WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«. ...»

-- [ Страница 2 ] --

.

.

– Хаас тоже печально загудел носом

.

– Я его раза два шлепнул по заду и уже собрался возвращаться, но услышал знакомый шум урагана, который несся сюда по земле со скоростью в сто километров

.

– Он радостно осклабился

.

– Я его тысячу раз в жизни слышал, а еще чаще видел по ночам во сне, но всякий раз словно впервые, такое это на меня производит впечатление

.

Так и хочется взлететь вверх и там и остаться, верхом на облаке, с которого все видно

.

Этот шум, когда он стихает, будто делает землю более пригодной для житья

.

И почти в ту же минуту я увидел перед собой слониху – она появилась с резвостью горы, которая вот-вот на вас свалится

.

Я приложил приклад к плечу, но в тот момент, когда хотел выстрелить, получил пулю в задницу

.

Шелшер задумчиво курил

.

– Гора пронеслась в трех метрах от меня, словно не заметила, – продолжал Хаас

.

– Не заметила и все

.

Ей как будто не было ни малейшего дела до моей репутации

.

В голове у нее умещалось только одно: ее детеныш

.

Она сбила загородку, слоненок впился в нее как блоха, и они рысью двинулись в чащу

.

– А кто же пустил пулю? – спросил Шелшер

.

В лице Хааса появилась хитреца

.

– Да это же мой идиот Абду, – проворчал он

.

– Последний раз даю ему в руки ружье

.

Думал, наверное, спасти мне жизнь

.

Но рука дрожала

.

.

.

– Я с вашими слугами разговаривал, – сказал комендант

.

– Вы им крепко вбили в голову, как надо отвечать, но недооценили престиж мундира

.

Все, что им известно – что вас нашли залитым кровью и произносящим непотребные слова

.

Хаас сделал вид, будто примирился с неизбежным

.

– Ладно, приятель, я вам все расскажу как на духу, но пусть это останется между нами

.

Если правда выйдет наружу, я стану посмешищем всей колонии

.

Шелшер молча ждал

.

– А правда в том, что, когда я увидел, что на меня бежит слониха, совсем потерял голову, нацелился не туда и сам влепил себе пулю в зад

.

Шелшер встал

.

– Хорошо, – сказал он

.

– Так я и думал

.

Не пойму только, почему вы покрываете того, кто стрелял

.

Старый голландец поднял голову;

лицо у него было серьезное и немножко грустное

.

– Представляете себе, Шелшер, я ведь тоже люблю слонов

.

Думаю даже, что люблю их больше всего на свете

.

Если я взялся за эту профессию, то потому, что она позволила мне вот уже тридцать лет жить среди них, узнать их, и к тому же я понимаю, что каждого слона, которого ловлю, я спасаю от охотников, от клещей, ран и москитов, да, москитов

.

Слоны к ним особенно чувствительны

.

Но я загубил десятки слонят, прежде чем научился их кормить, прежде чем понял, например, что без грязной воды Чада, определенной к тому же темпера туры, они дохнут

.

.

.

И ведь дохли! Вы же видели лежащего на боку полумертвого слоненка, который глядит на вас такими глазами, что кажется, в них выразились все человеческие чув ства, которыми мы гордимся и которых на самом деле лишены напрочь

.

Да, я тоже люблю Ромен Гари Корни неба слонов, до того, что когда мне случается молиться, – у каждого бывают свои минуты сла бости, – единственное, чего я прошу, это чтобы после смерти я мог уйти с ними туда, куда они уходят

.

Остаться с ними, а не с вашим братом

.

И зарубите себе на носу, что я ничего не видел, ничего не слышал

.

А насчет пули у меня в заднице – я ее заслужил

.

Да и кто вам сказал, что это пуля? Может, просто газы не туда вышли

.

Он с вызовом посмотрел на Шелшера

.

А комендант спрашивал себя, что вынудило такого человека, как Хаас, жить тридцать лет в одиночку среди москитов Чада

.

Его всегда удивляла та искра мизантропии, что таит большинство людей и что может подчас разгореться и принять странные, неожиданные формы

.

Он вспомнил старых китайцев, которые не двинутся с места без любимого сверчка, о тунисцах, которые приносят с собой в кафе свою птицу в клетке, об индейцах Перу, проводящих целые дни, уставясь на зерна мексиканского кустарника, которые прыгают, потому что в них живут червячки

.

Он был немного удивлен, что Хаас верующий, – тут была какая-то неувязка;

у Бога, правда, нет холодного носа, который можно потрогать, почувствовав себя одиноким, у него не почешешь за ухом по утрам, он не машет, завидя вас, хвостом, и не шагает по холмам, держа хобот по ветру и хлопая ушами, отчего лицо человека озаряется счастливой улыбкой

.

Его даже не подержишь в руке, как хорошо разогретую труб ку, но так как пребывание на земле может затянуться на пятьдесят, а то и на шестьдесят лет, неудивительно, что люди кончают тем, что покупают трубку или прыгающие зерна мексикан ского кустарника

.

Он сам провел пять лет в Сахаре, во главе отряда колониальных войск, разъезжавших на верблюдах, и это были самые счастливые годы его жизни

.

Это правда, что в пустыне меньше нуждаешься в обществе, быть может, потому, что постоянно и дочти физиче ски общаешься с небом, которое, как тебе кажется, заполняет все вокруг

.

Шелшеру хотелось растолковать все это Хаасу, но годы в Сахаре поубавили коменданту красноречия, вдобавок он сознавал, что некоторые вещи, глубоко тобой прочувствованные, меняют свой смысл, об растая словами, до такой степени, что ты не только не можешь выразить смысла, но и сам его теряешь

.

Он часто спрашивал себя, достаточны ли вообще мысли, может быть, они лишь нащупывают истину, не состоит ли подлинное зрение в другом и нет ли в мозгу у человека еще не использованных нервов, которые когда-нибудь превратят эти мысли в безграничное видение

.

Он сказал:

– Я не так уж уверен, что дело тут исключительно в животных

.

– А в ком же, по-вашему?

Шелшер хотел ответить, что людям позволено нуждаться и в другом обществе, но по чувствовал, что подобное замечание и даже сама мысль не вяжутся с мундиром, который он носит

.

Быть может, это запало в его сознание с тех пор, когда он был молодым выпускником Сен-Сира и весь его горизонт ограничивался узенькими погонами младшего лейтенанта

.

Ли цо Шелшера было непроницаемо, но в душе он улыбнулся, вспоминая свою юность

.

Долгие годы мундир оставался для него символом того, чего он с самых ранних лет больше всего жаждал: преданности установленному порядку

.

Преданность исключала кое-какие поступки, кое-какие душевные движения

.

Поэтому он оставил свои размышления при себе, тем более что в последние годы все меньше и меньше испытывал потребность обмениваться мыслями с другими, главным образом еще и потому, что мысли принимали у него форму вопроса

.

У него не осталось ничего, кроме толики любопытства

.

– В чем же тут дело, по-вашему, если не в слонах? – повторил Хаас уже угрожающим тоном

.

– В другом, – неопределенно ответил Шелшер

.

Голландец, прищурив глаза, смотрел на него с крайним возмущением

.

– Знаете, как вас тут называют? – проворчал он

.

– Солдат-монах

.

Ромен Гари Корни неба Шелшер пожал плечами

.

– Ну да, пожимайте плечами сколько влезет, а кончите вы свой век траппистом

.

Впрочем, всякий раз, когда я вижу офицера верхом на верблюде, в белом бурнусе, обутого в сандалии, с бритым черепом и стремлением поскорее вернуться в пустыню, то говорю себе: вот еще один, кому не дает покоя память об отце Фуко

.

А что касается Мореля, вы глубоко ошибаетесь

.

Чего ради усложнять такое простое дело, как любовь человека к животному?

Шелшер встал

.

– Самая большая услуга, которую вы можете оказать этому бедняге, – помочь нам его задержать

.

Не то в следующий раз он кого-нибудь убьет, и тогда уже ничего нельзя будет поделать

.

Его сгноят в тюрьме

.

Он оставил угрюмо молчавшего голландца и вернулся к себе, думая только об одном: где же предел людской слепоте?

Ромен Гари Корни неба XII Он провел следующие несколько дней в зарослях, отыскивая след Мореля, о котором ему сообщали со всех сторон

.

Вернувшиеся охотники клялись, будто видели того в одной из де ревень, и каждый местный начальник был уверен, что Морель прячется на его территории, готовясь учинить какую-нибудь гадость

.

Шелшер стал уже сомневаться, действует ли Морель в одиночку, нет ли у него сообщников: трудно было себе представить, чтобы какой-нибудь белый мог переходить с места на место в джунглях без чьей-то помощи

.

Но всякий раз, допра шивая в деревнях туземцев, он встречал пустые глаза;

стоило ему затеять этот разговор, как все переставали понимать, о чем идет речь

.

Шелшер вернулся в Форт-Лами около часу ночи, но едва лег спать, как был поднят с постели приказом: губернатор Чада требовал немедленно явиться к нему

.

Он поспешно оделся, проглотил кружку обжигающего кофе, вскочил в маши ну и, дрожа от холода, покатил по молчаливому, укутанному в звездный покров Форт-Лами

.

Попал он на настоящий военный совет

.

Губернатор в парадной форме, хотя и в расстегнутом кителе, – наверное, вернулся с какого-то приема, – с окурком, что торчал из бороды, которая то ли пожелтела от никотина, то ли такова была ее естественная окраска, диктовал телеграм мы

.

С ним были генеральный секретарь Фруассар, чье желтое лицо напоминало подушку, на которой много и беспокойно спали;

военный комендант Чада полковник Боррю склонился над картой, которую изучал с таким подчеркнутым вниманием, что оно скорее было похоже на позу, на способ устраниться, чем на живой интерес;

а также офицер де ла Плас, отличавший ся противной манерой становиться навытяжку, как только начальство открывало рот

.

Чуть в стороне стоял инспектор по делам охоты Лоренсо, которого редко видели в Форт-Лами, – он постоянно бродил где-то в холмах;

чернокожий гигант не слишком хорошо разбирался в служебной иерархии, но из всех, кого Шелшер знал, он один мог рассуждать о львах, не навлекая на себя насмешек

.

Лоренсо, видно, был не то озабочен, не то возмущен

.

Губернатор с нетерпением встретил вошедшего Шелшера:

– Ага, это вы

.

.

.

наконец! И вероятно, как всегда ничего не знаете? Фруассар, сообщите ему

.

Генеральный секретарь заговорил быстро, отрывисто, как человек, который всю жизнь имел дело только с телеграммами

.

Проблема заключалась в Орнандо

.

.

.

– Может, вы все же слышали об Орнандо? – саркастически осведомился губернатор

.

Шелшер улыбнулся

.

Вот уже три недели, как вся Экваториальная Африка твердила имя Орнандо

.

Его приезду предшествовало столько правительственных телеграмм, инструкций и секретных циркуляров, что казалось, даже москиты гудят это имя в уши осатаневших чи новников

.

Орнандо был самым знаменитым журналистом Соединенных Штатов: популярный обозреватель, которому каждую неделю внимали по радио и по телевидению более пятнадца ти миллионов американцев, а поэтому из Парижа приказывали произвести на него хорошее впечатление

.

Там надеялись, что, вернувшись на родину, он употребит свое влияние на амери канцев в благоприятном для французского государства духе

.

Инструкции гласили, что месье Орнандо не должен заболеть дизентерией;

что ему не должно быть слишком жарко, слишком тряско на дорогах, что его следует вволю снабжать дичью, так как охота на крупную дичь – главная цель приезда журналиста в Африку

.

И хотя в инструкциях не уточнялось, можно было понять, что в Париже пламенно желают, чтобы там, где будет ступать Орнандо, били фонтаны свежей воды, чтобы нежный ветерок ласкал кудри американца и ни один москит Ромен Гари Корни неба не укусил его царственную особу

.

Американец отличался высоким ростом и дородностью;

мучнистый цвет лица и светлые курчавые, как у барашка, волосы

.

Трудные переходы он про делывал на чем-то вроде носилок, озирая до странности неподвижным взглядом реки, холмы и пропасти, мимо которых его несли

.

Трудно вообразить ту тайную причину, которая заставила Орнандо приехать в Африку охотиться на диких зверей, Орнандо, который, как говорили, единственным словом мог убить человека

.

Сопровождаемый братьями Юэтт – лучшими охот никами колонии, он уже убил двух львов, одного носорога, несколько грациозных антилоп, – если можно, конечно, говорить о грации подстреленного животного, – и, наконец, на рассвете третьего дня, на берегу Ялы – великолепного слона с бивнями в сорок килограммов, – слон рухнул к его ногам со смирением покойника

.

Но через полчаса, когда Орнандо чуть-чуть отошел от лагеря, чтобы помочиться, он получил пулю в грудь и был со всей поспешностью доставлен в Форт-Ашамбо, где и лежал в бреду, – пуля едва не угодила в сердце, что дало возможность одному из конкурентов в США начать свое сообщение словами: «Оказывается, у него было сердце!» – Так вот, – сказал губернатор, отодвигая кучу телеграмм

.

– Это произошло пять дней назад, а с тех пор единственное, что мне доподлинно известно но сообщениям из Парижа и Браззавиля, – это будто мною не слишком довольны

.

Да, такого не забудешь

.

Вот не думал, что правительственные телеграммы могут содержать столь прочувствованную брань, уж и не знаешь, что выбрать

.

– Он взмахом руки показал на стопку телеграмм у себя на столе

.

– У меня сорок восемь часов, чтобы арестовать Мореля

.

Потому что я, конечно, приписываю случившееся ему и надеюсь, он не заставит меня признать ошибку;

наша версия сразу была такова: мы имеем дело со своего рода помешанным, с человеконенавистником, который вбил себе в голову, что должен защищать слонов от охотников, а сам из отвращения к людям решил как бы сменить свое естество

.

Белый, которого от неприязни к людям настиг амок, и он встал на сторону слонов

.

Лишь бы только это был он;

нечего и говорить, что в противном случае придется допустить весьма неприятные предположения, особенно когда мо-мо, мягко говоря, пришли в движение

.

.

.

– Пулю осмотрели? – спросил Шелшер

.

– Она из того же ружья, из которого стреляли в Хааса и Ланжевьеля, – сказал Фруассар

.

– Сомнений быть не может

.

– Надо вам сказать, что поначалу к нашему объяснению этого происшествия относились не очень благосклонно

.

В Париже во что бы то ни стало хотели представить трагедию как акцию местных политических террористов

.

Когда я стал настаивать на своей версии, со мной заговорили весьма резко

.

Сказали, что если тут и впрямь не замешана никакая организация, то у меня нет никаких оправданий

.

В конце концов, клянусь вам, мне просто дали понять, что я не справился со своими обязанностями, не сумев подстрекнуть мо-мо в Чаде

.

Видите ли, в глубине души эти люди убеждены, что колонизация, которая не вызывает подрывных действий и кровопролития, является неудачной

.

Может, в чем-то они и правы

.

Шелшер знал, что под иронией старого африканца кроются усталость и глубочайшая го речь

.

– Но должен признать, что свою точку зрения они потом изменили

.

Тут нам сильно помогла пресса

.

Кажется, впервые в истории наших колоний Чад занимает в мировой печати ведущее место

.

Она никогда не писала ни о наших дорогах, ни о нашей борьбе с болезнями, ни о сенсационном падении детской смертности, ни о боях с нацистами во время войны

.

Но на сей раз пресса на высоте

.

К нам даже послали специальных корреспондентов

.

Эта история, как Так малайцы называют безумие, сопровождаемое страстью к убийствам

.

Ромен Гари Корни неба видно, затронула широкие круги, что доказывает, что мизантропия, или, как вы предпочитаете ее называть, любовь к животным – явление массовое

.

Они даже красивые заголовки дали:

киньте взгляд на телеграфные сообщения и вы увидите, что газеты пишут только о «человеке, переметнувшемся на другую сторону» и о последнем «честном разбойнике» – лично я не очень-то понимаю, о какой чести идет речь

.

– А ведь все довольно ясно, не так ли? – спросил Лоренсо

.

– Не будете ли вы любезны пояснить вашу глубокую мысль, Лоренсо? – осведомился губернатор

.

– Уже три часа утра, и от чиновников нельзя много требовать

.

– Я хотел только сказать, господин губернатор, что до сегодняшнего дня слоны не рас полагали оружием последнего образца

.

А поэтому в прошлом году в Африке можно было истребить тридцать тысяч слонов

.

– Продолжайте, прошу вас

.

– Тридцать тысяч слонов дают всего около трехсот тонн слоновой кости

.

А так как целью всякого хорошего правительства является увеличение продукции, я уверен, что в текущем году дела пойдут лучше

.

Не надо забывать, что только одно Бельгийское Конго поставляло в последние годы до шестидесяти тысяч слонов

.

Я уверен, что мы всей душой жаждем побить этот рекорд

.

При желании можно добиться того, чтобы Африка в целом убивала сто тысяч слонов в год, пока, если так можно выразиться, она не достигнет своего потолка

.

Ну, тогда можно будет перейти к другим видам животных

.

.

.

Держа во рту сигарету, губернатор пристально глядел на пламя зажигалки

.

Шелшер за метил, что та – из слоновой кости

.

Стена за спиной губернатора была увешана слоновьими бивнями, любовно отобранными знатоком своего дела

.

Впрочем, это панно было творением нескольких его предшественников

.

Полковник Боррю прилежно вглядывался в военную карту колонии Чад с видом человека, поглощенного тем, чем ему положено интересоваться

.

Лейте нант де да Плас фактически растворился в стойке «смирно», выполненной на удивление лихо

.

Один Лоренсо, как видно, чувствовал себя непринужденно

.

Он с интересом поглядывал на отчаянные знаки, которые делал генеральный секретарь

.

– Продолжайте, прошу вас, – повторил губернатор с изысканной вежливостью

.

– Я говорю, естественно, только о свежей слоновой кости: старые бивни, припрятанные туземцами, давно уже выторгованы у деревенских старост

.

К тому же вы знаете не хуже меня, что колонизация была частично произведена на трупах слонов: ведь это добыча слоновой кости позволила купцам покрыть расходы по первоустройству

.

– Ну и что же? – не повышая голоса, спросил губернатор

.

– А то, что пора кончать с охотой на слонов, господин губернатор

.

Этот Морель, может, и сумасшедший, но, если он сумеет пробудить общественное мнение, я пойду пожать ему руку даже в тюрьму

.

Губернатор сидел за столом неестественно прямо

.

Шелшеру подумалось, что если ты не вышел ростом, то лучше всего держаться именно так

.

Он думал это не только о губернаторе

.

Лицо генерального секретаря выражало тоскливое беспокойство человека, который знает, что останется здесь и тогда, когда для остальных уже все будет кончено

.

Однако когда губернатор наконец ответил, в тоне его не было и тени гнева, – скорее в том сквозило дружелюбие

.

– А вам не кажется, милый Лоренсо, что в наше время в мире есть цели, ценности, ну, ска жем

.

.

.

гражданские свободы, которые стоят чуть подороже слонов, в похвальной преданности которым наш друг и вы тоже как будто хватили через край? Среди нас еще остались люди, не желающие отчаиваться, махнуть на все рукой и находить утешение в обществе зверей

.

.

.

В эту самую минуту люди борются и умирают в тюрьмах и лагерях

.

.

.

Нам еще дозволено в первую очередь радеть о них

.

Ромен Гари Корни неба Он замолчал, уставившись на зажигалку, которую все время вертел в руках

.

Комнату освещала яркая люстра, но падавший за окно свет тут же гасила африканская ночь, в которую он не мог проникнуть

.

Губернатор потерял во время Сопротивления единственного сына, и Шелшер с беспокойством спрашивал себя, знает ли и помнит ли о том Лоренсо

.

– Конечно, господин губернатор, – тихо и даже грустно отозвался Лоренсо

.

– Но слоны – тоже участники этой борьбы

.

Люди умирают, чтобы сохранить в жизни хоть какую-то красоту

.

Какую-то естественную красоту

.

.

.

Воцарилось молчание

.

Губернатор чиркал зажигалкой, которая отказывалась работать

.

Шелшер улыбался, удивляясь про себя той глупой радости, которую испытывает, наблюдая беспомощность некоторых человеческих жестов, даже самых незначительных

.

Генеральный секретарь поспешно поднес губернатору огонь, которым тот воспользовался не без раздраже ния: как и многим курильщикам, жест был ему важнее сигареты

.

– Я вам еще кое-что скажу, Лоренсо

.

Человечество пока не достигло той покорности судьбе или

.

.

.

или одиночества, которые необходимы старым дамам, находящим утешение в болонках

.

Или, если предпочитаете, в слонах

.

Любовь к животным – одно, а отвращение к людям – совсем другое, и у меня о нашем друге сложилось собственное мнение

.

Вот почему я постараюсь упрятать его как можно быстрее за решетку и даже испытаю от этого некоторое удовольствие

.

И не потому, что меня ругает Браззавиль или Париж, мое положение устойчи вее, чем у них

.

Я просто не люблю людей, которые принимают свой психоз за философское воззрение

.

Он веско поглядел на Лоренсо поверх очков – этакий суровый старый школьный учитель

.

– На сей раз я нахожу, что газетчики поняли все очень правильно

.

Этот тип пытается плю нуть нам в лицо

.

Пытается сказать, что он о нас думает

.

В прежние времена анархисты были против всякой власти, а наш друг пошел еще дальше

.

Однако, понимаете ли, я хоть и старик, но несмотря на шестой десяток еще не научился презирать людей

.

Что поделаешь, такое уж, видно, я ничтожество

.

Мое поколение никогда этим не отличалось

.

Наверное, мы – ужасные буржуа

.

А того типа, который приехал в Чад, чтобы устраивать демонстрации, я закатаю в кутузку, – так ведь у вас, офицеров, выражаются, полковник? Вы мне предоставите батальон стрелков, которые прочешут территорию между шестнадцатой и восемнадцатой параллелями, где нашего добряка видели в последний раз

.

Вы скажите Кото, что его осведомители должны принять участие в поисках и что для разнообразия я хочу видеть результаты

.

– Было бы куда мужественнее запретить охоту на слонов, господин губернатор, – сказал Лоренсо

.

– Морель ведь утверждает то же самое, что я повторял вам в двадцати докладных записках

.

– Вам стихи надо писать, Лоренсо, уверен, у вас станет легче на душе

.

– Губернатор встал

.

– А пока же я отправляюсь в Каноссу, иначе говоря, в Форт-Ашамбо

.

Должен передать месье Орнандо извинения правительства

.

Представляете, этот

.

.

.

этот господин, который, несмотря на всю шумиху, даже не умер, требует меня к себе, буквально требует! Невероятно, но факт

.

Увидимся через час на аэродроме

.

Шелшер и Лоренсо вышли вместе

.

На улице еще стояла ночь

.

Они молча зашагали по до роге;

ветер пустыни захлестнул их вихрями песка

.

Было холодно

.

Время от времени возникали диковинные силуэты, которые, казалось, плыли в облаке пыли

.

Порою во тьме странно свер кали светящиеся глаза, но луч фонарика высвечивал всего лишь бродячую собаку, которая тут же убегала, поджав хвост

.

Деревенские женщины своей царственной поступью направля лись к рынку, неся несколько яиц в узелке или корзину с овощами на голове

.

Шелшер знал, что часто они проделывали за ночь километров тридцать, чтобы продать в Форт-Лами горсть Ромен Гари Корни неба фисташек

.

Он знал также и то, что дело заключалось не в нищете, а в африканских обычаях

.

Прогресс безжалостно требует и от людей, и от целых континентов отказа от своеобычности, прощания с тайной, и на этом пути лежат кости последнего слона

.

.

.

Окультуренная земля мало-помалу вытеснит леса;

дороги все больше и больше внедрятся в убежища диких зверей

.

Все меньше и меньше останется места для великолепия природы

.

А жаль

.

Он улыбнулся и крепче сжал рукой трубку, наслаждаясь холодным воздухом, отчего дружеское тепло в ладони было еще приятнее, а холодный воздух так хорошо сочетался со звездами

.

Ему вдруг вспом нились слова Хааса: «Представьте себе, я иногда молюсь, чтобы после смерти мог уйти туда, куда уходят они», – и подумал, что бы стал делать без своей трубки

.

Издалека их осветили фары грузовика, шедшего по правой дороге, и перед ними в завихрениях пыли заплясали две огромные тени

.

У выхода из туземной части города на дороге внезапно возник гигантский силуэт, на фоне пыльной пелены он тянулся в свете фар до самого неба, потом стал умень шаться почти до человеческих размеров и обернулся американским майором, который прошел мимо них, согнувшись и пошатываясь

.

– Бедняга, – сказал Лоренсо

.

– Интересно, что его мучает

.

– Он год просидел в Корее в плену у китайцев, – отозвался Шелшер

.

– Поддался небольшо му давлению и соблазнился кое-какими поблажками

.

Из тех американских офицеров, которые сочли более удобным «сознаться», что Соединенные Штаты ведут бактериологическую вой ну против китайского населения

.

А теперь ему нехорошо

.

Окопался в Форт-Лами

.

Еще одна история в пользу слонов

.

– Вы считаете, что я был сегодня не прав?

– Нет

.

– Я пытался говорить с позиции натуралиста

.

В конце концов, жалованье мне платят именно за это

.

.

.

Шелшер слушал рассеянно

.

Он не мог подойти к случившемуся только с точки зрения охраны африканской фауны

.

Под светлым небом, перед горизонтом, чьи пределы ограничи вает только зрение, он ощущал наличие другой ставки в игре

.

Журналисты, быть может, не ошиблись, прозвав Мореля в насмешку «честным разбойником»

.

А что, если он действительно один из тех маньяков, которые не видят ничего выше и дальше человека и кончают тем, что превращают того в нечто беспредельное, грандиозное, в эталон благородства, великодушия, в идеал, который и пытаются защищать? Это ведь подлинный поединок чести, в который Морель вступил в африканских джунглях

.

Бедняга! Шелшер поглядел вверх, на небо

.

Белый балахон придавал его фигуре в утреннем полумраке странные очертания

.

Он задумчиво поса сывал трубку

.

Но, может быть, он и ошибается

.

Каждый смотрит по-своему

.

Если покушение на Орнандо и вызвало такой интерес во всем мире, то наверняка не столько из-за личности жертвы, сколько потому, что страх, озлобление и крушение иллюзий изранили сердца милли онов людей острием человеконенавистничества;

оно побуждает многих следить с сочувствием, а то и с какой-то мстительностью за поступками влюбленного в природу француза, – ведь он защищает ее от насилия, которое не обошло стороной и их самих

.

Чувство это не очень осознанное, не выражено вслух, но тем не менее присутствует

.

Шелшеру нравился Лоренсо

.

Трудно было не любить душевный, слегка напевный голос, не любить самого чернокожего великана, который столь откровенно рассказывал о себе, думая, что рассказывает об африканской фауне

.

– Я просто стараюсь выполнять свои обязанности

.

Вы знаете не хуже меня, какой урон грозит Африке, если она потеряет своих слонов

.

А мы к этому идем

.

Черт побери, как мы смеем говорить о прогрессе, когда истребляем вокруг себя самые красивые и благородные явления жизни? Наши художники, архитекторы, ученые, наши мыслители обливаются потом Ромен Гари Корни неба и кровью, чтобы сделать жизнь прекраснее, а мы в это время углубляемся в последние, еще оставшиеся у нас леса, держа палец на спусковом крючке автомата

.

Если бы этого Мореля не существовало, его надо было бы выдумать

.

Может, ему и удастся взбудоражить обще ственное мнение

.

Господи Бойсе, я, кажется, способен уйти к нему в заросли, в это ядро сопротивления

.

Потому что, правда ведь, все дело в этом – надо бороться с пренебрежением к последней земной красоте и к тем местам, в которых живет человек

.

Неужели мы уже не способны бескорыстно уважать природу, живое олицетворение свободы, не ища пользы, без всякой побочной цели, кроме желания время от времени ею любоваться? Свобода сама по себе анахронизм

.

Вы знаете, что от одинокой жизни в лесу у меня недержание речи, но мне плевать, что вы думаете

.

Я говорю для себя, чтобы успокоиться, потому что у меня нет му жества поступать как Морель

.

Ведь как необходимо, чтобы люди не только начали сохранять то, из чего им делают подметки или швейные машинки, но чтобы оставили про запас уголок, где можно иногда укрыться

.

Только тогда можно будет говорить о цивилизации

.

Чисто ути литарная цивилизация всегда дойдет до ручки, то есть до концлагерей

.

Надо оставить нам свободное пространство

.

И потом, вот что я хочу сказать

.

.

.

Право же, у нас осталась одна только Эйфелева башня, откуда можно посмотреть вниз на мироздание

.

Вы тоже, как губер натор, дошлете меня сочинять стихи, но имейте в виду, что люди никогда так не нуждались в общении, как сейчас

.

Им нужны все собаки, все кошки, все канарейки, все зверушки, каких только можно найти

.

.

.

Он вдруг смачно сплюнул

.

Потом произнес, опустив голову, словно больше не смел смот реть на звезды:

– Людям нужна дружба

.

Ромен Гари Корни неба XIII Орнандо принял губернатора в больничной палате

.

Журналист едва мог разговаривать

.

Он лежал на спине, уставясь в потолок, и, когда в комнату вошел губернатор в парадном мунди ре и при всех регалиях, в его глазах блеснула обычная злоба

.

Секретарь, он же переводчик, потом рассказывал, что этот полный ненависти взгляд был первым признаком выздоровления

.

С тех пор как Орнандо подобрали, он ни разу не пожаловался, не произнес ни единого слова и молча истекал кровью;

лицо американца большей частью выражало странное удовлетворение

.

Можно было подумать, что он считал естественным и даже в какой-то мере приятным то, что с ним произошло

.

Когда кто-то отважился заговорить о Мореле, он будто и не удивился и продолжал пристально смотреть в потолок

.

Потом потребовал, чтобы к нему явился гу бернатор

.

А сейчас внимательно разглядывал чиновника, безучастно выслушивал пожелания скорейшего выздоровления и сожаления, которые выражало ответственное лицо

.

– Передайте ему, месье, – закончил свою речь губернатор, – что виновный понесет заслу женное наказание

.

Секретарь перевел

.

Орнандо вдруг оживился

.

Он сделал попытку привстать и быстро про изнес несколько слов

.

Секретарь явно растерялся

.

– Господин Орнандо убедительно просит оставить стрелявшего в покое, – перевел он наконец

.

– Он настаивает

.

Губернатор понимающе улыбнулся

.

– Это крайне благородно со стороны господина Орнандо, пожалуйста, поблагодарите его

.

Мы сообщим в газеты о проявленном им великодушии, которое, я уверен, читатели безуслов но оценят

.

Тем не менее правосудие воздаст этому типу должное

.

К тому же он совершил покушение не на одного господина Орнандо

.

.

.

Орнандо вдруг разразился руганью

.

Он сумел, несмотря на повязки, приподняться на локте и, тряся головой от беспомощной ярости, словно топал ногами

.

– Господин Орнандо просит напомнить, что каждую неделю его слушают пятьдесят мил лионов американцев, – перевел вконец растерявшийся секретарь

.

– Он хочет сказать, что

.

.

.

что если хоть один волос упадет с головы покушавшегося, он, если понадобится, поднимет против Франции такую кампанию в прессе, что ваша страна запомнит это на многие годы

.

Если этого человека не оставят в покое, он обратит все имеющееся у него влияние на то, чтобы подорвать престиж Франции в глазах своих соотечественников

.

.

.

– И поспешно доба вил с мольбой в голосе: – Господин губернатор, я не знаю, учитываете ли вы, какое влияние имеет Орнандо в Штатах

.

.

.

Орнандо приподнялся еще выше

.

На его лице выступили капельки пота, побежали струй ками по жирной шее

.

Глаза расширились, выражая страдание;

но, казалось, то причиняла вовсе не израненная плоть, оно словно было присуще им, как цвет зрачка

.

Губернатор сто ял возле кровати с разинутым ртом

.

На миг воцарилось молчание, и с больничного двора донеслись детские голоса, хором разучивавшие суры Корана

.

– Господин Орнандо предлагает лично вам двадцать тысяч долларов за то, чтобы вы оставили этого человека в покое, – пролепетал вне себя от ужаса секретарь;

видно, он пока не успел проникнуться безграничной верой в человеческую низость, в отличие от хозяина

.

Тут к губернатору вернулся дар речи

.

Он начал с того, что во все горло выкрикнул имя своего сына, погибшего в Сопротивлении

.

Потом перевел несколько фраз от имени Франции, побагровел и стукнул себя кулаком по ордену Почетного Легиона

.

Ромен Гари Корни неба – Во всяком случае, – бормотал переводчик;

чувствовалось, что если бы мог, он охотно залез бы под больничную койку, – во всяком случае господин Орнандо сразу же пожертвует пятьдесят тысяч долларов на защиту этого человека, если его арестуют, чего он

.

.

.

чего он делать никому не советует

.

Господин Орнандо рассматривает случившееся как

.

.

.

свое личное дело

.

Орнандо откинулся на спину

.

Губернатор Чада изрек несколько высокопарных фраз по по воду «достоинства» и «чести», потом повернулся на каблуках, нахлобучил свой белоснежный шлем и вылетел из палаты с бородой торчком;

люди видели, как он рухнул на заднее сиде нье лимузина, бледный, прямой и «весь ощетинившийся, как зверь», – по выражению одного сержанта;

автомобиль проехал через Форт-Ашамбо, подняв облака пыли;

казалось, что их подняла не машина, а губернаторская ярость, поэтому-то пыль долго и угодливо вилась за ним следом

.

На аэродроме он визгливо закричал на полковника, командующего гарнизоном, – такого тона от него еще никогда не слышали, – он был человеком вежливым и скорее добродушным, склонным к мягкому скепсису, оберегавшему и от излишних иллюзий насчет человеческой природы, и от неверия в нее, – и сообщил, что дает тому сорок восемь часов на поимку Мореля и доставку в Браззавиль в наручниках «этого мерзавца, этого подлеца, слы шите?» – повторял губернатор, еще больше возвысив голос и сверля полковника суровейшим взглядом, словно обвиняя в скрытой симпатии к «человеку, желавшему изменить человече скую породу»

.

В самолете он молчал, скрестив руки на груди и вызывающе поглядывая в иллюминатор, будто подозревал, что Морель прячется за каждой купой деревьев с ружьем в руках, готовый отрицать оправданность человеческого существования

.

Он хмурил брови, пе редвигал во рту мокрый окурок, о котором совершенно забыл, взглядом метал молнии в Шари, в заросли, во все стада, которые могли находить там убежище, во все живое и уже вымершее, от допотопного птеродактиля до диких артишоков, перемещая окурок из правого угла рта в левый и напрягая челюсти от негодования и ярости истого человеколюбца, который к тому же верит и в демократию

.

Он метал взглядом молнии в джунгли и заставлял себя вспоминать о Микеланджело, о Шекспире, об Эйнштейне, о техническом прогрессе, о пенициллине, о запрете клиторидектомии у пигмеев, в чем была его личная заслуга, о живописных и скульп турных шедеврах французского гения, о третьем акте «Риголетто» в исполнении Карузо – эту пластинку он держал у себя дома

.

Он думал о Гете, о президенте Эррио, о нашей парламент ской системе и каждый раз победоносно передвигал окурок из одного угла рта в другой, меча молнии в заросли и в Мореля, притаившегося там среди своих диких слонов, да, диких, он на этом настаивает! Он даст ему настоящий, беспощадный бой, в котором будет победителем

.

Гу бернатор летел высоко в небе, со скрещенными руками, со все более и более мокрым окурком во рту, и утверждал свое превосходство

.

Он немало потрудился над собственным культурным уровнем и, слава Богу, изучил гуманитарные науки

.

Петрарка, Ронсар, Иоганн Себастьян Бах – все прошли перед ним

.

Это была борьба за человеческое достоинство

.

При таких, как у него, ловкости и выдержке, при находчивости старого боевого радикал-социалиста он сумеет избежать тех ловушек, которые ставит незримый Морель

.

Он не позволил себе хотя бы на миг подумать о водородной бомбе, только быстро передвинул окурок в другой угол рта и умело направил мысли в другую сторону, атакуя противника в его же окопах: он отдал дань благотворному действию атомной энергии, которая именно в Африке сделает пустыни плодо родными

.

Его возвышенное положение – они летели в лазурном небе, на высоте трех тысяч метров над горами Бонго – настолько помогло губернатору в борьбе, что, сойдя с самолета в Форт-Лами, он пришел в хорошее расположение духа и стал тихонько надевать арию из «Фауста», сцена в саду – которую очень любил;

вдохновенная красота, разве она сама по себе не ответ тем, кто поносит человечество, таким, как Морель и Орнандо? Он заявил ожидав Ромен Гари Корни неба шим его газетчикам – три специальных корреспондента прилетели в этот день из Парижа, и «Эр Франс» объявила о прибытии других на следующий день, – что мы имеем дело с прояв лением человеконенавистничества и было бы ошибкой придавать ему политическую окраску;

тут действовал в одиночку фанатик, человек, которым овладел амок или, если хотите, став ший одиночкой, как тот слон, который, безнадежно израненный, покидает стадо и становится крайне агрессивным и злым

.

Журналисты записали слово «одиночка» и засыпали губернатора вопросами

.

Может ли он им сообщить какие-нибудь сведения об этом Мореле? Что на самом деле о нем известно? У кого-нибудь есть его биография? Верно ли, что это бежавший боец Со противления, который уже был депортирован немцами за свое участие в партизанской борьбе?

Губернатор кинул взгляд на Шелшера, который утвердительно кивнул головой

.

.

.

Он получил телеграмму из министерства внутренних дел, где на Мореля имелось досье

.

Но губернатор счел более уместным отделаться шуточками

.

«Пока можно сказать только одно, – заявил он с добродушной улыбкой, – мы имеем дело с зубным врачом и вся эта смехотворная история объясняется тем, что пресловутый Морель просто помешан на слоновой кости»

.

Послышались смешки, но губернатор понял, что взял неверный тон, и принял слегка уязвленный вид

.

Он сделал шаг к своей машине, но журналисты не думали расступаться

.

Правда ли, что Морель пытался вручить губернатору свою петицию, прежде чем прибег к партизанским действиям, но что его упорно отказывались выслушать? События в округе Уле вызвали необычайный интерес во всем мире, и, по-видимому, симпатии публики больше склоняются на сторону Мо реля, на сторону слонов, чем

.

.

.

ну, словом, чем администрации

.

Правда ли, что в Африке убивают около тридцати тысяч слонов в год, всего лишь только для того, чтобы изготовить биллиардные шары и ножи для разрезания бумаги? Правда ли, что нынешних ограничений на охоту недостаточно? Журналист, задавший этот вопрос, был суматошливым человеком невы сокого роста, в очках и с возмущенно вздернутыми бровями, – у него у самого был диковатый и злобный вид;

он подпрыгивал, словно ему не терпелось отбежать по малой нужде или уйти в партизаны к Морелю

.

Может ли губернатор сказать несколько слов об охране природных богатств Африки? Было бы очень удобно объяснить всю эту историю простой мизантропией;

разве Морель не из тех, кто обладает очень высоким представлением о долге и обязанностях и кто, несмотря на все разочарования последнего двадцатилетия, не желает поступаться своей совестью? Корреспондент энергично поправил на носу очки, словно подчеркивая, что и сам идет в авангарде таких бойцов

.

На сей раз губернатор внимательно обдумал свой ответ: он отдавал себе отчет, что почва под ногами зыбкая

.

Он заявил, что любовное отношение к сло нам – давнишняя французская традиция

.

Цель Франции – обеспечить слонам любую защиту, в какой те могут нуждаться

.

Он сам – верный друг животных и может заверить журналистов, – а они, в свою очередь, могут заверить своих читателей, – что им сделано все необходи мое для охраны этих симпатичных толстокожих, которых мы любим с детства

.

Ему наконец удалось сесть в машину

.

Следом забрались Фруассар и Шелшер

.

Он был сильно взволнован неожиданным нападением прессы и тем значением, которое она явно придавала этой истории, и даже не заметил, что генеральный секретарь бледен как мел и выглядит совсем больным;

выражение лица у Фруассара было жалобное, возмущенное, как у всякого хорошего чинов ника во время землетрясения, сильного наводнения и прочих катастроф, грозящих потерей важных документов

.

– фу! – произнес губернатор, отирая лоб

.

– Ну, ребята, что вы на это скажете? Ни словечка об Орнандо! Их занимает только Морель

.

– Газеты и в самом деле не пишут ни о чем другом, – через силу признал Фруассар

.

– Публику очень увлекают рассказы о животных

.

А тут столько романтики!

– Ну что ж, я не намерен дурачить изменников

.

Кстати, это наводит меня на мысль

.

.

.

Так Ромен Гари Корни неба как мне, несомненно, придется принимать у себя газетчиков, будьте любезны убрать со стен слоновьи бивни

.

Не то, сами понимаете, что выйдет, если их сфотографируют

.

Шелшер улыбнулся

.

– Можете сколько угодно улыбаться, друг мой, но по их вопросам видно, кому люди сочувствуют

.

Я не ищу популярности у публики, это не в моем характере, но я не хочу прослыть кем-то вроде бесчувственного жандарма

.

Вот увидите, если мы скоро не поймаем этого негодяя, он станет чуть ли не национальным героем

.

А что говорят в Париже?

– Пока сказали все, что могли, господин губернатор

.

Зато

.

.

.

Они проезжали мимо Медицинского центра вакцинации

.

Губернатор окинул здания хо зяйским взглядом: с тех пор как его сюда назначили, детская смертность упала на двадцать процентов

.

Когда он проезжал мимо этого учреждения, на душе у него становилось веселее и теплее, как у доброго папаши

.

Лицо губернатора прояснялось

.

Фруассар, поймав эту улыбку, преподнес ему пилюлю

.

– Зато есть новости о Мореле

.

Губернатор подскочил;

быть может, это просто тряхнуло машину

.

– Ну? Ну? Что там еще?

– Он напал на плантацию

.

Плантацию Саркиса

.

Сирийца там не было, но дом сожгли

.

Видно, он теперь не один: с ним целая шайка

.

Странно, однако у губернатора даже отлегло от сердца и он словно успокоился

.

Шел шер наблюдал за ним с любопытством

.

Ему вспомнилось, что говорят о настоящих творцах:

великие произведения – те, которые в конце концов ускользают от их понимания

.

– Что ж, это мне нравится больше, – медленно произнес губернатор

.

– Теперь, по край ней мере, все ясно как день

.

Мы имеем дело с обыкновенным бандитом, который дошел до того, что стал грабить фермы

.

Да, это мне больше нравится

.

Если бы речь и правда шла о слонах, с ним ничего нельзя было бы поделать

.

.

.

С легендами бороться очень трудно

.

Ну, а так колебаться нечего

.

Это просто разбойник, может быть, последний белый авантюрист в Африке

.

.

.

Нельзя было равнодушно смотреть, с какой страстью человек защищал свое достояние

.

– Да, все это так, господин губернатор, – внушительно произнес Фруассар

.

– Он напал и на лавку слоновой кости Банерджи в Бангассе

.

Привязал индийца к дереву и прочел ему свою петицию

.

.

.

Шелшер не мог сдержать улыбку при мысли о том, как Банерджи, – самого изнеженного и безмятежно-жирного человека, каких ему приходилось видеть, – стащили посреди ночи с постели, привязали к дереву и заставили слушать невероятный текст при свете пожара, уничтожавшего собственный магазин индийца

.

.

.

– Морель приговорил его потом, именем «Всемирного Комитета защиты слонов», или чего то вроде этого, к шести ударам плеткой и конфискации имущества

.

И объявил, что намерен когда-нибудь поехать в Индию, чтобы и там вести свою кампанию, «потому что и азиатским слонам угрожает то же самое»

.

Банерджи в больнице с нервным расстройством;

он убежден, что это – сумасшедший, который действительно верит в свою «миссию», но действует по чьей то указке

.

А магазин сгорел дотла

.

Взяли все деньги, какие нашли, оружие и боеприпасы

.

Одну из женщин племени сэра изнасиловали

.

Черные, бывшие с Морелем, – все из племе ни уле, и слуги опознали среди них двух или трех уголовников, в том числе знаменитого Короторо, сбежавшего три месяца назад из тюрьмы Банги

.

Но Банерджи клянется, что там было еще и несколько европейцев, и в том числе, судя по его весьма похожему описанию, датский естествоиспытатель Пер Квист, – он как раз находится в тех краях по поручению Музея естественной истории Копенгагена

.

Ромен Гари Корни неба – В общем, никакой политики? – медленно спросил губернатор

.

– Кажется, нет

.

Во всяком случае, впрямую

.

.

.

Шелшер смотрел на двух чиновников, которые пытались мужественно сражаться с кош марным призраком, обрушившимся им на плечи

.

Волей-неволей они находили в этом событии все свои навязчивые страхи, все причины бессонных ночей и даже суеверия

.

Они слишком гордились своим положением, чтобы не чувствовать, какую угрозу им оно теперь представля ет

.

Впрочем, их успех, быть может, не был столь полным, как они опасались, а деяния – не такими уж великими и прекрасными, чтобы вдруг зажить у них перед глазами независимой жизнью

.

Они забегали вперед, все преувеличивали и слишком далеко заглядывали

.

Но он вдруг ощутил к ним благодарность вместе с приливом теплого, почтя братского чувства

.

– Думаю, что не надо искать так далеко, господин губернатор

.

У нас должен быть более скромный взгляд, если можно так выразиться

.

Может, тут и мы виноваты, но пока что та кая точка зрения на Чад еще преждевременна

.

Думаю, что все гораздо проще – и гораздо фантастичнее

.

Саркис – самый крупный охотник на слонов во всей округе

.

На него не раз накладывали штраф за организацию «карательных» экспедиций против стад, вытаптывающих поля, и за то, что он проводил их без контроля инспектора по делам охоты

.

Банерджи торгует слоновой костью

.

.

.

Думаю, что искать дальше нечего

.

Мы имеем дело с немыслимой затеей, а может статься, и с самым прекрасным происшествием в мире

.

Фруассар бросил на него неодобрительный взгляд

.

– Да, а уле – самое первобытное племя в Африке, – сказал губернатор

.

– Я с вами согласен, Шелшер

.

Мы становимся чересчур впечатлительными

.

Глупо припутывать сюда политику

.

Впрочем

.

.

.

Он улыбнулся не без горечи

.

– Впрочем, ведь в Кении началось не иначе

.

.

.

«Вот чего я никак не пойму, – загремел отец Фарг, угощая в тот вечер иезуита обедом, – почему все вели себя;

так, будто каждый лично был оскорблен или ему персонально что-то грозило

.

У всех у них был такой вид, словно этот злосчастный Морель плюнул им в лицо

.

Вы хоть что-нибудь понимаете?» Иезуит не мог удержаться, чтобы не поддразнить хозяина

.

«Гордыня, гордыня!» – сказал он

.

Отец Фарг забеспокоился: если что его и ужасало, так это профессиональный жаргон

.

«Ну да, правда, – поспешно согласился он, горько сожалея, что натолкнул собеседника на такую утомительную тему

.

– Съешьте еще курицы»

.

Отец Тассен улыбнулся

.

Они отлично понимали друг друга

.

«Ведь это хороший признак

.

Люди начинают смутно понимать, что у человечества есть душа, совесть, то, что они зовут честью, независимо от каждого человека в отдельности

.

Гордость, но гордость всего человеческого рода, что уже похвально

.

Жаль, что орден относит ся

.

.

.

ну, скажем, с такой осторожностью к моим взглядам на этот счет

.

Что ж, надеюсь, что, когда я умру, мои рукописи все же опубликуют

.

Было бы интересно поглядеть, как челове чество однажды вылупится из своих двух миллиардов коконов как единое живое существо»

.

Фаргу такой поворот в разговоре совсем не нравился, – он знал, что иезуит повсюду ездит с внушительным ящиком, набитым рукописями

.

Не хватало еще, чтобы ему дали что-нибудь из них прочесть

.

Одному Богу известно, что за непристойности там найдешь

.

«Мне достаточно молитвы!» – заявил он угрюмо с присущим ему тактом и принялся жевать курицу с такой яростью, которая исключала всякое другое занятие

.

Ромен Гари Корни неба XIV Форт-Лами никогда не слыл таким местом, где боялись почесать языки

.

А потому и те перь пересуды шли в соответствии с важностью событий

.

«Он» связан с мо-мо

.

«Он» напал на отдаленный военный пост во главе шайки чернокожих, убийц офицера или сержанта, и увел с собой в чащу солдат, так как пытается набрать легион для борьбы за независимость африканцев, – «ну, а как насчет слонов, милый мой, вы, стало быть, в это не верите?» Но люди, наоборот, в это верили

.

Они даже как будто удивлялись, почему нечто подобное не произошло раньше

.

Морелю в общем сочувствовали женщины, они жалели, что вовремя не обратили на него внимания, ведь все так романтично, так трогательно, ну почему и правда не оставить в покое этих бедных слонов? Пусть мужчины твердят, что слоны тут ни при чем, что он террорист, враг рода человеческого, – женщины желали видеть Мореля только в образе красивого молодого человека с горящими глазами, вроде Франциска Ассизского, но более энергичного и мускулистого

.

В «Чадьене» Минна переходила от столика к столику с накинутой на плечи шалью» ловя малейшие обрывки разговоров

.

– Да, именно так она и поступала, – с легкой улыбкой сообщил иезуиту полковник Бэбкок, когда тот пришел навестить его в больнице через несколько дней после сердечного приступа, свалившего офицера

.

– Переходила от столика к столику с тем отсутствующим видом, какой бывает у людей, поглощенных одной мыслью, одной задачей;

потом присаживалась, держась очень прямо, выслушивала последние новости, – никто, конечно, ничего не знал, но у людей есть воображение, – не произносила ни слова, крепко сжав в руках концы шали, а потом поднималась и переходила дальше

.

Вопросов не задавала

.

Но казалось, что она чего-то с волнением ждет, ждет со все большим нетерпением;

теперь, когда я об этом думаю, я точно знаю, какие важные сведения ей были нужны

.

Мы ведь не подозревали, что с ней происходит

.

Естественно – наш опыт ничего подсказать нам не мог

.

.

.

Я говорю главным образом о себе

.

Лицо полковника было растерянным и осунувшимся;

оно выражало скорее сердечные стра дания, чем болезнь

.

– Наверное, мне надо раз навсегда объяснить свое состояние

.

Люди моего класса, мо ей среды получают определенное воспитание, вернее сказать, определенный взгляд на мир

.

Какой – неважно, какой уж есть

.

Вы, наверное, только усмехнетесь, если я скажу, что нас воспитывали для того, чтобы мы могли занять свое место среди других джентльменов

.

Мы, конечно, знали, что порой рискуем получить удар ниже пояса

.

Но нам привили убеждение, что такой удар противозаконен

.

Нам никогда не приходило в голову, что такой удар может быть законом, правилом

.

Можете, если угодно, считать меня старым идиотом, отставшим от жизни, но люди моего круга не имели никакого понятия об условиях, которые могут породить таких, как Морель или Минна

.

Я вам признаюсь, что еще и сегодня склонен видеть в Мореле только оригинала, правда симпатичного, который всего-навсего решил защищать слонов от охотников

.

А в остальном

.

.

.

Он с трудом повернулся на кровати, словно старался найти наконец удобное положение

.

– Мнение, что причиной всему только презрение или даже отвращение к людям, что это

.

.

.

нечто вроде разрыва, плевка, – да вы же знаете не хуже меня, что говорят, – было и до сих пор остается мне совершенно непонятным

.

Думать, что человек мог так далеко зайти в своем отрицании, в своем отказе, я хочу сказать – отказе от нашего общества, – чтобы и впрямь стремиться переменить свое естество, как о том писали

.

.

.

Мрачная, недостойная мысль, Ромен Гари Корни неба и мне трудно поверить, что в жизни существует нечто такое, что может ее оправдать

.

Но, очевидно, бывают обстоятельства

.

.

.

Он бросил на иезуита горестный взгляд, который и на этот раз выражал отнюдь не физи ческое недомогание

.

– Поймите меня правильно

.

Я не такой уж болван, но меня дурно воспитывали: мне не объяснили правил игры

.

Конечно, со временем и мы кое-что стали замечать

.

Англичан сажали в японские концлагеря

.

Бомбили Лондон, а потом та ужасная история на континенте с газо выми душегубками

.

Явно, как у нас говорят, «не крикет»

.

Но мы воспринимали все это лишь как отвратительные, чудовищные случайности истории, как исключение

.

Мы продолжали ве рить, что тут просто нарушены правила игры, что идут удары ниже пояса

.

Нам и в голову не приходило, что, наоборот, в том, может, как раз и проявляются подлинные правила игры

.

Мы долго жили, укутанные в моральную вату, но фашисты и коммунисты в конце концов дали нам понять, что правда о человеке, быть может, у них, а не на зеленых лужайках Итона

.

Я не очень-то сам понимаю, почему говорю «мы», но просто хочу подчеркнуть, что в Англии было и, должно быть, еще есть немало таких кретинов, как я

.

Возможно, что наша так называемая цивилизация – всего лишь длительная попытка самообмана, чем как раз и занималась Ан глия

.

Мы глубоко верили в то, что людям свойственна элементарная порядочность

.

Однако я признаю, что мы, быть может, пережиток ушедшей эпохи и что бремя низменной действи тельности скоро заставит нас исчезнуть с поверхности этой планеты, ну хотя бы как тех же слонов

.

Иезуит бросил на него пронзительный взгляд, но больной, по-видимому, не вкладывал в это сравнение особого смысла

.

– Я рассуждаю просто для того, чтобы объяснить, как мне не хватало опыта, чтобы по нять такое существо, как Минна

.

Требовалось быть куда теснее связанным с окружающей действительностью и с тем, что кроется в нас самих, – этой близости нет и у большинства моих соотечественников, – нас не поглотили те страдания, которые залили континент

.

Я, ко нечно, знал, что эта девушка много страдала, но не имел ни малейшего представления о том, сколько горечи накопилось в ее душе

.

Во всяком случае, ни сном ни духом не подозревал о том безумстве, которое она совершит, и что она задумала, быстрой походкой прогуливаясь среди посетителей «Чадьена»

.

Она присела на минуту и к моему столику, и должен сказать, что улыбнулась мне как обычно;

она всегда улыбалась, когда меня видела, думаю, что я ей ка зался смешным

.

«Ну, полковник Бэбкок, а что думаете вы?» Я ответил, что всегда испытываю симпатию к людям, которые любят животных, и что он совершенно прав, говоря, будто слоны практически истреблены в некоторых районах Африки;

однако этот Морель слегка перегибает палку

.

«В Англии, – сказал я, – все наверняка уладило бы письмо в «Тайме», вслед за чем, под давлением общественного мнения, парламент принял бы соответствующие законы о защи те африканских животных»

.

Видите, какой я старый дурень: действительно верил, что дело только в этом

.

«У него, как видно, нет шансов спастись», – сказала она, словно сообщила мне то, что ей известно

.

Я согласился, что надежды на спасение у Мореля почти никакой

.

Никогда не забуду, как она тогда на меня посмотрела: потерянно, с мольбой, глазами, полными слез

.

Я 100 поспешил добавить, что дело, наверное, обойдется годом тюрьмы, если за это время он кого-нибудь не убьет, что весьма вероятно

.

Спросил ее, не хочет ли она со мной что-нибудь выпить, – признаюсь, это было тактичным напоминанием о том, что я давно тут сижу, но ни один официант не подошел, чтобы взять у меня заказ

.

То был час, когда я выпивал первую рюмку виски, и я не хотел менять привычек

.

Но по-моему, она меня даже не слушала

.

Сидела рядом, зябко кутаясь в серую шаль, и думала о чем-то своем, – явно не о моем виски

.

«Очень красивая, – я это сознавал всякий раз, когда ее видел, – очень красивая»

.

Ромен Гари Корни неба Полковник помолчал

.

– Жаль, – сказал он, не поясняя, к чему относятся его слова

.

– Да, жаль

.

Он снова помолчал, а потом продолжил:

– Я отлично видел ее рассеянность

.

Сказал ей, что она, видимо, чем-то озабочена

.

Она кинула на меня удивленный взгляд

.

Потом улыбнулась

.

Помню, она вдруг даже проявила дружескую симпатию и позаботилась, чтобы мне подали виски

.

Полковник вздохнул

.

– Что ж, я прекрасно себе представляю, что она тогда должна была обо мне думать

.

Она, конечно, подумала, что я – старый дурак, который ничего не понимает

.

Но может быть, она думала обо мне не без теплого чувства, – должна была знать, что войска, которыми я командовал, никогда никого не насиловали

.

Тут она пошла распорядиться, чтобы мне подали виски, потом опять вернулась за мой столик и, знаете, что сделала? Взяла меня за руку

.

К сожалению, должен сказать, что я не из тех мужчин, кого женщины прилюдно держат за руку

.

Уже спускались сумерки, но на этот раз знаменитые африканские сумерки, которым всегда так некогда, как будто не стали спешить

.

Большинство людей в «Чадьене» знают меня и должны были понимать, что тут какое-то недоразумение, но я все равно был порядком смущен

.

Вдобавок не знал, что ей на это сказать

.

Я удовольствовался тем, что слегка кашлянул и грозно огляделся вокруг на случай, если кто-то решит надо мной посмеяться

.

Но самое неприятное было впереди

.

Ибо когда я вот так сидел, держа свою руку в ее руке и не решаясь убрать, чтобы не показаться невежей, я вдруг почувствовал на тыльной стороне ладони какую то влагу – слезы! Она плакала

.

Изо всех сил сжимала мою руку я плакала

.

Я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, все равно что, попытаться ей помочь, ободрить, но тут услышал ее смех

.

Ну да, смех

.

Должен сказать, я был как громом поражен

.

И когда я уже больше ничего не понимал, то вдруг услышал, как она произносит срывающимся голосом, рыдая так громко, что вся терраса могла ее слышать: «Ах, полковник Бэбкок, вы такой хороший!»;

а потом эта девушка, Минна, вдруг поднесла мою руку к губам и поцеловала!

Полковник тяжело вздохнул:

– Что она хотела этим сказать и что я должен был сделать или не сделал, чтобы заслужить поцелуй, для меня до сих пор тайна

.

Я себя иногда даже спрашиваю, не начался ли в ту минуту мой сердечный приступ?

Он прервал свой рассказ и с укором поглядел на иезуита

.

– Я не очень хорошо помню, что тогда говорил или делал

.

Но она, как видно, поняла мое состояние и отпустила мою руку

.

А может, мысли ее уже были далеко

.

Полагаю, что именно так, и она больше обо мне и не думала

.

«Но еще есть какое-то время, правда?» – спросила она

.

Я не имел ни малейшего понятия, что она хочет сказать

.

Был совершенно растерян

.

Зажгли лампы, и у меня было отчетливое впечатление, что все наблюдают за нами с улыбкой

.

Вы спросите: а почему вас так заботит, что думают другие? Но кому же хочется быть посмешищем, а старым английским полковникам в отставке не более других

.

Вы скажете, что в моем возрасте подобные вещи уже не имеют значения

.

Но может, кое в чем человек никогда не стареет

.

А в шестьдесят три года так же неприятно, когда молодая женщина не считает тебя мужчиной, как если в шестнадцать она считает тебя еще мальчишкой

.

И куда неприятнее, когда молодая женщина вдруг начинает обращаться к тебе как к отцу, даже если ни одна из них никогда не воспринимала тебя иначе

.

.

.

Иезуит жестом показал, что все понимает

.

Он пожалел, что люди прошли мимо полковни ка, не уделив ему чуточку больше внимания

.

Это была веточка, мельчайший побег эволюции, за которым человечеству стоило бы понаблюдать поприлежнее

.

Порядочность: вещь, далекая от великих устремлений, от гениальности, от грандиозных возможностей, но тем не менее – Ромен Гари Корни неба поворот, у которого человеку следовало задержаться подольше

.

Он преклонялся перед чув ством юмора, потому что оно было едва ли не лучшим оружием человека в борьбе с самим собой

.

– В конце концов я понял, что она говорит о Мореле, – продолжал полковник

.

– У меня, право же, отлегло от сердца

.

Я ей сказал, что Морель может еще какое-то время оставаться на свободе, но что это все же только вопрос дней

.

Полковник слегка пошевелился

.

– Она слушала с необычайным вниманием, прямая, напряженная, наклонившись ко мне, сжав руки почти до боли

.

Видите ли, она не скрывала своих чувств, да, не скрывала, должно быть, понимала, что со мной ничем не рискует, что я все равно ничего не пойму

.

Она, навер но, сказала себе, что когда надо, чтобы женщину не поняли, на джентльмена всегда можно положиться

.

Признаться, я полностью оправдал доверие

.

Я сидел и спокойно готовился объ яснить, что у Мореля нет никаких шансов спастись, что он, вероятно, доведен до крайности, что всякого белого, который один бродят по джунглям, рано или поздно выдадут негры из соседних деревень

.

Она слушала меня с той страстью, какую другие вкладывают в свою речь, – если можно так выразиться, ее молчание было красноречиво

.

Полковник умолк

.

– Не знаю, помните ли вы ее глаза, – заговорил он немного погодя

.

– Серые, светло серые;

казалось, они постоянно и горестно вас о чем-то спрашивают

.

Между ее глазами и тем, через что она прошла, была какая-то несообразность, во, в конце концов, солдаты же не заметили их в темноте или смотрели в сторону

.

.

.

В них светилась поразительная невинность, может быть, просто из-за цвета;

это были глаза, которые все видели, но одержали победу

.

Должен добавить, что голос ее был совсем не похож на эти глаза, вероятно, из-за немецкого акцента

.

В нем ощущалась тяжеловесность, многоопытность

.

.

.

Впрочем, Минна много курила

.

.

.

Словом, я как раз собирался ей объяснить, что арест Мореля – вопрос нескольких дней, что у него нет никаких шансов спастись, раз он один и прячется в джунглях, когда Минна меня прервала

.

«Но он же не один, – сказала она

.

– Я разговаривала с корреспондентами, и все они говорят то же самое: очень многие ему сочувствуют

.

Если бы только он о том узнал

.

.

.

» И вот тогда я произнес самую большую глупость за всю свою жизнь, – а у меня за плечами сорок лет военной службы

.

«Что ж, – сказал я ей, – вижу, что и вы тоже любите слонов»

.

Она мне улыбнулась, метнула на меня, как показалось, явно дружеский взгляд и снова дотронулась до моей руки

.

Потом поднялась и отошла

.

Я остался наедине с трубкой, пытаясь принять безразличный вид, но мне всегда было больно, когда Минна от меня уходила

.

С тех пор как я постарел, мне все больше и больше нужно чье-нибудь общество

.

Я посидел еще немного, потому что она переходила от столика к столику и могла ко мне вернуться

.

Иногда она возвращалась два, а то и три раза за вечер, – я появлялся на террасе около шести, и если мне не хотелось уходить домой, там и обедал;

она обычно подходила, когда я заказывал обед, а потом, когда подавали кофе, но это, конечно, зависело от того, сколько там в данный момент было людей

.

Я никогда заранее не мог быть ни в чем уверен

.

В субботу вечером я никогда не приходил в «Чадьен», терпеть не могу толпу

.

И она обо мне забывала!

.

.

Я хочу сказать, что не мог добиться, чтобы меня обслужили

.

Понедельник был самый лучший день, она была гораздо свободнее

.

Полчаса я только издали следил за ней взглядом

.

Я часто на нее смотрел – и совсем не потому, что она была красива и грациозна, хотя такой безусловно и была, – но чтобы увидеть, не приближается ли она опять к моему столику;

у меня было впечатление, что она чувствует себя немножко одинокой, и мне не хотелось делать вид, будто я ее избегаю

.

Я посвящал ей таким образом весь вечер, – оставался обедать на террасе, – и чувствовал, что она Ромен Гари Корни неба мне за это признательна

.

Я смутно догадывался, что она нуждается в чьем-либо дружеском присутствии

.

У меня большой опыт в смысле одиночества, и я знаю, как приятно присутствие, даже отдаленное, кого-то, кто тебе симпатичен

.

Я не очень-то любил «Чадьен», во-первых, потому, что цены там неприлично высокие, и еще потому, что там постоянно видишь одни и те нее лица, но чуть не каждый вечер все равно туда ходил, из-за нее – она всегда улыбалась, когда видела, что я вхожу, думаю, что она по-своему была ко мне привязана

.

А если бы не Минна – само местечко препротивное, со своими насекомыми и всегда одними и теми же пластинками;

там есть одна под названием «Помни забытых людей», – я бы ее с наслаждением разбил;

а этот жуткий тип Орсини, чей голос слышишь, как только входишь

.

.

.

Должен сказать, что мне стоит больших усилий быть с ним любезным, я считаю необ ходимым проявлять терпимость, ведь хорек не виноват, что он воняет? Ты не имеешь права показывать людям, что они тебе неприятны

.

Поэтому я всегда старался демонстрировать ему свое хорошее отношение

.

Кончилось дело тем, что он стал воображать меня одним из близких друзей, – как-то раз даже сказал мне, что я его единственный друг, с какой-то слезливостью в голосе, – до чего это было противно, но я был вынужден время от времени приглашать Орсини к себе, чтобы он не обиделся, и кончилось тем, что я его так возненавидел, что один вид его вызывал у меня головную боль

.

А это вынуждало меня прилагать еще больше усилий, чтобы не показать свое настоящее отношение, то есть то чувство, которое я не считаю себя вправе испытывать к любому человеческому существу и тем более проявлять

.

А в результа те мы часто проводили вдвоем вечера – у него или у меня на террасе, глядя на звезды, и должен сказать, что этот несчастный был до того мне противен, что в конце концов вызвал отвращение и к звездам, только потому, что он был тут, рядом и на них глядел

.

Он как будто даже любил это занятие и находил звезды красивыми

.

И в том, по-моему, тоже было что-то отвратительное

.

Если такой человек, как он, любит звезды, значит, они совсем не то, что о них думают

.

Вот так мы частенько проводили вдвоем вечера, и мне приходилось выслушивать, как он всё и всех поливает грязью

.

Когда Орсини сидел рядом со мной и молча, мечтательно глядел на звезды, мне казалось, будто он просто спрашивает, как ему до них доплюнуть

.

В какой-то степени ему это даже удавалось, потому что он занимался тем, что оплевывал Минну, утверждая, что она спит с кем попало

.

Когда я говорю о звездах в связи с Минной, разумеется, это не из каких-то глупых романтических побуждений, – они мне уже не по возрасту, а просто чтобы подчеркнуть: для Орсини она была так же недосягаема, как самая далекая звезда на небосклоне, и он утешался тем, что ее чернил

.

Я вообще не выношу, когда о женщинах говорят дурно

.

Вы меня спросите, как же я мог терпеть, что Орсини говорит это мне, мне одному, на террасе моего дома, в пяти километрах от ближайшего соседа? Но он был человек подозрительный, недоброжелательный, и если бы я призвал его к порядку, он мог бы еще обвинить меня бог знает в какой ерунде, – ну хотя бы в том, что я тайком питаю к этой женщине определенные чувства

.

Этот тип во всем видел только низость

.

К тому же, если бы я запретил ему рассказывать о ней такие истории, а по-другому разговаривать он не умел, он бы вообще перестал о ней со мной говорить

.

Иногда я даже спрашивал себя, не терплю ли присутствие этого человека два-три раза в неделю только потому, что он единственный, кто мне о ней говорит

.

Я хочу сказать, что таким образом мешал ему выливать свои потоки грязи в другом месте, перед людьми, которые оказались бы доверчивее моего

.

Видите, в какое удручающее положение я себя поставил

.

Тем более что в конце концов я почувствовал, что веду себя с Орсини нечестно, а это вынуждало быть с ним вдвойне любезным, особенно на людях, чтобы меня нельзя было упрекнуть в лицемерии, которое так охотно приписывают нам, англичанам

.

И в конце концов все нас стали считать друзьями, хотя я-то презирал Орсини больше, чем кто-либо в Форт-Лами

.

В тот вечер он находился в другом конце террасы и в Ромен Гари Корни неба присутствии черных официантов, понимавших каждое его слово, громил туземцев за то, что те будто бы помогают Морелю только для того, чтобы все думали, будто в Чаде происходят такие же беспорядки, как в Кении

.

Это была одна из тех идиотских выдумок, которые так вредят нам в Африке

.

Я так разнервничался из-за этой чепухи, что потерял Минну из виду, но тут же увидел ее совсем рядом, у одного из столиков

.

Я встал

.

Вспоминаю теперь, что сердце у меня в этот момент вдруг заколотилось – явный признак того, что я уже тогда был нездоров и что резкое движение заставило его бешено застучать

.

Но я тогда не обратил внимания

.

Полковник Бэбкок призадумался

.

– Думаю, что больше всего поражали ее глаза

.

Высокая, очень хорошо сложена (по-моему, о дамах говорят, что у них хорошая фигура);

волосы совсем светлые, лицо

.

.

.

и губы

.

.

.

скорее пухлые, скулы высокие и эти глаза, которым вы верите

.

Когда я глядел на нее, почему то всегда немножко щемило сердце

.

А когда она говорила, я почти забывал об ее акценте

.

Она села в плетеное кресло и на минуту отрешенно застыла, уставившись куда-то за мою спину, на другой берег Шари, – я чуть не обернулся, чтобы узнать, что ее так привлекает

.

«Орсини заявляет, будто ему оказывают помощь туземцы, – сказала она

.

– Правда ли?» Я сказал, что это утверждение кажется мне абсурдным

.

«Единственное, что представляет для туземцев слон, – это мясо, – сказал я

.

– Уж вы поверьте, красота африканской фауны им глубоко безразлична

.

Когда стада вытаптывают посевы и администрация приказывает убить несколько животных, на месте всегда оставляют тухнуть несколько туш в назидание другим

.

Но стоит чиновнику из Управления охоты отвернуться, как черные пожирают мясо и оставляют один скелет

.

Что же касается красоты слона, его благородства, достоинства и прочего – все эти понятия чисто европейские, как и право народов распоряжаться своей судьбой»

.

Она недовольно повернулась ко мне

.

«Человек вам верит, полковник Бэбкок, он взывает о помощи в своей попытке что-то спасти, сохранить, а вы не находите ничего лучшего, как холодно рассчитывать его шансы на спасение, словно все это вас совершенно не касается! Он верит в природу, в том числе и в человеческую, на которую вы все только клевещете, он думает, что можно еще что-то сделать, что-то спасти, что еще не все непоправимо изуродовано»

.

Я был так поражен этим неожиданным взрывом, этими словами, – вы же понимаете, главным образом потому, что они исходили от нее, после того что с ней было, что она

.

.

.

ну, скажем, видела своими глазами, – даже выронил трубку изо рта

.

«Но, дорогое дитя, – пробормотал я, – не донимаю, при чем тут забота об охране африканской фауны

.

.

.

» Она меня перебила: «Бог ты мой, да поймите же, полковник Бэбкок

.

.

.

Неужели вы не догадываетесь, о чем речь? Дело просто в том, верите ли вы в себя, в свой здравый смысл, в свою душу, в свою возможность уцелеть, да, вот именно, уцелеть, вам и всем, таким, как вы

.

Там, в чаще бродит человек, который в вас верит, верит в то, что вы способны на доброту, на душевную щедрость, на

.

.

.

на великую любовь, которую проявите и к последнему псу!» Глаза Минны были полны слез, и, глядя на ее светлые волосы, на чудесное лицо, я подумал, что она и впрямь права

.

«Если уж вы, англичане, не понимаете, о чем идет речь, тогда и Англия – тоже обман, басня, ein Wintermarchen», – договорила она по-немецки

.

Потом встала, пересекла террасу, и я ее в тот вечер больше не видел

.

Я пытался собраться с мыслями

.

«Ein Wintermrchen»

.

Наверное, это означает волшебную сказку

.

Я не очень хорошо понимал, что она хотела ска зать

.

Неужели ожидала, что вся Англия, во главе с Уинстоном Черчиллем, встанет на защиту слонов, выстроится в ряд с Морелем, будто вся страна – громадное общество по охране жи вотных? Однако Минна как будто хотела сказать, что дело тут вовсе не в животных;

а в чем же тогда, интересно знать? Я не очень-то понимал, в чем она меня упрекает, но смутно чувствовал какую-то вину

.

Чего вы хотите, – старые полковники в отставке, вроде меня, не созданы для того, чтобы попадать в такие переделки

.

Я всю ночь не сомкнул глаз

.

Ворочался Ромен Гари Корни неба с боку на бок, видел перед собой ее лицо;

был уверен, что она права, раз так мучается

.

Я понимал, что каким-то образом не оправдал ее доверия, а так как в этом уголке земного шара у меня, кроме нее, никого не было, – есть еще, правда, троюродная сестра, но в Англии, в Девоншире, – мне стало грустно и показалось вдруг, что, может, она была ко мне не совсем справедлива

.

Видите ли

.

.

.

Полковник поднял голову

.

Лицо у него было усталое, глаза запали, черты заострились

.

Но взгляд, несмотря на страдания, был бодрый, и он до самого конца находил опору в чувстве юмора

.

– Право, не знаю, как лучше сказать

.

.

.

Видите ли

.

.

.

у меня такое впечатление, что я всегда, всю мою жизнь, если можно так выразиться, уважал слонов

.

.

.

Ромен Гари Корни неба XV Журналисты горели нетерпением;

таинственные «доверенные лица» выманивали у них крупные суммы, обещая отвести к Морелю, а потом исчезали вместе с деньгами, получен ными якобы на покупку «нужных пособников и снаряжения»;

подонки общества, которые, казалось, уже давно похоронены в глуши Чада, вдруг выплыли на поверхность с важным видом, за которым пряталось изумление, что им еще раз удалось быть принятыми всерьез

.

Они назначали тайные встречи журналистам: «вы же понимаете, что нас не должны видеть вместе, я посвятил всю жизнь тому, чтобы заслужить доверие туземцев, и вовсе не желаю его обмануть»;

мелькнув на виду, благодаря насмешливому попустительству всего Форт-Лами, они успевали несколько раз пообедать в обществе, произвести сенсацию, появившись на тер расе «Чадьена» в костюмах с иголочки и новеньких панамах, – это и было «снаряжение», – а потом так же неслышно исчезали, после грандиозной пьянки, и снова возвращались в свою тину, куда наверняка погружались со вздохом облегчения

.

А в это время люди утверждали, будто на юге гремят тамтамы, разнося по джунглям приукрашенные вести о подвигах Море ля;

что туземцы, известные своим враждебным отношением к белым, в частности Вайтари из племени уле, присоединились к нему и вместе с ним нападают на плантации;

что Морель на самом деле – коммунистический агент

.

Говорили

.

.

.

и да чего только не говорили! Колония облегчала душу, сваливая на Мореля все свои тайные страхи

.

Потом объявился Сен-Дени – выбрался из своей глуши;

он выполнял административные обязанности по округу Уле с такой самоотдачей, что с каждым годом все больше хирел – от него остался только лысый череп, черная борода да глаза, горящие безумной мечтой о гигиене и повсеместной охране здоровья;

он придал этой истории более жалкое, человеческое измерение и сообщил, что встретил в чаще Мореля, полумертвого от лихорадки, тот был один и без оружия

.

Когда Сен-Дени спра шивали, где он его встретил, он долго, с легким удивлением, но нисколько не сердясь, изучал лицо собеседника, а потом с таким добродушием и точностью сообщал долготу и широту, что никто больше к нему не приставал

.

Да, он встретил Мореля в чаще, и тот попросил хинина

.

«И вы ему дали?» Конечно, дал, он ведь еще не знал, с кем имеет дело

.

Ничто, – простодуш но заверил он журналиста, устремив на него свой горящий взор, полный мистического огня, за которым пряталось непомерное безбожие, – ничто во внешности Мореля не давало повода усомниться, что он принадлежит к людской породе

.

Поэтому он и дал хинин

.

Надо как-нибудь изобрести способ, который позволит отличать людей от других особей, – рассуждал он вслух, – установить критерий, позволяющий, несмотря на всю видимость, сказать, что вот это – человек, а вон то – нет, выдумать нечто вроде таблицы логарифмов, которая позволит вам немедленно разобраться, а может, новые законы, как в Нюрнберге

.

.

.

А вы, господа журнали сты, специально приехавшие издалека, прямым ходом из области высочайшей цивилизации, вы, господа журналисты, могли бы внести сюда ясность, пользуясь достижениями современ ной науки

.

Потом Сен Дени обождал, пока стихнет брань, и добавил, выпятив грудь, как петушок, ощипанный в тысяче боев, но еще готовый драться: «Я ему дал даже боеприпасы»

.

Раздались охи и ахи, он понял, что не пройдет и получаса, как его снова потянут к губерна тору, с которым он уже имел бурное объяснение

.

«Да, я дал ему боеприпасы

.

Станьте на мое место;

я ведь не знал, что встретился с дикарем, с фанатиком

.

Я шесть недель был в походе, инспектируя одну из тех знаменитых пограничных зон, которые мы отвоевываем у мухи цеце

.

И ничего не знал

.

Из высокой травы выходит белый, говорит, что, переправляясь через Обо, Ромен Гари Корни неба потерял охотничьи припасы, и спрашивает, могу ли я ему немного помочь

.

Я и помог

.

Он мне сказал, что он натуралист, изучает африканскую фауну;

я ответил, что это благородное дело, – вот и весь сказ»

.

Позже, когда и Сен-Дени был вынужден, как и все, без конца мусолить «отчего» и «как» в деле, где каждый видел не больше того, что ему хотелось, после того, как от всех событий остались только долгие звездные африканские ночи, за которыми всегда сохраняется последнее слово, Сен-Дени признался иезуиту, что в ту минуту он почувствовал рядом, с почти физической осязаемостью, мучительную женскую тревогу

.

Она прислушивалась к тому, что он говорил, но с таким вниманием, что он даже повернул к ней голову – ему казалось, что его окликнули

.

«Она стояла в тени, держась за концы серой кашемировой шали, и в ее полной напря жения неподвижности было то, что я до сих пор мог представить себе только по греческим трагедиям

.

Стоило мне ее увидеть, такую прямую, застывшую за спиной у этой жалкой своры, готовой меня бранить на все голоса, стоило мне встретить ее взгляд, как я тут же почувство вал, что она заодно с ним, что все это так или иначе ее касается;

что она на стороне Мореля

.

Помню, я подумал как дурак: «Эге-ге

.

.

.

», но в том была не столько ирония, сколько желание защититься от этой волны страсти в ее взгляде, волны, которая обрушилась на меня, подхва тила и повлекла

.

Я, конечно, тогда и представления не имел, что происходит в ее красивой головке, – я говорю «тогда», хотя мы и сегодня не очень далеко в этом знании продвинулись

.

Твердо можно сказать одно – что место там найдется всем, и вам, и мне, и стадам слонов, и даже многому другому, – даже тому, например, что еще не успело родиться

.

Но в ту минуту я, конечно, ни о чем не подозревал»

.

Он подбросил несколько веток в огонь, пламя вспыхнуло, приблизилось, потом снова успо коилось

.

Иезуит вглядывался в темноту

.

«Но в конце концов, – продолжал Сен-Дени, – может, потому, что я так долго жил один, мне кажется, что главную роль тут сыграло одиночество

.

По-моему, этот субъект, этот Морель так нуждался в людях, ощущал возле себя такой провал, такую пустоту, что ему понадобились все стада Африки, чтобы ее заполнить, но, пожалуй, их тоже не хватило бы

.

Вы сами видите, отец, что он очень далеко зашел, но и вы, я уверен, считаете: это произошло только потому, что дорога им была выбрана неправильно»

.

Сен-Дени на секунду замолчал, чтобы вновь почувствовать тишину ночи, вглядеться в стада холмов, толпившихся в лунном свете у их ног

.

«Люди, вероятно, поймали мой взгляд, потому что все головы обернулись к Минне, разда лись смешки и чей-то голос с иронией произнес: «А вы знаете, что Минна подписала?» Мне рассказали о петиции и о том, что она поставила под ней свою подпись

.

«Ну так давайте же выпьем», – предложил я ей

.

Она отказалась: некогда, – ей надо следить за официантами, за проигрывателем

.

Она повернулась ко мне спиной и ушла

.

И у меня, уж не знаю поче му, появилось дурацкое чувство, что я теряю ее навсегда

.

Она поставила новую пластинку:

«Помни забытых людей» или что-то в этом роде

.

Но почти сразу вернулась и словно помимо своей воли села за наш столик

.

Ее явно интересовало то, о чем здесь говорят

.

Говорили же, естественно, о Мореле

.

Что у него больше нет ружейных припасов, не считая нескольких патронов, которые я ему дал, что он долго в лесу не протянет и сдастся

.

Да, добавил кто-то, – дело дрянь, и трудно сказать, чем ему помогут слоны

.

Вдруг мне стало невмоготу: вокруг царила атмосфера охоты за человеком и черт знает какого сведения счетов с самим собой, у себя в жалком углу

.

Особенно это чувствовалось в отношении Орсини

.

Он сидел за дальним столиком, – по-моему, презирал меня, обвиняя с высоты двадцати веков самой что ни на есть белой цивилизации в том, что я «обуглился», – но его голос настигал с другого конца террасы, голос, за который на него даже нельзя было сердиться, – следовало принять наравне со всеми Ромен Гари Корни неба другими голосами ночи

.

Он говорил с журналистами, а те почтительно слушали, – ведь как бы там ни было, это был первый, кто «сразу все понял»

.

Он обличал «преступную нерадивость властей» и сетовал на «непоправимый ущерб, который нанесен белым в Африке», Говорил и о некоем пособничестве «высокопоставленных лиц» и тут произнес по адресу Мореля приме чательную, поистине полную прозорливости фразу

.

Своим пронзительным голосом, пылая от возмущения, – Боже, опять я о его голосе! – он вдруг воскликнул со странной интонацией, и торжествующей, и язвительной: «И не забудьте, господа, что мы говорили о том, кого вы зове те идеалистом!» Я никогда не слышал, чтобы ненависть так близко подходила к истине

.

Ведь каким-то немыслимым образом – злобным, причудливым, как сама эта мысль, Орсини, как мне кажется, попал в точку;

голос его словно колокол зычно прогудел отходную по другому древнему стаду нескладных, трогательных гигантов, самозабвенно преданных идеалам чело веческого достоинства, не говоря уже о терпимости, справедливости и свободе

.

И подумать только, что, потерпев одну неудачу за другой, пережив одно разочарование за другим, один из них, одержимый амоком и уже не зная, кому верить, очутился в черной Африке, чтобы умереть рядом с последними слонами! В этом было что-то от отчаяния и поражения, за что Орсини не мог не зацепиться

.

Но он пошел еще дальше, гораздо дальше, – до чего же вышло комично, я никогда не забуду его последней тирады как одной из лучших минут моей жизни:

«И я вот что скажу вам, господа, вот что я вам скажу: он гуманист!» Я чуть было не вскочил, чтобы пожать ему руку

.

На миг мне даже почудилось, что у него есть чувство юмора, особый дар обозначить одним словом надежды и отчаяние многих из нас

.

Но это было не так, совсем не так

.

Он просто определял своего врага, вот и все

.

Орсини не был способен на юмор, на эту любезность по отношению к противнику

.

То был человек, который, если ему было больно, попросту драл глотку»

.

– Сен-Дени дернул головой: – И все же одного я так до конца и не понял: почему с самого начала этой истории Орсини воспринимал ее как свою личную драму, словно то был для него вопрос жизни и смерти? Вы скажете, что он был прав, именно так и обстояло дело, он защищал себя и до самого конца, как он выражался, «не позволял водить за нос», – но это же ничего не доказывает, ибо предчувствие того, что его ожидало, должно было, наоборот, заставить Орсини вести себя спокойно

.

А может, он объяснил свое поведение, воскликнув с глубочайшим убеждением: «Это же идеалист!» – но тогда пришлось бы считать дуэль, на которую он вызвал Мореля, совершенно бескорыстной и почти святой, ибо стран ное наваждение – будто все, что так или иначе связано с идеализмом, направлено против него лично, свидетельствует, несмотря ни на что, об искренней, мучительной одержимости

.

Я помню его последнюю фразу, брошенную с таким пафосом, будто она была обращена к одной из тех потусторонних сил, которые, как ему казалось, толпились вокруг и ему грозили и чье присутствие он ощущал во всех людских деяниях: «В противовес инертности властей, не спо собных действовать из-за проникновения кое-кого в их ряды, найдется несколько старых, но решительных охотников, которые возьмут это дело в свои руки!» Я отошел подальше, чтобы не присутствовать, не слышать этого голоса, не находиться рядом с этой посредственностью, одержимой гигантоманией и в своем ничтожестве поносившей весь мир

.

То была одна из тех минут, когда вам нужен весь необъятный простор, доступный глазу на земле и в небе, чтобы не потерять веру в себя

.

Минута, когда нужно что-то большее, чем ты сам, когда тяжесть, са мо существование материи заставляют тебя мечтать о невозможной дружбе

.

Мне не терпелось выйти на воздух, снова увидеть мои звезды – ведь из них и создана наша древняя Африка, если правильно на нее посмотреть

.

– Сен-Дени поднял лицо к небу

.

«Оно было повсюду, столь громадное, что казалось близким»

.

– «Прямо рукой подать, правда?» – спросил он с таким душевным покоем, словно черпал из самого источника гармонии

.

«Мне было грустно, и с того вечера всякий раз, когда вспоминаю Орсини, я не чувствую к нему вражды, все больше его Ромен Гари Корни неба понимаю, и он как бы становится ближе

.

Я еще вижу его в белом костюме, со ртом, злобно сведенным каким-то тотальным всезнанием, – что на самом деле лишь подлая проницатель ность, нельзя же назвать эту гримасу улыбкой, – до последнего вздоха отвергающим всех, кто, подобно Морелю, пытается слишком громко и слишком явно восславить высокое звание человека, требуя от нас великодушия, которое найдет на земле место всем чудесам природы;

да, я его еще вижу и, наверное, буду видеть всегда – глаза, горящие злобой, кулаки, воздетые над головой и доказывающие скорее бессилие кулака

.

Некультурный, едва умевший писать, что скрывал за невыносимой напыщенностью речи и готовыми фразами, он тем не менее пер вый понял Мореля и подлинную подоплеку всего, что случилось, а это ведь признак какого-то странного их родства

.

Может, оба они были одинаково глубоко и болезненно одержимы той же идеей, но один посвятил себя ей, а другой в жалком бешенстве боролся с ней

.

Может, обоих терзал один и тот же порыв, но они восставали против него с двух противоположных сторон и где-то, в одной точке, должны были встретиться

.

Впрочем, что я об этом знаю? В таком деле всякий может думать что хочет

.

Двери открыты, входите, с чем можете

.

Порой мне кажется, что Орсини не без отваги мелкой шавки защищал собственное ничтожество от слишком высокого представления о человеке, в котором ему не было места

.

Он был готов себя презирать, так как не заблуждался и на свой счет, но уж никак не допускал, чтобы более чем скромное мнение о себе лишало его места среди прочих людей

.

Наоборот

.

Он видел тут знак принадлежности

.

Изо всех сил тащил вниз на себя покрывало, другой конец которого Морель держал чересчур высоко, и пытался прикрыться им, всеми способами доказать, что он не изгой

.

В глубине души он должен был страдать от душераздирающей жажды братства»

.

– Сен-Дени замолчал

.

Он, как видно, сам почувствовал противоречие между сочувствием, которое выдавали эти слова, и единственным видом братства, которого жаждал сам, – со звездами

.

.

.

Но он знал и то, что противоречия – плата за все истины о человеке

.

Он пожал плечами

.

«Но я вам надоел с Орсини

.

Уверен, что вас он не интересует, впрочем, это его удел, которым он не уставал возмущаться

.

Я знаю, что если давить на душу, как на тюбик с зубной пастой, то в конце концов можно получить несколько капель чистоты

.

Что ж, оставим, если хотите, Орсини в покое

.

Ему неуютно на этой высоте

.

Так вот, я ушел с террасы и направился к выходу

.

Под дурацкой триумфальной аркой, которая его украшает, я вдруг почувствовал, что меня кто-то взял за руку

.

Я выругался: чернокожие девушки, а то и парни иногда при ходят сюда предлагать свои услуги, наспех оказываемые тут же, между пустыми прилавками базара

.

Но это была Минна

.

«Можно с вами поговорить?» У меня не было особого желания с ней разговаривать

.

С тех пор как впервые ее увидел, я, приезжая в Форт-Лами, избегал с ней беседовать и даже слишком часто на нее смотреть

.

Живу один, в чаще, безо всяких воспоминаний, и мне вредно возвращаться в лес на девять месяцев, имея перед собой образ такой девушки

.

Тут вот скребет-скребет, до того, что уж думаешь, правильно ли ты прожил свою жизнь, не проворонил ли ее? Я ответил Минне, что да, с удовольствием! Надеюсь, вы оцените, какая у меня сильная натура? Я не робею перед опасностью»

.

Ромен Гари Корни неба XVI «Она повела меня в свою комнату

.

Отель «Чадьен» построен в пышном стиле колониальной выставки 1937 года, и ее комната была на верхней площадке винтовой лестницы, в одной из двух башен, на которые опиралась триумфальная арка;

я о ней упоминал

.

Должен отметить, что Минна убрала комнату с большим вкусом

.

Можно вообразить, как бы она обставила свой настоящий дом

.

Что ж

.

.

.

– Сюда они никогда не приходят, – сказала она, – никогда

.

– Она смотрела на меня внимательно, даже с каким-то вызовом, явно готовясь защищаться или оправдываться, но я вовсе не желал обсуждать подобные вопросы – какое это имело значение? Помню, меня больше всего поразили рисунки, пришпиленные к стенам;

они пробудили во мне смутные воспоминания детства и даже память о родителях

.

Да, подумал я, она права, что никого сюда не пускает

.

Это могло бы смутить клиентов, поумерить их пыл

.

Как видите, я был не слишком добродушно настроен

.

Я повернулся к этой высокой молодой женщине с шапкой светлых волос, к этой немке, – что сразу бросалось в глаза, – с очень бледным лицом и глазами – как бы это получше выразиться? – не имевшими со всем, что тут было, ничего общего

.

Мне вдруг захотелось спросить ее: да что же вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

Такой вопрос в Чаде можно задать многим, поэтому его никогда и не задают

.

Мне к тому же показалось, что она малость выпила

.

Глаза у нее блестели, веки слегка покраснели, лицо горело от возбуждения;

она уже не сдерживалась, не скрывала своих чувств, как только что внизу, на террасе, на виду у посетителей

.

В ее манере не было и следа покорности, и она больше не куталась в шаль, словно та была ее единственной защитой, а высоко держала голову, чуть ли не с торжеством, да и с вызовом тоже

.

Не знаю почему, но меня вдруг охватила антипатия, нечто вроде физического отвращения

.

Она мерила комнату быстрыми шагами, двигалась резко, почти как автомат

.

Будто спешила

.

На столе стояла бутылка коньяка и один бокал

.

Я пристально поглядел на бутылку, но Минна с презрительной улыбкой покачала головой

.

– Ах нет, – сказала она, – я не пьяна

.

Мне, конечно, случается выпить рюмку в собствен ном обществе

.

– По-французски она говорила не слишком хорошо

.

Акцент, во всяком случае, был очень заметный, она произносила «шара» вместо «жара», и в голосе ее не чувствовалось сдержанности, она говорила чересчур громко

.

– Но сегодня я чокнулась с тем, кого здесь нет

.

Признаюсь, что и я совершил ту же ошибку, что и остальные

.

Было так легко обмануться, так удобно

.

Я немножко знал биографию этой девушки;

вдобавок имел полное представление о том, что тогда происходило в Берлине, – война, взятый приступом город, возмездие, разва лины, трудное существование, а потом – мужчины, пользовавшиеся ею для своих маленьких надобностей

.

Поэтому я, кажется, должен был понимать, откуда ее симпатия к Морелю и к той борьбе, которую он ведет в защиту природы

.

Но я ошибся, как и все остальные, я тоже подумал о плохом, что проще всего объясняет поведение человека, и это не делает мне че сти

.

.

.

Но тут-то и кроется дьявольская особенность всей этой истории

.

Полагал, что имеешь дело с другими, а оно было в тебе самом

.

Вот я и говорил себе, что раз эта девушка за свои двадцать три года навидалась всей грязи, которую может предложить человечество, стоит ему чуть-чуть постараться, значит, она должна чувствовать только злорадство, думая о том, что в глубине африканских джунглей бродит человек, объявивший нам партизанскую войну и Ромен Гари Корни неба переметнувшийся со всей своей амуницией и пожитками на сторону слонов

.

Я вдруг увидел, как эта

.

.

.

эта берлинка запирает на ключ дверь своей комнаты и произносит «прозит», под нимая бокал за здоровье такого же фанатика, как она сама, восставшего против общего врага

.

Ну да, тут просто ненависть, я представил себе все с такой быстротой, которая прежде всего свидетельствовала о моей слепоте

.

Как же я мог так ошибиться?» Тот, кто слушал Сен-Дени в тишине окружающих холмов, понимал по горечи его тона, что старый африканец этой ошибки никогда не забудет

.

«Не знаю, сумею ли я толком вам объяснить

.

Я, без сомнения, был предубежден

.

Тут было нечто вроде инстинктивного недоверия к тем, кто чересчур много страдал

.

Ведь невольно раздражаешься при виде калек – они оскорбляют тебя своим видом

.

И думаешь, что люди, которые слишком настрадались, больше не способны

.

.

.

быть твоими союзниками, а ведь в этом-то вся суть

.

Что им уже чужда доверчивость, оптимизм, радость, что их каким-то образом безвозвратно испортили

.

Они обозлены, их несчастьям, конечно, сочувствуешь, но и попрекаешь тем, что они пережили подобное

.

Немецкие теоретики расизма проповедовали истребление евреев отчасти и во имя этой идеи: евреев слишком много заставляли страдать, а поэтому они не могли стать ничем, кроме врагов рода человеческого

.

Вот какой была сначала моя реакция, правда не лишенная жалости

.

Я искренне верил, что единственная связь между этой девушкой и Морелем – затаенная злоба и презрение к людям

.

Но ведь суть была, – как об этом говорят, а главное, пишут, – в человеческом сострадании, в доверии, доведенном до предела, до еще не исследованных глубин, в бунте против навязанного нам жестокого закона, – вот эту суть мне действительно трудно было постигнуть

.

И должен сказать, что она нам не помогала, – та девушка Минна

.

– Я хотела вас поблагодарить, – сказала она с какой-то даже торжественностью в голосе, словно пытаясь установить между нами официальные отношения

.

Ich wollte Ihnen danken, перевел я мысленно с невольным раздражением

.

Она закурила сигарету

.

– Я хотела поблагодарить вас за то, что вы ему помогли

.

Дали хинин, патроны и не выдали полиции

.

Вы, по крайней мере, все поняли

.

– «Да нет же, Господи спаси, ничего я не понял!» – В голосе Сен-Дени звучало насмешливое недовольство

.

Я же ровно ничего не понял, но повторяю, эта девушка вовсе не рассеяла моего недоумения

.

А знаете, что она сделала?

Может, она что-то прочла в моем взгляде, – трудно было отвести глаза

.

.

.

Она улыбнулась – и что самое удивительное, со слезами на глазах, клянусь вам, – улыбнулась и развязала пояс, а потом приоткрыла халат

.

– Хотите? – спросила она

.

Она стояла передо мной, подбоченясь, в полураспахнутом халате и смотрела на меня, высоко подняв голову

.

Вот какое мнение было у нее о мужчинах, и она мне показывала, что я – не исключение

.

«Если хотите, – сказала она

.

– Для меня это ровно ничего не значит, не играет роли, никогда не играло, и уже больше не пачкает

.

Но если это вам доставит удовольствие

.

.

.

» Она опять улыбнулась, как больничная сиделка, сестра милосердия

.

.

.

Недаром говорят, будто после падения Берлина эти девицы стали сексуальными извращенками, истеричками

.

– Сен-Дени в бешенстве помотал головой

.

– Поди-ка тут разберись

.

Надо было видеть это высокомерие, оно ведь так характерно для расы господ! «Для меня это ровно ничего не значит, не играет роли, никогда не играло

.

.

.

и уже больше не пачкает»

.

Я и сейчас слышу, как она говорит, – спокойно, с оттенком торжества, словно никто никогда ее не топтал

.

.

.

Что она хотела сказать? Что подобные вещи вообще не могут замарать? Хотела ли она смыть с себя свое прошлое, вернуть хоть какую-то невинность? Прогнать воспоминания? Отвоевать обратно Берлин? Была ли просто девчонкой, которая хотела себя защитить, мужественно дралась, пыталась придать незначительность тому, что ее больше всего задело, больше всего истерзало? Во всяком случае, так она стояла передо мной в распахнутом халате и

.

.

.

Ромен Гари Корни неба Сен-Дени судорожно сжал руки, словно хотел раздавить пустоту

.

– Я ее не тронул

.

Из уважения к человеку;

в конце концов, у каждого – свои слоны

.

Мне нельзя было потерять доверие к себе

.

Во всяком случае, такие оправдания я нахожу себе сегодня

.

Думаю, что был просто ошарашен и утратил всякую способность реагировать

.

Короче говоря, я не провел незабываемую ночь в ее объятиях, не провел и пяти минут, которых хватает мужчине для полного счастья

.

Думаю, что взгляд мой выражал скорее жалость, потому что она довольно нервно запахнула халат и до краев наполнила свой бокал коньяком, как маленькая девочка, которая хочет показать, что умеет пить

.

– Слишком много пьете, – сказал я

.

Вот и все, что я мог сделать, чтобы показать, насколько она мне безразлична

.

Она поставила бокал

.

И конечно, заплакала

.

– Где он?

Не знаю, что прозвучало в ее голосе, какая внезапная страсть, но помню, что подумал:

везет же людям! Мне пятьдесят пять лет, но я много бы отдал, чтобы быть в этот миг на месте Мореля, вы уж поверьте: а его место было не за пятьсот километров отсюда, в гуще джунглей Уле, он жил в этом голосе

.

А она еще меня спрашивает, где он! – Сен Дени возмущенно поглядел на иезуита, и отец Тассен одобрительно кивнул, показывая, что разделяет его недоумение

.

– Мадемуазель, – сказал я, да простит мне Бог эту шпильку, – я знаю, что вы готовы побежать в чащу леса, чтобы взять Мореля за руку и попытаться спасти, но нельзя же терять голову

.

Должен вам признаться: я встретил его на опушке вовсе не случайно

.

Я перевернул небо и землю, чтобы узнать, где он находится, чтобы встретить его и попытаться урезонить

.

Мне это, как видите, не удалось

.

– Минна, ничего не говоря, снова закурила и поглядела на меня своими серыми глазами, которые старательно скрывали, что она обо мне думает, – должно быть, она думала, что я жалкий дурень

.

Иезуит отрицательно мотнул головой, словно желая вежливо выразить свое несогласие

.

«Вот уже несколько недель, – продолжал я, – тамтамы в лесу говорят только о нем, а я последний из белых, кто понимает язык африканских барабанов

.

То, что они рассказывают, не предвещает ничего хорошего, ни для Мореля, ни для мирной жизни в колонии, ни для местных племен

.

Рождалась легенда, и я понимал, что Морелю будет трудно не стать ее героем

.

Тамтамы говорили языком ненависти, и я клянусь – там не было и речи о слонах

.

Вот что я хотел объяснить Морелю

.

Объяснить, что его одурачат

.

Потому что – говорю вам и могу повторить губернатору, – Морель уже не одинок, он попал в лапы к одному из тех политических агитаторов, которым мы привили в наших школах, в наших университетах, а главное, нашими высказываниями, предрассудками и поведением, словом, нашим примером все то дурное, чем давно страдаем сами: расизм, нелепый национализм, мечту о господстве, о могуществе, экспансии, политические страсти, – словом, все

.

Я слишком долго живу в Африке, чтобы и самому порой не мечтать об африканской автоно мии, о Соединенных Штатах Африки, но я бы хотел, чтобы раса, которую я люблю, избежала новой африканской Германии, новых черных Наполеонов, новых исламских Муссолини, но вых Гитлеров с расизмом наоборот

.

А эти нотки мое натренированное ухо расслышало в речах тамтамов

.

Вот почему я стремился, чего бы это ни стоило, встретиться с Морелем, хотя он и не по моему ведомству, то есть не в моем округе, – но в тебе либо сидит бюрократ, либо нет

.

В моем районе племена ведут себя безупречно, я за них отвечаю вот уже двадцать лет, и, кля нусь, пока я там, никто не заявится их мутить

.

У меня еще есть такие углы, где туземцы до сих пор живут на деревьях, – и не я заставлю их оттуда слезть

.

Все, что я намерен сделать, – это сохранить несколько свободных веток для тех, кто выживет после атомного века

.

Я знаю, что начальство меня едва выносит;

с нетерпением ждет, когда я умру от приступа желтухи

.

Ромен Гари Корни неба Знаю и то, что я человек отсталый, живой анахронизм, к тому же не очень умен и научился тут в Африке любить черных земледельцев, что никак не вяжется с «прогрессом»

.

К тому же я наивно мечтаю, что Африка когда-нибудь получит независимость, выгодную для африканцев, но знаю, что между мусульманскими странами и СССР, между Востоком и Западом ведутся торги за африканскую душу

.

А эта африканская душа такой замечательный рынок для на шей продукции! Попутно я больше верю в фетиши моих черных, чем в ту политическую и промышленную дешевку, которой их хотят завалить

.

Да, я, конечно, анахронизм, пережиток минувшей геологической эпохи, – кстати, как и слоны, раз о них зашла речь

.

По существу, я и сам – слон

.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.