WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«. ...»

-- [ Страница 5 ] --

С того места, где они находились, наряду с мысом и заливом Ментоны и открывшимся их взорам в свете дня долинам, очень хорошо просматривалась дорога на Гор био, которая виляла между соснами и оливковыми деревьями, и Вилли только сейчас заметил пару, которая медленно шла в направлении деревни – далекую и недоступную, двигавшуюся по другой земле, на которой жизнь расцветала со всей очевидностью счастья

.

Они шли по дорожке, прижавшись друг к другу, и казалось, будто они ступают одновременно и по морю, и по небу

.

На Энн была белая блузка, и ее волосы выглядели как борозда, а над ними гнал свои стада мистраль

.

Они смотрели на них, все трое, пока пара не скрылась за оливковыми деревьями, – троица зрелых мужчин, которые нашли наконец-то истину

.

Лишь после этого Бебдерн зажег сигарету, а барон чуть поднял голову и, ни слова не говоря, удалился, слег ка покачиваясь на своих шарнирах, – он повернулся спиной к пейзажу, как будто небо и земля внезапно лишились своего содержания

.

Что до Вилли, то у того, разумеется, тут же начался приступ астмы

.

Наконец они понуро потащились в деревню, Бебдерн усадил Вилли в карнавальную колесницу, сел за руль и увез побежденного с арены

.

Ромен Гари Цвета дня VIII Бывало, после полудня они поднимались по дороге, ведущей в Горбио, – протоптанной мулами тропе, что возвышается над долинами Ментоны и на очень большой высоте следует вдоль моря, по другую сторону от маленького белого кладбища с чуть выступающей могилой кого-то из русских великих князей

.

Затем они взбирались к руинам сторожевой башни на вер шине холма и оставались там лежать на покрывале, пока было солнце и пока у них хватало сил

.

Когда они лежали, их никто не мог видеть

.

Когда же они поднимались, то выделялись на холме, становясь видимыми, но это уже не имело значения

.

Чтобы добраться до них, нужно было пересечь ручей по деревянной доске, а Ренье всякий раз, когда они приходили, вытас кивал доску, так что они становились недоступными, насколько это вообще возможно

.

По истечении каждого часа они слышали звон церковных часов

.

Вначале он думал было обра титься к кюре – доброму христианину и противнику пытки – и попросить у него, чтобы он на одну неделю остановил часы, а деревенским жителям объяснил, что они поломались

.

Уверен, кюре сделал бы это, думал Ренье

.

Он – добрый малый

.

К тому же южанин, с акцентом

.

Кюре для живых

.

Я переговорю с ним завтра утром

.

Но он этого не сделал

.

Он довольствовался тем, что всякий раз, когда звонили часы, он прижимался к губам Энн

.

В конце концов ему удалось убедить себя, что они только для этого и звонят, и что колокола только для этого и звонят, и что церковь и кюре здесь только для этого

.

– Поцелуй меня

.

Он ее поцеловал

.

Но это не был хороший поцелуй

.

– Это не был хороший поцелуй, – сказала она

.

– Это оттого, что нам и так было уже всего довольно

.

– Жак

.

– Да

.

– Когда ты уехал в первый раз?

– Испания

.

.

.

Он поднялся, чтобы напиться воды из глиняного кувшина;

перед его мысленным взором встала Испания, голые и суровые холмы – столь отличные от здешних – как стада буйволов под мчащимися галопом облаками

.

Он вспомнил Толедский холм: впервые, когда он его уви дел, тот говорил ему не столько о товарищах, что падали под стенами Алькасара, сколько об Эль Греко, который, вероятно, примерно с этого же места писал его для своего «Распятия в Толедо», и он тогда сказал себе – а с тех пор прошло уже пятнадцать лет, – что очень скоро не будет иных способов брать города, как только писать их и смотреть на них

.

Но он тоже был ранен под Алькасаром

.

Он схватил кувшин и стал пить, внезапно струйка воды пронзила его, как шпага, и он со злостью подумал, что пора кончать примешивать к красоте мест красоту идей, но все же лучше умирать под взглядом Эль Греко или Гойи, чем под взглядом штабного генерала

.

– Еще раньше уехал мой отец

.

И не вернулся: тысяча девятьсот четырнадцатый – тысяча девятьсот восемнадцатый

.

Мать говорила: скоро Франция будет историей без французов, с одними виноградниками

.

– Он был похож на тебя? Я имею в виду внешне?

– Я очень мало его знал

.

Он был идеалистом гуманитарного типа – не до конца определив шимся и полным воодушевления

.

Прежде из таких получались первые социалисты, а сегодня – последние аристократы

.

Ромен Гари Цвета дня Он вернулся и лег рядом с ней, запустив руку ей в волосы, и она впервые увидела, что у него вокруг запястья опознавательная пластинка – как одна половинка наручников, другая, наверное, окружала запястье какого-нибудь коммунистического активиста, как символ братства

.

Два Прометея, прикованные друг к другу и из-за этого обреченные пытаться украсть себя у другого

.

– Жак

.

– Да

.

– У тебя нет фотографии тебя маленького?

– Нет

.

– Жаль

.

– Почему?

– Да так

.

.

.

Матери непредусмотрительны

.

Они никогда не думают

.

.

.

Она хотела сказать: «Они никогда не думают о других матерях», но сдержалась

.

Он бы не понял

.

И в любом случае это лишь предположение

.

Дул мистраль, и белый шелк ее блузки был как заледеневший лепесток, и он почтительно держал ее грудь в своей ладони и гладил ее так нежно, насколько это было во власти мужской руки

.

А после он вспомнил про К

.

, всегда утверждавшего, что именно этот голос слышат летчики, умирая

.

Когда же тот был в свою очередь сбит во время боевого задания на бреющем полете над Иджмуидином, они стали поддразнивать капеллана, напоминая ему об этих словах К

.

Но капеллан, умевший признавать за язычниками чистоту сердца, сказал просто: «Я желаю ему этого и молюсь, чтобы это было правдой»

.

– Крик муэдзина, – прошептал он

.

– Замолчи

.

– Но крик муэдзина дает только то, что есть у нас перед глазами

.

Пальму, минарет, струю фонтана, пустыню

.

Иногда марабу

.

Тогда как ты

.

.

.

– Жак

.

– Ты даешь все, что человек упустил в жизни

.

Вот, к примеру, моя мать умерла в сорок третьем, не зная, что Франция освобождена и что я жив

.

Теперь она знает

.

Она услышала

.

– Это святотатство, разве нет?

– Нет

.

Потому что я не способен на такое святотатство

.

Она положила ладонь на лицо Ренье и провела ею по его лбу, рту, подбородку, очень пристально смотря на него, как будто уже сейчас хотела убедиться в сходстве

.

И быть может, он вернется, и даже раньше, чем он сам думает

.

Впрочем, достаточно было кому-нибудь из высокопоставленных лиц влюбиться, и все было бы кончено

.

Разумеется, требовалось, чтобы этот человек занимал уж очень высокий пост

.

– Жак

.

.

.

– Что?

– Ведь есть и другие способы быть вместе

.

– Отнюдь

.

Есть только один – один-единственный

.

К счастью, тут нет богатства выбора

.

Все остальное – это лишь способ уставать

.

– Послушай

.

.

.

– Все остальное – от нехватки средств

.

От невозможности самовыразиться

.

Можно, к примеру, строить дамбы и небоскребы или поворачивать реки: но это лишь способ не лас кать тебя

.

Можно взяться всем вместе, сколько нас есть, и попытаться построить, но это получается только вдвоем

.

.

.

Он прервался, вспомнив Ла Марна, и рассмеялся

.

– Я куплю себе словарь арго, – сказал он

.

Ромен Гари Цвета дня – Словарь арго?

– Да

.

Чтобы не увлекаться больше

.

Чтобы не терять больше телесной оболочки

.

Чтобы твердо стоять ногами на земле, а что? Знаешь, чтобы остаться на земле, нужно трижды сказать «чертов дурак», ведь говорят же трижды pater noster, чтобы отправиться на небо

.

Случалось все же, он вставал и шел за пачкой «Голуаз» к Марио

.

Однажды утром, придя в кафе, он натолкнулся на Ла Марна, который устроился на террасе, – пальто он набросил себе на плечи и походил на старую левантийскую птицу

.

– Ну как? – спросил Ренье

.

– Что нового в мире?

– Ничего

.

Кроме того, что де Латтр умер, а сын Леклерка в плену

.

Ренье закурил и пошел прочь

.

– Я буду ждать вас в Марселе, – крикнул Ла Марн

.

– Через три дня

.

Ренье обернулся:

– Через сколько?

– Через три дня

.

Корабль отплывает четвертого, вам это отлично известно

.

Он проводил глазами удалявшегося крестоносца

.

– Наши предки галлы, – проворчал он

.

Ренье вернулся домой

.

Он лег рядом с Энн, глупо сжав в ладони пачку синих «Голуаз»

.

Он так и лежал, безмолвный, с закрытыми глазами, и тогда она взяла его руку и прижала к своей щеке, чтобы помочь ему

.

Он молчал

.

Он не мог с ней об этом говорить

.

Уважительных причин не было

.

Ничто не оправдывало абсурдность расставания с ней

.

И самые ясные доводы становились виновными, стоило ему прикоснуться к этой щеке, погладить эти волосы, и все, что он мог сделать, это дать ей послушать, вот так, щека к щеке, и прокричать ей все это молчаливо, в каждом биении своего сердца

.

Выслушай меня

.

Все так ясно

.

Невозможно колебаться

.

Прошлой осенью я был в деревне под названием Везелей

.

Я не стану тебе ее описывать

.

Ты ее знаешь

.

Когда ты читаешь басню Лафонтена, это там, когда ты читаешь Ронсара или Дю Белле, это тоже Везелей, все очень хорошо передано, очень прочувствованно

.

И разумеется, когда ты читаешь Монтеня, ну это уж точно урок Везелея, это Везелей, описанный изнутри, чтобы показать, как все устроено

.

Уверен, что теперь ты видишь деревню и пейзаж вокруг этого сияния огней тоже – порой оно умело удаляется ровно настолько, сколько нужно ясности как основания для таланта

.

Я поехал туда в ту пору, когда только-только вспыхнула война в Корее, чтобы вновь окунуться в благотворную среду

.

Здесь я открываю скобку

.

Идеалисту очень трудно жить в Везелее

.

Все-то там достигнуто

.

Все блюдется

.

Там нет ни одной из тех темных и будоражащих воображение зон, что так искушают любителей заглянуть в будущее и позволяют им отдаться искушению

.

Это счастье, полностью уместившееся на ладони, так что в этом благословенном месте настоящий идеалист не может не испытывать некоторое чувство досады и слабое – то вспыхивающее, то гаснущее – желание начисто смести все это, чтобы ничто уже не расстраивало вашего вдохновения

.

Но не будем об этом

.

Я просто хотел сказать тебе, что прочел на обелиске павшим, воздвигнутом в Везелее

.

Там есть четыре имени, выгравированные на граните, и это имена бабочек1

.

Игра слов

.

По-французски бабочка – papillon

.

Ромен Гари Цвета дня Сначала идет Папийон Огюстен, павший в 1915-м, а затем Папийон Жозеф, а затем Па пийон Антонен

.

А спустя двадцать пять лет снова есть имя Папийон Леон, павший в году

.

Вокруг сады, собор, холмы – кажется, что они дышат, – и виноградники, отделяющие вас от горизонта

.

Я не стану тебе говорить, почему они умерли, эти Папийоны: я не из тех, кто забирает голоса у мертвых

.

Но я смотрел на эти имена, которые кажутся не столько выгравированными на граните, сколько подвешенными в воздухе, и только говорил себе, что бабочки не поднимаются на большую высоту, они не стремятся улететь далеко-далеко, у них хрупкие крылья, они живут сегодняшним, а не завтрашним днем, они наверняка питают отвращение к колоссальному и гигантскому, и светлое будущее всегда наступает для них слишком поздно

.

Я говорил себе, что им, наверное, не нравится умирать за что-то, но если такое должно с ними произойти, вопреки их воле, думаю, они бы охотнее всего согласились умереть за что-то, что позволяет им быть, что оставляет их крыльям свободу, что не осуждает их за то, что они хрупкие, и колеблющиеся, и нерешительные и никогда толком не знают, куда летят

.

И мне достаточно было окинуть взором земли Везелея, где все такое точное, такое выме ренное, а затем остановить взгляд на высеченных в граните именах, чтобы я понял, какое оно – мое благо, кто я, где я должен быть, и чтобы я прочел вокруг себя свои цвета так же ясно, как я читаю их сегодня в твоих глазах

.

Я не стал давать клятвы в деревне Везелей, ибо не захотел взывать ни к какому небу в этом месте земной веры

.

Я просто повернулся к горизонту и сказал им: вы найдете меня впереди себя

.

Я не приемлю никакого крестового похода, потому что не приемлю никакой веры, и мне неведома убежденность, потому что право сомневаться, право продолжать свою неуверенную поступь к границам истины и заблуждения – единственное благо, которое я защищаю

.

Я никогда не отправлюсь в крестовый поход, но я всегда буду готов вступить в бой, дабы не быть обращенным в другую веру

.

Я не приемлю ортодоксальности, не приемлю абсолюта, не приемлю мистики, и единственное, что я всегда буду защищать, – это блужда ющую хрупкость человеческого дыхания от всей мощи железного запястья

.

Питающие меня истины – зыбки, но по крайней мере я знаю, что доля истины или заблуждения в том, что я защищаю, не подрывает саму его основу

.

После веков мистицизма и абсолютизма вам внезап но повстречалась истина, и вы тут же возвели ее в абсолют и мистику

.

Но истина – это давно выращиваемая у нас культура, и мы-то знаем, что она такое: всего лишь истина

.

Если угодно, назовите ее Истиной: для нас она всего лишь истина

.

И уж с помощью истины вам всяко не заставить нас потерять голову

.

Ох! Мы их насмотрелись, клянусь вам, у нас выработался иммунитет, нам больше не случается одурманивать себя истиной, как это делаете вы

.

Мы высаживаем ее в каком-нибудь уголке и ждем, когда она прорастет, чтобы увидеть, как она будет развиваться и какие плоды принесет

.

Если хорошие, ее будут выращивать и дальше, станут больше культивировать этот сорт истины

.

Но что до того, чтобы срезать под самый корень нашу старую культуру и насаждать ее одновременно повсюду, в этом на нас не рассчи тывайте

.

И напротив, рассчитывайте на нас, если надо защищать нашу старую культуру со всеми ее разновидностями, богатством, новыми привоями и всеми ее возможными прогрессив ными усовершенствованиями

.

Напротив, рассчитывайте на нас, если нужно выхаживать нашу культуру бережными руками старого садовника, и не пытайтесь прийти к нам затем, чтобы выкорчевать тысячи разновидностей и тысячи заблуждений, которые мы взращиваем

.

Мы вам так благодарны за то, что вы тут, прямо на наших глазах, выращиваете свою единственную истину тем интенсивным способом, который заставляет обращаться с человеком так, как все Ромен Гари Цвета дня интенсивные культуры обращаются с землей, которую используют, на которую обрушились

.

Когда вы с этим покончите, потребуется много новых удобрений, если от нее, бедняжки, – от этой бедной черной земли – вообще хоть что-то останется

.

Я благодарен вам за то, что вы тут и пробуете блюдо у меня на глазах, и признаюсь, ваше выражение лица при этом действе не пробуждает во мне желания подражать вам

.

Порой у меня даже складывается впечатление, что глаза у вас вылезают из орбит и вы слегка давитесь, и если вам сейчас чего-то недостает, так это права выплюнуть

.

Позвольте, я вам дам старинный рецепт моей страны

.

Возьмите какую-нибудь истину, осторожно поднимите ее на высоту человека, посмотрите, по кому она бьет, кого убивает, что дает, что разрушает, затем поднесите ее к своему носу, подольше понюхайте ее, проверьте, не пахнет ли от нее мертвечиной, после этого откусите маленький кусочек, попробуйте, подержите подольше на языке, тщательно прожуйте и нако нец проглотите: посмотрите, не заболит ли у вас от нее живот и не полезет ли она у вас тут же наружу, и если этого не произошло, дайте ей отстояться, внимательно понаблюдайте за ней, чтобы узнать, не меняет ли она кожи и цвета у вас на глазах, чем она питается – уж не вами ли? – и если вы увидите наконец, что она действует на вас благотворно, что она щедра и питательна и не сопровождается болью и кровью, глотайте ее – но будьте всегда готовы выплюнуть ее, если потребуется

.

Демократия имеет право выплевывать

.

Попробуйте немного повыплевывать

.

Покажите нам чуток, как это у вас получается

.

По пробуйте выплюнуть кусочек, совсем маленький, просто чтобы нам тоже захотелось прогло тить, а?

Ну как?

Что?

Это так вкусно, что вам не хочется?

Дорогие барашки

.

Дорогие курчавые ягнятки на пастбищах грядущего

.

Дорогие маленькие овечки светлого будущего

.

Одно словечко на ушко, быстренько: француз живет не в будущем

.

Он живет во Франции

.

Да знаю я, знаю, знаю

.

Вы взялись за историческую задачу

.

Это так

.

Я бы даже рассмат ривал как преступников всех тех, кто попытался бы заставить вас свернуть с вашего пути

.

Вы слишком дорого заплатили за то, чего у вас еще нет: сейчас неподходящий момент, чтобы останавливаться

.

Мы все твердо рассчитываем на вашу удачу: мы вас дружески ждем там, куда вы пытаетесь прорваться

.

Вы туда придете

.

Я верю

.

Человек справится с вашим творе нием и выйдет из этого медленного погружения неизменившимся и улыбающимся

.

Он в вас – как долгое терпение – жив курилка! – как говорят по-русски, – и из всех карточных доми ков ваших дамб и их небоскребов он выберется целым и невредимым со своими любящими руками старого садовника

.

И он уверен, что победит, потому что он – человек, и он будет грызть вас изнутри и справится с вашим громадьем при помощи своей вкрадчивой и надежной малости, и только так ваше творение станет цивилизацией

.

Ну а пока вы полностью увлечены своей исторической задачей, которая заключается в том, чтобы высвободить человека

.

Мы не будем вам в этом мешать

.

У нас тоже были Наполеон и Верден: нас тоже заставили многое отдать

.

Мы даже столько наотдавали, что в итоге приобрели – как дорогой ценой оплаченное благо – чувство меры, понимание относительности всего сущего и терпимость – единственно возможные гарантии от эксцессов заблуждений и эксцессов истины

.

В конце концов История надоела нам хуже горькой редьки, и если ей так уж необходимо продолжать свои игры на земле, так пусть, по крайней мере, это будет не у нас

.

Наверняка вы знаете самое страшное Ромен Гари Цвета дня проклятье китайских отцов: «Пусть твой старший сын будет жить в исторический момент!» Так что верьте мне, когда я вам говорю, что отныне крестовые походы чужды нашим сердцам и что мы не совершим больше глупости и не станем оспаривать у вас Историю

.

Пусть она будет при вас

.

Она и так при вас: стоит лишь на вас взглянуть

.

Ладно

.

Наши соболезнования

.

Хорошенько позаботьтесь о себе, а главное, не пытайтесь всучить ее нам

.

Мы ее достаточно поимели

.

Оставьте ее себе, и, когда она с вами покончит, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вам

.

Цивилизация – она всегда передается от одного уцелевшего к другому

.

Это то, что остается у вас от Истории, когда вам наконец-то удается вышвырнуть ее вон

.

Я глубоко верю в вас и уверен, вы с этим справитесь

.

Говорю вам: люди редко терпят неудачу, когда речь идет о том, чтобы походить друг на друга

.

Но и это тоже не очевидный факт, это тоже едва различимая и смутная надежда, а пока я останусь впереди вас, готовый защищать все, что является слишком живым, чтобы быть совершенным

.

Я полон решимости защитить свое право оставаться слабым, и только мое отвращение к героизму может сделать из меня героя

.

Я готов отдать жизнь за свои противоречия

.

Я не ношу в себе иной надежды, кроме надежды сомневаться во всем, в том числе и в самом худшем, ибо одним из величайших и плодотворнейших результатов сомнения является то, что оно никогда не позволяет вам отчаиваться

.

Другой истины я не знаю

.

Этого недостаточно, считаете вы, не так ли?

Если бы вы только знали, насколько этого достаточно! Если бы вы только знали, насколько этого достаточно, чтобы быть счастливым, и никому не угрожать, и хотеть лишь поделиться тем, что имеешь, тем, что знаешь!

Наконец-то мы, при мягком свете относительности, начинаем достаточно ясно ориентиро ваться в игре истины и заблуждения, чтобы заняться прежде всего самими собой и опреде литься со своими удобствами

.

В лоно того, что, к счастью, так мало им занимается, человек может вкрасться как вели колепная ошибка, и было бы величайшей глупостью хотеть исправить ее самому

.

Ложно то, что нас порабощает, истинно то, что оставляет нас свободными, – вечный импровизатор себя самого, человек не склонится ни перед истиной, ни перед заблуждением, а лишь перед собственной хрупкостью

.

И вот почему я отвергаю ваш чудовищный компасный раствор, ставящий одно острие на страдание, а другое – на будущее и делающий из светлого завтра мрачное безмолвное сегодня

.

Но я вас подожду

.

Я не позволю вашим «архитекторам души» сделать из любви, искусства, мысли вазелин, благодаря которому История вошла бы лучше, быстрее, глубже

.

Но я терпеливо подожду, пока вы не присоединитесь ко мне и мы наконец-то не обнимемся по-братски

.

Мне так много нужно вам сказать – и мне бы так хотелось поблагодарить вас

.

Ибо вы перед нами как потрясающий стимул, как все наше вновь обретенное достояние

.

Вы вернули нам веру в себя

.

Вы вернули нам вкус к нашему достоянию, вы открыли нам глаза на наше творение, вы напомнили нам, кто мы есть и что нам полагается

.

Спасибо

.

Вы перед нами как трогательное послание – тем более трогательное, что оно безмолвное, – немой, но пронзительный призыв к тому, что есть в нас лучшего, воодушевляющий наказ Ромен Гари Цвета дня так держать и не отступать

.

И ваша миссия трагична, ибо она не в том, что вы делаете, а в том, чего мы благодаря вам избежим

.

Еще несколько слов

.

Это будут слова, которые вы горите желанием мне сказать, – слова, конечно же, истори ческие

.

Солдаты, с высоты этих пирамид

.

.

.

Покажите мою голову народу, она того стоит

.

.

.

Скорее дать себя убить на месте, чем отступить

.

.

.

Произнесите их

.

Вы имеете на это право

.

Вы натянули на себя старые кожаные штаны Истории, а в них, конечно же, кишат исто рические слова

.

Так скажите мне: ага, дружище

.

Ясно, куда вы клоните

.

Вам вдруг приспичило остано вить Историю

.

А почему? Да просто потому, что она вам угрожает, любезнейший вы мой!

Вы никогда не старались остановить ее прежде, когда она угрожала другим

.

Напротив, вы ее подбадривали

.

Ну а сегодня вы хотите ее остановить, потому что она идет против вас

.

Против ваших привилегий, против ваших сокровищ, против вашего фарфора, против ваших произведений искусства, против вас, так-то вот

.

Дорогие щеночки

.

Я питаю к вам некоторую нежность, вы меня трогаете аж до слез

.

Что бы я без вас делал? На каждом шагу мне грозило бы потеряться, ошибиться с выбором идеи, ошибиться с выбором истины

.

Какое счастье, что есть вы

.

Что ваши слова – все же исторические слова, и что они напоминают мне о временах наших прабабушек, и что я чувствителен к их архаичному очарованию и к их давнему застоявше му запаху! Как хорошо знать, что ты не ошибся с выбором стороны и защищаешь именно братство, как вчера, так и сегодня!

Если бы вы только знали, какую услугу вы мне оказываете, запуская в небо сигнальные ракеты, несущие цвета ненависти и презрения, расизма и отказа!

Вы не даете мне потеряться

.

Вы просто спасаете меня

.

Ибо вы, конечно же, считаете, что для меня нет ничего бесспорного, что я много колебался относительно вас, что как старый лирический клоун я не могу остаться равнодушен к вашей песне и что если бы в вашем небе не было всех этих цветов ненависти и презрения, то вам, может, и удалось бы сбить меня с толку

.

Но именно под этими цветами генерал Галифе стрелял в рабочих, потому что они были ра бочими, а шесть миллионов евреев были истреблены, потому что были евреями, а пятнадцать миллионов русских убиты, потому что были русскими, и все это без единого возражения с вашей стороны

.

Я не дам вам сделать меньшинство даже из одного человека

.

Знаете, как говорят на латыни: нетушки, слишком поздно

.

Цитаты из Наполеона (слова из обращения к армии, произнесенного Наполеоном в Гизе перед схваткой с шеститысячной конницей мамлюков), Дантона (он произнес их, поднявшись на эшафот 5 апреля 1794 года) и одного из деятелей французского Сопротивления

.

Ромен Гари Цвета дня Я слишком много сражался с расами господ, с расами хозяев, меня уже не подловишь на фокусе с белокурыми голубоглазыми арийцами, лучше уж я брошу все, что люблю

.

А впрочем, вам ничего со мной не поделать

.

На худой конец, вы можете меня истребить – уже пытались прежде, вам это известно! – но вы обнаружите меня в себе, и я буду грызть вас изнутри, и вы станете мною

.

Вам ничего со мной не поделать, я слишком слаб

.

Я окажусь у вас в горле, когда вы меньше всего будете этого ожидать

.

Но я забыл ответить на ваши несколько слов

.

Богатство, которое я накопил

.

Мои сокровища

.

Мой фарфор

.

Мои привилегии

.

То, что я столь ревниво оберегаю

.

Мое достояние, что еще

.

Так вот, мои маленькие рогоносцы, мои малыши, покинутые светлым будущим, я прошу вас лишь об одном: возьмите это

.

Разделите это со мной

.

Да, верно, у меня есть достояние, и я им очень дорожу, но чего только не сделаешь для вас?

Берите его сколько хотите, берите его, мое французское достояние, пока оно не заполнит вам легкие, и ненависть не покинет ваших уст, и ваши глаза не начнут улыбаться

.

Берите его, мое достояние

.

Оно ваше

.

Оно зовется свободой

.

Приходите, приходите небольшими группами – мы ведь осторожны, ведь так? – приходите к нам подышать и унесите его с собой в своих легких

.

Берите его сколько хотите, здесь его хватит на всех вас

.

Не надо колебаться

.

Если оно вам не понравится, вы всегда сможете его выплюнуть: у нас это разрешается

.

Берите мое достояние, оно ваше

.

Я берегу его для вас

.

Берите его: но не давайте мне ничего взамен

.

Это единственное условие, которое я вам ставлю, но на нем я настаиваю: ничего не давайте мне взамен

.

И если вы называете мое достояние роскошью, это многое говорит о вашем ежедневном хлебе, а если вы называете его привилегией, лучше в этом не признаваться: это многое говорит о вашем равенстве

.

И вот почему я вам это говорю, я, потерявший больше братьев и сестер, чем необходимо, чтобы остаться свободным! Вы не будете делать Историю у нас за спиной

.

Солдаты, с высоты этих пирамид

.

.

.

И солдаты поднимали глаза и видели у себя над головами одно лишь пустое небо, а на земле на них смотрела только чума

.

Нет

.

Нет, даже если вы говорите с будущим

.

Нет, даже если вы поместите их в грядущее, эти сорок веков, якобы смотрящих на нас

.

Нет, нет и нет

.

Вот примерно все, что мне нужно было вам сказать

.

Но разумеется, если у вас есть другие аргументы, которые вам хочется мне привести, так давайте, давайте же

.

Мы во Франции очень любим аргументы: это старый овощ из нашего сада

.

Давайте

.

Ромен Гари Цвета дня Вот на этом примерно и останавливается моя везелейская клятва, моя клятва Папийонов

.

Французы всегда будут предпочитать ее клятве Горациев или Куриациев, которую оставят для тех, кто чувствует себя римлянином до мозга костей

.

Но это ничего не извиняет

.

Ничего не объясняет

.

Ничего не оправдывает

.

Ничто не может оправдать того факта, что я покидаю тебя

.

И я даже не уверен, что прав

.

За всем этим, возможно, лежит стремление к окончательному и надежному, стремление к законченным и сохраненным завоеваниям, к голубке, которую вы, мертвую или живую, но наконец-то держите в своей ладони

.

Возможно, я позволяю тем, кто меня осаждает, скрытно овладеть мною, и воды прилива идеологий, прилива абстракций, возможно, смыкаются у меня над головой – а я об этом и не догадываюсь – и уподобляют меня тем, кого я отвергаю, – я, как герой Гюго, цепляющийся за свою скалу, цепляюсь за свою любовь, а вокруг меня с приливом идеологий, абстракций прибывает вода и мало-помалу лишает меня телесной оболочки

.

Я уже принадлежу к их расе, а если и пытаюсь защититься, то сугубо для того, чтобы изгнать их из самого себя

.

Они сделали меня неспособным любить и жить, и все в моих руках становится идеей

.

Я мог бы остаться в твоих объятиях как самое ясное из сознаний на земле и так бросить в общечеловеческую копилку еще одно счастье

.

Это* тоже способ давать

.

Быть счастливым – это еще и способ заботиться о прокаженных

.

Те, что говорят обратное, клевещут на прокаженных

.

Тем, что говорят обратное, неведомо братство, и когда они на него ссылаются, то делают это как сутенеры, живущие за его счет

.

Ну нет

.

Нужно, чтобы я тебя покинул

.

Нужно, чтобы я защищал, чтобы поддерживал, чтобы строил до небес

.

Сами твои поцелуи на моих губах как вкус других мест

.

Но как же удовольствоваться любовью, когда любишь по-настоящему? Как удовольствоваться телом, устами, грудью? Каким же лепетом кажется моя пережитая любовь рядом с той, что я чув ствую к тебе? Заезженная пластинка, заезженная пластинка, говорю я тебе, – только и всего

.

Мы не вооружены

.

Мы не оснащены

.

Мы не подготовлены

.

Дар любви в нас как плевок абсолюта, все, что вне досягаемости, взяло да и плюнуло в нас

.

А у нас, чтобы ответить, чтобы выразить себя, есть лишь дрыгание ногами, быстрый физический лепет наших объятий;

в присутствии самой любимой женщины можно лишь мечтать о любви

.

Заезженная пластинка, заезженная пластинка, говорю я тебе! «Серенада» Тозелли, только и всего! Да будет проклят тот, кто первым сосчитал пальцы на одной руке: он сказал о любви все

.

Дорогая, что такое эти поцелуи, из которых возвращаешься одновременно живым и мертвым – когда любишь, как я! Вырвать у вселенной век мира и свободы – вот, быть может, единственный способ приблизиться к тебе

.

.

.

Прости

.

Прости, дорогая

.

Я перестаю быть французом

.

Я и в самом деле начинаю обретать славянскую душу

.

Извини за этот экстремизм души, за этот максимализм, за эту склонность к тотальному, за эту склонность к преодолению самого себя

.

Это не я так говорю: это они

.

Это их голос, даже если – один раз не в счет – он и говорит о любви

.

Это их манера говорить о логике, доктрине, истине, именно так они хотят Историю, именно так хотят вырвать у нашего нежного дыхания не знаю уж там какой выстраданный шедевр

.

Это их способ говорить о будущем, о классе, о вожде, это их способ строить пирамиды, обожать фараонов

.

Это голос светлого будущего

.

Это не голос Везелея

.

Ромен Гари Цвета дня Извини меня

.

Я не уверен, что не ошибся в них, да и в себе самом

.

То, что я столь ясно в себе ощущаю, возможно, всего лишь еще одна очевидность, а поддаться очевидности – это и есть один из наиболее избитых способов ошибиться

.

Не знаю и могу лишь одно – защищать то, что люблю

.

Могу лишь защищать свои противоречия, свои приблизительные оценки, сомнение, кото рое меня не отпускает, свои недостоверные истины и братские заблуждения, ведь есть же вокруг нас, между истиной и заблуждением, зона относительности, которая всегда поможет нам избежать абсурда, зона, достаточная, чтобы там поместилась наша торжествующая судь ба

.

Наша малость – причина тому, что мы не поддаемся никаким расчетам, и если бы суще ствовали железные законы для человека, то прогресс был бы не чем иным, как способом их обойти

.

На вопросы, которые задает ему Сфинкс, Эдип вовсе не стремится ответить абсолютной истиной: дозволяются все уловки, все софизмы, главное – пройти

.

Речь идет о том, чтобы уловить наши законы и не дать им уловить нас

.

Речь идет не о том, чтобы подчиниться им, а о том, чтобы обойти их с выгодой для себя

.

Есть истина, есть заблуждение, и есть человек, который не подчиняется

.

Который не дает лишить себя телесной оболочки

.

И который верит в выживание слабейшего

.

Я верю в слабость

.

Как же мне не верить в нее, мне, любящему женщину?

Мне стоит лишь коснуться твоей груди, ангел мой, чтобы узнать, что – человечно, а что – нет

.

Прогресс – это право на слабость, с трудом завоеванное, с трудом сохраняемое

.

Но верить в него можно лишь в кругу обращенных

.

А пока я должен говорить на языке тех, кто еще не понимает моего языка

.

Мне нужно покинуть тебя и встать на пути тех, кто верит в твердость и силу, мне нужно смириться с этим поражением, которое заключается в том, чтобы быть сильным

.

Отказать этим гнусным «архитекторам души» в праве лепить меня – и пусть всякий раз, когда человек плюет, он плюет в вас! Я должен покинуть тебя и терпеливо ждать, чтобы они стали как мы – чтобы им наконец-то удалось их творение – чтобы они стали слабыми

.

Я должен помочь им ослабеть, преуспеть

.

Ибо они преуспеют

.

Для цивилизации есть лишь один способ преуспеть, и их способ не будет отличаться от нашего

.

Человечное проявится однажды в их творении как некая женственность, и, вероятно, они уже борются с этой просачивающейся нежностью

.

Мы встретимся

.

Нужно дать им время научиться

.

При каждом гигантском шаге, который они будут делать, при каждом рывке, при каждом титаническом «ух!» они будут делать шаг к нам;

при каждом хрусте их спин и мускулов под тяжестью ноши, которой они себя нагрузили, у них будет возникать глубокая тоска по умеренности, и у них возникнет новое ощущение, ощущение хрупкости, – и они усвоют наконец наш урок и снова окажутся среди нас

.

Так что пусть сворачивают горы: именно так они поймут нас

.

Пусть себе опьяняются бетоном, сталью и железобетоном: ведь в конце их ожидает любовь к фарфору

.

Пусть себе мерят все веками: в них пробудится такая тоска по секунде, моменту, что нам потребуется вся наша сила внушения, чтобы помешать им взорвать все, что они построят

.

Пусть себе строят Ромен Гари Цвета дня своего нового человека: мы будем тут, чтобы их утешить

.

Кончится тем, что они станут вызывать у себя самих такой страх, что нам потребуется вся наша дружба, чтобы успокоить их относительно их же самих и убедить их, что в главном они не изменились

.

Пусть себе скачут вперед с великолепной уверенностью: именно так и попадают прямиком в объятия сомнения

.

Пусть себе расцветают в уверенности, и сомнение наступит для них как высшая коронация

.

От всех их строительных лесов у них останется лишь смиренная любовь ко всему, что нельзя построить

.

Их суровость в конце концов выльется в нежность, и от всех схем останется лишь глубокое уважение к плоти и крови

.

Именно на вершине своего творения они внезапно вспомнят о нас, и тогда оно будет осуществлено

.

Они так много требуют от себя самих, что снисходительность и терпимость вернутся к ним просто, как познание самого себя, как любовь к себе

.

В конце концов они применят их к себе, и тогда все будет сказано

.

Еще одно усилие, еще одно «ух!», хруст их костей – и они услышат в себе самих наши старые голоса

.

Пусть продолжают

.

Пусть сворачивают горы, пусть выравнивают равнины, пусть поворачивают реки вспять – пусть узнают свою слабость, пусть откроют ее

.

Пусть станут слабыми – пусть наберутся добра

.

Другого урока не будет

.

Я боюсь не их успеха, а их поражения

.

Они могут исчезнуть в том, что построят, и мы все заплатим цену за их разгром

.

Они могут проиграть, могут выиграть

.

Я не знаю

.

Знаю только, что их выигрыш будет также и нашим выигрышем, а их проигрыш также будет нашим проигрышем

.

Я желаю им преуспеть, как, в основном, преуспели мы

.

Мы солидарны

.

Люди редко терпят неудачу, когда речь идет о том, чтобы походить друг на друга

.

– Почему? – прошептала она после этого внезапного и страстного объятия

.

– Просто так

.

Я тебя люблю

.

– Знаю

.

Я все слышала

.

Ты мне все сказал

.

– Что я тебе сказал?

– Что любишь меня

.

Я подставила сюда ухо и слушала

.

Это правда?

– Правда

.

Слышны были оливковые деревья, у них над головами мчалось в своей белой пыли небо, и от солнца болели глаза

.

Никто сюда не забирался, разве что рыбацкие лодки, которые, казалось, поднимались до них, над долинами Ментоны и мысом, над оливковыми деревьями и плантациями гвоздик на равнине, – рыбацких лодок, которые, казалось, добирались до них со своими раскачивающимися человечками

.

Они возвращались сюда каждый день, но однажды, подойдя к ручью, обнаружили, что доска убрана, а на другом берегу, среди кустарников, дежурят двое детишек – на двоих им, наверное, было лет двенадцать

.

Дети смотрели на них со злобой, у мальчугана на голове была бумажная треуголка, вроде наполеоновской, девчушка держала его за рукав, они вытащили доску на другой берег, и через ручей было не перейти

.

Ренье попытался вступить в переговоры

.

– Это наше место, – сказала девочка

.

– Это Поло построил мост, – добавила она, показывая на доску

.

– Мы здесь были раньше вас, разве не так, Поло?

Мальчуган ничего не говорил, но, выставив вперед босую ногу, шевелил пальцами, надувал губы и смотрел на них с вызовом

.

Ренье хотел было настоять на своем, но Энн потянула его за рукав, и они развернулись и начали спускаться к дорожке на Горбио, как вдруг малышка окликнула их

.

Они остановились

.

На другом берегу ручья шло долгое совещание, мальчуган, похоже, не соглашался, но было ясно, что, несмотря на свою шляпу и грозный вид, командовал здесь не он

.

Ромен Гари Цвета дня – Что вы нам дадите, если мы вас пропустим?

Было решено, что за пятьдесят франков мост будет опускаться каждый день после полудня

.

И всякий раз, когда они приходили, дети были уже там, и мальчуган опускал мост и по военному отдавал им честь, пока они переходили на другой берег, а затем дети тут же бежали в деревню покупать себе мороженое

.

Разумеется, это были маленькие Эмберы

.

Гарантье слушал рассказ Ла Марна, завтракая у раскрытого окна своего номера

.

Он сидел в кресле, с подносом на коленях, в своем красивом домашнем халате из жемчужно-серого шелка, и бросал крошки чайкам, подхватывавшим их на лету

.

Ла Марн стоял, прислонившись спиной к окну, воротник его пальто был приподнят, волосы теребил ветер

.

– Так что вы можете быть более-менее спокойны, – сказал он

.

– Вероятно, мы отправимся в следующий четверг

.

Если только он раньше не передумает

.

Я готов помочь ему в этом, как только могу

.

Но у меня мало шансов одержать победу там, где ваша дочь

.

.

.

– Прошу вас, – сказал Гарантье

.

– Подлец, – сказал Ла Марн без гнева

.

– Подлецы

.

.

.

– поправился он

.

– Поколение подлецов

.

Борцы за обреченные идеи

.

.

.

Они считают, что следует наказывать идеи, которые плохо себя ведут

.

Он взял с подноса гренку, разломил ее и бросил чайкам

.

В небе было несколько облаков – ровно столько, сколько требовалось, чтобы утихомирить солнце

.

Ла Марн сунул последние крошки себе в рот и ухмыльнулся

.

– Итак

.

.

.

Мне не удастся пережить большую любовь, вот и все

.

Вам уже известно, что я живу сугубо через других людей?

– Это врожденное, – сказал Гарантье

.

– Легко поддаётся диагнозу

.

Это то, что, как пра вило, называют потребностью в братстве

.

– Да, банальная форма паразитизма, – сказал Ла Марн

.

Гарантье положил себе в кофе кусочек сахара

.

Своими манерными жестами он так похо дил на буржуа-декадента, что это даже слишком бросалось в глаза, подумал Ла Марн

.

Это выглядело вызывающе

.

Почти тягостно

.

– Так что вместо того, чтобы пережить большую любовь – их любовь, конечно же, – и иметь детей – их детей, – я отправлюсь в Корею, чтобы погибнуть там за великое дело – их дело

.

Или в Индокитай

.

Если только, конечно, он до этого не передумает

.

– По-вашему, это возможно? – спросил Гарантье

.

– Не могу вам сказать, – коротко ответил Ла Марн

.

– Я ни разу не испытал большой любви

.

Гарантье улыбнулся

.

Чайки над балконом были само олицетворение волнения и беспокой ства

.

– Во всяком случае, – сказал Ла Марн, – я еще сохраняю надежду

.

Даже собираюсь помолиться за это

.

Пойду к Вилли и напьюсь с ним

.

Вновь стану Бебдерном

.

Это мой способ упасть на колени и воздеть руки к небу

.

Надеюсь, что небо меня услышит и они поженятся или еще что-нибудь в этом роде

.

– Бедный Вилли, – сказал Гарантье

.

– Фу, – произнес Ла Марн с презрением

.

– В нем нет чувствительности

.

Гарантье ничего не сказал

.

Ему нравилось жить среди заблуждений

.

Это порождало в нем ощущение безопасности, уюта

.

– Во всяком случае, не распространяйтесь на этот счет, – попросил он

.

– Не давайте ему ложных надежд

.

Он сердечник

.

Ромен Гари Цвета дня – Положитесь на меня, У меня нет причин доставлять ему удовольствие

.

Впрочем, счаст ливый Вилли – это было бы уже совсем не смешно

.

Гарантье бросил еще несколько крошек птицам

.

На его спокойном и бледном лице – серова тая монотонность, но ведь надо же было скрывать невозможную молодость сердца, подавлять непобедимую веру в любовь, – сами морщины, казалось, были расположены в нужных ме стах, с продуманной изысканностью какого-нибудь Клее1

.

Можно было бы сказать, что он стремится достичь полного абстрагирования, возможно, надеясь полностью раствориться так, чтобы от него осталась лишь одна сардоническая улыбка, висящая в воздухе, как улыбка Чеширского кота

.

В каждом жесте, в каждом замечании читалось желание отстраниться

.

Его чувствительность удовлетворялась теперь лишь с удаленностью от предметов

.

Жизнь тогда представала как некая изысканная вежливость вещей, куртуазность, распространившаяся на все, – и грубость отступила на всех фронтах, – короче говоря, во всем присутствовала циви лизация

.

В то время как пять миллионов человек умирают сейчас в Азии от голода, подумал он

.

– Борцы за обреченные идеи, – прошептал он

.

– Западный мир, терпимость, свобода

.

.

.

et caetera

.

.

.

Он бросил несколько крошек птицам

.

– Марксизм совершил ошибку, наделив персонажей Лабиша чувством трагедии

.

Он вы вел их из водевиля

.

Марксизм превратил простых буржуа-рогоносцев в сознательных героев, взбунтовавшихся против судьбы

.

Таким образом он плюнул достоинством в душу западного мира, который, казалось, должен был закончить пошленькой постельной пьеской

.

Ему, по хоже, удастся увести француза от сладости жизни, американца от его матери, англичан от них самих, немцев от других, а любовников – от их единственной любви

.

Я очень опасаюсь, как бы, отравив все их источники наслаждений, он не навязал им своего собственного пути спасения

.

Ла Марн какое-то время с иронией разглядывал его, – ему всегда было занятно видеть неожиданные и бессмысленные формы, в которые могли облачаться у некоторых либералов страх и ненависть к коммунизму, – затем, ни слова не говоря, вышел

.

Мир был снедаем изнутри идеями, и очень скоро не останется больше любви, к которой человек мог бы припасть повинной головой

.

Пауль Клее (1879-1940) – немецкий художник, вначале был близок к сюрреализму, затем к абстракционизму

.

.

Третья часть ЧЕРНЫЙ: СКВОЗЬ ЗЕРКАЛО Ромен Гари Цвета дня I Вилли лежал в ночи с широко раскрытыми глазами

.

Бебдерн ушел

.

Всякий раз, когда ему приходилось возвращаться к своей реальной жизни, к своему повседневному облику, к сво ей смиренно земной оболочке Ла Марна, он оставлял Вилли: не хотел раздражать его глаз

.

Он знал, что у Вилли аллергия на реальный мир, что как только его совали туда носом, у него начинался приступ астмы, и что он был очень несчастлив, когда ему приходилось при знавать, что мир не только реален, но еще и в самом деле существует

.

Жизнь сделала из Вилли скептика, неверующего: он не верил в реальное

.

Он всегда наблюдал за ним с иро нической и презрительной улыбочкой человека, которого не проведешь

.

Он уже давно понял, что реальность – это опиум народов

.

Он это понял с первого взгляда: с тех пор, как Вилли исполнилось восемь лет, он и реальность смотрели друг на друга неприветливо, и Вилли сра зу сообразил, в чем тут дело

.

Его мать была проституткой в Новом Орлеане, но он осознал это лишь в возрасте восьми лет

.

Это был дом, каких вокруг, в Батон Руже, было немало, и если у Вилли ушло много времени на то, чтобы догадаться про мать, то лишь потому, что среди его товарищей по играм не было ни одного, который бы не был сыном шлюхи, – ему не хватало материала для сравнения

.

И лишь с возрастом, когда круг его друзей расширился и он подружился с мальчиком, чья мать занималась чем-то иным, он осознал реальность

.

Но может, это неправда, подумал он, лежа с открытыми глазами в темноте, может, я сейчас выдумываю все это

.

Но с этого момента – с возраста восьми лет – он порвал с реальностью, он начал строить лучший мир, он начал его выдумывать

.

В эту же пору он начал мечтать о полете и даже провел свои первые испытания крыльев

.

Он взбирался на верхушку дерева над протоками, поднимался во весь рост и ждал

.

Но ничего не происходило;

ему исполни лось уже десять, а мама по-прежнему была шлюхой, и нужно было спешить, ведь с каждым новым годом он все больше сознавал это

.

Но ничего не происходило, и нельзя было ждать вечно на верхушке дерева, простерев руки навстречу ветру, который так и не прилетал

.

Но может, ничего этого никогда и не было, а я сейчас просто выдумываю, – всем известно, что я мифоман, – я сейчас выдумываю, я уже не знаю, кто я есть и кем я был, может, мама и не занималась вовсе тем, что я тут только что про нее наговорил, не знаю, и вот это-то и прекрасно

.

Но нельзя оставаться вечно на верхушке дерева в ожидании полета, приходилось всякий раз слезать и пытаться выкрутиться как-то иначе

.

К тому же реальность предпри нимала гигантские усилия, чтобы переубедить его и обратить в свою веру, так что Вилли в конце концов даже отведал тюрьмы – но оставался скептиком

.

Он отказывался верить

.

Просто начал посещать места, где дела реальности шли не так успешно, где ей с трудом удавалось навязать себя, – цирки, кинотеатры, бурлески, – все, что не было правдой

.

Он подвизался в массовке, чтобы носить костюмы, работал в ночных кабаках, где к двум, трем часам ночи уже не соображаешь, на каком ты свете, был метельщиком арены в цирке и стал наконец помощником клоуна Спиритуса, у которого была – чудесная, на взгляд Вилли, – причуда: он почти никогда не снимал с себя грима и, по слухам, занимался любовью как был – с красным носом и в рыжем парике, – вероятно, из стеснительности, он стыдился своего вида

.

Когда он умер, его так и похоронили, согласно его воле;

люди считали, что так он создает себе ре кламу

.

Вилли к тому времени уже исполнилось восемнадцать, и реальность становилась все назойливее, все наглее: потребовалось задействовать решительные средства

.

Вилли нравился женщинам;

на его лице проступала – в более утонченном варианте и на белом фоне слоновой Ромен Гари Цвета дня кости – своеобразная негритянская красота, – как у голов воинов, вырезанных в эбеновом дереве, – но как бы латинизированная, тронутая испанским духом: ремесло его матери позво ляло делать любого рода предположения

.

Волосы были черные и курчавые, – к таким всегда просится берберская серьга в ухо, но он никогда не доходил до такого

.

Он отправился в Голли вуд

.

Остальное – общеизвестно

.

Начиная с этого дня он повел себя как Спиритус, но только в современном костюме

.

Он стал Вилли Боше, и больше уже никто никогда его не видел

.

Он беспрерывно играл с реальностью в прятки, не отступая ни перед чем в своих попытках выйти из подлинного и правдоподобного и исказить все, – занятый сугубо тем, как бы ему построить вокруг себя лучший мир, втайне надеясь на то, что, быть может, повстречает там однажды Кота в сапогах

.

Теперь уже настал черед реальности защищаться

.

Она использовала свой старейший трюк – самый избитый, самый банальный, но и самый верный

.

Она послала ему Энн

.

В общем, реальность тоже не колебалась в выборе средств

.

Вилли закрыл глаза, попытался думать о Россе, о рыскающих журналистах – один или парочка их постоянно де журили в холле гостиницы, когда он возвращался, а на улице его не покидало ощущение, что за ним следят

.

Но все оказалось напрасно

.

У него по-прежнему стояла перед глазами дорога на Горбио – тонкая белая полоска между соснами и небом – и целующаяся пара

.

Ниже, по ту сторону, были долины, море и горы Италии

.

Пара шла медленно и через каждые несколько шагов останавливалась, чтобы поцеловаться;

Вилли попытался улыбнуться и, лежа в темноте, стал считать их поцелуи, как считают баранов, чтобы уснуть

.

Затем он зажег свет, вылез из кровати: нужно было найти Сопрано

.

Он один мог разрушить иллюзию, в которой укрылись любовники, и войти в волшебный круг со всем весом реальности

.

Именно так, подумал Вилли, суетясь в комнате, именно так: я преподам им урок реальности

.

Он лихорадочно оделся, не имея никакого точного представления о том, что будет делать

.

Он поищет Сопрано, вот и все

.

Но где? Как? Внезапно ему в голову пришла простая и превосходная мысль

.

Как? Да просто обратившись к кому-нибудь еще

.

Вилли питал чуть ли не безграничное доверие к предста вителям дна общества, веря во всемогущество того чудесного, что там укрывается

.

Он питал большую нежность к тому типу, который сам же называл «негодяями», и, как всегда, то, что он так обозначал, имело мало общего с действительностью

.

Тут снова речь шла о мифе, о ностальгии, и то, что он подводил под ярлык «негодяя», включало в себя всех вперемешку – от Арлекина до Человека со шрамом, от Белча до Сопрано, от торговцев наркотиками до Мефистофеля, от наемных убийц до Джека Потрошителя;

но, в сущности, это был все тот же славный старый Кот в сапогах

.

Ужасный зуд, пронзительная тоска по сверхчеловеческому

.

Он не осознавал этого

.

Уж слишком долго боролся он с реальным и слишком преуспел в этой борьбе, чтобы быть еще в состоянии отличать фальшивое от истинного

.

С девятилетнего возраста он всегда старался не знать об истинном положении вещей, и ему это удавалось

.

Так что когда он пытался, как сейчас, противостоять реальности, прибегнув к таким низко реалистичным средствам, как убийство, когда он в общем-то считал, что сражается с про тивником его же собственным оружием, то, наоборот, попадал в самый что ни на есть миф, в самое что ни на есть чудесное, и то, что он называл «прибегнуть к крайним средствам», было очередной попыткой перейти в мир сказки и взять себе в услужение Кота в сапогах

.

Он так мало догадывался об этом, что даже сейчас у него было ощущение, будто он преда ется холодному расчету: просто он собирается помериться с противником силами на его же собственном поле – коим является подлость;

разумеется, тут есть своя доля риска, только в сказках все заканчивается хорошо – от этой последней мысли у него и в самом деле появилось сильное ощущение весомости, серьезности

.

Он надел смокинг, спустился в холл и попросил в администрации обналичить ему чек

.

Управляющий взглянул на цифру и, похоже, смутился

.

– Мне очень жаль, месье Боше, но на такую сумму это невозможно

.

Ромен Гари Цвета дня – Я намереваюсь поиграть в баккара

.

Это минимум того, что мне надо

.

– Мы ни секунды не сомневаемся в вашей подписи, но наша компания придерживает ся принципа никогда не доставлять неприятностей своим клиентам возможными судебными преследованиями

.

.

.

Это принцип

.

– Тогда что же мне делать?

Служащий воздел руки к небу:

– Будь на вашем месте кто-нибудь другой, месье Боше, я бы напомнил ему, что рядом с казино есть ювелирный магазин, работающий круглосуточно

.

Но, разумеется, вас это вряд ли заинтересует

.

– Спасибо, – сказал Вилли

.

Он вновь поднялся к себе в номер и, тихо насвистывая, прошел на половину Энн

.

Он чувствовал себя немного смешным оттого, что не додумался до этого сам

.

К тому же в этом поступке была некоторая циничная элегантность, которая хорошо вписывалась в его собственное представление о своем персонаже

.

Он открыл стенной сейф и опустошил его:

одно лишь жемчужное колье потянет на миллион

.

Да и потом, он действует в интересах Энн, в ее правильно понятых интересах

.

Он сунул драгоценности в карман и велел отвезти себя в «Казино де ля Медитерране»

.

Прямо за ним он обнаружил ювелирный магазин и пожилого армянина, который тут же склонился над колье

.

– Сегодня вечером крупная игра, – заметил он

.

– Там еще ничего не видели, – заверил его Вилли

.

Они быстро провернули сделку

.

– Разумеется, в течение двух суток вы можете забрать колье назад, – сказал ювелир

.

– Вы потеряете на этом всего пять процентов

.

Вилли взял триста тысяч франков

.

– Не могли бы вы принять на хранение остальное? – спросил он

.

– Хорошая предосторожность, – сказал армянин

.

– И потом, это позволяет немного поды шать свежим воздухом между двумя партиями

.

У него был непомерно длинный крючковатый нос, и Вилли медлил с уходом, в восхи щении разглядывая его: такой нос выглядел неестественно

.

Наконец он взял квитанцию и очутился, с банкнотами в руках, на улице де ла Франс

.

Это была предпоследняя ночь кар навала, и толпа, схлынув с площади Массена, рассеивалась по ночным ресторанам и кафе с той нервной суетливостью, какая бывает у людей, когда они, боясь в промежутке между двумя местами развлечений растерять свой пыл, поддерживают его искусственно – криками, смехом и прыжками

.

Масок, домино и конфетти было больше, чем в предыдущие вечера:

царствование Его величества Карнавала близилось к концу, и конфетти наводняли улицу, как какие-нибудь быстро обесценивающиеся деньги;

стоял оглушительный шум;

накладные носы, искусственные бороды, остроконечные шляпы, пьеро, клоуны, чарли прыгали в клубах известковой пыли;

Вилли чувствовал себя как дома;

Сопрано наверняка где-то здесь, со своей физиономией предателя из мелодрамы;

может, он переоделся в Арлекина;

пары танцевали на месте и обнимались, всюду царили инфляция и лихорадка, привычные для режимов накануне их свержения

.

Какая-то девица в серебряном бумажном цилиндре на голове, проходившая мимо под руку с совершенно белым кондитером, остановилась возле Вилли и показала на него пальцем

.

– Ты только посмотри на него! Что он тут делает со всеми этими деньжищами в руках?

– Мадемуазель, – парировал Вилли со своим красивым французским акцентом, – я ищу мужчину

.

– Свинья, – сказала девица

.

Ромен Гари Цвета дня Сперва он попытал счастья в нескольких барах

.

Он входил, облокачивался на стойку, де лал вид, что считает деньги

.

Сначала он решил было изображать пьяного, но ему не хотелось, чтобы его сочли беззащитным, ему хотелось заполучить кого-нибудь порешительней, настоя щего подлеца: он не хотел, чтобы тот просто вырубил его

.

Впрочем, он и сам хорошенько не знал, хотел ли он, чтобы убили его самого, или же ему нужны были услуги наемного убийцы, чтобы разделаться со своим соперником: он еще не очень хорошо подготовил свой ход

.

Но возможно, все сводилось к одному

.

Он хотел, чтобы ему помогли выйти из этого положения, вот и все

.

Он на какое-то время выставлял напоказ свои деньги, затем выходил

.

Но это не срабатывало

.

Никто не шел за ним следом

.

Ему стало тошно

.

А ведь он очень ясно видел эту сцену и даже физиономии персонажей, которых бы подобрал, чтобы сыграть ее в реалисти ческом ключе

.

Уходя с танцплощадки, он все же заметил, что кто-то выскользнул вслед за ним

.

Он свернул в темную улочку с бьющимся сердцем, радостно ощущая, что ему страшно

.

Человек шел прямо на Вилли, держа руки в карманах

.

Остановившись, он одним движением сунул в нос Вилли пачку снимков

.

– Dirty pictures, – сказал он

.

– Very dirty1

.

– I am in dirty pictures myself, – сказал Вилли

.

– Very dirty2

.

Субъект приблизился

.

– Соотечественник? Мне бы все же хотелось, чтобы вы взглянули

.

.

.

Он развернул свою коллекцию

.

– Поймите меня, – сказал он

.

– Дело не только в деньгах или выпивке – хотя, если б мне предложили

.

.

.

Это для того, чтобы установить человеческий контакт

.

Я совсем одинок

.

Мне необходима общность людей, братство

.

Взгляните вот на эту, она и вправду грязная

.

.

.

Вилли оплатил порцию водки этому бедняге, оказавшемуся, когда он снял шляпу, одним из тех лысых блондинчиков с тонкими губами, которые вечно нуждаются в компании

.

Он был методистским пастором в Буффало, объяснил он, но ему больше не удавалось сводить концы с концами – говоря метафизически, – так что он принял решение стоять обеими ногами на земле, быть реалистом, помогать строительству абсолютно земного царства;

к несчастью, такого рода вещи не получаются у вас сами по себе, особенно когда вы много мечтали о потусторонности;

человеческий опыт, контакт с реальным – вот чего ему не хватало;

вот он и показывал туристам Gay Paris3, кроме того, он еще продавал фотографии и даже сам для них позировал, – кстати, вот на этой как раз он и изображен, хотя видна лишь его спина

.

Вилли веселился: решительно мимы всюду, хотя этот-то явно не нарочно старается

.

– До свидания

.

Тип проглотил свою водку

.

– Так что, Вилли, неужели и вправду нет способа вытянуть из вас словечко?

– Без шуток? – сказал Вилли

.

– Отлично сыграно, старина

.

Я почти клюнул

.

– Если вы ничего не хотите сказать, значит, в том, что рассказывают, наверняка что-то есть, Вилли

.

Вилли мило улыбнулся ему:

– А что рассказывают?

– Что самая дружная в мире пара вот-вот развалится, – сказал тип

.

Удар наугад, подумал Вилли

.

– Это как бы уже сделано, – сказал он

.

– Вот только ждем рождения ребенка

.

Во всяком Грязные снимки

.

Очень грязные (англ

.

)

.

Я сам на грязных снимках

.

Очень грязных (англ

.

)

.

Веселый Париж (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня случае, старина, я весьма оценил вашу идею, что достаточно показать мне свинские фото графии, чтобы я сразу раскололся на признания

.

Вы воспринимаете меня слишком серьезно, знаете ли

.

Журналисты чересчур уверовали в Вилли Боше

.

Они забывают, что сами же его и сотворили

.

Вилли дал деру

.

Он был почти уверен, что тип выстрелил наугад, но так тоже можно убить

.

Однако он ничего не мог с собой поделать

.

Он уже даже не искал Сопрано: после недавней встречи он снова чувствовал себя в западне

.

Он вошел в «Сентра» и сразу же увидел в баре двух журналистов, которые накануне вечером брали у него интервью;

он знал, что это случайность, но у него уже выступила крапивница

.

– Хелло, Вилли, что вы тут делаете?

– Вышел из казино

.

Вы не видели мою жену? Я потерял ее в сутолоке

.

– Нет

.

Выпьете стаканчик?

– Нет, пойду поищу ее

.

Если вы ее увидите, скажите ей, что я вернулся в зал для игр

.

– О’кей

.

Он тут же оставил их, рассовал деньги по карманам и вошел в казино

.

Он вдруг вспомнил, что говорил ему гостиничный портье: сегодня в казино вечер Veglione1 – самый большой в году костюмированный бал

.

Вдруг там будет переодетая Энн, и вдруг он сумеет протиснуться к ней и шепнуть: «Я тебя люблю», так и оставшись неузнанным

.

Он улыбнулся

.

Конечно, ее там не окажется, но ничто не могло ему помешать всякий раз при взгляде на маску ждать и надеяться

.

Все же это был самый большой в году бал

.

И возможно, она придет со своим кавалером;

Veglione – удобный предлог, чтобы прервать тет-а-тет, который наверняка после тех первых биений сердца постепенно начинает казаться затянувшимся, стеснительным, как птица, схваченная на лету, – никогда нельзя усердствовать в счастье

.

Может, они уже здесь, пришли попросить у вальса, у праздника еще на несколько часов запустить тот маленький мыльный пузырь иллюзии, что проплыл у них перед глазами в один из карнавальных вече ров;

вероятно, они сейчас кружатся по блестящему паркету, пытаясь вновь обрести и еще на какое-то время сохранить ту легкую и как бы нереальную поступь любовников, которую, сами того не зная, они уже окончательно утратили;

держась за руки, как бы еще цепляясь друг за друга, счастливые, что их лица укрыты от искренности – этого предательства – и от усталости – этого признания – под маской или черной полумаской;

чувствуя облегчение оттого, что они уже не одни, что им уже не нужно изображать любовь, которой они больше не испытывают;

радуясь музыке, заменяющей их сердца, которые, умолкнув, уже занимаются своей работенкой, но все это уже лишь способ молчать

.

Вилли с трудом сдерживал радость:

все же не следовало слишком явно выказывать свое торжество

.

Он просто пожелал, чтобы в праздничной духоте их пока еще соединенные руки стали чересчур влажными и этот послед ний контакт тоже был прерван

.

Он слегка выпрямился, ему хотелось надеть белые перчатки и снять их с тем жестом, что так идет к чуть дерзкому взгляду, которым обводят толпу, но у него не было белых перчаток

.

Вилли с легкостью победителя поднялся по парадной лестнице казино

.

У него не было приглашения, но его приняли с готовностью, со всеми почестями, полагающимися на балу масок тому, кто так хорошо придумал маску Вилли Боше

.

Люстры придавали залу все сверкающее великолепие воздушного праздника – этакого висячего цар ства

.

Вилли какое-то время бродил из зала в зал, но ее здесь не было, она не пришла, а ведь это был последний в этом сезоне бал

.

Оркестр играл одни вальсы, и всякий раз, когда Вилли слышал вальс, у него возникало ощущение, будто он пригласил Энн на танец, а она ему отказала

.

В конце концов он направился к выходу

.

Он подошел в самый разгар инцидента:

Бал-маскарад, костюмированный бал (ит

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня контролер пытался преградить доступ на бал некоему господину, переодетому священником

.

– Вы не можете войти в таком одеянии

.

Вам известно, что разрешены лишь пристойные маскарадные костюмы

.

Мы не хотим никого шокировать

.

– Но я не в маскарадном костюме, – запротестовал священник

.

Он выглядел как честный человек, тревожащийся о том, чтобы его поняли

.

– Я действительно кюре из Жьена, что над Сент-Аньес, на Большом Карнизе, ну вы знаете

.

Я специально приехал из деревни, чтобы немного потанцевать

.

Люди смотрели на него в растерянности

.

Они и в самом деле пришли в ужасное замеша тельство

.

Даже неверующие чувствовали, что им наносится удар ниже пояса

.

А Папа, что бы он на это сказал? – явно думали они

.

В общем, они смутно чувствовали себя задетыми

.

И дело тут не в религии, говорили они себе

.

Дело в том, что каждая вещь должна быть на своем месте, у каждой вещи есть свое место

.

Становилось не совсем понятно, кто есть кто

.

Это несерьезно

.

Нельзя больше ни на что положиться, вот так

.

– Послушайте, дражайший, – взмолился кюре

.

– Пропустите меня

.

Я не в маскарадном костюме, просто я пытаюсь дискредитировать себя

.

Вилли ощутил чудесную легкость: из-за этого малого он будто потерял как минимум сто килограммов

.

– Не можете же вы вечно упорствовать в своем антиклерикализме! – раздражался кюре

.

Он принялся скандалить, грозился написать своему епископу и вообще вел себя так, будто хотел попрать землю и впутать всех в историю, Вилли почувствовал себя лучше: похоже, у, него есть партнер

.

Он подмигнул кюре, и тот ему ответил, и люди были очень шокированы:

они впервые видели, чтобы кюре подмигивал с таким вот видом, это было ужасно

.

Они больше не чувствовали себя в безопасности

.

– Не обращайте на него внимания, – сказал Вилли

.

– Это католические писатели дове ли его до такого состояния

.

Что именно вы изображаете, старина? Грэма Грина? Мориака?

Достоевского?

– Так вы не пускаете меня? – орал кюре

.

– Предупреждаю, если вы не дадите меня станцевать вальс, я пущусь во все тяжкие

.

Я завалюсь к шлюхам

.

Нажрусь дерьма

.

Это послужит вам уроком!

Люди были в ужасе

.

Может, все же лучше дать ему станцевать вальс

.

Так они хоть что-нибудь спасут

.

Они молча страдали, в особенности интеллектуалы

.

Для тех речь действи тельно шла об уважении человека

.

Им казалось, они теряют престиж

.

Вилли внимательно вгляделся в кюре, пытаясь понять, уж не Бебдерн ли это, но это был не он

.

Это дока зывало, что организуется сопротивление

.

Люди уже не давали безропотно сдирать с себя кожу

.

.

.

Организовывалась борьба за достоинство

.

Очевидно, многие бедняги с ободранной кожей воспользовались карнавалом, чтобы провести несколько мгновений, высунув голову наружу и вдыхая добрый старый глоток чистого воздуха, прежде чем снова вернуться в кон торы

.

Они делали небольшой пируэт, три шажка, испускали, приложив руку к сердцу, вопль протеста, затем возвращались туда, откуда пришли

.

Вилли разглядывал кюре – фальшивого или настоящего – с легкой иронией или, вернее, с излишней серьезностью, которую выказы вают профессионалы по отношению к любителям

.

Он увел его в кафе, чтобы вместе выпить

.

К удивлению Вилли, кюре после того, как водрузился на банкетку, достал из кармана коробок спичек, чиркнул одну спичку, загасил ее, поднес к ноздрям и с мечтательным видом шумно втянул в себя воздух

.

– Хорошо, – прошептал он, – очень хорошо!

– Сера, что ли? – спросил Вилли

.

Кюре испустил протяжный вздох и взял новую спичку

.

– Дайте и мне одну, – попросил Вилли

.

Ромен Гари Цвета дня Какое-то время они наслаждались и сожгли так весь коробок, а официант все бродил во круг них с круглыми глазами и не решался взять заказ

.

Затем кюре встал, сунул Вилли в карман новый коробок и в тоске потащился на улицу – ни тебе отца, ни матери, – а завтра он, вероятно, вернется в свою контору или продолжит продавать то, что продавал прежде, Вилли проводил его благодарным взглядом: мир был полон чудесных друзей, нежных и братских соучастников, которым ничего больше и не надо, лишь бы только бок о бок с вами защищать достоинство

.

У реальности было много врагов, и достаточно им встретиться, сгруппировать ся, чтобы построить лучший и полностью сымпровизированный мир

.

Он вспомнил Сопрано, и ему сделалось совестно: посмеялись и будет, подумал он, поднимаясь

.

На сей раз нужно быть серьезным

.

Он достал банкноты из кармана, нарочито зажал их в руке и вновь принялся ис кать

.

На сей раз нужно быть серьезным, быть, что называется, реалистом

.

Он пересек площадь Массена и вышел к границам старого города

.

Здесь, несмотря на мелькавшие изредка маски и маскарадные костюмы, несмотря на раздававшееся время от времени мяуканье бумажных труб и протянувшиеся кое-где по земле шлейфы конфетти, Ницца продолжала свою обычную ночную жизнь: шоферы автовокзала в своих белых фуражках;

цветочницы, которые проводи ли ночь за оформлением витрин и пахли мимозой;

несколько гидов, уставших от английского из-за того, что слишком много на нем говорили, и теперь наверстывавшие упущенное на провансальском диалекте, – так мы стараемся отдышаться;

официанты и служащие казино и кафе, зажав под мышкой снятые крахмальные воротнички, заглатывали завтрак, прежде чем отправиться спать;

одна-две целующиеся парочки, которые оказались тут случайно, по тому что им всюду было хорошо;

несколько молодых людей из старого города, входивших в ту добрую сотню статистов, которых оплачивал Праздничный комитет, чтобы они создава ли веселье на улицах: измученные, они пили кофе, прежде чем отправиться по домам, – их намалеванные углем усы наполовину стерлись, а под мышкой они держали свернутые в ком маскарадные костюмы

.

Вилли побывал еще в парочке кафе, нарочито вываливая на стойку деньги, но никто не клевал

.

Лишь ближе к двум часам ночи, когда он выходил из одного бистро на площади Гримальди, ему показалось, что за ним кто-то идет

.

У него учащенно забилось сердце, и на миг он испытал радостное предвкушение, как в детстве

.

Он быстро обернулся и увидел два неясных силуэта, которые тут же остановились

.

Он выбрал первую попавшуюся пустынную улочку и углубился в старый город

.

Тот спал;

карнавал его не коснул ся

.

Несколько следов конфетти у дверей

.

Вилли по-прежнему слышал позади себя шаги, но не решался обернуться

.

Ему было довольно того, что он ощущал свое сердце, которому было страшно, и шагал среди этой нереальной декорации из луны, ночи и итальянских фасадов, которую, казалось, подготовили к смерти Пьеро или триумфу Арлекина

.

Он улыбался, как всегда, когда ему было страшно

.

Он был в меру навеселе, как раз настолько, чтобы не под даться наваждению ребячества – тому слабому и постыдному ощущению детскости, которое реальное умеет внушить тем, кого хочет сохранить

.

Шаги приблизились, и Вилли колебался между страхом и заклинанием, желанием бежать и желанием играть

.

Главное было не дать себя сразу убить или оглушить – успеть предложить им сделку

.

Все, что было при нем, – как аванс, а остальное – семьсот тысяч франков, – когда они освободят его от соперника

.

Он теперь был на краю старого города, перед портиком, сквозь который – как чудесная декорация к «Плутням Скапена» – виднелось море и лунный свет, позади пустых лотков рыбного рынка, и с наслаждением вдыхал воздух: если ему суждено умереть здесь, это действительно явится апофеозом, он заранее смаковал идею испустить дух среди этого резкого запаха макрели1

.

Он остановился, и почти в тот же миг его догнали двое мужчин

.

Он инстинктивно развернулся Игра слов: maquereau (франц

.

) – макрель, а на арго – сутенер

.

Ромен Гари Цвета дня к ним и увидел красно-белую полосатую футболку, маску, шейный платок

.

.

.

– Хелло, Вилли, – произнес голос на чистейшем американском

.

– Вы ведь не собираетесь броситься в море потому, что от вас ушла жена? Шутки в сторону, что правда, а что вымысел во всей этой истории? Где она и с кем?

Когда первый тип говорил, его накладной нос дрожал, и от этого его гнусавый голос звучал особенно отвратительно;

второй же отбросил назад свою маску, как какую-нибудь вульгарную мягкую шляпу, и Вилли открылось его голое лицо – бесцветное, плоское, в общем настоящее лицо

.

Он даже носил очки

.

Вероятно, именно эта пара очков и заставила Вилли взорваться

.

Она торчала тут, на носу этого типа, как олицетворение всего близорукого, здравомыслящего, реального, что окружало его

.

Сжав кулаки, он нагнулся к журналистам

.

– Шайка мерзавцев, – завопил он, – я покажу вам, как оскорблять мою жену! Вот, получай!

Он двинул кулаком в зубы тому, что был к нему ближе

.

Он дрался со всем пылом маль чугана, защищающего свою игрушку

.

Легко одержав верх, он оставил двух типов чертыхаю щимися под перевернутым лотком

.

Но игрушка, конечно, уже была сломана

.

Он потащился в гостиницу в мире всеобщей плоскости, в очередной раз угодив в его ловушку

.

Конечно, у него оставался Сопрано

.

Но, возможно, тому было бы лучше так и пребывать невидимым, чтобы можно было хоть верить в него

.

.

.

Он обратился к ночному портье за ключом, – Ваши друзья поднялись с ключом час тому назад

.

Бебдерн, подумал Вилли раздраженно

.

Он тяжело поднялся по лестнице и вошел

.

В но мере горел свет

.

В глубине гостиной, в кресле напротив двери сидел мужчина, очень высоко задрав скрещенные ноги

.

Над головой у него сверкала люстра, он ковырял в зубах зубочист кой, и было в нем что-то бесконечно вульгарное – от остроносых лакированных блестящих туфель до отливающего синевой подбородка и белой панамы

.

Он встретил взгляд Вилли не шелохнувшись, с зубочисткой во рту

.

Сбоку от него находился субъект, которого Вилли тут же узнал: на нем был все тот же серый котелок, те же облегающие брюки в мелкую клетку, тот же бинокль на шее, и он имел все тот же невозмутимый, хотя и слегка побагровевший вид, как и в их первую встречу, когда он свалился на Вилли

.

– Сопрано, – произнес Сопрано

.

Вилли поигрывал кухонными спичками, что лежали у него в кармане

.

Он улыбнулся

.

Это была улыбка, из-за которой у него на щеках и на подбородке прорезались ямочки, и коль скоро он был уже не ребенок, всем чудился за ней цинизм

.

Он почувствовал себя лучше, вздохнул свободнее, жадно втянул в себя воздух и решил даже, что различает в нем легкий запах серы

.

Просто он пожелал бы видеть Сопрано чуть менее вульгарным, более приятным, более опасным, более

.

.

.

более стилизованным

.

К счастью, тут был его спутник

.

– Барон, – сказал Сопрано, вынимая изо рта зубочистку и указывая ею в направлении упомянутого лица

.

– Друг

.

.

.

Он в курсе

.

Можете ему довериться

.

Стоящий человек

.

.

.

.

К счастью, тут был его спутник

.

Он стоял под сверкающей люстрой, как слегка по драгивающая и вот-вот готовая упасть статуя: нагнувшийся к трости, в зубах потухшая и скрючившаяся сигара, съехавший на ухо серый котелок, словно после оглушительной опле ухи, и невероятная команда скаковых лошадей, преодолевающая препятствия у него на жи лете

.

Он выглядел странно зажатым, напряженным, как будто хотел совладать с каким-то неодолимым порывом или желанием, и Вилли, которому в тот момент, даже несмотря на его совсем свежий опыт в Старом порту, и в голову не приходило, что речь может идти о новой уловке его старых врагов журналистов, все же подумал, уж не является ли то, что столь явно старается сдержать тот, кого Сопрано называет «бароном», просто взрывом оглушительного, гомерического хохота, который способен смести целый мир

.

Ромен Гари Цвета дня II Он не спал после их ухода

.

Даже не прилег

.

Он сгорал от нетерпения, уверенный, что в этот раз должен пойти до конца

.

Он стал дожидаться утра, для пущей бодрости прикла дываясь к бутылке

.

Еще он написал письмо и положил его на видное место, на подушку в комнате Энн

.

Вилли, с тех пор как он достиг зрелого возраста, не покидала мысль повеситься, но у него никогда не хватало духу это сделать

.

Вот почему он сказал Сопрано, что принесет ему деньги на виллу посреди ночи

.

Он не решился открыто попросить его об этом деле, и по-прежнему подразумевалось, что речь идет о Ренье, но ему показалось, что он уловил во взгляде сицилийца чуть мечтательное, чуть лукавое выражение, что-то вроде понимания

.

Он очень рассчитывал на Сопрано

.

Он был убежден, что тот обладает особой чувствительностью латинян, позволяющей даже самым примитивным из них инстинктивно ориентироваться во всех сердечных делах с безошибочностью расы, которая всегда жила на солнце и которой, следовательно, отлично известно, как трудно без него обходиться

.

Он был убежден, что сици лийский бандит инстинктивно поймет, что следует делать, о чем Вилли молчаливо его просит, за что, в общем-то, ему платят

.

Это был единственно возможный способ порвать с Энн

.

Пуля в сердце – и он здесь больше не появится

.

Около десяти утра он вызвал консьержа, которому пришлось позднее засвидетельствовать, что он нашел г-на Боше довольно пьяным, несмотря на утренний час, и что актер попросил раздобыть для него костюм Пьеро для бала «Редут», который должен был состояться в тот же вечер в «Казино Мюнисипаль»

.

Консьерж тут же послал посыльного в магазин, и около полудня Бебдерн застал Вилли примеряющим костюм Пьеро

.

– Что это такое? – удивился он

.

– Новое извращение?

– Сейчас карнавал, на тот случай если вы этого не знаете, – нелюбезно сказал Вилли

.

В данный момент у него не было никакого желания видеть Бебдерна

.

Своим унылом носом, черным пальто и все понимающими глазами Бебдерн вызывал у него неодолимое желание чихать: он торчал тут перед ним как само олицетворение нервного расстройства

.

– Я пришел попрощаться, Вилли

.

– Не может быть! – все же удивился Вилли

.

– Я думал, это на всю жизнь

.

– Я живу на кое-ком другом, представьте себе, – сказал Бебдерн

.

– Я его штатный паразит

.

Впрочем, кончится тем, что он меня угробит

.

Но что вы хотите, я вошел во вкус

.

Он чувствовал себя Ла Марном до глубины души

.

Он завидовал Вилли

.

Чудесно, когда ты смог до такой степени отдаться личной судьбе

.

– Прощайте, Вилли

.

– Бебдерн улыбнулся ему

.

– Вам посчастливилось быть обманутым лишь одним-единственным человеком, – сказал он

.

– У нас же это целое человечество, с утра до вечера

.

.

.

И не беспокойтесь, она вернется

.

Я вам это обещаю

.

Она вернется завтра или послезавтра

.

.

.

После его ухода Вилли пришлось выпить бутылку шампанского, чтобы избавиться от неприятного ощущения Бебдерна у себя во рту

.

Он зашел к Гарантье, но Гарантье не нашел

.

Если только он не был тем кактусом, на столе, рядом с окном

.

Или же если он не стал совершенно прозрачным из-за своего стремления к скрытности и неприметности

.

Он бродил кругами по комнате, считая минуты, с нетерпениям дожидаясь того часа, когда с велико душной помощью сицилийца он сможет наконец сбросить с плеч бремя своей невозможной Ромен Гари Цвета дня любви

.

Конечно, он еще не совсем решился

.

Он оставлял конечное решение за вдохновени ем, которое придет в нужный момент

.

А пока речь шла просто о том, чтобы избавиться от соперника, а то, что Сопрано собирается сделать после – или же до того, – ему не хотелось и знать

.

В шесть часов вечера ему уже стало невмоготу, и он велел отвезти себя на такси в Монте-Карло

.

Он надел костюм Пьеро в туалете «Отеля де Пари», вышел через служебный вход вместе с поварятами в белых колпаках и сел в автобус, направлявшийся в Ментону

.

Половина пассажиров была в маскарадных костюмах: молодежь ехала на карнавал

.

До этой минуты Вилли ощущал лишь сильное возбуждение, мешавшее ему оставаться на месте, – так в давние времена он ждал часа, когда им с матерью пора будет идти в цирк

.

Его снедало лихорадочное нетерпение, и у него было всего одно желание – очутиться там как можно раньше

.

Но по мере того, как они приближались к Ментоне, у него стало появляться какое-то смутное чувство, быстро переросшее затем в ужасный мандраж

.

В Ментоне он попробовал было поднакачаться спиртным, но добился лишь того, что слегка подрастерял координацию движений и растревожил свою астму

.

Затем он два-три часа провел бродя в карнавальной толпе, с вымазанным белой мукой лицом – чтобы его не узнали – под дождем из конфетти, в пыли раздавленного гипса, в непрерывной и разноцветной трескотне фейерверка

.

Именно тогда одному фотографу удалось сделать тот сногсшибательный снимок Вилли, который потом не одну неделю кочевал по страницам газет

.

А Вилли и не заметил этого

.

В конце концов он вышел из толпы и пошел по дороге на Рокбрюн

.

Ему было очень страшно

.

У него появилась новая идея, и он отлично знал, что с ним случится

.

Наверное, он с самого начала ощущал это в подсознании и, вероятно, поэтому предусмотрительно оставил в комнате Энн прощальное письмо

.

Двое бандитов разделаются с ним – вот что они сделают, чтобы защитить любовь, и, забрав его деньги, исчезнут, напевая и подыгрывая себе на мандолине

.

Вилли их полностью одобрял

.

На их месте он поступил бы точно так же

.

Между ревнивым мужем и влюбленны ми – никто не вправе колебаться

.

И ему хотя бы не нужно будет самому себя убивать, как какому-нибудь отвергнутому подростку

.

Все же его ужасно трясло от страха, когда он при свете луны подходил к вилле, затем поднимался по лестнице, а позади него шел Сопрано

.

Он не испытывал ничего подобного с той самой ночи, которую провел на лесном кладбище, когда ему было десять лет, – такое ощущение, что ему снова десять

.

Они не прибили его тут же

.

Сопрано встретил его в рубашке, позевывая и почесываясь, барон же был занят тем, что раскладывал пасьянс при свечах – тоже в рубашке, с котелком на голове – и не обратил на него внимания

.

Сначала Вилли, стоя у окна в свете луны в костюме Пьеро, наблюдал за ними обоими, готовый спрыгнуть с четвертого этажа при первом же подозрительном жесте

.

Сопра но это, похоже, даже встревожило, и он предложил ему виски, вероятно, чтобы приободрить его, и Вилли проглотил все, что смог, и почувствовал себя лучше, несмотря на легкую астму

.

И мало-помалу профессиональное любопытство одержало верх и ему стало интересно, что же они собираются делать с его телом

.

Вероятно, запрут в стенном шкафу или что-то вроде того, что-нибудь вульгарное

.

Вилли вовсе не пришлась по вкусу мысль закончить свои дни в стенном шкафу, ну вот нисколечки

.

Это и правда был не он

.

Внезапно ему так захотелось узнать, как же они собираются распорядиться его телом, что он почти перестал бояться

.

У него даже возникло желание порасспросить об этом Сопрано

.

Но подобный разговор a parte был, к сожалению, невозможен с мелким сицилийским бандитом, начисто лишенным какого бы то ни было воспитания и культуры и привыкшим работать исключительно в реальном мире

.

Вилли ощутил резкое недовольство, его душа артиста была оскорблена

.

Такое чувство, будто тебя принуждают уйти до окончания пьесы

.

Он насочинял не одну сотню аналогичных В сторону (ит

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня ситуаций, особенно вначале, когда был всего лишь мелким голодным free lancer1 в Голливуде и выпекал чуть ли не по сюжету в день, и так не один месяц

.

Он имел право знать

.

Он достаточно дорого заплатил за свое место

.

Разумеется, он не мог угадать, что собирается Сопрано сделать с его телом, но тому наверняка не хватит воображения

.

Ему это тем паче было интересно, что сам он разработал восхитительный план

.

Он был вынужден от него от казаться, потому что не хотел так жестоко отыграться на Энн

.

Однако соблазн был велик, и он колебался до последней секунды

.

В сущности, он и сейчас еще колеблется

.

Вот почему он прихватил с собой и тащил до самой виллы плетеный сундук, принадлежавший Энн, с ее инициалами

.

Сундук сейчас стоял раскрытым перед ним, посреди будуара

.

Вилли сам пометил адрес на крышке: он не хотел, чтобы его доставили в привокзальную камеру хранения, как всех

.

Он рассчитывал, что его разрубят на куски – на этот раз и физически тоже – и доставят затем в сундуке в бюро благотворительного общества по Защите несчастливого детства

.

Но это было еще не совсем то

.

В этом недостаточно ощущалась его марка, не до конца чувство вался почерк Вилли Боше

.

И он нашел улучшенный вариант

.

Идея была проста и хороша одновременно

.

Начало было такое же – маленького Вилли разрубали на куски и складывали их в сундук Энн

.

Затем брали сундук и незаметно вносили его ночью в дом влюбленных

.

Они будут продолжать нежно любить друг друга над маленьким разрубленным на куски Вилли, лежащим у них в погребе

.

Вилли отлично видел себя в этой роли

.

Он уже заранее ощущал все то удовольствие, которое испытает, читая газеты на следующий день после обнаружения сундука

.

Вот в этом чувствовался стиль

.

Напрасны были бы все потуги Хичкока, попытайся он перехватить этот сюжет

.

Разумеется, тут важно, кто будет играть роль и осуществлять по становку, но Вилли был готов сражаться со студией, чтобы заполучить роль и право ставить

.

На этот раз он сможет самовыразиться

.

Вот это действительно история любви

.

Начиная с де вятилетнего возраста, с тех пор, как он впервые был сражен странным ароматом, исходившим от локонов девочки, – ей было девять лет, и Вилли попытался съесть галошу для нее и едва не умер, – он считал, что любовь – она вот такая, и как же он был прав

.

.

.

С того самого дня Вилли всегда мечтал о любви, и сейчас он был в ней

.

Он был полностью в ней

.

Под самую завязку

.

Он стоял рядом с раскрытым сундуком и готовился занять место

.

Он смотрел на него вытаращив глаза

.

Впервые у раскрытого сундука был такой вид

.

Вот все, что он познает в любви: галоша, сундук

.

Правда, это был сундук Энн, и в нем еще немного чувствовался ее аромат

.

Он улыбнулся

.

Всегда так

.

Он засучил рукава, подставил грудь

.

– Приступайте

.

– Может, нам лучше пройти на кухню, – сказал Сопрано

.

– Там чище

.

Вилли сделал шаг вперед, чтобы улечься в сундук, но сундука не было

.

Теперь он даже не был так уверен, что прихватил его с собой из Ниццы, и та ужасная тяжесть, которую он ощущал на протяжении всего подъема от Карниза до Рокбрюна, была, вероятно, тяжесть его собственного тела

.

Но он чувствовал себя больным, измученным, пьяным, и ему хотелось одного – свернуться калачиком в сундуке Энн, опустить крышку и заснуть в царившем там нежном аромате

.

.

.

Он провел остаток ночи в кресле, сражаясь с душившей его астмой – астмой, которая, наверно, и открыла ему глаза, которая отлично доказывала – теперь, когда он об этом думал, – что он имеет дело с реальностью

.

Ибо лишь в середине дня, когда Сопрано и барон, оставив его на вилле одного, сами отправились поджидать парочку на дороге на Горбио, и прошел час, а долгожданный звук выстрела так и не раздался, до Вилли начала медленно доходить истина

.

Журналисты!

Свободный художник (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня Как же он мог быть таким дураком?

Как можно было сразу не сообразить, что означает тот огромный бинокль на шее барона? А ведь это старый трюк

.

Бинокль скрывал камеру

.

Он служил для того, чтобы незаметно делать деликатные снимки

.

Достаточно было вспомнить барона на верхушке дерева, с приставленным к глазам биноклем: конечно же, он фотографировал

.

Его всегда преследовали журналисты, которые с нетерпением ждали, чтобы Энн наконец бросила его

.

Они его ревновали, вот что

.

Их неодолимо влекло к нему, и они всегда следовали за ним по пятам, как – ну положим, как свора собак на плантации, которых натравливали на беглых негров

.

В результате у него даже выработалось особое чутье, чтобы различать их: в их присутствии у него начиналась экзема

.

Но на сей раз они его достали

.

Вилли слышал свое свистящее дыхание, как будто рядом с ним был кто-то другой, стра дающий астмой

.

Эти двое мерзавцев были сейчас, вероятно, на пути в Ментону, имея на руках действи тельно сенсационную историю для своих газет, а к ней еще и фотографии

.

«На французском Лазурном берегу любовь развела Энн Гарантье и Вилли Боше»

.

Они не будут с ним церемониться, тем паче что его прогрессивные взгляды известны

.

За всю свою карьеру, а в ней всего было предостаточно, Вилли и в голову не приходило, что ему придется снести подобное унижение

.

Разумеется, у него были оправдательные причины

.

Уже неделю он почти не спит, и он немного потерял голову

.

Эти двое мерзавцев появились в удачный момент и в удачном обличье – и их прислал Белч, друг

.

Проклятый Белч

.

Он, не колеблясь ни секунды, прошелся по физиономии приятеля

.

Впрочем, это один из старейших способов ходить по земле

.

Несмотря на все это, такое ощущение, словно теряешь друга дет ства

.

И все это в очередной раз говорит о разрушительном влиянии Голливуда на воображение наших детей

.

Так-то вот, все кончается тем, что вы принимаете двух журналистов за профес сиональных убийц и отсылаете их в оливковые рощи, чтобы они избавили вас от соперника

.

Это то, что называется – работать рука об руку с прессой

.

У голливудских хроникеров есть специальная премия, которую они дают тому, кто лучше всех сотрудничает с ними

.

Могу сказать, что я ее не украл

.

Он попробовал распустить галстук, воротничок – но у него не было ни воротничка, ни галстука

.

Проклятая астма

.

Впрочем, надо было признать, эти два мерзавца хорошо его знают

.

Они представились ему как раз с той долей странности в деталях, характере – слегка ирреальном и стилизованном, – которая требовалась, чтобы не возбудить его подозрений и внушить ему, что они находятся в его стихии

.

Им пришлось хорошо изучить мою манеру, подумал он с гордостью

.

Казалось, они вышли из одного из его фильмов

.

Они выслушали его с крайней серьезностью, в гости нице, когда он предложил Сопрано, что сам принесет ему деньги на виллу

.

Он собирался переодеться в маскарадный костюм, воспользовавшись карнавалом, и в темноте подняться до Рокбрюна

.

Нельзя оставить Энн одну в подобных обстоятельствах, объяснил он, приняв свой самый сардонический вид

.

Ему следовало находиться там сразу после драмы, чтобы поддержать:ее, заняться полицией, журналистами, держать ее за руку

.

.

.

Сопрано слушал его очень внимательно, почесывая щеку

.

«Вас станут подозревать, это неосторожно, месье Боше, – только и сказал он своим хриплым прерывистым голосом

.

– Такой человек, как вы

.

.

.

» – «В любом случае меня будут подозревать

.

Но никогда не смогут ничего доказать

.

Все это, впрочем, лишь добавит неизъяснимого шарму репутации, которой я уже пользуюсь»

.

– «Как Ромен Гари Цвета дня вам будет угодно», – сказал Сопрано, которому, наверно, нелегко было сохранить серьезность

.

Внезапно и как-то совершенно неожиданно барон оглушительно пукнул

.

Впрочем, он остался абсолютно достойным в своей беде

.

«Я помню об этом, помню», – сказал ему Сопрано с неко торой любезностью

.

Он повернулся к Вилли

.

«У него нелады с желудком, – заметил он

.

– Это от волнения

.

.

.

– Он поколебался секунду

.

– Было бы куда проще убрать их обоих», – сказал он

.

Вилли ощутил радостную дрожь

.

Вот, показался голубой цветок, хорошо известный сен тиментализм сицилийского бандита показывает свою грязную розовую мордочку

.

«Не-е-ет? – спросил он лукаво

.

– Это так серьезно?» – «Барон, он порядочный человек, – сказал Сопрано

.

– У него манеры

.

Он не любит их разлучать

.

Он считает, что так не делается»

.

– «Он вам это сказал?» – «Вы только что его слышали, – сказал Сопрано мрачно

.

– Это от волнения

.

.

.

» – «Мне очень жаль, но это не мое дело, – сказал Вилли

.

– Моя жена приносит мне миллион в год, без вычета налогов

.

Это компенсирует некоторый недостаток такта»

.

– «Ладно, – сказал Сопрано

.

– Я-то, знаете ли

.

.

.

А вот барон

.

Он чувствительный»

.

– «Пипи», – произнес ба рон

.

– «Сейчас сходишь, – сказал Сопрано

.

– Видишь, мы разговариваем

.

Потерпи

.

.

.

» Барон стерпел лишь наполовину, испустив серию негромких газов

.

Рукой Вилли продолжал сжи мать в кармане кухонные спички, он смотрел на парочку восхищенными глазами, цинично улыбаясь

.

.

.

Но теперь он уже не дурак

.

Он попытался еще раз расстегнуть воротничок, развязать галстук: они валялись на полу

.

Он слышал свистящее дыхание в комнате и вспомнил фразу доктора при каждом визите:

«Осторожно, Вилли, никакого волнения

.

У нас слабое сердце»

.

Но он еще спасет положение

.

Он выправит ситуацию, и сделает это с размахом, утвердит свое превосходство

.

Ибо, как только разразится скандал, и газеты всего мира станут кри чать о Вилли, пытающемся нанять профессиональных убийц, чтобы убрать своего соперника, и обращающемся для этого к двум журналистам, он немедленно объявит о фильме на этот сюжет

.

Все поймут, что речь шла об огромной рекламе, на которую, благодаря наивности журналистов, не пришлось потратить ни гроша, и, конечно же, распознают в этом гений Вил ли, его в высшей степени насмешливую манеру

.

Просто он колебался относительно развязки фильма

.

Его соблазняло одно полное юмора решение – совершенно в его манере

.

И получался даже happy end – при этом не нужно было жертвовать качеством

.

Сопрано, который не зря был сицилийцем, – в фильме нужно будет с самого начала показать его постоянно мурлычу щим песни, представляющие собой розовую водичку, – тронуло зрелище любви, непрерывно находившееся у него перед глазами

.

Со своей грошовой душонкой, насквозь пропитанной неаполитанскими напевами и вечными старыми рифмами, составлявшими все его воспитание и единственный закон, который он чтил, он переходит на сторону любви

.

Поэтому вместо того, чтобы убить любовника, он убивает мужа – разумеется, не забыв при этом взять у того деньги

.

После чего отправляется странствовать по дорогам с приятелем, мурлыча одну из своих смехотворных песен fade-out1

.

И все довольны

.

Энн – свободна, она может выйти замуж за человека, которого любит

.

Гарантье видит, как она отправляется навстречу своему счастью, тому счастью, которое он в глубине души всегда желал для нее

.

Несколько слов, конечно, о бедном малыше Вилли, который тоже доволен, потому что в конце торжествует любовь

.

Happy end для всех, а что? Вилли сейчас плакал в своем кресле

.

Но тем лучше

.

Это доказывало высокое качество фильма

.

Это доказывало его эмоциональную мощь

.

Это было по-настоящему стильное решение, сардоническое, абсолютно в стиле жизни

.

И фильм мож но было сделать самое большее – за миллион, полностью на натуре

.

Нужно будет заказать Постепенное затухание звука (профессионализм из сферы кино и телевидения) (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня музыку Боброву, подумал он

.

Он сыграет самого себя, Энн – себя, можно будет попробовать заполучить Клифтона Уэбба, чтобы он сыграл Гарантье

.

Для Ренье сгодится любой продукт Голливуда

.

Такое все могут осилить

.

В той малости воздуха, что доходила до его легких, перемешались запах старой драпиров ки, плесени и не поддающийся определению запах кокотки, помады, пудры

.

Старая потаскуха, подумал он, шлюха

.

Это и был запах реальности

.

Несмотря на все ее хитрости, он ощущал ее присутствие рядом с собой, в сумраке будуара, среди розовой мебели, и если бы он отве чал за подбор актеров, то ей бы он придал черты старой кокотки, которые не скрыть ни под каким гримом

.

Она была рядом с ним – в руках веер, гнусная улыбка расползлась по всей физиономии

.

Шлюха, подумал он

.

Он попытался снять что-то со своей шеи, разжать немного ее хватку

.

Он все слушал и слушал, но, разумеется, думал он только о музыке Боброва, имен но ее пытался он ухватить

.

Впрочем, выстрел на холмах ничего не докажет: какой-нибудь одинокий охотник, вот и все

.

Из этого получится потрясающий фильм, подумал он

.

Мое воз вращение на экран как «универсального гения»

.

.

.

Но тщетны были его старания, до конца у него это не получалось

.

Материя ускользала

.

Она отказывалась подчиняться

.

Он чувство вал ее вокруг себя – реальную, тяжелую, неизбежную

.

Ужасающее ощущение подлинности

.

Меньше всего удавалось поведение Сопрано

.

В нем была какая-то простота, недостаток стиля, который придавал ему удивительно реальный характер

.

Он провел ночь спокойно, похрапывая на весь дом, рядом с делившим с ним комнату бароном

.

Ближе к полудню он приготовил им яичницу и открыл банки с сардинами, и в течение всего этого времени он, похоже, даже и не догадывался, что играет абсолютно невероятного персонажа, – такие в повседневной жизни просто не встречаются

.

Казалось, ему было так уютно во всем этом, так привычно убивать людей

.

Он ни разу не выказал ни малейшего волнения

.

Он получил от Вилли деньги и тща тельно пересчитал их, банкнота за банкнотой, слюнявя палец

.

Затем он посмотрел на Вилли с пристальным вниманием, говорившим об отсутствии понимания и одновременно о желании понять

.

Его отличал некий реализм, тяжелая вульгарность, начиная с зубочистки, которую он держал во рту, как окурок, и к которой время от времени тянулся рукой для краткого обсле дования, до его панамы и широченных, почти что скрывавших его ступни, брюк, которые он порой подтягивал резким движением

.

Он набросил пиджак на плечо, и вы видели его голые руки, выступавшие из коротких рукавов рубашки;

на правой руке была голубая пометка: та туировка

.

У него был золотой зуб, и это тоже – Вилли не слишком хорошо знал почему – добавляло что-то к тому впечатлению подлинности, которое он производил

.

Без барона он бы ничего не заметил

.

Он бы и правда поверил, что имеет дело со сбродом

.

К счастью, был барон

.

Он излишне старался

.

Он явно преувеличивал

.

Он решительно выходил из реального, перехо дя в гротеск – к счастью

.

Ибо исключительно благодаря ему Вилли внезапно – правда, чуть поздновато – осознал, в какую ловушку он попал

.

Барон был выполнен с расчетом специально на него

.

Это было очевидно

.

Стоило лишь взглянуть на него – удивленная физиономия, сдви нутый на ухо котелок, раздавленная сигара, которую, похоже, он не вынимал изо рта уже дня два, облегающие брюки в клеточку, белые гетры, бинокль и посреди всего этого – увядшая гвоздика

.

Это был такой персонаж, какие ему нравились, – полностью стилизованный, лунный и гротескный одновременно;

казалось, он вышел из comic-strip, из старого немого фильма или какой-нибудь оперной декорации, но его не существовало в реальной жизни: жизнь, увы, была неспособна на такое

.

Эта была та стихия искусства, которой, как предполагалось, Вилли не может противиться

.

Но они неверно рассчитали свой удар

.

Вилли еще не до конца перешел по ту сторону зеркала

.

К сожалению, он еще был в состоянии отличить вымысел от жизни, миф от реальности

.

Барон, слегка качающийся на своих, впрочем, невидимых шарнирах – честь?

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.