя осто рожно

.

Его давно уже считали покойником, и сообщение о том, что Идрисс, можно сказать, вернулся из загробного мира, чтобы присоединиться к «партизанскому движению» Мореля и защищать бок о бок с ним слонов, вызвало и на террасе «Чадьена», и в других местах ярост ные споры и возгласы недоверия

.

И в первую очередь у Орсини;

сам Орсини клялся, что это невероятно, немыслимо, Идрисс ведь служил у него, он своими глазами видел, как проводник хирел, старился, словно точимый какой-то злой немочью – «ведь все они сифилитики, не так ли?» – и в конце концов ушел в лес, как все одинокие старые звери в предчувствии смерти

.

– А если предположить, что недуг, о котором вы говорите, был

.

.

.

чем-то вроде угры зений совести или тоски при виде земли, которая опустела, лишившись громадных табунов животных, которые он еще помнил?

В ответ на такое легковерие, глупость, на такое довольно типичное и довольно опасное непонимание негритянской души голос Орсини обретал свои самые звучные ноты

.

Вот оно, вот оно! – он узнает вас, сочинителей легенд! Не хватало только призрака Идрисса, вернув шегося на землю, чтобы защищать зверей от все более и более совершенного оружия

.

Он разразился коротким смешком – полувскриком, полупесней ненависти, выждал мгновение, а потом завел волынку снова, с непреклонной уверенностью человека, всегда попадавшего в цель

.

Его просто поражает, до чего эти молокососы, только что приехавшие в Африку, ни чего не смыслят в душе туземца, – выражение «душа туземца» в устах Орсини вызвало не только изумление присутствующих, но и немалое любопытство: что же по этому поводу мог Ромен Гари Корни неба сказать Орсини? Для тех, кто уже почти сорок лет ежедневно изучает душу туземца, кто, в каком-то смысле, сделал это своей профессией, совершенно ясно, что слоны для черных – просто-напросто ходячее мясо, тухлятина – то, чем они, когда могут, набивают брюхо

.

Сама мысль о том, что профессиональный следопыт вроде Идрисса вдруг станет мучиться чем-то вроде романтического раскаяния, душевной смутой, тоской при воспоминании о животных, которых он выслеживал, – такая идея могла родиться только в головах слабоумных с изломан ной психикой, а они источник всех наших бед и тут, и, между прочим, повсюду

.

Для Идрисса, как и для всех негров, каких он знал, – а он знал их немало, – слон прежде всего пять тонн мяса, да к тому же еще и слоновая кость, если есть возможность получить ее даром

.

Бредовая мысль, что Идрисс вернулся, чтобы бродить на месте своих преступлений, оплакивая гибель Африки, которую когда-то знал, – хорошо характеризует людей, отправляемых сегодня в Аф рику, и вообще причины того упадка, к которому мы пришли, – имеющие уши да услышат, особенно господин комендант, призванный следить за безопасностью колонии

.

– Но в конце-то концов, – заметил кто-то, не столько по убеждению, сколько из жела ния заставить Орсини привести свои главные доводы, те, при которых он испускал самые пронзительные крики, демонстративно скрипел зубами и распевал песни злобы и ненависти – они отдавались неожиданным эхом в африканской ночи, – ведь у африканского охотника не в первый раз наблюдаешь душевный надрыв и угрызения совести, и если Идрисс действи тельно был выдающимся следопытом, разве нельзя предположить, что ему довелось испытать необычные переживания? А тогда стоит ли удивляться тому, что он оказался рядом с Море лем, желая защищать то, что, как видно, ему дороже всего на свете и что – нечего отрицать – быстро уходит в небытие в результате совместных усилий охотников и прогресса? Вдобавок жители деревень уле узнали Идрисса в свите Мореля: белая чалма и синий балахон;

его узнали древние старики, которые разговаривали с ним, а потом уверяли, будто он ничуть не изменился, у него все то же лицо, лишенное возраста, отмеченное арабским происхождением, словом, что это на самом деле он;

негры твердо стояли на своем

.

Но Орсини вовсе не желал вести себя так, как от него ожидали;

он хорошо рассчитывал свои театральные эффекты:

«Ну ладно, он и не утверждает, что Идрисс умер, – пускай он снова идет по следу, обе регая джунгли и последних слонов, сохраняет связь с животными, которые были ему столь дороги, борется с ограблением Африки или, вернее сказать, удачно питает легенду, – ведь все дело в том, чтобы окружить обычный маневр бунтовщиков и политических поджигателей легендарным ореолом;

вот для этого-то призрак Идрисса и появился из потустороннего мира, чтобы пойти рядом с Морелем и помочь тому разжечь святой огонь борьбы за независимость Африки против ее постыдной эксплуатации, размахивая факелом свободы;

что, конечно, при дает Морелю неотразимый авторитет в глазах суеверных туземцев, нечто сверхъестественное к величайшей выгоде тех, кому он служит;

легенда о возвращении Идрисса на землю имеет только эту цель

.

Что же касается его, Орсини д’Аквавивы, старого африканца из той породы людей, которые, кстати сказать, как видно, уже не нужны, то он, зная и негров, и слонов (у него на охотничьем счету пятьсот животных, и считал он только самых лучших), сейчас пой дет спать, надеясь, что его извинят, однако не желает, чтобы ему морочили голову и втирали очки, а поэтому позволит себе пожелать любителям легенд спокойной ночи, хотя и должен по доброте душевной их предупредить, чтобы они готовились к такому тяжкому пробужде нию, которое им и не снилось, как это было в Кении»

.

Орсини кинул деньги на стол, – тут были люди, от которых он не примет даже угощения, – и ушел;

африканская ночь погло тила несколько самых звучных его выкриков

.

Но вовсе не призрак ехал сейчас за Морелем через заросли бамбука, а именно тот, кого старший из братьев Юэтт прозвал «величайшим следопытом всех времен», а в его устах это означало тысячу слонов, убитых за сорок лет

.

В Ромен Гари Корни неба синем балахоне и белом шарфе, обмотанном вокруг головы, с гладким, если не считать двух глубоких морщин от горбатого носа до уголков губ, лицом, возраст которого мог определить разве что геолог, с неподвижным взглядом под веками, лишенными ресниц, Идрисс неотступ но сопровождал француза и помогал ему пробираться сквозь чащу, вот почему тот так легко избегал преследователей

.

Взгляд Идрисса был устремлен вниз, на тропу, но Хабиб чувствовал на себе внимание араба

.

А между тем он вовсе не собирался убивать Мореля, чтобы тот не попался в руки властей

.

Его нисколько не увлекали честолюбивые замыслы Вайтари, он был всего лишь капитаном дальнего плавания, которого превратности бурной морской профессии закинули в эти неспокойные воды

.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.