WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||

«. ...»

-- [ Страница 6 ] --

невинность? отказ смириться с унижением быть человеком? – слегка трясущаяся голова, за Ромен Гари Цвета дня стывшая бровь, оцепеневшая от огромного усилия оставаться невозмутимым, отстраненным, хранить достоинство, – барон, в общем, был слишком хорош, слишком стилизован, чтобы быть настоящим

.

.

.

Конечно, они блестяще, талантливо облапошили растяпу, и этот растяпа не мог удержаться от того, чтобы не выказать им некоторое восхищение

.

Как же он мог быть таким дураком? Сейчас, когда он думал об этом, его больше всего поражал своей очевидно стью бинокль

.

«Лейка» уже целую вечность выпускала такие, с маленькой камерой внутри, для профессиональных любителей чужих секретов

.

«Зачем этот бинокль?» – спросил Вилли у Сопрано

.

«Он любит смотреть на горизонт, – объяснил Сопрано

.

– Он это любит

.

.

.

У каждого свой вкус, ведь так, – как говорила собака, вылизывая себе зад

.

Он может часами смотреть на горизонт и ждать

.

.

.

Он очень строгий католик», – добавил он гордо, без какой-либо видимой связи с тем, что только что сказал

.

«Можно вас спросить, где вы откопали это сокровище? У антиквара?» – «Нет, – произнес Сопрано без намека на юмор

.

– Я встретил его на Виа Аппиа в Святой год

.

Он совершал паломничество, босой

.

.

.

Я его оставил при себе

.

Он стоящий чело век, знаете», – добавил он в каком-то порыве

.

.

.

Барон стоял у двери, повиснув на трости

.

Он слегка дрожал на своей опоре, от котелка до колен

.

Он явно пытался сдержаться, уцепиться за свое достоинство

.

Но все же пукнул

.

«Волнение», – коротко пояснил Сопрано, беря его под руку

.

Барон издал целую серию этих негромких особенно удивительных звуков

.

«Сдает, – про комментировал Сопрано

.

– Ему немного досадно разлучать их

.

Влюбленные его умиляют

.

.

.

» Вилли откинулся на спинку кресла и попытался рассмеяться, но тут же принялся чихать, долго, полузадыхаясь: он еще неважно себя чувствовал

.

Но ему показалось, что он дышит все же чуть лучше, и к нему на какую-то секунду вновь вернулось нетронутым то чудесное умиротворение, которое он ощутил когда-то после ночи, проведенной на лесном кладбище, когда наконец-то, после ночи ужаса, занялся день, возвращая каждому тревожному силуэту и тени вокруг его повседневный мирный облик

.

Справа от него была распахнутая балконная дверь, и он с симпатией смотрел на нагромождение вилл: со своими зубчатыми башенками, лоджиями, минаретами, они при каждом приступе кашля прыгали у него перед глазами

.

Псев доготика, псевдомавританский стиль, псевдовенецианский

.

.

.

Подделка, подделка, подумал он с облегчением

.

Вижу, у меня были предшественники

.

Он довольно долго кашлял, затем встал, дотащился до окна, открыл ставни, попытался глубоко вздохнуть

.

Сначала он не увидел ни чего, кроме света, и ощутил у себя на лице слабый мистраль, но тот останавливался у него на губах, останавливался, и ему пришлось довольствоваться этой лаской свежего воздуха на своих ресницах и шее

.

Немного напоминает Энн, подумал он, сам толком не зная, что он под этим подразумевает

.

Он открыл глаза и удивился, увидев в нескольких сотнях метров от виллы Сопрано и барона, взбирающихся на холм

.

Они приближались к дороге на Горбио, которая виднелась за поворотом, позади оливковых деревьев

.

Он предпочел бы не заметить их, но было слишком поздно, и он глупо смотрел на них, пытаясь понять, что же они там делают

.

Очевидно, вышли из дому самое большее десять минут назад, подумал он

.

А ведь у него было такое ощущение, что протекли часы

.

Может, они хотели еще раз сфотографировать парочку

.

Он на мгновение задумался, а не попытаться ли ему нагнать их, вырвать фотоаппа рат и завладеть пленкой, сказать им, что он никогда не был простофилей, что он посмеялся над ними по-царски

.

Ну нет, вспомнил он, не нужно им мешать, нужно дать им увязнуть по шею, а затем мастерски перевернуть ситуацию, объявив о фильме

.

Он ощутил тупую боль в груди, она все усиливалась, как будто в нем что-то раздувалось, перерастало пределы

.

Сердце

.

Природа

.

Красоты природы

.

Он почувствовал, как колени его ослабли, и обернулся, решил вернуться и сесть, и в тот же миг он увидел на стуле бинокль

.

Он застыл

.

Он знал, что совсем недавно бинокля здесь не было, он огляделся, но у юмора не было Ромен Гари Цвета дня лица, черт, физического присутствия – кроме этого бинокля, оставленного лежать на стуле на расстоянии руки

.

Теперь он мог узнать

.

Ему стоило лишь взять бинокль и осмотреть его

.

Но он уже знал

.

Вокруг него было слишком много неумолимых фактов соучастия, чтобы ему еще требова лось это доказательство

.

Он теперь знал, что реальности неведомы жанр, условность, закон, пределы, что реаль ность могла быть еще и этим

.

Ибо он тут же узнал ее

.

– Шлюха! – крикнул он

.

Он схватил бинокль

.

Но не для того, чтобы проверить, не скрывает ли он чего-нибудь

.

Он уже даже не думал об этом

.

Он думал только об Энн и о том, что он сделал, и он бросился к окну и стал смотреть

.

Трясущимся и напрягшимся пальцам было трудно навести фокус

.

Сопрано и барон прыгали у него перед глазами, приближались, удалялись, сливались и разделялись в неком абсурдном балете, который ему не удавалось остановить

.

Затем он увидел, что они стоят за тутовой изгородью

.

Из всей дороги было видно лишь то место, где она возникала на повороте перед Горбио, там как раз показались Энн и Ренье;

обнявшись, они медленно спускались по дороге, над морем, которое доходило им до пояса и делило их с небом, и он видел ее белую рубашку и ее волосы, которые развевалась на ветру, и юбку, вившуюся вокруг ее колен

.

Ниже, как раз по ту сторону последних оливковых деревьев, колыхавшихся у его ног, над кустами вытягивал шею Сопрано, абсолютно неподвижный в тени от облаков, мчавшихся над долиной, – и он что-то держал в руке

.

Но это было невозможно

.

Невозможно

.

Не может быть, чтобы ему такое подстроили

.

Вилли бросил бинокль и побежал к лестнице

.

Стояла отличная погода

.

У неба, оливковых деревьев, земли были надежные и хорошие цвета, которым не грозило никакое потрясение, кроме смены времен года

.

И первой секундой осознания, которая мелькнула у Вилли, когда он бегом взбирался среди оливковых деревьев в костюме Пьеро, в раздуваемой ветром блузе» стала секунда инстинктивной злобы к этой отстраненности мира, к этому спокойному и непростительному отказу, простиравшемуся с неба на всю землю, принять участие в панике какой-то мыши

.

Вот тогда он и услышал выстрел

.

Он вновь поднялся

.

Вероятно, он упал, потому что он вновь поднялся

.

Энн, Энн, попытался он крикнуть, я не хотел этого, я только воображал! Он попытался проглотить что-то застряв шее у него в горле, но нет такого широкого горла, чтобы можно было проглотить реальный мир

.

Да нет же, подумал он, это невозможно, это какой-нибудь охотник в горах

.

.

.

Жизнь не может оказаться еще и такой! Он повернулся к оливковым зарослям, где передвигался один лишь мистраль

.

Внезапно он услышал тишину вокруг, невероятную тишину, и увидел небо и впервые понял, откуда исходит тишина

.

Ну что ж, нужно будет заказать музыку Боброву, подумал он с презрением и наконец-то почувствовал, что вновь стал самим собой

.

Ему захоте лось вынуть золотой портсигар и взять сигарету и снова закрыть портсигар с сухим щелчком – ему захотелось сделать этот жест из-за щелчка

.

Но у него уже не осталось сил на жесты

.

Он все же выпрямился и внезапно вспомнил барона и полностью понял его и пожалел, что не пожал ему руку, а главное, что не подумал надеть пару белых перчаток или, еще лучше, фрак и цилиндр, чтобы хорошенько отметить, хорошенько подчеркнуть расстояние, отделяю щее человека от того, что с ним происходит

.

Затем он наклонился, взял маленького Вилли и еще нашел в себе силы, чтобы дотащить его до вершины холма, прямо над каскадом, до так называемого Прыжка Пастуха, – он нашел в себе силы и мужество сделать это, и море, небо и Ромен Гари Цвета дня оливковые деревья то приближались, то удалялись, то сливались в одну бесформенную массу, как будто весь цирк наставил на Вилли свои бинокли и пытался сфокусировать их, чтобы насладиться каждой секундой комического и нетленного человеческого достоинства

.

Затем он прижал маленького Вилли к сердцу, слегка поправил ему волосы, вытер нос, глаза и сказал те единственные абсолютно подлинные слова, которые знал:

Тротти, тротти, троттина

.

Спи, мой Вилли, вот луна

.

Но если Вилли не заснет, Месяц Вилли подберет, Взрослым дядям отнесет

.

В бутылке черный Мальчик плачет:

Бутылка разбилась – Голова отвалилась

.

Пим пон дон, Вилли, выйди вон

.

Он поцеловал его в лоб, потрепал ему щечку, затем поднял за загривок и бросил с вершины скалы, чтобы научить его сразу и мечтать, и любить, и жить, и совершил таким образом паде ние, впрочем, чисто физическое, с пятнадцатиметровой высоты, но ему еще хватило времени на то, чтобы улыбнуться и прошептать:

Шалтай-Болтай Сидел на стене

.

Шалтай-Бол тай Свалился во сне

.

Вся королевская конница, Вся королевская рать Не может Шалтая, Не может Болтая, Шалтая-Болтая, Болтая-Шалтая, Шалтая-Болтая собрать! Он хотел было еще закрыть глаза, чтобы уйти первым, но ему не хватило времени, – и на этот раз не было никого, чтобы сделать снимок

.

Он остался там и лежал не один день, пока его искали по всем злачным местам

.

В конце концов первыми забили тревогу птицы

.

Перевод С

.

Маршака

.

Ромен Гари Цвета дня III Вы слышали сосны и видели облака, проплывавшие над долинами, а на склонах холмов вы видели тень от облаков, которая скользила по плантациям гвоздики, по фермам и ки парисам и спускалась на дно долин, где, в интимных уголках земли, сосредоточивалась и наливалась жизненным соком зелень, а по всей равнине вплоть до мыса стояли оливковые деревья, менявшие окраску в зависимости от настроения ветра

.

А вокруг домов были террасы с апельсиновыми и лимонными деревьями, и море по-прежнему висело над землей, раскинув шись вокруг вас и вокруг гор, и было больше голубой воды, чем неба

.

Они ели виноград, который принесли с собой в холщовой сумке, и перед ними, чуть ниже, у въезда в деревню, вокруг водоема, холм, на котором этот виноград уродился и где его собрали: и он тоже был Эмбером

.

В их уголке постоянно дул мистраль, и, чтобы ласкать лицо Энн, чтобы взять его в руки, ему приходилось погружаться пальцами в ее волосы, – так черпают воду из бурного потока

.

Они были далеки от мира и совсем близки к истине

.

Энн внезапно вспомнила боль шой стеклянный дом, который она видела в Нью-Йорке: перед тем как сесть на корабль, она разглядывала его с любопытством туристки, не подозревая, что смотрит на само место, где завязывается ее судьба

.

Стоящее на Ист-Ривер огромное здание Организации Объединенных Наций казалось очередным порывом к небу города, одержимого незнамо какой земной плос костью

.

Очередным порывом, чтобы взметнуться, и возвыситься, и преодолеть, и достичь, но эта огромная вертикаль гораздо больше говорила об одиночестве, чем о братстве

.

Перед их отъездом в Европу отец привел ее взглянуть на новый небоскреб, и Энн рассматривала его дружелюбно, но так же, как и многие другие идеи, которым люди мимоходом платят дань статуей, рисунком на стенах пещеры Ласко или Акрополя: она не ощутила никакой живой надежды

.

В сердце самого большого города мира небоскреб Организации Объединенных На ций походил на очередную формальность, вежливый знак цивилизации, которая заботится о своем внешнем виде, на выполненное урбанистическое обязательство, вроде какого-нибудь музея или муниципального стадиона

.

Нужно было сделать усилие, чтобы вспомнить, что это гигантское строение возникло из новой, шаткой и зыбкой веры жизни;

строение, в котором не было ничего от торжествующей уверенности соборов, быть может, потому, что оно гораздо больше отстаивало разум, чем веру

.

Из-за этого, ты уезжаешь из-за этого! – подумала она вдруг, держа руку на щеке мужчины и вспомнив, что она, возможно, потеряет его навсегда во имя надежды, слишком хрупкой и слишком надуманной, чтобы она смогла вдохновить вас

.

Дворец ООН, Организация Объединенных Наций, Ассамблея Объединенных Наций – было довольно трудно сделать из этих слов родину

.

Под облаками Ист-Ривер огромный стеклянный фасад, казалось, зависел от малейшего сотрясения

.

Ты и правда в это веришь? – спросила она его однажды, и он едва не сказал, очень яростно, «нет», настолько слово «верить» отяжелело от надувательства и предательства

.

Человеку того времени трудно было сделать подобное признание

.

Он улыбнулся, вспомнив барона Ла Марна, испанского гранда, герцога Локарно, принца Женевы, рыцаря Лиги защиты прав человека, московского дружинника, господина Хиросимы

.

Было так трудно сказать: да, я в это верю – еще, по-прежнему и несмотря ни на что, было все тяжелей и тяжелей придерживаться великой традиции лирических клоунов – Вильсона, Бриана, Леона Блума, Пьеро, Чаплина и братьев Фрателлини, Но честь быть человеком в том и состоит, чтобы вечно начинать снова быть человеком

.

И это было просто делом очередных нескольких кремовых тортов на лице нескольких мертвецов

.

Достаточно бы ло сжать зубы и по-прежнему заставлять над собой смеяться

.

Я в это верю, ответил он, пусть Ромен Гари Цвета дня даже и опосредованно, через миллионы людей

.

Полагаю, что это и есть братство

.

Так, гово ришь – стеклянный? Ну да, и очень хорошо, что это так: может, они и в самом деле верят в свое новое строение, если воздвигли его как сам символ хрупкости

.

Ведь любят же мужчины женщин

.

Таким образом они коснулись своего творения, скрепили его женственностью, что бы лучше его защищать

.

.

.

Он говорил «они», говоря о людях, чтобы еще попытаться спасти приличия, чтобы подчеркнуть – бедняга! – что речь идет о посторонних

.

Трудно было думать о сражающихся в Корее как об умирающих за очередную цитадель, за какое-нибудь новое творение из бетона и стали, впившееся в землю, как новая дамба: терпимо было думать о них как об умирающих за то, чтобы защитить хрупкую нежность дыхания

.

Все чаяния человека запечатлены в хрупкости, и их постоянство в неудаче – быть может, единственное подлинное достоинство, которое мы можем отстаивать

.

Гарантье, подняв глаза к огромной стене небо скреба, переливавшейся от проходивших мимо облаков, сказал лишь: «Стекло

.

.

.

Боюсь, что из этого не получится даже красивых руин»

.

– Придвинься поближе

.

Да нет же, всегда можно, если захочешь

.

– Вот так?

– Вот так

.

Слышны были колокольчики баранов высоко в горах и смех детей в долинах, и мистраль, казалось, из всех шумов выбирал те, которые было легче всего нести

.

– Жак

.

– Да

.

– Расскажи мне немного о себе

.

Я тебя не знаю

.

Мне о тебе ничего не известно

.

– Да нет, все-таки кое-что известно

.

– Может быть, основные вехи

.

Мне бы хотелось знать мелочи

.

Те, что как раз и важны

.

Давай поделись со мной

.

У нас даже не было времени рассказать друг другу о себе

.

– Расскажи ты

.

– Ну что ж

.

.

.

Прежде всего, я замужем

.

– Ну, это – основные вехи, – сказал он

.

– Мне бы хотелось знать мелочи

.

Те, что как раз и важны

.

Она тряхнула головой, уткнулась носом ему в грудь

.

Он взял ее лицо и долго целовал ее губы, как человек, отдающий лучшее, что у него есть

.

– Вот видишь, – сказал он

.

– Впрочем, я считаю, нужно будет покончить со словами как средством выражения, общения

.

Нужно будет вернуться от них к поцелуям

.

Это дей ствительно единственное цивилизованное средство выражения

.

Они говорят обо всем

.

Они не умеют лгать

.

И даже когда они пытаются, вы угадываете ложь, потому что туда невольно проскальзывает язык

.

– Мне бы следовало остерегаться тебя, – сказала она

.

– Люди, которые говорят красиво, подобны профессиональным танцорам

.

Они безупречно танцуют вальс с кем угодно

.

Он рассмеялся, потому что, помимо прочего, он в течение целой зимы был жиголо в казино в Экс-ан-Прованс, что позволило ему закончить свою учебу на юридическом факультете, не беря денег у матери

.

Она чуть больше укуталась в покрывало, глядя на долины Ментоны, с их гвоздичными террасами с симметричными и четко проведенными линиями, и на внезапное отражение солнца на стеклянной поверхности какого-нибудь парника, когда оно выходит из-за облака, и на белый пар поезда, пересекающего равнину

.

Ближе к Италии скалы становились суровее и отвеснее, и ничего не цеплялось к их склонам, ни дом, ни растения, а на море не было ни складки, и мистраль касался только неба

.

– Возьми еще винограда, – сказал Ренье

.

Он протянул руку, но в салфетке больше не осталось винограда, и он сказал:

Ромен Гари Цвета дня – Завтра возьмем больше

.

.

.

И тут же пожалел, что набросил эту тень на горы и долины

.

Он даже не решился прижать ее к себе чуть сильнее, чтобы не подчеркнуть того, что только что сказал

.

Она чувствовала себя испуганной не столько из-за того, что завтра он уезжал, сколько из-за того, что она не была уверена

.

Нужно было потерпеть, но она пыталась угадать, предвосхитить;

она наблюдала за своим телом, грудью, животом, но это было абсурдно, было слишком рано, еще нельзя было знать

.

Но у нее все же была надежда

.

Она улыбнулась и положила руку на щеку Ренье и погладила ее, но эта ласка была предназначена не ему, так же как и эта улыбка

.

Ее лицо приняло немного виноватый вид – смесь триумфа и невинности, – и Ренье почувствовал себя заинтригованным и поднял ее подбородок:

– Что такое? Что ты от меня скрываешь?

Она тряхнула головой, не произнеся ни слова, спрятала свою надежду под ресницами, начала чрезвычайно внимательно застегивать пуговицы на своей блузке

.

Она никогда не пы талась переубедить его, заставить его отказаться;

был лишь один способ изменить его – воспитать его ребенка

.

Был лишь один способ исправить его – родить от него сына и научить его не уезжать

.

Это все, что она могла сделать

.

Именно так мужчины в конце концов изме няются

.

По ту сторону трагической баррикады жены коммунистов, вероятно, впряжены в ту же невидимую работу, они сейчас тоже медленно, тайно созидают будущий мир в ушах своих сыновей

.

Вот нас-то ничто не разделяет, подумала она, и то творение, над которым тщетно бьются мужчины, выполним мы

.

Мы недостаточно любимы, чтобы удержать вас, но вы все гда оставляете будущее у себя за спиной, когда покидаете нас

.

И уже сейчас вы уходите с большим трудом, чем ваши отцы, вы колеблетесь, вы задаетесь болезненными вопросами, и мы будем продолжать, терпеливо, мягко, наш незаметный прогресс до тех пор, пока вы уже больше не сможете бороться с той нежностью, что просачивается в вас

.

– О чем ты думаешь? – спросил он

.

– Я? – переспросила она, сделав большие невинные глаза

.

– Ни о чем

.

Она встала

.

Они собрали сумки и покрывало и начали спускаться

.

Было три часа дня, и первые туманы уже придавали оливковым деревьям на мысе их голубоватую мягкость

.

Она в последний раз подняла глаза к обрушившимся камням

.

Пройдет лет двадцать – тридцать, подумала она, и маленькие Эмберы из этой деревни с удивлением спросят себя однажды, кто эта старая сумасшедшая американка, что карабкается совсем одна, и это в ее-то годы, к этому недоступному уголку

.

.

.

Они вышли на дорогу на Горбио, пошли вдоль соснового леса, покрывавшего холм справа, против моря

.

Ниже, до самой виллы, уединенно стоявшей среди кипарисов, простирались оливковые деревья

.

Энн увидела два силуэта, двигавшиеся среди оливковых деревьев, между посеребренными верхушками, на которые она смотрела с боль шой высоты и которые сотрясались на свету от порывов мистраля, – двух мужчин, которые возникли на миг на опушке;

на одном из них была белая шляпа;

затем они исчезли среди деревьев;

дорога быстро спускалась, миновала живую изгородь из шелковиц, развалившийся дом, фонтан без воды, заброшенный, со своей датой закладки в римских цифрах, весь по крытый мхом, снова шелковицы, на миг, очень далеко, мелькнули крыши Рокбрюна, белое пятно кладбища, затем, на повороте, деревня скрылась, и осталось лишь море и небо и олив ковые деревья над густым нагромождением шелковиц, неподвижных в дуновениях мистраля, переплетенных, сухих, без единого шепота и местами, то здесь, то там, желтый крик мимозы

.

Ромен Гари Цвета дня IV Было примерно три часа дня, когда, оставив Вилли одного, Сопрано начал взбираться на холм среди оливковых деревьев

.

Было жарко для этого времени года

.

Сопрано нес на плече куртку и спотыкался о камни и корни, чувствуя себя неудобно в лакированных туфлях и широченных брюках, которые задевали за кусты

.

Ему приходилось то и дело останавливаться и дожидаться барона, чтобы помочь тому перейти ручей или перебраться через груду камней:

тогда он заботливо брал его под мышки и терпеливо вел

.

Денди шагал весьма бодро, несмотря на то что почва была размыта первыми весенними ручьями, спускавшимися с гор;

котелок чуть съехал ему на ухо;

барон опирался на трость, не обращая ни малейшего внимания на попадавшиеся на пути колючки: он, как всегда, оставался выше мелких будничных обсто ятельств

.

Погода стояла прекрасная, и в воздухе царил покой, разве что мистраль вносил всюду вокруг себя легкую нотку нервозности: тень от облаков бежала по холму, и оливко вые деревья быстро шелестели своими круглыми и посеребренные листьями, как новенькими банкнотами, – большие оливковые рощи, простиравшиеся во все стороны от его родного дома, всегда представлялись Сопрано, когда он лежал на спине в траве, подложив руки под голову, и ласкал взором бесчисленные листья, большой-большой грудой денег, огромным состоянием, которое ветер пересчитывал у него над головой

.

Он всегда тосковал по богатству, огромному богатству, подобному тому, что сейчас, казалось, пересчитывали у него над головой пальцы мистраля, – именно эта детская мечта подтолкнула его однажды эмигрировать в Америку

.

Ко гда его выслали оттуда и он вернулся на Сицилию, ему еще случалось подолгу прогуливаться под оливковыми деревьями с закрытыми глазами, слушая, как у него в ушах пересчитывает банкноты ветер, и он воображал, будто он не на Сицилии, а в банке, и кассир пересчитывает причитающиеся ему банкноты

.

Он часто думал о том, что бы он смог сделать, будь он дей ствительно богат и волен поступать по своему усмотрению: для начала он бы купил барону «роллс-ройс» с водителем в ливрее и королевского пуделя – Сопрано понятия не имел, что бы это значило – королевский пудель, но эти слова, вычитанные им в одном киножурнале, очень ему нравились, ему представлялось что-то избранное и изысканное

.

Еще он бы мог во дить барона по большим казино, в Сан-Ремо, Монте-Карло, садиться рядом с ним и смотреть, как он гордо, и глазом не моргнув, проигрывает, ко всеобщему восторгу, целое состояние

.

Наконец-то барон был бы на своем месте, живя в беспрецедентной роскоши в самых дорогих отелях, и он бы приглашал Сопрано к своему столу и, быть может, даже разрешил бы ему жить вместе с собой

.

Маленький сицилиец остановился и подождал своего друга, который шагал очень прямо, но как-то странно дергаясь

.

– Вот, – сказал Сопрано

.

– Можно будет подождать их здесь

.

Они были в нескольких метрах от дороги на Горбио, от нее их отделяли густые заросли шелковицы высотой под два метра

.

Ниже, очень далеко, виднелись долины Ментоны, горы Италии и все сияние моря и неба

.

Это было очень красиво

.

Сопрано подтянул брюки и доволь но вздохнул

.

Он любил дышать

.

Ему было немного совестно наполнять свои легкие чистым воздухом – хотя он бы и не смог в точности сказать почему

.

Впрочем, не мог же он обходиться без воздуха

.

Вместе с тем он, как правило, сам того не зная, инстинктивно вдыхал как можно меньше, что, вероятно, и объясняло узость его грудной клетки

.

Но сейчас он дал себе волю

.

С жутковатой улыбкой он набрал в легкие как можно больше воздуха, затем почесал щеку, покрытую свежей щетиной

.

Его лицо помрачнело

.

Он на дух не выносил эту щетину

.

Ему Ромен Гари Цвета дня было неприятно знать, что в нем есть вот такое вот

.

Чтобы утешиться, он повернулся к все гда чисто выбритому барону, которого было достаточно брить раз в день

.

Частенько Сопрано горько спрашивал себя, откуда же берется эта ужасная черная жесткая щетина, беспрерывно выступающая на поверхности его собственной персоны

.

Значит, она сидела в нем, тем хуже

.

– Присядем

.

Время есть

.

Можно покамест выкурить сигарету

.

Он усадил барона на ствол дерева

.

Жаль, что он взял его с собой

.

Барон был слишком нежной, слишком утонченной натурой для такого рода дел

.

Но иного выхода у него не было

.

Он попытался было оставить его в машине, на дороге на Карниз, куда специально спустился сегодня утром, но барон отказался

.

Он вышел из машины и самостоятельно вновь поднялся в виллу

.

Вот она – дружба

.

Что тут было сказать

.

Но это грозило стать обременительным и даже опасным

.

Ибо, учитывая состояние продвинутого опьянения, в котором находился барон, и речи быть не могло о том, чтобы заставить его бежать

.

А ведь как только дело будет сделано, лучше все же не слишком задерживаться в этих местах

.

Лучше все же как можно быстрее дать деру

.

Место было пустынное, но кто его знает, и пусть итальянская граница всего лишь в четверти часа езды, но достаточно одного телефонного звонка, чтобы вас там арестовали

.

Это было совершенно невероятно, но лучше действовать поживее

.

А барон не из тех, кто торопится

.

Что ж, подумал Сопрано, там будет видно

.

По своей природе он был оптимистом, и ясный и покойный пейзаж внушал ему доверие

.

Он вынул табак

.

– А? Скручу-ка я себе сигаретку, – объявил он, подмигнув барону

.

Он достал сначала револьвер, затем деньги, затем бумагу, снова засунул деньги и револьвер себе в карман – револьвер был великоват даже для его брюк, которые он всегда выбирал из-за этого широкие и с напуском, и несколько стеснял его движения – и скрутил себе сигарету

.

Он любил приятные житейские мелочи

.

Он закурил, вслушиваясь в покой и выжидая

.

Он вспомнил о Вилли, оставшемся в доме, и покачал головой: он так и не понял, отчего тому приспичило приехать

.

Это было очень неосторожно

.

Но это его дело

.

Главное – деньги у него в кармане, и он собирается честно выполнить свою работу, несмотря на все явные подозрения, которые выказал ему Вилли

.

У него был свой кодекс чести, да и потом, был ведь еще и Белч, с которым лучше не шутить

.

У Белча длинные руки

.

Достаточно длинные, чтобы отправить вас на Сицилию, достаточно длинные, возможно, чтобы вас оттуда забрать

.

Он спокойно курил

.

Барон сидел рядом с ним на том же стволе дерева

.

Он был багровее обычного

.

На его лице была привычная невозмутимость, но, казалось, ему стоило больших усилий сохранять ее

.

В его глазах было что-то такое, что в крайнем случае могло сойти за выражение

.

Некий огонек

.

Но это, наверное, всего лишь отражалось небо, тем более что глаза у барона тоже были синие

.

– Вот они, – тихо сказал Сопрано

.

Он не стал спешить

.

Времени было предостаточно

.

Пара возвращалась с гор, они только только появились в конце дорожки

.

Пройдет еще с четверть часа

.

Сделав еще одну затяжку, он раздавил окурок о землю и встал

.

Он вытащил из кармана револьвер и подтянул штаны

.

Затем подошел к зарослям кустарника и стал ждать

.

Он выстрелит сквозь шелковицы, затем они, перейдя дорожку, спустятся к Карнизу с другой стороны от поворота

.

Он встал на цыпочки и огляделся

.

Затем дошел до поворота, удостоверился, что никто не идет навстречу, и вернулся к шелковицам

.

Он повернул голову к барону и подмигнул ему

.

Затем сжал в руке револьвер и чуть высунул голову над зарослями кустарника

.

В этот момент барон и выстрелил

.

Он был в двух шагах от Сопрано и выстрелил почти не целясь, просто направив оружие в его сторону

.

Сопрано дернулся назад и внезапно сел на землю, расставив ноги

.

Барон со смущенным видом стоял перед ним с револьвером в руке

.

Они смотрели друг на друга

.

Сопрано сделал ужасное усилие, чтобы понять, почему барон сделал это, но в голове у него Ромен Гари Цвета дня стоял шум оливковых деревьев, видно было, как по ним скользила тень от облаков, и ему было трудно собраться с мыслями из-за этого мистраля, который все разгонял, так что у вас в конце концов начинала кружиться голова

.

Он по-прежнему сидел, опираясь ладонями о землю и пытаясь удержаться

.

На нем была рубашка с короткими рукавами, и его грудь казалась еще уже, а брюки еще шире

.

Вдруг у него мелькнула мысль, что барон, наверное, ранил его, может, даже серьезно

.

Возможно, он выстрелил, сам того не сознавая, машинально

.

.

.

Сопрано не хотел мириться с мыслью, что потерял друга

.

Но на его лице читалось такое непонимание и такой горький упрек, что барону стало жаль его

.

Он решил снова привести все в порядок

.

Он решил успокоить его, приведя в порядок окружающий мир, и в то же время спасти приличия, спасти честь

.

Он склонился над Сопрано, обыскал его и достал у него из кармана скатанные в трубку банкноты

.

Он даже пошел дальше и стал, мусоля палец, пересчитывать деньги, пока не почувствовал, что Сопрано полностью успокоился

.

И действительно, Сопрано, похоже, понял

.

Его лицо просветлело, на нем выступило подо бие улыбки;

бросив на барона восхищенный взгляд, он попытался было что-то ему сказать, но раскашлялся и лег на спину

.

Затем он подумал, что барон, эта старая бестия, наверное, ранил его не так серьезно, как он решил вначале, потому что он почти не ощущает боли

.

Ему захотелось свернуть себе сигаретку, но по непонятной причине он отказался от этой мысли

.

Спустя какое-то время боль стала еще меньше, а затем и вовсе прекратилась, и его глаза стали как нельзя более спокойными

.

Тогда барон повел себя весьма занятно

.

Повернувшись спиной к телу, он быстро задвигал ногами, как это делают коты и соба ки, когда стараются забросать песком или землей свои интимные следы

.

Затем он вышел на дорогу и принялся ждать

.

Влюбленная пара была в сотне метров от него

.

Когда они с ним поравнялись, барон обнажил голову и поприветствовал их

.

Он их поприветствовал, прижав котелок к сердцу и склонившись в глубоком поклоне, – в своем жилете, с усиками и пунцо вым лицом, он походил на провинциального тенора, тщательно выводящего сентиментальную арию

.

Он склонился в таком глубоком поклоне на пути королевского кортежа, что чуть было не упал, и ему пришлось ухватиться за дерево, – и Энн сразу узнала этого денди и улыбну лась ему, и барон, прежде чем вновь вступить в борьбу за достоинство, еще какое-то время постоял, сняв шляпу перед сувереном

.

Затем он вернулся туда, откуда пришел

.

Он уступил противнику очко, но оно единственное, которым тот может похвалиться

.

Нужно было возоб новлять борьбу и продолжать свой неизменный номер с кремовыми тортами, этими падучими звездами человеческого горизонта

.

Он все-таки ощупал свой карман, дабы убедиться, что деньги по-прежнему там

.

И возможно, это в конечном счете всего лишь клятва пьяницы, еще подумалось ему

.

Быть может, он так и не сумеет до конца изображать свое презрение к суровому закону, наложенному на нас

.

Быть может, он так никогда и не сумеет полностью укрыться в бурлеске и абсурде, по-прежнему не давая выиграть у себя или победить себя какому-нибудь демону человечности

.

Быть может, он так и не сумеет до конца оставаться безупречным денди, и ему нужно будет вечно опускаться до какой-нибудь грязной земной работы во имя любви

.

.

.

Он взял мешавшие ему скатанные в трубочку деньги, разделил их на две части и тща тельно спрятал каждую половину в отдельный карман

.

Очень трудно оставаться достойным, подумал он, вынимая монокль из жилета и вставляя его в правый глаз

.

Но он был полон решимости стараться изо всех сил

.

Ромен Гари Цвета дня Так что спустя примерно полчаса барон весьма замечательным образом объявился на до роге, ведущей в Ментону

.

Ребятня, очевидно, зло подшутила над ними, с жестокостью, которую, как известно, дети проявляют к пьяницам, – потому что он появился верхом на осле, сидя задом наперед и держа в руках хвост этого животного

.

Впрочем, он вновь обрел все свое достоинство

.

Ромен Гари Цвета дня V Все так же дул мистраль, долины просматривались до самого дна, где бурный поток про низывался белыми вспышками, издалека говорившими о первых вешних водах вокруг камней;

с порывами ветра с террас до вас долетали благоухающие ароматы, и вы шли в липнувшей из-за ветра к телу одежде и с морем на губах

.

Слегка запыхавшись, они спустились в Босолей к Паскалю, но у Паскаля стоял шум от жарившейся на кухне пищи и царила атмосфера пани ки, сопровождавшей главное событие – появление из духовки провансальской пиццы;

Паскаль вынырнул из разбушевавшихся стихий, чтобы переброситься с ними парой слов, – весь белый и круглый в колпаке и с салфеткой вокруг своих подбородков, – и запросто заговорил с ними, помогая себе жестами и акцентом: ничто не действует на вас так успокаивающе, как среди земноморский повар

.

А закончив есть, они снова подозвали его и какое-то время не отпускали от себя, как будто он мог тут что-то сделать;

они постарались как можно дольше не отпускать его от себя, и Паскаль разглагольствовал долго, с воодушевлением рассказывая им о розовом вине, и равиоли, и о чесноке;

он поведал им всю правду о чесночном соусе и местном вине, честно, положа руку на сердце, часто конфиденциально понижая голос и оглядываясь, потому что он говорил это не для всех, а затем он умолк и взглянул на Ренье, который внезапно вспомнил, что Паскаль коммунист и что он знает, знает, куда отправляется его друг и по чему;

вот он тут перед ним со своими тремя видимыми подбородками и салфеткой вокруг остальных, весь круглый и небритый и неожиданно молчаливый, – они были в одном отряде в 1944 году, – и они, ни слова не говоря, пожали друг другу руки, быть может, в последний раз

.

Мы вышли

.

Ты сказала: он милый, этот Паскаль, и я сказал «да», и он почувствовал себя больным, и это даже было не из-за нее

.

Мы отправились выпить кофе на террасе «Канеппа», – Энн позднее узнала, что оттуда открывается великолепный вид на старый город и порт и что это одно из тех мест в Монако, куда надо сходить

.

Когда я буду покидать тебя в следующий раз, когда ты будешь уезжать в очередной раз: в Испанию ли, или в Абиссинию, или в Китай, или в Грецию, или чтобы освобождать луну, – когда мы будем расставаться в следующий раз, нужно будет сделать это в Париже, в метро, в толчее и сутолоке, у нас не будет времени заметить это, мы выйдем на станции «Шатле», вот и все

.

Потом мы сели в автобус, направлявшийся в Ментону: он еще утром велел одному из Эмберов отнести свой чемодан на вокзал

.

Автобус был белый и старый, тот же, на котором мы приехали сюда, не знаю, помнишь ли ты об этом

.

Проезжая по дороге на мыс, мы подняли головы и увидели деревню и церковь, с ее двумя пальмами, но, к счастью, тут почти сразу был поворот

.

Затем мы прибыли в Ментону – оставалось еще полтора часа, да и момент, в общем то, был неподходящий, чтобы демонстрировать самолюбие, или чувствительность, или даже стыдливость, нужно было заниматься лишь главным, нужно было заниматься лишь самим собой, и со вчерашнего дня это был лучший момент, можешь мне поверить

.

– Если возьмем такси, мы еще успеем вернуться в деревню

.

Он мог бы подождать

.

Ромен Гари Цвета дня – Мне все равно где, – сказала она

.

Они пошли в гостиницу напротив вокзала

.

Так мы были совсем рядом, не надо было спешить

.

Нам дали сорок третий номер, на пятом этаже, с желто-зелеными обоями, на которых были изображены канарейки

.

Лифта не было, и мы поднимались друг за другом, вдвоем было не поместиться, мы сели на кровать

.

Вошел дежурный по этажу в зеленом фартуке и полосатом жилете, вид у него был потрепанный, жесты медленные, и видно было, что он к такому привык

.

– Я забыл про полотенца

.

Он положил полотенца на раковину, не став их вешать, чтоб были наготове, но это про исходило очень далеко, в другом мире, это не задевало

.

Он чуть спустил платье, оно соскользнуло с плеча, обнажив одну грудь, он улыбнулся

.

Именно о ней буду я вспоминать в дни сомнений

.

Я не хочу никого обижать, но этой я всегда отдавал некоторое предпочтение перед той, другой, не знаю почему

.

Она такая веселая, со своим розовым вздернутым носиком, мне нужно будет подыскать для нее имя

.

Думаю, что буду звать ее просто Эмбер

.

Затем в дверь постучали, и ты встал, чтобы пойти открыть, а я поправила платье, взяла свою шляпу и положила ее себе на грудь, в ожидании твоего возвращения

.

Это служащий принес нам заполнить формуляры для вновь прибывших

.

Я сел за стол и заполнил их, пока служащий ждал, а время шло, и оставалось уже только двадцать минут, и я вернулся к тебе так быстро, как только смог

.

Затем я встал

.

Я обнял тебя за плечо, но лестница была слишком узкой, и ты, как мне показалось, чуть резко убрала мою руку, но уже внизу я увидел, что ты плачешь, и мне стало лучше

.

Я заплатил по счету, и мы вышли

.

Он держал руку Энн в своей руке, но уже думал о своем чемодане;

он быстро сжал ее руку, как бы извиняясь за то, что отпускает ее, и принялся шарить у себя в кармане в поисках багажной квитанции

.

Мы вошли в здание вокзала, и мне пришлось тут же побежать за чемоданом, затем я вернулся, чтобы попрощаться с ней, но поезд был уже на подходе, а стоял он в Ментоне всего полторы минуты, и я почувствовал твою мокрую щеку и увидел у тебя за плечом носильщика в синей блузе, который улыбаясь смотрел на нас, держа руки в карманах, пока ты рыдала, и, по-моему, я ответил на его улыбку, как и положено между мужчинами, – из мужской стыдливости, что ли

.

Вот я запрыгиваю в вагон, поскольку поезд уже трогается, она же сделала несколько тра диционных шагов по перрону, он высунулся из окна и поднял руку, и она еще какое-то время шла, плача, по перрону, а он так и застыл в окне с поднятой рукой;

и тому, что с подобной оригинальностью происходило между ними, было свое имя, это называлось Историей, это возвращалась История

.

Затем он вошел в купе второго класса для курящих, сел у окна и взглянул на пустое место, что смеялось напротив него, и на пять пустых мест, что смеялись вокруг, взглянул на небо, качавшееся на телеграфных линиях, и, стиснув зубы, остался тор чать там, торчать, как вызов, в этом смехе и осмеянии всего и вся, в этой разверстой глотке, и дал себя проглотить, дал себя унести, дал лишить себя плоти и стал идеей, идеалом, пред ставлением, абстракцией, но и это было необходимо принять, чтобы остаться человеком, и сомнение было в нем как единственный надежный союзник, как самое благородное движение человека вперед, путем проб и ошибок, в поисках своего завтрашнего дня

.

.

Эпилог БЕЛЫЙ Ромен Гари Цвета дня Письмо, которое Вилли оставил на имя Энн до того, как покинул гостиницу, было со ставлено с таким цинизмом, с таким бесстыдством, с таким презрением к элементарнейшим правилам приличия и до такой степени наполнено вульгарностями типа «моя любимая», «обо жаемая моя», «моя нежная любовь», что, читая его, Гарантье ощутил легкое недомогание и переворачивал страницы кончиками пальцев, стараясь держать его как можно дальше от лица

.

Это письмо несло на себе отпечаток столь посредственной чувствительности, что из простого уважения к памяти усопшего и для того, чтобы спасти хотя бы его легенду, Гаран тье пришлось убрать его подальше от глаз дочери и полиции

.

В конечном счете, подумал он, Вилли до конца сражался за достоинство, ни разу не уступив реальности ни пяди земли, и нужно было помочь ему до конца соблюсти приличия

.

Он довел до благополучного конца свою попытку ниспровержения реальности, следовало уважать его волю

.

Письмо, наверное, было написано в минуту, когда его внимание было отвлечено, и реальности удалось, восполь зовавшись счастливым стечением обстоятельств, проскользнуть и, добравшись до него, взять его за горло

.

Это была временная слабость, вызванная, очевидно, неважным состоянием его сердца, и Гарантье без зазрения совести разорвал письмо на кусочки и развеял их на ветру

.

Впрочем, следователи сразу смекнули, что актер стал жертвой своей неумеренной страсти к спиртному

.

Все свидетельские показания подтверждали эту гипотезу

.

По крайней мере за последнюю неделю никто не видел его трезвым, и он даже затеял драку с журналистами по какому-то пустячному поводу

.

Накануне драмы он был замечен в Ментоне, в карнавальной толпе, – переодетый в Пьеро, блуждающий взгляд, перепачканное мукой лицо, – и следовав шие за ним повсюду журналисты даже смогли заснять его, эту удивительную фотографию перепечатали газеты всего мира, и она даже принесла своему автору премию за лучшую фо тографию года в рубрике новостей

.

Все сходились на том, что он безудержно кутил в течение всего своего пребывания на Лазурном берегу

.

Но на сей раз, как конфиденциально написал на студию Росс, дошло до того, что Энн была вынуждена оставить его и скрываться у дру зей

.

Полиция тщетно пыталась установить связь между смертью Вилли Боше и убийством Туллио Сопрано, сицилийского гангстера, высланного из Соединенных Штатов, чье тело было найдено за зарослями шелковицы в каких-нибудь сотнях метрах от тела актера

.

Так же безре зультатно закончились и поиски следов семиста тысяч франков, что актер выручил за продажу некоторых личных драгоценностей в Ницце накануне своей гибели

.

Сопрано был выслан из Соединенных Штатов за торговлю наркотиками, и напрашивался вопрос, хотя на этом и не слишком настаивали, не здесь ли нужно искать мотив его вероятной встречи с Вилли Боше и объяснение внезапной потребности последнего в деньгах

.

Но похоже было, что знаменитый актер никогда не прибегал к наркотикам: простая забывчивость с его стороны, с иронией по ясняли его друзья, нельзя же все-таки делать все, добавляли они

.

Следствие так дальше и не продвинулось

.

Хотя пробовали найти субъекта, которого видели в Рокбрюне и Ницце в обще стве Сопрано, во он исчез, не оставив никаких следов

.

Коммунистические газеты ухватились за эту историю и, как и положено, принялись разоблачать полицию, «которая отказывалась пролить свет на скандальную жизнь американского сатрапа и деятельность международного синдиката наркодельцов»

.

Они утверждали, что Сопрано был агентом американского ФБР, что его высылка в Италию была не чем иным, как комедией, что в действительности его отправили посредником между вкладчиками с Уолл-Стрит и лидерами нового фашистского движения в Италии, – в общем, что он занимался торговлей наркотиками только для того, чтобы сбить всех с толку и остаться незамеченным

.

Следует добавить, что горе и подавленное состояние Энн были до такой степени очевидны, было настолько ясно, что она потеряла очень дорогого ей человека, что недобрые слухи о некоторых трениях между супругами немедленно прекратились, и легенда о самой дружной в мире паре, похоже, обеспечила себе бессмертие:

Ромен Гари Цвета дня по крайней мере, с этой стороны Вилли уже ничего не грозит

.

Благодарная киностудия со орудила ему мавзолей на кладбище Беверли-Хиллз – очень красивую штуковину из розового мрамора с фонтаном, в котором появляется вода, когда в отверстие опускают двадцать пять центов, – и Гарантье испытывает одни из самых прекрасных моментов в своей жизни, опуская двадцать пять центов в отверстие и нажимая на кнопку

.

Всякий раз он чувствует, что Вилли в восторге

.

За последнее время Гарантье очень постарел

.

Он неимоверно много занимается искусством – разумеется, абстрактным

.

Главным образом он интересуется мебелью: тяжелый, по-грубому назойливый – словом, ощутимый характер мебели, даже самой современной, все больше и больше бьет по его одиночеству

.

«В подобной обстановке никогда не удается по-настоящему вкусить одиночество, – часто поясняет он дочери

.

– Следовало бы разработать менее замет ную, более сдержанную, более воздушную мебель

.

Единственное, о чем напоминает сегодня стул, кресло, это о том, что здесь кого-то нет

.

Мы, так сказать, никогда не бываем одни, если ты следишь за моей мыслью

.

Так что в конце концов все эти отсутствия, о которых нам таким образом постоянно твердят, превращаются в одно грубое – а следовательно, тяжелое – отсутствие, то есть в присутствие

.

Я сейчас занят тем, что создаю чертежи мебели, которая очень естественно вписывается в наше время, соответствуя его устремлениям, его потребно стям: это абстрактная мебель

.

Несколько геометрических линий, очень строгих, очень чистых – тонких, как проволока, благодаря специальным маркам стали, – и много стекла

.

Конечно же, материальный комфорт – но в то же время и комфорт духовный

.

Общее отступление реальности по всем фронтам»

.

Он часто показывает ей свои макеты, по которым Энн взялась сделать на заказ мебель

.

Гарантье живет в Голливуде, где продолжает работать Энн: у нее теперь есть сын, которого нужно растить, и она разрывается между двумя чувствами: радо стью от того, что видит, что он уже походит на своего отца, и страхом, как бы он не был таким же, как он

.

Ее обида велика, но проявляется она довольно своеобразным способом – в сюжетах фильмов, в которых она соглашается играть и которые Росс, а с ним и многие дру гие рассматривают как умышленное и непонятное растранжиривание ее таланта

.

Похоже, она действительно испытывает горькое наслаждение от того, что соглашается на роли исключи тельно в этих больших цветных исторических фильмах, наполненных героизмом, папье-маше, самопожертвованиями, статистами, крестовыми походами, клятвами и расставаниями и кото рые в конечном счете смешны из-за своей претенциозности

.

Ее поведения не понимает никто – у одного лишь отца, похоже, есть этому свое объяснение

.

Энн родила сына в ноябре года

.

Мальчик очень красив, много улыбается, и в его взгляде уже есть некий блеск, который волнует Энн и заставляет ее опасаться самого худшего: как будто вам подмигивает горизонт

.

Она нарекла его именами Жак-Ренье

.

Он пал в Индокитае, подорвавшись на мине, когда направлялся в обществе одного из то варищей на таинственную встречу, точная цель которой так никогда и не была прояснена

.

Похоже, он довольно долго бродил между окопами, но никто так никогда и не узнал, стал ли он жертвой ошибки, засады или какой-то иллюзии, и те, кто всегда немного остерегались его как человека левых взглядов, даже напрямик заподозрили его в том, что он сохранил контакты с врагом

.

Лишь по страницам записной книжки, оставленной им в палатке, удалось более-менее восстановить некоторые из мотивов, которыми он, видимо, руководствовался

.

Он узнал о присутствии во вражеском лагере нескольких своих товарищей по Испании и подпо лью, один или двое из них занимали очень высокие посты

.

Очевидно, он стремился установить с ними контакт, чтобы заполучить некоторое число вещей, о которых, впрочем, он так и не Ромен Гари Цвета дня высказывался ясно в своих записях и которые, наверно, весьма смутно вырисовывались в его мозгу, – похоже, он больше слушался сердца, чем разума, – но среди них фигурировало на мерение добиться предоставления Международному Красному Кресту разрешения заниматься пленными и, в более широком плане, надежда, что удастся вернуться к более человечным, более благородным, более братским, если можно так выразиться, отношениям между против никами

.

В общем, по выражению одного из его товарищей, «это походило как две капли воды на сентиментальную прогулку»

.

Именно во время этой миссии, которую можно объяснить так же деморализующей обстановкой, его проводники, вероятно случайно, завели его на минное поле

.

Трудно не отметить здесь довольно неожиданную и странную сторону этого несчастного случая

.

Минное поле было устроено в самом центре тропического леса и проходило через узкую тропинку, проложенную между деревьями, и те, кто обнаружил Ренье, констатировали, что по особой случайности его рука сжимала хвост обезьяны, которая была убита взрывом

.

Обезьяна выглядела ужасно удивленной

.

Ла Марн упал рядом с другом, уцепившись за его рукав

.

На его лице было то выражение мрачного удовлетворения человека, который всегда повторял вам, что так оно и кончится

.

Товарищи Ренье крайне удивились, когда нашли в его карманах фотографию одной кинозвезды и прочли на форзаце его записной книжки начало цитаты из Горького, – так он в конце концов открыл, сам того не зная, если не полный текст, так по крайней мере точный смысл: «

.

.

.

В цирке, где гуманисты и примиренцы играют роль лирических клоунов

.

.

.

Нет

.

На трагической арене, где гуманисты и примиренцы исполняют свой номер лирических клоунов

.

.

.

Нет

.

Нужно будет проверить это»

.

В скором времени его тело должно быть привезено во Францию

.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.