WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Вот в этом было полное отсутствие стыдливости – мужской стыдливости, разумеется

.

Это было недостойно джентльмена

.

Вилли тотчас же к Ромен Гари Цвета дня нему присоединился – он не хотел оставаться с малышкой наедине, – но Бебдерн надулся на него, и Вилли потащился к Гарантье проверить, нет ли у того виски

.

Он нуждался в обществе

.

Гарантье не спал

.

Он сидел в кресле, под лампой, с пледом на коленях, и читал

.

Вилли взял у него из рук книгу

.

– Любовные сонеты, – констатировал он

.

– Петрарка, Так, так

.

Но Гарантье вывернулся с привычной легкостью

.

– Надо знать своих врагов, – объяснил он

.

– Весь мир не прав, что не читает «Майн кампф» и не принимает эту книгу всерьез

.

Это помогло бы избежать немало страданий

.

Вилли пробурчал что-то непристойное

.

Рассвет начинал проникать в комнату, но в ком пании с Гарантье он напоминал сумерки

.

Вилли хотел было рассказать ему про Сопрано, но не решился

.

Об этом нельзя было говорить со взрослыми

.

А ведь Гарантье не казался совсем реальным, совсем земным, в нем, несмотря ни на что, было что-то призрачное и стилизо ванное

.

Он не раз помогал Вилли убежать, просунуть голову наружу, по ту сторону, в мир, полный силуэтов в цилиндрах и черных птиц, мир, где никогда не переставала играть скрип ка Паганини;

его присутствие звучало странной нотой, которая не запрещала мечтать

.

Вилли какое-то время наблюдал за ним, засунув палец в нос;

серые краски, японская прядь, длинные тонкие пальцы – его легко было представить в бутылке, с Вилли, мухами, хвостом скорпиона, рыбьей чешуей, крысиными усами и всем, что требовалось

.

Бутылка была хорошо закупоре на

.

Он встал, взял бутылку, вернулся в свои люкс-апартаменты

.

Бебдерн спал с открытым ртом, свернувшись калачиком на диване

.

Вилли требовалось общество

.

Решив спуститься к консьержу и провести ночь слушая истории, он вышел, унося с собой бутылку

.

Он встретил консьержа на лестнице – но он тоже не любил маленького Вилли

.

– Выпьем по стаканчику?

– Мне очень жаль, месье Боше, я не пью

.

И я вынужден попросить вас не оставаться в таком виде в коридоре

.

– А что, на мне кальсоны, – обиженно сказал Вилли

.

Он вернулся к себе, какое-то время походил кругами по комнате с бутылкой в руке;

если бы только можно было укрыться в мультипликационном фильме, то стало бы уже гораздо лучше

.

Был один персонаж, которого он особенно любил: Майти Маус – мышонок в золотом шлеме и облаченный в пурпур, который в последний момент всегда приходил вам на помощь на борту реактивного аппарата и который наказывал предателя и исправлял положение

.

Он проскользнул в спальню: Айрис спала в ореоле своих черных волос, распахнув объятия

.

Вилли заколебался, но никто не смотрел на него

.

Он взял ее руку, поцеловал ее, прижал к своей щеке

.

Энн, подумал он, Энн

.

.

.

Он почти сразу же заснул, и ему приснилось, что он улетает

.

Ромен Гари Цвета дня IV Сам процесс одевания делал ее похожей на старательную девочку, и когда она, застыв, размышляла над чулком, по которому пошла стрелка, или когда, заведя руки назад, сражалась с застежкой бюстгальтера, или когда тянула вдоль бедер свои белые трусики, казалось, она добросовестно делает то, чему научила ее мать

.

Ее волосы свешивались то на одну щеку, то на другую, и он пытался увидеть одновременно и ее ноги, и ее носик, и ее щиколотки, и ее руки, и ее плечи и глупо улыбался всему этому, лежа на животе, пока она ходила взад и вперед по красным каменным плитам, на которых ее ступни оставляли запотевшие следы

.

Он смотрел и не верил, как талия может быть такой тонкой;

и вот он уже чувствовал, что к нему возвращается рука, у него снова было две руки;

бедра у нее были узкие и гибкие, как весенние ветви, когда их можно согнуть пополам и они не сломаются, и она заметила его взгляд, безмолвно и пылко умолявший ее, и подошла к нему, чтобы лучше прочесть то, что он говорит

.

– Я тебе верю, – сказала она ему серьезно

.

Но когда она оставила его одного и начала потихоньку одеваться, он не смог этого вынести, встал, подошел к ней и сначала раздел ее и только затем помог ей раздеть себя, пока снова не стало хорошо

.

И когда у него осталась только одна рука, он продолжал лежать, уткнувшись ей в шею, слушая воцарившийся покой

.

Затем он открыл глаза и увидел на склонах горы розовые, желтые и белые виллы, разбросанные, как остатки какого-нибудь празднества;

он закрыл глаза и ощутил лбом и губами ее шею, и был еще мистраль, залетавший в окно с запахом мимозы, но он прогнал его и снова ощущал лишь ее живую шею своим лбом и губами, и уже было некуда идти

.

– Жак

.

– Да

.

Она что-то сказала, он не расслышал что, и она заговорила снова, и он сказал: «Я люблю тебя» и уснул, затем проснулся;

за это время они так и не пошевелились, ни один, ни другой, и он по-прежнему ощущал ее руку у себя на затылке» но виллы на горе были теперь совсем голубыми, подернутыми серо-голубой дымкой, и он видел ее профиль, лежал у нее на плече и видел ее профиль, – ее голова была слегка запрокинута назад, она курила сигарету, полуопу щенные ресницы, очень прямой нос обрывался как раз тогда, когда собирался задраться вверх, – и он смотрел на два уголка губ, где жила ее улыбка

.

Он оперся на локоть и поцеловал ее волосы, и это поистине был один из тех моментов, когда у вас все есть

.

– Завтра мы встанем, – объявила она

.

– Прогуляемся по деревне

.

Обещаешь?

– Обещаю

.

Нельзя держать все это при себе

.

It’s harding1, как говорят англичане

.

У меня такое чувство, будто я захватил три четверти земного счастья

.

Мы прогуляемся

.

Это доставит им удовольствие

.

– Почему?

– Они южане

.

Нужно, чтобы и им перепало

.

Все чесночные страны такие

.

В чесночных странах когда видят счастливых людей, то испытывают такое ощущение, будто и сами что-то приобрели

.

– А в бедных бесчесночных странах?

Здесь: это затруднительно (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня – В бесчесночных странах когда видят счастливых людей, то чувствуют себя обворован ными

.

– По сути дела, ты ксенофоб, как и все французы, – заключила она

.

– Но в любом случае завтра нам нужно встать

.

При одной только мысли об этом они еще сильнее прижались друг к другу – Мне бы хотелось навсегда остаться в Провансе, – сказала она

.

Он вспомнил оливковые поля такими, какими их видишь из Бо, когда садится солнце и тени устремляются вниз, но взгляд отказывается уступить им равнину, и Франция – как рука, которую держат в своей руке и не хотят отпускать

.

В последний раз он видел их с Луи Жуве, а теперь вот Жуве умер, но пейзаж по-прежнему здесь, так что все в порядке

.

– Я проголодался

.

– Пойду посмотрю, что у нас есть, – сказала она

.

Она встала, надела спортивный костюм и свитер, которые он ей одолжил, и он рассмеялся, увидев, как его белый свитер Королевских военно-воздушных сил на старости лет украсился двумя маленькими острыми грудями

.

– Помочь тебе?

– Нет, все в порядке

.

У нас еще есть салями, козий сыр и салат из помидоров

.

Они сели за стол, покрытый красной клетчатой клеенкой, не зная даже, утро сейчас или вечер, первый день или последний;

когда они приоткрывали дверь, то находили на ступеньках пакет с продуктами, – сама домработница никогда не показывалась, ее предупредили соседи

.

Ну много ли найдется мужчин, которым повезло и они могут вот так жить, думал он иногда и тотчас старался не уступать и сохранить достоинство, которое состоит в том, чтобы быть счастливым вопреки всем законам жанра, сохранить достоинство свободного и непокорного человека;

но вот однажды он услышал свои собственные мысли: как бы там ни было, я здесь лишь на десять дней, а это примерная продолжительность оплачиваемого отпуска, который полагается каждому французскому трудящемуся, меня, право, не в чем упрекнуть, это даже на пять дней меньше, чем оплачиваемый отпуск, на который все имеют право

.

Но осада продолжалась, это просто был голос всего пуританского и извращенного, пытавшегося таким образом испортить все источники здоровья, пытавшегося коварно похитить его достоинство, пытавшегося кастрировать его

.

Но все же ему пришлось прильнуть к губам Энн, и там он вновь обрел смысл своего благополучия и достоинство быть счастливым вопреки всем уловкам и проискам врага, вопреки всем силам обскурантизма и закабаления

.

– Жак

.

.

.

– Что?

– Спи

.

– Пожалуйста

.

.

.

.

.

.

Мои губы отлетели вместе с моими поцелуями, стертые, унесенные ими, погасшие

.

Едва касаясь, они ощупывают твою шею, и кто-то вздыхает, и я не знаю, ты это или я, кто то – это другой, я не знаю, какой из двух

.

Мы – одно целое, у меня такое чувство, будто я почти один, и даже когда ты шевелишься, я чувствую не тебя, а место, где я кончаюсь

.

Твоя рука еще в моих волосах, но это забвение

.

Наши губы еще вместе, но рты наши уже больше нуждаются в воздухе, чем в поцелуях

.

От ночи исходит благоухание мимозы, и я пью его полной грудью – а ведь оно не ты

.

Моя рука еще касается твоей груди – но это ласка, недостойная ее

.

Однако я отказываюсь сдаваться

.

Отказываюсь заканчивать

.

Отказываюсь уступить законам жанра, нервам, сердцу, крови;

закон может заставить меня уснуть, но ему не помешать мне видеть тебя во сне

.

Я жалею лишь о том, что мне не хватает таланта

.

Людям не хватает таланта

.

Ни у кого его никогда не было

.

Все, на что мы способны, так это Ромен Гари Цвета дня заполнять музеи, возводить соборы, строить дамбы, сочинять симфонии: Петрарка, Шекспир, Данте, Фидий, Микеланджело

.

.

.

Скульпторы по камню! Но что же такое талант, если никто ни разу не воплотил его в поцелуе на губах любимой женщины? Подвинься ближе

.

Я знаю, ты не можешь, и все же придвинься ближе

.

Еще

.

.

.

Так

.

Ничего страшного: подышим потом

.

Вот так

.

Пусть теперь нам с тобой вдвоем будет недоставать таланта

.

Жак

.

.

.

Не зови меня

.

Не произноси моего имени

.

Можно подумать, нас двое

.

Жак, ты все-таки уедешь?

Нет, дорогая

.

Я уже не еду, решено

.

Я спрячусь

.

Сменю имя, выберу другое, мирное имя, чтобы счастливо жить инкогнито, этакий псевдоним, чтобы любить, и отныне я буду откликаться только на это имя, и оно будет известно только нам двоим

.

Я не отвечаю больше на призыв: пусть себе орут

.

Меня здесь ни для кого нет, мои добрые друзья, и если меня будут спрашивать, вы скажете, что месье нет дома: он счастлив

.

.

.

Энн, цыпленочек мой, что я такого сказал, почему ты плачешь?

Оставь меня

.

Ты сердишься на меня?

Не шути с этим

.

Я точно знаю, ты все равно уедешь

.

Я объясню тебе

.

Объясню

.

Ты увидишь

.

.

.

Поймешь

.

Нет

.

Как нет?

Я никогда не пойму

.

Но это ничего

.

Когда нам выпадает счастье любить кого-то, нам почти всегда выпадает несчастье любить его таким, каков он есть

.

Тут ничего не поделаешь

.

Таков закон

.

Ближе к середине ночи он зажег свет

.

Она выглядела такой хрупкой и забытой, и казалось, будто вся она умещается в своих темных волосах

.

Там спали в тепле глаза, нос, подбородок, ухо

.

Хотелось потихоньку вынуть их один за другим и поднести к своему лицу, прикоснуться к ним щекой, потрогать нос своим носом, нежно потеревшись, а затем положить на место так, чтобы не разбудить маму

.

А на рассвете он снова проснулся, и улыбнулся ей, и опустил голову в том древнем жесте, который всегда подталкивает мужчину уткнуться лбом в то, что он обожает

.

Ромен Гари Цвета дня V Он запер дом на ключ, и они спустились по двадцати ступенькам, что ведут на улицу Пи, миновали фонтан, пытавшийся скрыть свою фривольность под почтенным видом римских цифр, пошли по ступенчатой улочке, делавшей при каждом повороте каменный реверанс – при этом ступеньки подметали землю, как складки тяжелой драпировки

.

В нишах над две рями виднелись резные мадонны;

они двигались вперед в тени улочки, прижавшись друг к другу, медленно спускаясь по ступенькам, и на каждом повороте им встречался неотступно следивший за ними синий взгляд моря

.

Возле фонтана спиной к стене стоял человек, на нем была белая панама, которая лишь подчеркивала синеватую тень его щек и странное отсут ствие взгляда в глазах, казавшихся двумя щелями с застывшей жидкостью;

в руке он держал пакетик с арахисом, откуда брал орешки и раскалывал их пальцами;

сбоку от него стоял, при жимая к глазам бинокль, некий господин, одетый с величайшей элегантностью;

трудно было понять, что именно он рассматривал: пейзане, остановившуюся на ступеньках и целовавшу юся влюбленную пару или какое-то знамение в небе

.

Они миновали их, и барон быстренько приподнял свою шляпу, а затем уже снова стоял, чопорный и безучастный, с изысканно изо гнутой бровью, всем своим гордым видом как бы громогласно возвещая о выживании некоего бессмертного феникса – достоинства человека, стойкой чистоты его рук, отказа склонить го лову перед унизительными и абсурдными законами – или о какой-нибудь другой подобной глупости

.

У Сопрано не было сомнений на этот счет

.

Разумеется, барон никогда не выражался открыто, но Сопрано все же был хитрее, чем воображал себе его друг

.

Он понимал, и все тут: для этого не требуется образования

.

Случалось даже, он возмущался той проповедью, которую барон непрерывно обрушивал на его голову, хотя тот ни разу не открыл рта

.

Мо жет, он был расстриженным кюре

.

Сопрано, конечно же, был католиком, но не любил, чтобы ему вот так, с утра до вечера, читали мораль

.

Случалось также, он задавался вопросом, уж не является ли барон чересчур ловким сыщиком, подосланным итальянской полицией

.

Я его брошу, вот что я сделаю, решил он

.

Но от одной только мысли об этом его гнев разом пропал, и он бережно взял барона под руку:

– Ну же, пошли

.

Барон выказал сопротивление

.

Он отказывался двинуться с места

.

Сопрано забеспокоился:

похоже, он его обидел

.

Он даже струхнул: все же было не совсем ясно, кто он такой

.

– Ладно, ладно, – проговорил он быстро

.

– Как хочешь

.

Только не потеряйся

.

Я буду ждать тебя на вилле

.

Он нехотя оставил его там и принялся взбираться вверх

.

По дороге он пытался как можно лучше выстроить план действий

.

Он был в этом не очень силен

.

Его специльностью всегда было метко целиться, и только

.

Думали за него другие

.

Но с тех пор, как его выслали из Штатов, все изменилось

.

У него за спиной уже не стояла организация, подсказывавшая ему, кого, когда и как

.

Он должен был все делать сам, если хотел есть

.

К счастью, на сей раз это, похоже, было не сложно

.

Практически он мог это сделать в любой момент

.

Он мог бы сделать это и раньше, в проулке

.

Они оставили машину на Большом карнизе и через четверть часа были бы на итальянской границе

.

Но оставалось утрясти один важный момент, а для этого нужно было увидеться с главным заинтересованным лицом

.

Сопрано раздумывал, сколько ему можно запросить по-честному

.

Пятьсот тысяч франков? Шестьсот? Он не очень хорошо разбирался во французских деньгах

.

Было жарко, он снял куртку и кончиками пальцев Ромен Гари Цвета дня чуть сдвинул назад белую панаму – он всегда боялся запачкать ее своим прикосновением – и снова стал карабкаться наверх, временами останавливаясь, чтобы подтянуть чересчур широкие, с напуском, брюки, из-за которых он выглядел еще более худым и маленьким, или же чтобы мечтательно окинуть взглядом средиземноморского жителя море и оливковые деревья, своеобразную смесь темно-зеленого и синего, – такими в конце концов сделались и глаза

.

На каждом повороте им вновь открывался горизонт с морем и небом, которые, казалось, всякий раз раздвигали крыши и стены, чтобы добраться до вас, а над расположившимися каскадами террасами, над виноградниками и апельсиновыми рощами всегда виднелся замок;

он возвышался надо всем, и ему решительно не хватало величия, и напоминал он вам не о десяти веках истории, а о десяти веках солнца и лазури

.

– Это один из Гримальди, – сказал Ренье

.

– Все замки в крае – Гримальди, а все жители – Эмберы

.

Так удобнее для иностранцев

.

Они миновали булочную

.

Над лавкой возвышался вырезанный из дерева розово-голубой ангел;

подброшенный в воздух, он сильно напоминал ученика балетной школы в массовке Оперы

.

Булочник – в майке, с голыми руками и беретом на голове – курил сигарету

.

У него были белые волосы на теле и хитрые глаза

.

– Привет, Эмбер, – сказал Ренье

.

– Привет

.

Булочник, сложив руки под фартуком, посасывал окурок и как знаток хорошего хлеба изучал Энн

.

– Итак, похоже, вы нас скоро покидаете?

– Через несколько дней

.

Как говорится, такова жизнь

.

– Это не жизнь, – сказал булочник

.

Он не уточнил, что же это такое, но, сощурив глаза и не выпуская изо рта потухшей сигареты, посмотрел на Ренье с такой жалостливой иронией, что вышло так, будто он это сказал

.

– Ну пока, – сказал Ренье

.

Булочник едва кивнул им, он выглядел немного обиженным, как истинный сын Среди земноморья, который всегда чувствует себя лично задетым, когда кто-то, стремясь оправдать собственную глупость, плохо отзывается о жизни

.

Какое-то время он смотрел им вслед, за тем бросил сигарету и демонстративно вернулся в булочную;

Ренье ясно ощутил, что это не просто свидетельство того, что он возвращается к своим печам, но также, и главным образом, того, что сам Ренье решительно не едет в Корею

.

В деревне все знали про его отъезд и не одобряли его: были там и коммунисты, да и просто деревенские жители, которые ненавидят отъезды и у которых в руках слишком много конкретных вещей, чтобы бросать их здесь и бежать защищать идеи на другом конце света, где ничего не растет

.

– Он, похоже, не согласен, – сказала Энн

.

– Но у него, по крайней мере, есть право это высказать

.

Улица Лафонтена заканчивалась поворотом, как бы подметая землю своими ступеньками в последнем каменном реверансе

.

Они вышли на церковную площадь, столь узкую из-за близко стоящих друг к другу четырех фасадов, что своей интимностью она больше напоминала инте рьер;

слева от паперти виднелся светильник и увядший букет перед мозаичной мемориальной доской, на которой жались друг к другу – чтобы всем хватило места – имена погибших сол дат

.

Храм был совсем розовый, театральный, – этакая церквушка, долго жившая одной семьей с апельсиновыми рощами и мимозами;

похоже, она была куда ближе Средиземноморью, чем Ромен Гари Цвета дня небесам

.

Она так долго жила среди виноградников, что и сама стала веселым земным плодом, и Энн подумала о тех миссионерах, что проводят свою жизнь среди китайцев, из-за чего глаза у них делаются в конце концов раскосыми

.

Ренье обнял Энн за талию, и так – нисколечки не стесняясь – они и вошли: совершенно очевидно, что это была понимающая церковь, которой никакое из проявлений любви не было чуждо

.

Так они продвигались вперед по каменным плитам, среди позолоченных ангелов, святых, свечей, тонких колонн из искусственного мра мора, и от дурного вкуса все это спасал счастливый вид;

они дошли до алтаря и какое-то время стояли, не шелохнувшись, и Ренье чувствовал у себя на губах ее волосы, и ее шею, и веки, и это был не самый плохой способ стоять перед алтарем

.

Из ризницы молча появилась пожилая женщина – седые волосы, черное платье, но в лице, среди морщин, та веселость, которой явно не страдают ханжи

.

Под мышкой у нее была корзина с бельем и мимозы

.

Она лукаво взглянула на сосредоточенную пару и, поскольку она была знакома с Ренье и знала, что тот язычник, заулыбалась и стала относиться к этому месту так, как делал это в сво ем воображении он сам, то есть как к месту прогулки, и ей доставило явное удовольствие прервать эту благоговейную атмосферу, на которую они не имели права

.

– Ну что, месье Ренье, – прокричала она довольно громко, как бы показывая, что не считает, будто находится в церкви

.

– Прогуливаетесь?

А еще это было сделано для того, чтобы дать им почувствовать себя непринужденно, выз волить их из затруднительного положения и показать этим двоим, что недостаточно войти в церковь, чтобы оказаться в ней;

и пока она ходила взад и вперед перед алтарем, как перед каким-нибудь углом в своем доме, складывая ветки мимозы у ног Спасителя с фамильярно стью старой служанки, являющейся в какой-то мере членом семьи, она не переставая шутила с влюбленными, затем взяла несколько цветков из своей корзинки и протянула их Ренье:

– Для вашей дамы

.

– Спасибо, мадам Эмбер

.

– Они прекрасны, – сказала Энн

.

– Но вы уверены, что?

.

.

Старуха искоса поглядывала на нее, наслаждаясь ее смущением и стеснением, довольная, что получает эту дань в виде робости

.

– Ну же, берите, у вас они тоже будут хорошо смотреться

.

– Как поживает господин кюре?

– Мне трудно сказать

.

Он колесит по окрестностям на мотоцикле, а вы сами знаете, сколько на дорогах машин, так что лучше не стану говорить вам, хорошо у него это получается или плохо

.

Скажу одно – он не в состоянии делать это медленно

.

Она еще раз повернулась к ним, смеясь

.

– Но вам бы следовало пойти на улицу, в сад, – крикнула она

.

– Там вам будет лучше

.

Оттуда красивый вид, к тому же там есть апельсиновые деревья

.

Это было сказано без иронии, просто требовалось, чтобы каждая вещь была на своем месте

.

– Можно?

– Конечно

.

Впрочем, сад принадлежит общине

.

Они пересекли ризницу

.

Сад был совсем маленький, расположенный на террасе, и каза лось, будто он цветущей веткой тянется от церкви

.

Он стремился навстречу горизонту и как бы касался его, сводя пространство к человеческим пропорциям;

он был здесь как горстка земли, красок и неба и свидетельствовал о вере, которая ничем не обязана страху и принуж дению, а попросту является прекрасным земным плодом среди других плодов, ветвью среди других ветвей

.

Сад возвышался над деревенскими улочками, и вы слышали цокот копыт ослов и мулов и видели синее-синее море – такое синее, каким ему и полагалось быть, каким ему Ромен Гари Цвета дня приказано было быть раз и навсегда, – и горизонт, который распахивал вам свои широкие объ ятия, как бы желая поймать вас;

на юге же была гора, оставлявшая лишь маленький кусочек неба – как выступающий кусочек уха

.

Стоило наклониться, и перед вами вновь представала деревня – несколько кипарисов, указывающих на местожительство людей зажиточных, по лукруг расположившихся на террасах домов, старые серые и молодые розовые стены вокруг фруктового сада, где росли лимонные деревья, мимозы и кусты помидоров, – а стоило поднять голову, и перед вами, конечно же, вновь представал замок: анфас, в три четверти и в профиль

.

Свою свежесть и благоухание воздух брал у моря и цветов, и Ренье, с тех пор как уединился в деревне, так к нему привык, что уже не ощущал его вкуса

.

Но сейчас он почувствовал его с новой полнотой и свежестью

.

Присутствие Энн, ее рука в его руке, спасали мир от износа

.

Все снова было в первый раз, – все, что его взгляд износил до дыр, все, что уже давным-давно перестало откликаться

.

Внезапно к нему вновь вернулся смысл стольких – уставших и как бы стертых привычкой – знаков: знак птиц, знак цветов, знак синего и знак розового, – и, возможно, банальное есть не что иное, как отсутствие любви

.

Да вот хотя бы эти брошенные под пальмой лопата, кирка, тачка – присутствие Энн, казалось, коснулось и их, и они стали дружеским знаком, и если он еще мечтал, если в этот самый момент он мечтал распростра нить свою радость любить и покой этой французской деревни на всю землю, то просто так бывает, когда вам не хватает слов, чтобы высказать свою любовь

.

Праведное небо, южное небо, милое небо Франции, а ведь пора уже покончить с этим экстремизмом души, с этой любовью к вещам, раз и навсегда высеченным в мраморе, и к окончательным завоеваниям, пора уже наконец-то узнать свое измерение и то земное терпение, которое и составляет весь секрет крепко сработанных произведений и удачных пейзажей

.

Пора перестать делать из своей любви крестовый поход, а из своего нетерпения – угнетение

.

Пора перестать искать чистоту в изнасиловании, а товарищество – в смерти

.

Пора познать то, на что я так пристально и давно смотрю, пора сделать так, чтобы в моем сердце воцарились цвета, которые я защищаю

.

А еще пора принять все, что кончается и что длится так мало, поцелуи и тела, наше физическое наслаждение, и не пытаться больше продлить его, наконец-то научиться любить

.

Не просить больше мою к тебе любовь раздавать башмаки всем детям Испании, пора наконец быть фран цузом, Пора наконец понять, что величие Запада в том и состоит, чтобы чувствовать себя виноватым: цивилизация, достойная человека, всегда будет чувствовать себя виноватой перед ним, и как раз по этому признаку ее и узнают

.

А главное, главное, праведное небо, южное небо, маленькое небо Франции, пора перестать делать из тебя абстракцию, пора перестать делать абстракцию из моей страны, из моей любви, из всего, к чему бы я ни прикоснулся, пора мне защитить себя, пора перестать выпрыгивать из своей телесной оболочки, не дать утопить себя идеологическому потоку, не дать победить себя чуме абстракций – этой главной болезни века, пора просто быть! Пора прекратить вызывать своих внутренних демонов на бой под открытым небом и не отправляться раз за разом на завоевание абсолюта

.

Он попытался было улыбнуться, но его улыбка, как зазубренное оружие, устала сражаться

.

Это было сильнее его

.

Это было сильнее его, и он дал себе волю и сделал еще один небольшой круг по манежу, и тем хуже, если я вызываю у вас смех, – смейтесь, смейтесь, смейтесь!

– так в вас будет хоть что-то человеческое

.

Ибо весь этот французский покой – ну да, ну да, смейтесь! – весь этот французский покой и твоя грудь в моей руке, как если бы Франция была круглой, эти плавно спускающиеся к морю террасы и оливковые деревья, все то дружелюбие, которое по-доброму излучал этот уголок земли, были для него не столько реальностью, сколько наброшенным на нее покрывалом, и к каждому поцелую примешивались угрызения совести оттого, что чувствуешь, как горит Рим

.

Праведное небо, небо Монтеня, небо белого хлеба, неужели больше невозможно быть счастливым, чтобы ветер с моря не Ромен Гари Цвета дня примешивал при этом к вдыхаемой тобой радости свое коварное благоухание? Да и сама любовь, неужели отныне она возможна лишь как прощальная песнь? А ведь всякий раз именно человеческие головы тщетно рубят на гидре абсолюта

.

Но перед лицом этого столь праведного пейзажа, когда твоя рука в моей руке, когда ощущаешь сладость бытия, о которой неизвестно, исходит ли она из воздуха или от тебя, как тут не почувствовать, как в тебе самом растет желание поделиться всем этим? Как тут не мечтать о том, чтобы дать продолжение этому счастливому уголку, твоим устам, моей любви – и разве награда за всю эту оставленную позади себя радость состоит не в том, чтобы построить мир, в котором она займет первое место? Как при этом французском освещении не поддаться краскам Юга, той самой соли свободы, что откладывает ветер на моих губах, как не поддаться нежности твоей шеи, ее хрупкости, ее слабости, как не защищать все это? Как не поддаться столь ясно выраженной воле всего, что меня окружает, – как не защитить право человека расти свободно, как эти французские деревни, что потихоньку встают там, где того требует глаз? Подними свой взор – и ты увидишь эти цвета, столь ясно выписанные в небе;

опусти его – и ты увидишь их начертанными на нашей земле столь ясно, что невозможно ошибиться и не подчиниться им

.

Энн, дорогая, я слишком глубоко чувствую то, что мне хочется тебе дать, и потому не могу не защищать свою душу от всех этих вариантов тотального морального долга, при котором она сможет существовать лишь разлагая сам строй

.

.

.

Он смотрел на деревню, с ее ареной виноградников и апельсиновых деревьев, расположившейся у подножия старых домов из серого камня, на деревню, которую забросил сюда не какой-то высший замысел человека – прихоть веков на радость человеческому взору откладывала ее здесь

.

Краски были тут – ясные и живые, и их цвета говорили о женственности, терпимости и медленном созревании

.

Но как же трудно было побороть желание сделать из этой деревни идею всеобщего мира, этакую тему самопожертвования и братства, как трудно было не помчаться на край земли во имя этой вот родной колокольни

.

.

.

Он почувствовал, как рука Энн сжимает его руку: он совсем о ней забыл

.

Он попытался улыбнуться и вспомнить, что сказал о лирических клоунах Горький, но то, что сказал Горький, вероятно, было не столь уж важно, потому что он написал среди прочего, что любовь – это непонимание человека перед лицом природы

.

Он просто поцеловал ее, и в этот самый миг она сознательно захотела от него ребенка;

это был единственно возможный способ сберечь все: начиная с оливковых деревьев и кончая горизонтом

.

Она ничего ему не сказала

.

Она знала, что мужчинам не понять, как можно строить таким способом

.

Она долго оставалась в его объятиях

.

Вошел садовник в высокой соломенной провансальской шляпе, приблизился, забрал тачку и выкатил ее, ни разу не взглянув на них, как будто они являлись частью издавна знакомого ему пейзажа

.

– Давай вернемся

.

Когда они покидали сад, Энн заметила под кустом мимозы какого-то господина: одной рукой он опирался о цветущую ветку, а другой поднес к глазам бинокль

.

Очевидно, он раз глядывал парусники на горизонте

.

Когда они проходили мимо, господин опустил бинокль на грудь и поздоровался, приподняв свой серый котелок, и Энн улыбнулась ему

.

Они прошли через церковь, которая теперь, когда зашло солнце, казалась совсем пустынной

.

И только две монахини стояли на коленях перед алтарем, похожие на бумажных птиц в своих огромных, белых шляпах, – повиснув на своих четках, они, казалось, держались только за эту нить – и на сей раз это и в самом деле выглядело так, как будто Ренье и Энн не существовали;

они бесшумно прошли через церковь, и все на самом деле выглядело так, будто их не существо вало и будто в мире была лишь одна любовь, но это была не их любовь

.

Тишина, проводив их из церкви, решила не расставаться с ними, и Ренье вспомнил о тех стариках, что, сидя на Ромен Гари Цвета дня ступеньках, провожают вас глазами на выходе из всех церквей и мечетей мира, и взгляду их нет конца

.

Он зашагал быстрее, чтобы не дать себя заполучить, чтобы не дать лишить себя телесной оболочки, – поскорее прижаться друг к другу в человеческом пространстве, без по тусторонности, без навязчивого и далекого зова, вне досягаемости, вне распахнутых объятий горизонта, – поскорее очутиться в каком-нибудь углу, который можно заполнить вдвоем и который вас полностью устроит

.

Они взошли по ступенькам, закрыли за собой дверь и про шли по плиточному полу к распахнутому окну, и, разумеется, небо было там, – взобравшись на огромный кусок горы, оно глядело на них сквозь деревья, чьи контуры выступали как редкие шерстинки на хребте хищника

.

Он быстро закрыл ставни, запахнул шторы и пошел за ветчиной, артишоками, козьим сыром и бутылкой вина;

хлеб был еще совсем свежим, и он не удержался и сдавил его пальцами, чтобы почувствовать, как они уходят внутрь его плоти, и чтобы послушать, как поет корка, и он улыбнулся Энн, и здесь было все, что может пожелать человек, – все, что он вправе потребовать

.

Она пошла на кухню за приборами и еще раз взглянула на гору – это была спина буйвола, опустившего морду, как бы желая напиться, – и на последних птиц, суетившихся над ее рябой поверхностью;

все, чего она хотела, – это иметь от него сына, и может статься, что, когда тому исполнится двадцать лет, голоса, умиротворенные и успокоившиеся, стихнут, и тогда она сможет сберечь его, как не смогла сберечь его отца

.

Она вернулась и принялась наблюдать за ним: вот он вышагивает в своих сандалиях по красным плитам – узкие бедра, так плохо спрятавшееся за суровостью лицо, – она смотрела на него: вот он кладет на стол фрукты, на тарелку сыр, и как же он старается, изо всех сил прижимаясь к земле

.

Она даже не сердилась на него за это, она тоже любила эту невозможную мечту, безграничную мечту, что дарил он ей при каждом объятии, а так она может крепко держать то, что сам он лишь тщетно пытается схватить

.

Ведь достаточно быть любимым кем-то, чтобы принести ему в дар все завоевания, которые ты тщетно пред принимал, и таким образом полностью исполнить творение, с которым ты один терпел лишь неудачу

.

– Вот

.

Почти готово

.

Он налил ей вина, и они уселись за стол, и над всем этим торжествующе царил запах чеснока

.

Дверь была надежно заперта, стены крепкие, и я уже не еду, решено, отправлю Монклару телеграмму, чтобы сказать – порядок, полная победа, Я остаюсь с ней, сделаю ей сына и заставлю его хорошо выучить границы Франции, чтобы он из них не выходил, и куплю ему виноградник, чтобы он хорошо знал, что ему принадлежит

.

Ромен Гари Цвета дня VI Из окна были видны оливковые деревья, раскраской напоминающие рыбью чешую;

они шевелились на мистрале, как те сардины, что он видел когда-то копошащимися в отцовской лодке на Сицилии, они были точно такого же серебристого цвета, и мистраль беспрерывно сотрясал их;

голубое, каким он любил его, небо было хорошенько выметено ветром;

Сопрано глядел на него чуть мечтательно, с некоторой завистью, как смотрел на барона, тоже умуд рявшегося всегда быть очень чистым, и думал: интересно, как им это удается? Он как раз ел сардины, наклонившись вперед, чтобы падавшие с банки на ковер капли масла не запачкали ему брюки

.

Справа находился балкон, солнце тоже было с этой стороны, и Сопрано время от времени отодвигал стул, чтобы увернуться от пытавшейся лечь на него полосатой тени от ставней, – он был суеверен

.

Ставни были приоткрыты ровно настолько, чтобы он мог видеть в конце улицы Пи – между расположившимися террасами садами, что начинали громоздить ся там над стенами, – дом влюбленных с его плоской крышей, на которой билось на ветру оранжевое полотно шезлонга, и поднимавшееся выше домов море

.

Они проникли на виллу без особых трудностей – если не считать того, что пришлось повозиться с замком, – благодаря рекламному щиту, приглашавшему их обращаться по вопросам аренды в некое агентство в Монте-Карло, из чего ясно следовало, что на вилле никого нет

.

Они находились в будуаре

.

Барон спокойно сидел в полумраке, в глубине комнаты, между японской ширмой и туалет ным столиком, заставленным флаконами, пудреницами и зеркалами

.

В вышитом жилете и с биноклем в руках он выглядел так, словно только что вышел из Жокей-клуба

.

Подлинный аристократ, с уважением подумал Сопрано

.

Он выпил масло, швырнул пустую банку из-под сардин на ковер, облизал пальцы и стал ковыряться в зубах, поглядывая то на оливковые де ревья, то на барона

.

Он повстречался с ним на дороге возле Рима в Святой год, и барон сразу произвел на него впечатление своим изысканным видом

.

Он шагал босиком по Виа-Аппиа, и коротышка сицилиец поначалу заключил, что барон совершает паломничество в Рим

.

Но может, у него попросту украли обувь, а сам он был пьян, пьян как истинный денди

.

Однако очень скоро он должен был признать, что это не так

.

Единственной уликой, которую Сопрано обнаружил в карманах барона, был портрет последнего, вырезанный из какой-то немецкой га зеты

.

Бумага совсем измялась, но узнать его не составляло никакого труда: уже тогда у него был тот же весьма изумленный вид, те же светлые глаза, изогнутая бровь, пробор посередине

.

К сожалению, сама статья, к которой относилась фотография, отсутствовала

.

Однако от текста еще оставалось несколько слов, и Сопрано часами разглядывал их

.

Еще можно было различить слова «военный архипреступник», затем «концентрационный лагерь» и, наконец, фразу «одна из наиболее благородных фигур Сопротивления», которая, вероятно, являлась частью подписи под снимком

.

Все остальное было оторвано

.

Осталась лишь крайне удивленная физиономия барона

.

Поди пойми тут что-нибудь

.

Барон с равным успехом мог быть как военным преступ ником, так и великим героем

.

В конце концов Сопрано разделался с этой проблемой, решив, что тот был и тем и другим одновременно

.

Это красноречиво доказывал его изумленный вид

.

И ясно было, что он в своем состоянии не смог ни от чего и ни от кого защититься

.

У него никогда не было ни единого шанса, думал Сопрано

.

Наверное, сначала его взяли да и сунули комендантом в концентрационный лагерь, ну а после, вероятно, его засунули в Сопротивле ние, заставили совершать героические дела – или наоборот

.

В каком порядке это происходило – неважно

.

Он тут ничего не мог поделать

.

Все, чего он изо всех сил добивался при таком Ромен Гари Цвета дня раскладе, – это остаться незапятнанным

.

И в этом он преуспел

.

Сопрано оставил его при себе, чтобы с ним больше ничего не случилось

.

Сделал он это инстинктивно, сам толком не зная почему

.

А несколько дней назад прибавился новый факт: страница, вырванная из женского журнала, которую иностранцы обнаружили в кармане его друга в Ницце

.

Или, может, сами туда ее и засунули, подумал Сопрано, почесывая щеку

.

С бароном никогда не знаешь, чему верить

.

Может, ему плевать на меня

.

Продолжая почесывать свои колючие щеки, на которых щетина отрастала трижды за день, что никогда не позволяло ему быть по-настоящему чистым, он поднял на барона мечтательный взгляд

.

Сопрано вытащил из кармана страницу и уже в ко торый раз развернул ее

.

«Словарик великих влюбленных

.

Гельдерлин, Фридрих (1770 – 1843)

.

Он хотел абсолютной любви, большей, чем сама жизнь

.

.

.

» Он покосился на своего друга:

тот сидел совершенно неподвижно, положив руку плашмя на колени – правда, его голова слегка подрагивала;

Сопрано вдруг показалось, что барон еле сдерживает смех и что его вот вот прорвет

.

Но, разумеется, это Сопрано только показалось

.

«Он хотел абсолютной любви, чистой, глубокой, великолепной, большей, чем сама жизнь

.

.

.

И он ее нашел

.

Он потерял не жизнь, а рассудок

.

Сюзетта Гонтард, жена банкира, который нанимает Гельдерлина, выглядит столь же юной, как и ее дети;

брюнетка с темными глазами, полными огня и нежности

.

Но банкир обнаруживает их страсть и выставляет поэта за дверь

.

Сюзетта, не вынеся разлуки, умирает

.

.

.

И Гельдерлин погружается в отсутствие

.

.

.

Он трогается рассудком, но это тихий, отсутствующий помешанный, которого мысленно здесь просто уже нет

.

Человек-призрак

.

Ока меневший ствол дерева

.

Он прожил так еще тридцать семь лет у столяра, который приютил его, возможно потому, что сам привык к дереву»

.

Он сложил листок и восхищенно взглянул на барона

.

Да, он наверняка был крупной фигурой

.

В присутствии барона Сопрано чувствовал себя почти униженно

.

На долю этого бедняги выпало немало бед, но он явно происходил из знатной семьи

.

Он тут же прозвал его «бароном»

.

Барону требовался тщательный уход, его нужно было мыть, причесывать, одевать;

он соглашался сам есть, но категорически отказы вался сам подтирать себе зад, вероятно по причине врожденного благородства

.

Но Сопрано справлялся с этой задачей со смирением и в добром расположении духа

.

Случалось, однако, он терял терпение и осыпал барона ударами, пытаясь заставить его заговорить, но не добился никакого результата: под градом пощечин барон оставался столь же далеким и безучастным, как если бы они являлись неотъемлемой частью его щек, как щетина

.

Порой у Сопрано как бы возникало предчувствие, что за всем этим скрывается некий чудовищный розыгрыш, что над ним смеются, но ему было совестно этих дурных мыслей: у барона был такой добродушный вид

.

Порой он задавался также вопросом, а существует ли барон на самом деле, не является ли он простым проявлением какой-нибудь болезни, которую когда-то подхватил Сопрано и которая может давать, что называется, неожиданные эффекты

.

Иногда неподвижность барона и в самом деле становилась пугающей, и случалось, Сопрано брал зеркало и подносил его к губам барона, желая убедиться, что тот еще дышит: он побаивался, что вдруг в один прекрас ный день почует запах

.

Случалось также, он пристально вглядывался в своего друга с почти суеверным чувством, и тогда ему вспоминались некоторые истории, что рассказывали порой старухи в его деревне, когда он был маленьким

.

Но вырванная из дамского журнала страница полностью успокаивала его на этот счет

.

Он, наверное, погорел из-за какой-нибудь цыпочки, подумал Сопрано

.

Все женщины шлюхи, это общеизвестно

.

Он инстинктивно повернулся в сторону балкона, в сторону дома, что стоял в конце улочки, прямо над морем

.

Достав из кар мана бумагу, скрутил цигарку

.

Долго, тщательно лизал ее, размышляя

.

Порой в его мыслях случались провалы, и тогда он слышал лишь шепот оливковых деревьев, видел синее-синее небо у себя над головой, ощущал запах рыбы и видел рыбу в лодке и своего отца, стоящего босыми ногами на сетях, которые еще немного шевелились, и какая-нибудь сардина, бывало, Ромен Гари Цвета дня прыгала у его ног

.

Он достал из кармана револьвер и повернул большим пальцем барабан, стараясь овладеть собой

.

У него был еще один, такой же хороший, в туалетном несессере барона

.

В общем, первое, что надо сделать, это отправиться в Ниццу, повидаться с г-ном Боше и окончательно с ним все обговорить

.

Ромен Гари Цвета дня VII В одиннадцать утра голубым экспрессом из Парижа прибыл Росс, представитель кино студии во Франции, который не сообщил заранее о своем приезде, что уже обещало немало неприятностей

.

Он застал Вилли валяющимся в постели на шелковых простынях, в бордовой пижаме, которая еще больше подчеркивала его опухший вид;

пытаясь взбодриться шампан ским, он тупо смотрел на пустое место рядом с собой – малышка Мур снималась в крохотной роли в Монте-Карло

.

– Что случилось?

– А как вы думаете? Выпейте бокал шампанского

.

– Послушайте, старина, положение серьезное – и вы это знаете

.

Им оно обходится в десять тысяч долларов в день

.

– Спросите, во сколько это обходится мне?

– Так вот, Вилли, что-то здесь не так

.

Никто не требует от вас правды

.

Известно, что это не в вашем духе

.

Но постарайтесь все же подойти к правде настолько близко, насколько можете, и при этом не заболеть

.

Вилли слабо шевельнулся в постели

.

Он всегда чувствовал себя неловко, когда кто-нибудь заставал его рано утром, в полдень, при его пробуждении

.

Россу это было известно, и он нарочно выбрал это время

.

Это был момент, когда Вилли если и не оказывался способным на искренность, так, по крайней мере, врал не очень убедительно

.

Он не владел ни своим лицом, ни своим голосом и лежал вялый, выставленный напоказ в реальном мире как большой комплекс неполноценности, видимый невооруженным взглядом

.

– Что ж, ладно, Макси

.

Но советую вам, попридержите это при себе еще несколько дней

.

Я попытаюсь все уладить

.

– Ну так что?

– Энн отказывается возвращаться

.

Росс внимательно посмотрел на него

.

– Она недовольна тем, как с ней обошлись на студии

.

Это уменьшение на пятьдесят процентов

.

– Оно коснулось всех, Вилли, общая мера, вы знаете, в каком мы положении

.

– Вот именно, старина

.

Общая мера

.

Ей очень тягостно подпадать под общую мерку

.

Она считала – а с ней

.

.

.

и ее менеджер, – что она особый случай

.

Исключительный случай

.

Ему захотелось взять печенье, обмакнуть его в шампанское и небрежно, с хрустом, съесть

.

Но он боялся переборщить

.

По утрам он не чувствовал себя уверенным в своих силах

.

А как ему казалось, он ни разу не разыгрывал партии, которая имела бы для него большее значение, чем эта

.

– Я ни верю ни единому слову из всего этого, Вилли, – торжественно провозгласил Росс

.

– Вам известно, что одно только снижение облагаемого налогом дохода дает вам выигрыш в тридцать пять процентов, а учет расходов практически покрывает остальное

.

Он клюнул, подумал Вилли

.

– Не перебивайте меня, Макси

.

Вы же именно для того и провели ночь в поезде, чтобы выслушать меня

.

– Вилли, я повторяю, дело серьезное

.

Ромен Гари Цвета дня – Ладно, перехожу к главному

.

Уже четыре года я сам не могу снять ни одного фильма на студии

.

Два моих первых творения произвели в мире сами знаете какой эффект

.

Студия потеряла деньги, согласен

.

Но вы компенсировали это за счет Энн, благодаря мне, – это вы тоже знаете

.

– Вы обошлись фирме в два миллиона долларов, – сказал Росс

.

– Мы согласились запла тить эту сумму за вашу славу и за то, чтобы знали, что с нами гений, – но не более того

.

Снимать фильмы для престижа можно было позволить себе в сорок пятом, но не сегодня

.

Вы слышали про телевидение?

– Я думал, вы собираетесь спросить меня, почему не вернулась Энн? – сказал Вилли

.

– Вы и в самом деле хотите, чтобы я им пересказал вашу милую жалкую попытку шанта жа? – спросил Росс

.

– Послушайте, малыш, буду с вами груб

.

Я вас очень люблю

.

Я вами в некотором роде восхищаюсь

.

Я уже тридцать пять лет варюсь в общем котле

.

Вы представля ете для меня мир, которого вы сами даже и не знали

.

Эпоху настоящего кино, Вилли

.

Тогда это был не блеф – или, если вы предпочитаете, – это был настоящий блеф

.

Сногсшибатель ный блеф – который производил эффект – и который шел до конца

.

Блеф, доходивший до истинной поэзии, который не довольствовался лишь подражанием жизни, а здорово поработал и сам и подарил нам Чарли Чаплина и Бастера Китона

.

Поэтому вы вызываете у меня некую ностальгическую неясность

.

Вы вписываетесь в великую традицию

.

Но вам известно, что они, в конторе, думают об этом?

Он клюнул, клюнул, с облегчением думал Вилли

.

Вот это реализм

.

Он почувствовал себя в самом что ни на есть сказочном мире

.

Майти Маус был сильнейшим во всех сферах, в воздухе и на земле, на которую он, запахнувшись в пурпурный плащ, спускался в очередной раз, ради торжества добродетели

.

Он даже был способен побить могучих реалистов на их собственном поле

.

– Они бы уже давно выставили вас вон, если б не было Энн

.

Конечно, вы им обошлись недешево, так что они чувствуют себя обязанными продолжать, но только до определенного предела

.

Через этот предел вы как раз и собираетесь сейчас переступить – и весьма далеко, я бы сказал

.

Впрочем, вы никогда не испытывали недостатка в ролях – это были роли как роли, согласен

.

Но вам никогда больше не позволят вернуться на сцену в качестве универсального гения – not on your sweet life1

.

Вам это известно

.

Так что не стоит размахивать руками

.

И использовать Энн

.

Рыбке уже не сорваться с крючка, решил Вилли

.

Но он чувствовал себя польщенным тем, что сказал Росс: что он действительно вписывается в великую традицию

.

Сейчас он ему покажет, что такое великое искусство

.

– Вы им передадите, что на сей раз я им обещаю быть паинькой

.

– Вы сами знаете, как это было бы ужасно, – сказал Росс

.

– Они вам рассказывали о моем последнем сценарии?

– Нет

.

Они знают, что я вас очень люблю

.

Вилли сделал глоток шампанского, поставил фужер, – Почему же, они думают, Энн держится за меня? – спросил он мягко

.

Уже многие годы Россу хотелось ответить на этот вопрос

.

– Из жалости, – сказал он

.

Майти Маус чуть было не расквасил себе морду о землю, но Вилли даже и глазом не моргнул

.

Здесь: не в вашей сладкой жизни (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня – Сейчас я вам все разложу по полочкам, Макси

.

Но начну с того, что скажу: я не совсем потерял голову

.

Вы им передайте, что я прошу, чтобы мне дали еще один шанс – а именно как универсальному гению

.

Обещаю, что буду себя сдерживать – в художественном плане – и они смогут навязать мне какую угодно съемочную группу

.

Можете сказать им еще и сле дующее: я хочу быть совершенно искренним

.

Впрочем, признаюсь, речь идет об искренности, заготовленной заранее и давно

.

Но я веду переговоры с итальянскими капиталами

.

– Вилли, вы говорите с человеком, знающим, что они собой представляют

.

– Вы, похоже, не подозреваете о моей известности на континенте, – сказал Вилли

.

Ему было чертовски весело

.

А ведь он еще не нанес Россу удар в самое чувствительное место: ниже пояса

.

– Я не говорю, что вы не смогли бы набрать капиталов на фильм-другой, – я бы сказал вернее – на один, если он по-настоящему хорош

.

Ну а после? Что-что, а условия, в которых живет европейский рынок, я знаю

.

На сей раз Вилли выдал все, что припас:

– Не знаю, известны ли вам условия, в которых живу я со своей женой, Макси

.

Росс прервался на полуслове

.

Он выглядел смущенным

.

– Не вижу связи

.

– Я начинаю уставать от этой милой шутки, Макси

.

Я отлично знаю, что это шутка, приносящая доход

.

Но я не хочу без конца продолжать разыгрывать из себя жеребца

.

Не делайте такое лицо: я прекрасно знаю, что из-за того, что вы живете с кодексом Хея в ру ках, он проник вам внутрь и вы все стали большими моралистами

.

Мне очень жаль, если я напугал вас

.

Но мне это понемногу начинает осточертевать

.

Я даже начинаю уменьшаться в своих собственных глазах как личность – что уже серьезно

.

Можно быть сутенером до некой определенной черты, но не дальше

.

Не в моральном плане, разумеется, не в моральном: в моральном плане на меня можно рассчитывать до конца

.

А физически

.

Я не могу больше расходовать себя без счета: уже не тот возраст

.

Мы могли бы бесконечно продолжать при обоюдной индифферентности

.

Но это не тот случай

.

Разумеется, она меня не любит

.

Даже наоборот

.

Но она дорожит мною в чувственном плане

.

А с этой стороны она женщина приве редливая

.

Я мог бы привести уточняющие детали, цифры

.

.

.

В общем

.

У нее было несколько увлечений на стороне, которые смогли убедить ее в этом

.

Она относится ко мне как к физи ческому удобству – и так длится не со вчерашнего дня

.

Не стану говорить вам, что это ранит мое чувство собственного достоинства: это крайне утомительно, Макси, вот и все

.

Знаю, вы бы многое дали за то, чтобы оказаться на моем месте, но не так часто и не таким образом

.

К примеру

.

.

.

Он привел несколько подробностей

.

Росс побагровел

.

Вилли знал, что он в некотором роде обожает Энн

.

– Вот что такое моя жизнь

.

Я отлично знаю, какой доход мне это приносит

.

Но можно защищать свои интересы лишь до какого-то определенного предела – не дальше: это, по моему, ваша формулировка, И у меня есть контракты с другими звездами, которые не приносят мне столько денег, но зато и требований у них поменьше

.

К примеру, малышка Мур: она только что вылезла из моей постели

.

Но с ней – это для удовольствия

.

Не для заработка

.

Иными словами, я начинаю уставать

.

Я начинаю уставать также и от идеальной пары, и от вашей проклятой рекламы: кончится тем, что вы мне внушите комплекс неполноценности

.

О, успокойтесь: я не готов бросить начатое – если мне будет позволено так выразиться

.

Но для меня важно, чтобы оно принесло мне максимум денег

.

Вот

.

Вилли, грызя печенье, взглянул на Росса с интересом

.

Он был уверен, что у него получи лось

.

Он был уверен, что верно взял прицел

.

Всегда достаточно взять у противника на прицел Ромен Гари Цвета дня уважение к человеческой личности, и вы наверняка его обезоружите

.

Так что он наблюдал за Россом с задорной улыбкой

.

Забавно, думал он, до чего люди готовы к встрече с низостью, они всегда настолько уверены, что она может на каждом шагу прыгнуть им в лицо, что са мые хитрые из них тут же дают себя убедить, не стараясь уже перепроверить, посмотреть, не обманывают ли их: как только речь заходит о низости, они уверены, что это правда

.

А ведь Росс знал Энн не один год, он питал к ней немое обожание – наполовину влюбленное, наполовину отеческое

.

Только, подумал Вилли, всякий раз, когда он нас видел, он, наверное, задавался вопросом, что нас держит вместе

.

– Вот, – сказал он

.

– Теперь вы знаете

.

И я дам вам один совет, Макси: выждите два часа, потом звоните

.

Вы рискуете задохнуться

.

Вы добряк

.

– Я бы все же хотел сказать словечко Энн

.

– Вы и в самом деле хотите ее видеть, Макси? – насмешливо спросил Вилли

.

Росс секунду молчал, потупив глаза

.

– Нет, – сказал он, – не очень

.

– Не стану от вас скрывать, что, предвидя ваш визит, она отправилась в небольшое турне по Италии

.

Поскольку она питает к вам некоторую нежность, я решил избавить вас обоих от огорчений

.

Вы останетесь обедать?

– Нет

.

– Нет, конечно, сегодня вы не смогли бы ничего проглотить

.

– Во всяком случае, в вашем присутствии

.

У меня самолет через два часа

.

Как профес сионал скажу вам только, что вы могли бы запустить свой сенсационный материал двумя неделями раньше

.

Он произвел бы тот же эффект, обошелся бы дешевле, и вы могли бы вести переговоры в более выгодных условиях

.

Не знаю, захотят ли они теперь разговаривать

.

– Представьте дело в лучшем ракурсе, Макси

.

Я был откровенен с вами, потому что вы друг – во всяком случае, друг Энн

.

Вы вряд ли захотите ее расстраивать

.

Вы можете даже сказать, что она переживает моральный кризис, – искус-с-с-ство, знаете ли

.

Она не хочет больше возвращаться к дурацким историям, в которых ее заставляли сниматься

.

Она вкусила Европы – и смотрит на все другими глазами

.

Вот вам хороший ракурс

.

Впрочем, это совершенная правда

.

Не успел Росс открыть дверь, как очутился нос к носу с Гарантье, который входил, держа в руках газету

.

– Не знаю, знакомы ли вы, – сказал Вилли

.

– Макси, это отец Энн

.

– Очень приятно, – сказал Гарантье

.

– По-моему, мы встречались в Нью-Йорке, – сказал Росс

.

Вилли не мог удержаться от желания пофлиртовать с опасностью

.

Для него это было во просом стиля, элегантности

.

И он слишком хорошо знал Гарантье, чтобы опасаться нескром ных вопросов

.

– Дорогой мой, – сказал он, – Макси провел ночь в поезде, чтобы уговорить нас вернуться в Голливуд

.

Вам бы следовало сказать это своей дочери

.

Гарантье показал на газету, которую держал в руке

.

– В Корее вчера погибло двадцать тысяч человек, – сказал он

.

– И сегодня, вероятно, погибнет столько же

.

А вы занимаетесь кино

.

Росс залился алой краской

.

– Сударь, – сказал он, – если бы все занимались кино, в Корее вообще не было бы погибших и уже давно прекратились бы все войны

.

До свидания

.

Он бросился вон из комнаты, хлопнув дверью

.

Вилли остался валяться в постели, перестав контролировать свое лицо, – Росс ушел, и делать лицо было уже не нужно;

но и сам он был Ромен Гари Цвета дня не в состоянии насладиться только что одержанной маленькой победой

.

Он уже забыл про Росса и тревожно смотрел на Гарантье:

– Она не перезвонила?

– Нет – С одной стороны, – сказал Вилли, – это хороший знак

.

Он, похоже, доказывает, что все это несерьезно

.

Она больше не звонит, возможно потому, что собирается вернуться

.

Она не должна так себя вести, Гарантье

.

Вы и представить себе не можете, сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы защитить свою репутацию

.

Я решительно отказываюсь стать посмешищем для всех этих жалких паразитов от кино

.

Они стерегут меня не один год

.

Эти гниды никого никогда не прощают

.

И мне претит сама мысль доставить им такое удовольствие

.

Единственное, чего я не в силах простить Энн, – она не щадит моего самолюбия

.

Она наносит удар по моему самолюбию, а значит, удар ниже пояса

.

Она не уважает мой миф, а этого я не могу ей простить

.

Вам бы следовало объяснить ей это, старина

.

Вам бы следовало повидаться с ней и переговорить

.

Скажите ей, чтобы она уважала моего героя

.

Он попытался поощрительно улыбнуться Гарантье, но губы его дрожали, и его циничный вид оказался лишь гримасой ребяческой мучительной досады

.

– Прошу вас, Вилли, эта сцена крайне тягостна, если вам так уж необходимо страдать, делайте это в другом ключе

.

И не используйте меня в роли гимнастического мата

.

Вы наняли Бебдерна, вот его и используйте

.

– Где он?

– За стеной

.

Пересчитывает ваши галстуки

.

Вилли встал и открыл дверь гостиной:

– Идите сюда, старина

.

Вошел Бебдерн с охапкой галстуков

.

– Двести сорок восемь, – сказал он, – я их сосчитал

.

– Можете взять сколько хотите

.

– О нет, – сказал Бебдерн

.

– Я ничего для себя не хочу

.

И потом, мне все равно их всегда будет мало

.

Знаете, я слишком требовательный

.

Это меня и губит

.

Хотел бы я быть вами, Вилли, вот чего бы я хотел

.

На меньшее я не согласен

.

.

.

– Тогда идите и приготовьте мне ванну

.

.

.

– Напомню вам, что мы должны возглавить жюри

.

– Жюри? Какое жюри?

– Я объявил вчера журналистам, что вы решили продлить свое пребывание

.

И я принял от вашего имени приглашение председательствовать на конкурсе красоты сегодня во второй половине дня

.

– Да пошли вы

.

.

.

Бебдерн заныл:

– Послушайте, Вилли, вы не можете так поступить

.

Подвернулся такой случай

.

Я всегда мечтал председательствовать на конкурсе красоты

.

Вилли пристально взглянул на него

.

На какой-то миг он засомневался, а существует ли вообще Бебдерн, не является ли он плодом его воображения

.

От этого ему сделалось легче

.

У прихлебателя был такой вид, будто он сошел с comic-strip1, – и раз он существует, подумал Вилли с надеждой, то у него самого есть шанс туда вернуться

.

Внезапно у него мелькнуло подозрение, и он принялся внимательно изучать Бебдерна

.

Это наверняка не он – не тот размах, – но, возможно, кто-то из его банды

.

Страничка юмора в газете или журнале (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня – Вы не знакомы с неким Сопрано? – спросил он

.

– Нет, – сказал Бебдерн, но, быть может, он скрывал свою игру

.

– У меня для вас хорошие новости, Вилли

.

Наши влюбленные много гуляют по лесу

.

Впрочем, это очень красивая дорога над деревней, ведущая к итальянской границе

.

Если хотите, я вас туда отведу, и вы сможете их увидеть, а они об этом и знать не будут

.

А?

– Идите наберите в ванну воды

.

– Так вы даете добро на конкурс красоты?

– Раз уж вы так мило об этом просите, взяв меня за горло

.

.

.

Он опустошил бутылку шампанского

.

Он торопился

.

Нужно было как можно быстрее выйти из реального мира

.

Высунуть нос наружу

.

Перейти на ту сторону

.

К Плуто, Чарли Чаплину, Майти Маусу, братьям Маркс

.

Укрыться на comic-strip

.

Очутиться в том чудесном мире, где можно упасть с луны на землю и встать без единой шишки

.

Достаточно было нескольких прихлебателей, согласных прийти поиграть с вами

.

– Бебдерн! – заорал он

.

Одного только Гарантье было недостаточно

.

Это был не партнер, а, скорее, деталь де корации

.

Странная, барочная нота, которая творила с серым цветом то, что Ван Гог делал с желтым

.

В самом крайнем случае он мог изобразить вокруг вас силуэт эксцентричного профессора, со своим собственным языком, навязчивыми идеями, японской прядью, как бы бесплотным присутствием

.

Но это все

.

– Она не может так с нами поступить, – сказал Вилли

.

– Нет, нет и нет!

– Ни в чем нельзя быть уверенным, – сказал Гарантье, – даже в самом худшем

.

A priori, казалось бы, женщина, так пылко мечтающая о любви, не может довольствоваться любовью

.

Спросите у какого-нибудь старого коммуниста, что он думает о коммунистических режимах, тех, что стоят на земле

.

Между любовью и потребностью любви нет общей меры

.

– У меня нет времени ждать, пока она разочаруется, – сказал Вилли

.

Он налил себе еще шампанского

.

Он и вправду спешил

.

Он так хотел пойти укрыться в конуре Плуто и спать в его объятиях, что у него даже выступили слезы на глазах

.

– Бебдерн!

Великий импровизатор просунул голову в приоткрытую дверь

.

Он шел на помощь

.

– Что вам от меня нужно? Я занят

.

– Что вы делаете?

– Надеваю ваши кальсоны

.

Я пытаюсь влезть в ваши кальсоны

.

Кто знает, всякое может случиться

.

Вы позволите?

Он исчез

.

– Проклятье, – сказал Вилли, – этот тип в духе персонажа, что, очевидно, встречается в пьяных видениях

.

– Одевайтесь, Вилли, – сказал Бебдерн, вновь просунув голову

.

– Мы идем на наш конкурс красоты

.

И не смотрите вы постоянно на телефон, а не то выведете его из строя

.

Вилли стащил с ноги туфлю и запустил ею ему в голову

.

– Это чернильница, которую нужно воспринимать как Лютер, – сказал, вновь появившись, Бебдерн, – без этого читатели не поймут

.

– Если бы я верил в дьявола, – завопил Вилли с надеждой, – я хотя бы знал, с кем имею дело!

– Только не нужно считать их глупее, чем они есть, – сказал Бебдерн, появившись и вновь исчезнув

.

Ромен Гари Цвета дня Вилли почувствовал себя лучше

.

Он распечатал другую бутылку шампанского, чтобы об завестись уважительной причиной: на хлопок пробки немедленно прибежал Бебдерн – длин нополое его пальто мело ковер, – выпил один за другим три бокала шампанского и умчался

.

– Я знаю, кого он напоминает, – сказал Вилли

.

– Граучо Маркса

.

По-моему, он нарочно ему подражает

.

Бебдерн! Ты подражаешь братьям Маркс, так?

Бебдерн высунул голову из-за двери

.

– Мне это пришло в голову раньше, чем им, – сказал он с обиженным видом

.

– И я ведь не делаю этого на экране

.

Я действительно отдаюсь этому полностью!

– Когда тебе это пришло в голову? – спросил Вилли, входя в роль господина Лойолы

.

– Это придумал мой отец после первых погромов, – сказал Бебдерн

.

– Когда впервые у него на глазах один казацкий командир изнасиловал его жену и когда тот кончил и казаки отпустили отца, он подошел к командиру и спросил его: «Вы что, не могли сначала спросить у меня, вы, офицер?» – В жизни нужно защищаться, – сказал Вилли одобрительно

.

– Нельзя давать помыкать собой

.

– А что вы хотите, – сказал Бебдерн, – либо у вас есть чувствительность, либо нет

.

Вилли не очень любил реплики a parte, но эта ни к чему не обязывала

.

Гарантье слушал их, улыбаясь

.

Двадцать пять лет назад он вел бы себя так же, как они, но теперь он больше не верил крику, он даже не верил больше голосу

.

Он на дух не переносил Мольера, фарс, насмешку, клоунов, мешавших миру исполниться в сером цвете и отстраненности

.

Что не мешало ему пить, даже напротив

.

– Вы слишком полагаетесь на юмор, – сказал он

.

– Юмор – это буржуазный способ ничего не менять в окружающих нас оскорбительных реальностях

.

Это буржуазный способ защитить свой комфорт

.

Впрочем, я не понимаю людей без кожи: как могло случиться, что у них раньше была кожа? Вы пытаетесь укрыться в бурлеске, пролезть в comic-strip, чтобы не смотреть в лицо своим общественным обязанностям

.

Это антимарксистски

.

– Извините меня, – пробормотал ужаснувшийся Бебдерн

.

– Я, видимо, уже не знаю, что делаю

.

От страха у него дрожали колени

.

– Да будет, будет вам, – попытался успокоить его Вилли, – мы им не скажем

.

.

.

– Я хочу ладить с ними! – простонал Бебдерн

.

– Не хочу иметь врагов среди левых! Хочу ладить с ними! Именно это и ввергло меня в подобное состояние

.

У них – у всех троих и у каждого на свой лад – было такое впечатление, будто они строят лучший мир

.

Гарантье при этом выглядел самым скромным, самым утонченным: его даже можно было принять всерьез

.

Его близость к остальным выдавал лишь едва заметный акцент

.

Разве что моментами он чуть подчеркивал себя, капельку шаржировал свой персонаж: он работал с абсолютной тонкостью, требовал понимания, своего рода предварительного приоб щения к тому, что пародировал: он сохранял свою склонность к абстрактному даже на арене

.

Бебдерн творил абсолютно нагло, как бы из нежной к вам ненависти

.

Что касается Вилли – тот не выбирал, он полагался на свое вдохновение, он просто старался не оказываться там, где было очень больно

.

– Так на чем мы остановились? – спросил Вилли

.

Они слегка вышли из своих ролей и персонажей, и Бебдерн, будучи наименее пьяным, первым заметил это и исправился

.

– А наш конкурс красоты? – быстро, чтобы реальность не успела сделать свое дело, спросил он

.

– Ну же, Вилли, одевайтесь

.

В последний раз вам говорю

.

Иначе наша маленькая история уже сегодня вечером попадет в газету

.

– (Про себя: уж я об этом позабочусь!) Ромен Гари Цвета дня Он помог Вилли влезть в брюки

.

– Хочу надеть фрак, – пробормотал Вилли

.

– Хочу быть абсолютно безупречным

.

Хочу показать одним своим видом, что я выше всех их жалких мерзостей

.

Дайте мне лебединую манишку

.

Но чего ему в действительности хотелось, так это вызвать у себя ощущение, что он живет в одном из первых фильмов Мака Сеннета, Чарли Чаплина, Толстяка Арбакля, с их обяза тельными пьяницами во фраках, с неизменными цилиндрами на головах, вышагивающими нетвердой походкой вокруг канализационных люков в освобожденном мире, где с вами ничего не могло случиться, где страдание было смешным и где никогда ни один кульбит плохо не заканчивался

.

Ему было десять лет, когда ему впервые было дано проникнуть в волшебную темноту

.

Затем он проводил целые дни – забывая съесть булку с вареньем, которую давала ему на полдник мать, – без конца наблюдая одни и те же тени в одних и тех же удивительных и забавных ситуациях, пока не пришел владелец кинотеатра и не вышвырнул его вон после того, как он просидел на трех сеансах кряду под звуки усталого пианино

.

Еще и сегодня он немедленно узнавал услышанные им тогда мелодии – ничего кроме них он по-настоящему не любил, это были единственные музыкальные пьесы, которые он понимал

.

Достаточно было услышать несколько нот, чтобы к нему вернулись его десять лет и все те бородатые тени, кото рые всегда были слишком толстыми или слишком худыми, слишком короткими или слишком длинными, – они жестикулировали в мире, в котором происходило только непредвиденное и в котором взрослые могли быть поняты детьми

.

– Я тоже облачусь во фрак, – заявил Бебдерн

.

– Так у меня наконец-то появится ощущение, что я окончательно порвал с рабочим классом

.

Знаете, что я учудил несколько дней назад?

– Нет, – сказал Вилли

.

– Расскажи

.

– В Ницце была забастовка и манифестация рабочих

.

Я сказал себе: самый момент вы ступить

.

Знаете, что я сделал? Я проскользнул в колонну и украл у рабочих два бумажника

.

Классовая ненависть, ну, вы понимаете

.

На меня это как-то разом нашло: только между нами, мой отец был мелким собственником, буржуа

.

Скрывай не скрывай – однажды это все равно выйдет наружу

.

Да к тому же с моими прошлыми мечтаниями

.

.

.

Так, сказал я себе, я от них освобожусь

.

Ну как? Что вы на это скажете?

– Чертовски здорово, Арпо, – сказал Вилли

.

– А что вы хотели? Если уж наделен чувствительностью, нужно уметь ее защищать

.

Когда на протяжении тридцати лет вкладываешь все свои надежды в пролетариат, нужно уметь возместить себе это

.

Нужно уметь сделать жест

.

Забыл вам сказать, что в тот день была годовщина Октябрьской революции

.

– Чертовски здорово, Арпо, – сказал Вилли

.

– Я написал письмо в «Юманите», в котором изложил эту историю и указал свое имя

.

Тогда, если коммунизм восторжествует, они увидят, что я не настоящий коммунист: я могу не опасаться, что меня повесят

.

Они повернулись к Гарантье, собираясь сказать ему, что пора облачиться во фрак и идти с ними, но то ли из-за того, что его шокировали последние слова Бебдерна, то ли потому, что он, по неосторожности, переборщил со стушевыванием, серым цветом, неприметностью, растворившись в воздухе вследствие некой технической аварии, то ли потому, что он не мог больше противиться патетическому характеру этой борьбы за достоинство – этого особого боя, который два находившиеся рядом с ним человека завязали с несчастьем жить и видеть, как катишься вниз, – то ли, наконец, потому, что они и в самом деле были пьяны, но Гарантье они не обнаружили – казалось, он исчез

.

Какое-то время они искали его во всех углах, и под кроватью, и под ковром, и у себя в карманах, ухватившись за возможность чуть дальше Ромен Гари Цвета дня углубиться в бурлеск

.

Но они ничего не добились: Вилли по-прежнему думал об Энн, а Ла Марн по-прежнему был полон решимости через несколько дней поехать сражаться в Корею;

им не удалось – ни одному, ни другому – бросить свой скипетр и терновый венец, перестать царствовать

.

Наконец они облачились во фраки и в белых манишках спустились по лестнице, поддерживая друг друга как два пингвина, которые якобы ошиблись широтой

.

У дверей их поджидала карнавальная цветочная колесница, полностью покрытая алыми гвоздиками, и не успел Вилли запротестовать и потребовать объяснений, как Бебдерн втолкнул его вовнутрь и устроился с ним рядом

.

Вилли с глупым видом смотрел на цветы, затем на Бебдерна

.

– В три часа цветочное сражение на Английской набережной, – объяснил граф

.

– Я пообещал Праздничному комитету, что вы тоже примете в нем участие: – (Про себя: я получил за это пятьдесят тысяч франков, но молчок

.

) Вилли попытался вылезти

.

– Остановите! – заорал он водителю

.

– Я категорически отказываюсь! Я отказываюсь во имя священного права народов самим распоряжаться своей судьбой! Водитель, остановите, я выхожу

.

– Сидите тихо, – строго приказал Бебдерн

.

– В противном случае я отдам вашу прекрасную душу прессе

.

Пойду и расскажу им не только про то, что ваша жена вас бросила, что она повстречала любовь всей своей жизни, но еще и про то, что вы так ее любите, что даже едва ли не рады за нее

.

Сидите тихо, у нас это займет один час

.

И еще, раз уж вы в кои-то веки хорошо пахнете и вокруг вас хорошо пахнет, так можно и помолчать

.

Вилли остался сидеть среди гвоздик, подавленный, с мрачным взглядом

.

Стоял погожий солнечный день, и Английская набережная была заполнена праздничной толпой, глазевшей на процессию цветочных колесниц

.

Под дождем сыпавшихся со всех сторон цветов машина въе хала на дорожку перед трибунами

.

Громкоговорители сообщали о присутствии Вилли Боше и напоминали название его последнего фильма;

играла звучавшая в нем знаменитая мелодия

.

Вилли ехал понурый, в цветах, в позе нечестного финансиста после банкротства, время от времени бросая на Бебдерна взгляд раненого вепря

.

Бебдерн приветственно жестикулировал направо и налево, отвечая на радостные возгласы, адресовавшиеся Вилли

.

Перед официальной трибуной он приказал остановить колесницу и долго жал руку председателю Праздничного комитета, пытавшемуся говорить с ним по-американски

.

Бебдерн тоже попытался говорить по американски, «чтобы в конечном счете получилось по-французски», объяснил он, кривляясь, и они долго жали друг другу руки, лепеча по-американски под вспышками фотографов, в то время как Вилли, совершенно обессилевший, пожирал букет фиалок, а Бебдерн бил его пяткой по коленям, чтобы заставить подняться

.

В конце концов удар пришелся в самый раз, Вилли взвыл, поднялся, запустил букетом фиалок в лицо председателю Праздничного комитета, и вся официальная трибуна взорвалась аплодисментами, председатель пошатнулся и ответил веткой мимозы, и Вилли испустил ужасный рык, принялся срывать цветы с колесницы и швырять их вместе с кусками железной проволоки в официальную трибуну, пытаясь выпрыгнуть из колесницы, и Бебдерн вынужден был удерживать его, не переставая улыбаться мэру, в то время как публика аплодировала и топала ногами;

председателю Праздничного комитета уда лось завладеть рукой Вилли, и он принялся с силой трясти ее, а Вилли пытался ее вырвать;

они так и остались топтаться на месте со сросшимися руками, и Вилли сказал председателю по-французски, что было бы куда лучше, если бы он потратил все эти деньги на улучшение условий жизни рабочего класса, но председатель комитета, ожидавший услышать английскую речь, не понял, что говорил ему Вилли, и сказал, что город Ницца будет вспоминать об этом Ромен Гари Цвета дня с волнением и благодарностью, а Вилли сказал ему you son of a bitch1, и председатель ре шительно сказал «я тоже», и колесница двинулась вперед, и Вилли снова рухнул в гвоздики, тогда как Ла Марн, стоя и приветствуя всех вокруг, внезапно с ужасом осознал, что грезит, будто выезжает на убранной цветами колеснице в мир, полностью освобожденный – им, и им одним, – от нищеты и ненависти, и что эти цветы – ему, и что он – Спаситель, Благодетель, Миротворец;

он покраснел, смирненько сел, прижался к Вилли и повесил нос

.

– Под цветами ведерко с шампанским, – сказал он

.

– Но я что пил, что не пил, ни в одном глазу

.

Вилли, уже на четвереньках, откупоривал бутылку

.

Глотая шампанское, он пытался приду мать новое средство дискредитировать себя публично, сделав это эффективно, то есть дискре дитировать всю систему, чтобы поддержать свою репутацию человека левых взглядов

.

Можно было, к примеру, соблазнить нескольких девчушек лет пятнадцати-шестнадцати и, таким об разом, дать коммунистическим газетам – и молодым девушкам – все, что требуется, чтобы быть счастливыми в течение нескольких дней

.

Но это было крайне поверхностно

.

В конечном счете, так удалось бы доказать лишь то, что пресса свободна

.

Ему норой казалось, что он поставил перед собой невыполнимую задачу

.

Чтобы осилить ее, нужно было бы умудриться стать диктатором или же избраться в Сенат и исполнить там со всем талантом, на который он способен, роль сенатора-демагога, усердствующего в преследовании либералов, негров и социалистов

.

Дискредитировать Голливуд – этого было недостаточно

.

Марксизм нуждался в крупных звездах, требовалось много таланта, а порой и гениальности, чтобы вам удалось воплотить с достаточной точностью его великие пропагандистские темы

.

Порой вы уступали одной-единственной попытке жить – и переставали что-либо значить

.

– Бебдерн

.

– Да?

– Мне надоело воплощать их пропагандистские идеи

.

– Не пейте слишком много, Вилли

.

Не забудьте, что у вас сейчас конкурс красоты

.

Перед ними ехала карнавальная колесница полка альпийских стрелков, игравших военные марши, а за ними – карнавальная колесница местного отделения коммунистической партии, представлявшая собой гигантскую голубку, сделанную из белых гвоздик

.

Между ними – с отвислой нижней губой и тусклым взглядом – трясся в своей личной колеснице Вилли;

он был похож на толстого безропотного бабуина

.

Время от времени ему в глаз летел какой-нибудь букет, но Вилли внешне никак не реагировал, довольствуясь тем, что бормотал какое-нибудь ругательство

.

Кончилось тем, что по прошествии двадцати минут аромат цветов пробудил его аллергию и вызвал жестокий приступ сенного насморка, и он сидел там, среди цветов, сотря саемый спазмами, чихающий каждые пять секунд, подобный римскому императору, который покорно дает тащить себя в колеснице к месту покушения

.

Ла Марн тем временем насла ждался этой ситуацией, как это может делать один лишь западноевропейский интеллектуал:

он бросал цветы налево и направо, и было совершенно ясно, что каждый жест имеет для него глубокий смысл, значение, являясь то ли насмешливым, то ли ностальгическим посланием, и он, в общем-то, прекрасно отдавал себе отчет в том, что уже не в состоянии даже пописать у стены, чтобы не сделать из этого жеста какое-то знамение и не расслышать в шуме падающей струи освободительное послание

.

Тридцать лет, включившие в себя абстракцию и идеологию, марксистскую диалектику, тактическую эволюцию вокруг генеральной линии, решительный антиуклонизм, неопатриотизм, агрессивно-пацифистский нейтралистский национализм, бди тельность перед лицом темных сил криптофашистского и жидо-масонского космополитизма, Ты сукин сын (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня и все это на службе подлинного интернационализма, а затем разрыв, эволюцию, интеллек туальное социал-троцкистское и подлинно марксистское переосмысление, исключающее лю бые идеологические шатания, граничащие с криптокапиталистическим и вагино-назальным предательством, раз и навсегда деформировали его в направлении ужасной и ежеминутной идеомании

.

Все должно было что-то означать, выражать, нести какую-то мысль

.

Ла Марн даже и ел уже не как все: поедая пищу с отменным аппетитом, он показывал, что его об щественная совесть покойна

.

Тридцать лет диалектических упражнении сделали из его мозга машину тотального наделения смыслом, интерпретации любой ценой: ум превратился в ин струмент насилия над жизнью, стремящийся к порядку любой ценой

.

Уже было невозможно просто жить, а нужно было только пытаться найти себе местечко во всеохватывающей зна чимости

.

Таким образом, в мире отчетливо проявлялась власть наваждений

.

Чтобы разжать тиски, чтобы попробовать освободиться, теперь оставалось одно лишь шутовство

.

Кончилось тем, что осмеяние и пародия стали видеться ему как акт освобождения, облегчения и спасе ния мира человеческого, и он в итоге бросился в них с ожесточенной решимостью уверенного в своем призвании миссионера

.

Хотя посреди этих метаний он никогда не терял совершенно необыкновенного чувства своей ответственности: ощущения, что он, единственно силой своих рук, держит разделенными два ужасных и враждебных мира, готовых обрушиться один на другой

.

.

.

В конце концов он испустил стон, прыгнул на колени к Вилли и прижался к нему

.

– Сберегите меня, великий Вилли, – взмолился он

.

– Защитите

.

Меня пожирают мифы

.

У меня больше не получается жить

.

Вилли сбросил его в гвоздики и несколько раз кряду мрачно чихнул

.

– Мы как герои какой-нибудь греческой трагедии, которые попытались бы избегнуть тра гедии, – стонал благородный граф Бебдерн, утопая в гвоздиках

.

– Война снова смыкается над нами со всех сторон

.

Неужели и вправду нет никакого средства избегнуть рока? Вот вам самому, Вилли, неужели не надоело воплощать великие темы коммунистической пропаганды?

Я решительно отказываюсь исполнять свою роль в трагедии!

– Идите скажите это Софоклу, – пробурчал Вилли

.

– Вы мне осточертели

.

Он продолжал чихать

.

Через какое-то время Бебдерн тоже принялся чихать из симпатии:

тут было что-то, что можно было разделить, небольшое братство на двоих, он чувствовал себя не таким одиноким, а впрочем, может, это и есть братство: чихать вместе, свободно, сообща делить небольшую физиологическую неприятность, связанную с тем, что ты – человек;

вместе чихать – быть может, в этом и есть все доступное братство

.

Небо было особенно синим и лучезарным – разновидность абсолютно глупого выражения, – а море отличалось той красо той и широтой, которые никогда не переставали пробуждать в Вилли чувство вожделения и фрустрации, как и все красивое, что он не мог ни съесть, ни трахнуть

.

Количество красивых вещей, которые человек, умирая, вынужден оставлять позади себя, с лихвой извиняет все его попытки к разрушению

.

Есть диалоги высоких утесов с горизонтом, волнующихся лесов с небом, вод со скалами, рассветных болот с французскими вечерними деревнями, которые так и хочется проглотить или подмять под себя, думал Вилли, не удивительно, что у меня аллергия

.

Зрелище красоты всегда вызывало у него состояние жесточайшей фрустрации, неутоленного желания, глубокого возбуждения, за которым не следовало никакого удовлетворения

.

Доволь ствоваться тем, что смотришь на залив, довольствоваться тем, что смотришь, как грациозно соскальзывают с неба на землю холмы, довольствоваться тем, что смотришь или нюхаешь распустившиеся цветы и склоняешься над опустевшими с началом ночи долинами, будучи не в состоянии заключить их в объятия, – вот что являлось неудовлетворенностью и бес силием, провоцированием желания и профанацией мужественности, вот что приговаривало человека на земле к жалким утехам вуайеризма

.

Красота была вокруг Вилли как дьявольское Ромен Гари Цвета дня искушение абсолютом, бесстыдной и недостойной попыткой соблазнения, насмешкой, осмея нием, напоминанием человеку о его немощности в обладании и в любви

.

Не удивительно, что человек перед лицом этого заговора нашел себе убежище в стремлении созидать или созда вать, в искусстве или в разрушении

.

Красота мира была обладанием, которое не давалось в руки, и человек в ее лоне был лишь ужасным зудом, и ему оставалось лишь астматически задыхаться и чихать и чихать до посинения, лишь женщины были брошены ему как крошки, чтобы дать пищу его рукам

.

Вилли воспринимал все это как личное унижение, и перед ли цом этих бесстыдных смешений лазури и света, напоминавших лишь об одном – о бессилии человека обладать, он чувствовал себя лично задетым и спазматически чихал и расчесывал покрытые крапивницей ладони, поглядывая в небо

.

Человек таскал на своих глазах неосяза емую и неуловимую красоту мира как подзуживание к величию и божественности;

но ему оставалось лишь чесаться перед лицом этого ужасного зуда

.

Если только, конечно, ему не выпадет счастье быть любимым женщиной

.

Тогда все, в чем вам долго отказывалось после того, как долго предлагалось вашему взору, от ночей Хоггара до холмов вашей родной дерев ни, от бескрайности неба до бурных земных потоков, – все это в итоге нежно приходит к вам в объятия

.

.

.

В конце концов Вилли охватил такой зуд, такая тоска, что ему срочно, тут же потребовалась Энн – красота полностью достаточная, полностью возможная, небо, которое можно было ласкать, целовать, и раздевать, и держать в своих объятиях, небо, в которое можно было проникнуть

.

Он наклонился вперед и хлопнул водителя по плечу:

– Выходите

.

Вышвырнув его вон, он сел за руль машины и поехал

.

– Что вы делаете? – завопил Бебдерн

.

– Хочу ее увидеть

.

– Вы спятили? Это в сорока минутах езды отсюда! Вы же не можете проехать через весь Лазурный берег в карнавальной колеснице!

– Плевать

.

Никто, кто меня знает, этому не удивится

.

– А наш конкурс красоты? Вы обещали там быть

.

– Бензина у нас хватит, – пробурчал Вилли

.

Они выехали из благоухающих пределов и направились в сторону Большого Карниза

.

Бебдерн сначала попытался было протестовать, затем смирился и позволил везти себя через окружающий ландшафт в карнавальной колеснице по этой дороге, что склонялась лишь перед горизонтом неба

.

Вилли ехал со скоростью сто километров в час и с таким презрением к поворотам, что Бебдерну показалось, будто цветы, уже покрывавшие их с ног до головы, смотрят на него с иронией, и он принялся искать в глубине машины бутылку шампанского, но Вилли уже полностью опустошил ее

.

Через какое-то время он осознал, однако, что мучивший его страх идет ему на пользу и создает наконец-то между ним и жизнью токи симпатии

.

Время от времени Вилли бросал быстрый взгляд в сторону моря: в Эзе красота мыса Ферра, протянувшегося шестьюстами метрами ниже между двумя абсолютно безмятежными водными гладями, предстала перед ними с такой очевидностью и таким высокомерным безразличием, что они переглянулись;

Вилли затормозил, они вышли из машины и с обоюдного согласия помочились на пейзаж, как бы подражая цивилизации

.

Затем они вернулись в машину и снова поехали, и ехали так до тех пор, пока не увидели сначала с большой высоты Монте Карло, – но по-настоящему увидеть Монте-Карло, подумал Вилли, можно только из порта, с конца мола, охватив одним взглядом суда, город с его человеческой роскошью, а над ними гигантскую спину горы, которая держит все это между своих лап, как какой-нибудь хищник, задремавший над своей добычей, – а затем они увидели Рокбрюн с его огромной скалой над замком, его скалой, поставленной здесь, брошенной здесь, поставленной на попа, коричневой, Ромен Гари Цвета дня голой;

и Вилли взглянул на скалу, и на церковь, и на замок и рассмеялся, так все это походило на пейзаж, висевший в доме свиданий, куда приходишь поразвлечься с женой приятеля, – и это не могло быть правдой, это не могло быть серьезно и глубоко в таком бардачном пейзаже, и он успокоился и с такой силой шлепнул Бебдерна по плечу, что слетело несколько гвоздик

.

– В чем дело? Что на вас нашло?

– Ничего, дорогуша

.

Кроме одного – это не может быть серьезно, в таком вот месте

.

Это не пейзаж, а настоящий бордель

.

– Мой бедный Вилли, – сказал Бебдерн с состраданием, – а разве весь мир – это не бордель? Даже если он и дал приют нескольким очень красивым историям любви

.

Видно, что вы ничего не смыслите в любви

.

– Да нет же, нет, послушайте, – возразил Вилли, взмахнув рукой

.

– Не здесь

.

Вы только взгляните на это

.

Если угодно, в Бретани, в Испании, но не тут, не в этом розовом гнез дышке

.

Здесь это не может быть серьезно

.

Тут недостаточно бурно

.

Вы представляете здесь «Грозовой перевал»? Почему не Голливуд, раз уж вы там

.

Здесь ничто не может пойти дальше простой физиологии

.

Наверно, здесь хорошо трахаться, я не спорю

.

Сюда за тем, наверное, и приезжают

.

Но не более того

.

Бебдерн рассвирепел

.

Складывалось впечатление, что он что-то защищает, что он чувству ет себя приниженным

.

Может, он чувствует себя приниженным всякий раз, когда при нем принижают любовь, когда ей ставят пределы, ограничения

.

– Да в конце-то концов, Вилли, что вы смыслите в любви? – вспылил он, и голос у него задрожал, срываясь на фальцет

.

– Ничего! Абсолютно ничего! Вот я прочел всю литературу по этому вопросу! К примеру, «Эль» уже с год публикует «Словарик великих влюбленных», я не пропустил ни одного номера! Вы ничего не смыслите в любви, так что заткнитесь!

Вилли сделался мертвенно-бледным от бешенства

.

– Как вы смеете? – завопил он

.

– Грязный старикашка! Вы что, не знаете, какая у меня репутация?

– Да я презираю ее, эту вашу репутацию, презираю! – говорил, запинаясь, Бебдерн

.

– Я бы помочился на нее, если бы она могла материализоваться!

– Вы хотите сказать, что я не люблю Энн? Вы хотите, чтобы я вас сбросил в пропасть!

– Пустите меня! Вы говорите с человеком, любившим всю свою жизнь, не оскорбляйте его!

– Кого? Кого вы любили?

– Как кого? Что это значит, кого? По-вашему, выходит, надо наложить на кого-нибудь лапу, чтобы полюбить? Баш на баш? Небольшой обмен, встреча, делячество? Я, я люблю женщину вообще, вот

.

Я ее не повстречал, так что я могу говорить вам о любви

.

Нельзя повстречать любовь и знать, что это такое

.

Нельзя находиться в ней и в то же время видеть, различать, что это такое

.

Когда в ней находишься, ничего больше не видишь, ты в ней теряешься полностью, ты в ней, что еще! Когда же ты пережил свою любовь, ты больше не в состоянии о ней говорить!

Вилли пристально смотрел на него, и они сидели на Среднем Карнизе в своей убранной цветами колеснице и смотрели друг на друга с ненавистью и говорили о любви

.

– Я сверну вам шею, если вы не заткнетесь, – пробурчал Вилли

.

– Первому, кто мне скажет, что я не знаю, что такое любовь, я, да я ему

.

.

.

– Со сколькими женщинами вы переспали?

– Это ничего не значит, всегда есть только одна!

– А я вот сохранил свою девственность, – вопил Бебдерн, колотя себя в грудь, – так что я имею право говорить о любви! Я знаю, что это такое! Она здесь, она здесь, – вопил он, колотя себя в грудь, – ее тут полно! Я ни разу не повстречал ее, а по-настоящему знаешь любовь, Ромен Гари Цвета дня только когда тебе ее не хватает! Тогда можно ее измерить, описать, можно долго и искренно говорить о ней, можно говорить о ней со знанием дела

.

Это – в вас, и этого там нет, это – дыра в вас, дыра рядом с вами – такая дырища, что из-за этого она становится присутствием, присутствием рядом с собой, вы под наваждением, понятно вам? Под наваждением! Вы живете с этим, и вы знакомы с этим близко и во всех подробностях, а все, что вы не знаете о любви, когда вы ее не пережили, не стоит того, чтобы это переживать, вот! Когда вы в ней побывали, вы уже не говорите о ней

.

Или это говорит уже другой человек

.

Уж не воображаете ли вы, мой бедный малыш, что можно переживать большую любовь и быть тут, чтобы говорить о ней? Вы меня утомляете

.

Вам уже встречались люди, которые побывали в другом мире и которые живут, чтобы рассказывать об этом? А?

.

.

Скажите мне, Тото? Вы уже видели людей, вернувшихся из потустороннего мира? Бедняга, как мне вас жаль!!

Довольно странно, Бебдерн так разошелся, что у него даже стал проскальзывать прован сальский акцент, из-за чего он выглядел еще смешнее

.

Из-за гнева у него на глазах выступили слезы, и он колотил себя в грудь кулаком

.

– Вот я – настоящий любовник, – вопил Бебдерн со вставшими дыбом волосами, – все остальные – потребители!

Они смотрели друг на друга с искренними и серьезными лицами, и в конце концов перед лицом этой наготы им сделалось стыдно: они довели себя до такого приступа искренности, что им и в самом деле больше было некуда спрятаться, Бебдерн смолк и опустил нос с виноватым видом, трусливо улыбнулся и начал играть с лепестками гвоздики

.

Вилли закурил сигарету

.

– Где это в точности?

– Дом – внутри деревни

.

Можете оставить машину на Замковой площади

.

Они остановили свою карнавальную колесницу посреди площади;

между двумя скалами террасы открывался великолепный вид на Мыс и Монако, и они очень постарались не смотреть туда, чтобы не отвлекаться от себя самих;

в особенности Вилли не был расположен сокращать размеры своего сердца до размеров горизонта и обесцвечивать свою любовь к Энн простым созерцанием земной красоты;

что до Ла Марна, графа из Бебдерна и из других мест, одно из которых – Аушвиц, то он чувствовал, что после приступа лиризма, который он только что пережил, ему необходимо вновь обрести равновесие, ему необходимо поползать: нужно все ж таки, черт побери, крепко стоять ногами на земле, не дать лишить себя телесной оболочки

.

Красота поселений и потрясающие пейзажи, разбросанные перед вашим взором, как раз и имеют своей целью через созерцание дать образоваться в вас тому уголку вашей души – ха!

ха! ха! допустим, что оная существует, – в котором имеет склонность укореняться небо

.

Вкус к прекрасному, как правило, приводит вас к тому, что вы погибаете за что-нибудь безобразное

.

Поэтому они немедленно повернулись спиной к пейзажу и устремились в кафе на площади, и Вилли заказал бутылку шампанского, чтобы нагрузиться

.

Хозяин встретил их счастливой улыбкой

.

– Здравствуйте, господин Боше

.

Ну что, мы пришли взглянуть на влюбленных?

– Уйдем отсюда! – завопил Вилли

.

– Не-мед-лен-но!

Они побрели вверх по улице Лафонтена, споря из-за бутылки шампанского, а затем Ла Марн свернул на улицу Пи, и они очутились перед домом

.

– Это здесь? – прошептал Вилли

.

Но можно было и не спрашивать, это чувствовалось: у дома был счастливый вид

.

Он походил на башню с узкими ступеньками, которые брали начало от маленькой площади, где они стояли, и карабкались вдоль стены до террасы на крыше

.

Площадь походила на патио;

дети играли среди горшков с геранью под взорами святых и мадонн, помещенных над дверьми и окнами;

слева и справа фасады отличались легкой элегантностью женских Ромен Гари Цвета дня складок, расходящихся при танцевальном па;

дом мягко скользил под облаками

.

Площадь пересек мул, нагруженный хворостом, которого вел старик, поздоровавшийся с ними

.

Вилли стоял перед домом, подняв глаза, и чувствовал себя беззащитным перед ним, и даже ощутил что-то похожее на простоту

.

– А ведь это моей любовью они там занимаются, моей, – сказал он тихо

.

Граф из Бебдерна и из других глухих мест молча стоял рядом с ним, абсолютно выбитый из колеи его тоном

.

Вилли сделал шаг к ступенькам, но мальчуган и девчушка лет десяти бросились им в ноги, как птицы за крошками

.

– Их там нет, – крикнула девочка

.

– Они в лесу, у разрушенной башни

.

– Покажите нам дорогу, – приказал Вилли

.

– Вот возьмите

.

.

.

Он достал из кармана несколько конфеток от астмы и дал им

.

По дороге на Горбио они вышли из деревни

.

У возвышавшегося над пейзажем небольшого кладбища Вилли остановил ся и, похоже, заинтересовался: у каждой могилы был восхитительный вид на море, небо и оливковые холмы

.

Он даже начал было раздеваться, бурча, что хватит с него мучений и что он собирается лечь, и Бебдерну стоило неимоверного труда убедить его продолжить борьбу, не склонять головы перед осаждающими, и он даже стал рассказывать ему про Комнина, последнего из императоров, который умер с мечом в руке, сражаясь под стенами осажден ной столицы Византии

.

Разумеется, Вилли был весьма польщен таким сравнением, поддался на уговоры, завернулся, мысленно, в пурпур, и снова бросил мир себе на плечи, и возобно вил борьбу под взглядами детей, которые смеялись и даже не подозревали, с ужасом думал Бебдерн, что их будущее и будущее миллионов других детей поставлено на карту

.

Но все, что можно сделать, это дальше обеспечивать оздоровление мира, а, в общем-то, именно так родился первый смех

.

Поэтому они продолжили ковылять под бременем своей ноши, во фра ках, с негнущимися манишками, которые они противопоставляли природе как какую-нибудь прокламацию достоинства

.

Мальчуган с девчушкой шагали впереди них, держась за руки

.

– Уже! – проворчал Вилли, показывая на них пальцем

.

Дети остановились у подножия тропинки, карабкавшейся через лес из сосен и оливковых деревьев под скользившими облаками, и Вилли с Бебдерном задрали носы к вершинам

.

– Это на самом верху, – сказал мальчуган

.

– Нужно пересечь ручей

.

– Чем они могут заниматься там, наверху? – спросил Вилли

.

– Э, любовью, черт побери, – сказал самый юный из Эмберов

.

– А вы что думали?

– Вы слышите, Бебдерн? – завопил Вилли

.

– Они развращают даже детей!

– А мне плевать, – заявил Ла Марн, которого здесь уже и не было вовсе

.

– Я через три дня отправляюсь в Корею, так что уж не думаете ли вы

.

.

.

– Остается лишь подняться по прямой, – объяснил мальчуган

.

– До Прыжка Пастуха, вон там

.

.

.

Один господин уже поднялся

.

Он почти всякий раз поднимается, когда они там

.

– Это далеко? – забеспокоился Вилли

.

– Если взбираться быстро, можно подняться за десять минут

.

– Черт побери, – сказал Вилли

.

– В кои-то веки я выбираюсь на природу, так надо же, чтобы она оказалась под наклоном!

Они принялись взбираться под насмешливыми взглядами ребятишек

.

В воздухе пахло сос новой смолой, и Вилли начал ужасно чихать;

они в панике чувствовали смыкающийся над ними со всех сторон свежий воздух и всю безграничную красоту земли, пытавшуюся обез оружить их

.

Но из всех странствующих рыцарей граф де Бебдерн, де Мюнхен, де германо советский Пакт, де Бухенвальд, де Нагасаки и «де» других мест предательства был, возможно, самым неуступчивым, и его было труднее всего утихомирить

.

Из-за всей этой массы перво бытных запахов, которая, казалось, и слыхом не слыхивала об интеллекте, он окончательно Ромен Гари Цвета дня потерял голову и принялся напевать:

– Я лю

.

.

.

люблю звук рога

.

.

.

– Заткнись

.

– Я лю

.

.

.

люблю звук вечернего рога в глубине лесов! – пел Бебдерн басом, положа руку на сердце

.

– Надеюсь, вы осознаете, что весь декаданс западного мира умещается в этом единственном стихе? Он потерялся в лесной чаще, наступает вечер, а он знай себе напевает мелодию! – (Про себя: все равно они не пройдут!) Последний из Комнинов и последний из Раппопортов очутились, таким образом, не перед стенами столицы Византии, а перед ручьем, через который, разумеется, была перекинута доска, но кто-то вытащил ее на другой берег и они не смогли пройти, и Вилли яростно суетился у кромки воды

.

– Это моя! – запинался он

.

– Это моей любовью они занимаются! Я хочу увидеть, на что это похоже – счастье!

– Как можно заниматься любовью на пути ста пятидесяти трех танковых дивизий? – удивился Бебдерн

.

– Пятидесяти двух

.

– Как пятидесяти двух?

– Ста пятидесяти двух танковых дивизий, – сказал последний из Комнинов

.

– Ни одной больше у них нет

.

– Как нет? – разъярился Бебдерн

.

– А та, что они уже два дня держат в Карпатах? Вы что, газет не читаете?

– Сто пятьдесят две, – упорствовал Вилли

.

– Когда вы перестанете сеять панику?

– Это лучше, чем зарывать, как страус, голову в песок в атмосфере псевдобезопасности!

– взвился Бебдерн

.

– Говорю вам: сто пятьдесят три дивизии вместе с той, что они держат в Карпатах!

– Сто пятьдесят две, – сказал Вилли мрачно

.

– Сто пятьдесят три!

– Сто пятьдесят две!

Тут дело чуть было не дошло до драки, поскольку каждый хотел доказать другому, что он в курсе грозившей им опасности, но, к счастью, Бебдерн вспомнил, что они здесь не затем, чтобы узнать правду, а, напротив, чтобы бежать от нее, забыть про нее, решительно отверг нуть ее;

их задача – отбиваться тортами с кремом от всей чудовищной глупости серьезного

.

Поэтому он столковался с Вилли на ста пятидесяти двух, бросив карпатскую дивизию на про извол судьбы

.

– У меня идея, – сказал Вилли

.

– Нужно просто взобраться на холм напротив, и тогда не придется переходить через ручей

.

Этот холм выше того, что на том берегу, может, мы что-нибудь и увидим

.

Вконец изможденные, они добрались до вершины холма, над каскадом, до места, прозван ного Прыжком Пастуха, но им по-прежнему не было ничего видно: лишь деревья да несколько камней рухнувшей стены, никаких следов любви

.

– Я заберусь на дерево, – решил Вилли

.

– Помогите мне

.

– Правильно, – сказал Бебдерн

.

– Попытайтесь увидеть

.

Любовь должна быть где-то на горизонте

.

Он встал на колени перед деревом, и Вилли вскарабкался ему на спину;

ну вот, подумал Бебдерн с мрачным удовлетворением, на четвереньках, во фраке, под деревом, с другим муж чиной во фраке, стоящим у тебя на спине на вершине холма, вот последняя позиция старого интеллектуала-марксиста, вот куда вас приводит целая жизнь человека левых взглядов

.

Им пришлось трижды начинать все сначала, но в конце концов Вилли удалось зацепиться, и он Ромен Гари Цвета дня очутился на дереве, и Бебдерн, стоя на земле, поднял к нему встревоженное лицо, тогда как Вилли тщетно искал на горизонте знамение любви

.

– Вы что-нибудь видите? – шептал с тоской Бебдерн

.

Вилли стал карабкаться дальше по послушным ветвям, тогда как Бебдерн подбадривал его, читая ему стихи Омара Хайяма

.

Подняв глаза, Вилли внезапно заметил что-то, принятое им сначала за воробьиное пугало

.

Но он почти тут же разглядел притаившегося в ветвях человека;

прильнув глазами к биноклю, он, казалось, полностью растворился в созерцании

.

– Эй вы, что вы тут делаете? – завопил Вилли

.

Индивидуум выказал ему совершеннейшее презрение и даже не шевельнулся

.

Вилли прыг нул к нему, как Тарзан, ухватился за его ногу, потерял равновесие, но не разжал рук, и они вдвоем сквозь ветви с грохотом рухнули на голову Бебдерну, который принялся вопить

.

Когда они выбрались из свалки, то обнаружили, что субъект, склонный к созерцанию, находится ря дом с ними

.

Он был весьма элегантно одет, и, казалось, падение не отразилось на его внешнем облике

.

Похоже, он принадлежал к тем редким привилегированным особям, которые сохра няют безупречный вид в любых обстоятельствах – при чуме, расизме, уничтожении целого города, построении социализма с нуля или крестового похода за мир, – было хорошо видно, что он привык к падениям

.

Он поправил гвоздику в бутоньерке, но не более того

.

Он даже не выпустил из рук бинокля, когда падал;

наверняка он собирался и дальше вглядываться горизонт

.

– Э, да это же человек Гельдерлина! – заметил с симпатией Ла Марн

.

– Что вы делали на вершине дерева, Жаждущий Любви?

– Как что? – возмутился Вилли

.

– Он глазел, вот что он делал

.

Сейчас я ему задам такую взбучку

.

.

.

Внезапно он умолк

.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.