WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Если же это затянется, ее карьера рухнет и ваша тоже, дорогуша

.

Для нас троих речь идет о миллионе долларов в год

.

– Как же вы ее любите! – удивился Гарантье

.

– Узнаю в ваших речах всю вульгарность любви

.

Вы ее любите, мой маленький Вилли, а она вас нет

.

Впрочем, это и есть большая любовь: когда любишь только ты

.

Когда же любят друг друга, она разрезается на две части, она уже ничего не весит

.

Люди, которые любят друг друга, ничего не понимают в любви

.

– Избавьте меня от ваших откровений, старина

.

Гарантье улыбнулся

.

В неярком морском послеполуденном свете, шедшем ото окна, – а тут еще небо, чайки, море, – в нем проглядывала сероватая, с проседью, изысканность: прядь, усы, фланелевый костюм, – и он стоял там, в пастельных красках уходящего дня, как бы добавляя еще один полутон всей картине

.

– Когда я думаю, что они сейчас наверняка таскаются со всем этим по улицам и гостини цам, и достаточно одного фотографа

.

.

.

Им нужно было взять меня с собой, я бы послужил прикрытием

.

– Что, Вилли, рана кровоточит?

– Да пошли вы! Что мне с того, спит она с кем-то или нет? Наоборот, это даже на пользу ее искусству

.

Но если бы с ними был я, они хотя бы чувствовали себя спокойно

.

Им бы не пришлось прятаться

.

.

.

Ибо я все же надеюсь, что они прячутся! Но ведь так просто было Ромен Гари Цвета дня взять и попросить меня пойти с ними, даже с точки зрения морали! Как-никак она существует!

Он был уже в стельку пьян, когда зазвонил телефон

.

Некий господин, сообщил консьерж, желает поговорить с г-ном Боше о м-ль Гарантье

.

Сопрано, подумал Вилли с облегчением

.

Он действительно все это время думал о нем

.

Тут уже начинало попахивать какой-то мистикой

.

Поскольку он не знал ни лица Сопрано, ни местожительства, ни даже существует ли он на самом деле, ему оставалось лишь, следуя своим старым склонностям, превратить его в некую страшную оккультную силу, занятую исключительно тем, чтобы присматривать за бедным маленьким Вилли

.

– Пусть поднимется

.

Гарантье не отрываясь смотрел на чаек

.

– Поразительные чайки, – сказал он

.

– С утра до вечера сражаются над галькой, всегда в одном и том же месте

.

Понятное дело, туда выходит канализационная труба

.

– Свинья, – сказал Вилли

.

Лиловый гостиничный грум отворил дверь, и первое, что бросилось в глаза Вилли, была набожно прижатая к сердцу шляпа – так, словно в собор вошел и сам субъект

.

Низкорослый, со следами миловидности эфеба на лице, которое неумолимое время донельзя раздуло, по крыло морщинами и выкрасило в желтый цвет, он немного напоминал какого-нибудь евнуха, одетого на европейский лад и оказавшегося по милости революции вдали от родного гарема

.

При взгляде на это абсолютно гротескное, ирреальное лицо Вилли не смог сдержать доволь ной улыбки и на какое-то чудесное мгновение вновь стал таким, каким был в восьмилетнем возрасте, когда мир еще не был задушен гнетом, то есть реальностью – самой жестокой дик татурой, которую когда-либо пришлось испытать человеку

.

Затем субъект снял карнавальную маску, и все было кончено

.

Вилли узнал в нем охотника за автографами: он всюду бегал сле дом за ними с тех пор, как они оказались на побережье, по вечерам поджидал их на выходе из студии, а по утрам – у дверей гостиницы

.

– Что это еще за способ пробраться сюда? – проворчал Вилли

.

– Прежде всего, кто вы?

Индивидуум поклонился, боязливо втянув голову в плечи

.

– Силуэт, простой силуэт, – умоляюще и услужливо пролепетал он

.

– Набросанный очень быстро и без всякой претензии

.

.

.

Он так сильно прижимал шляпу к сердцу, что совсем расплющил ее

.

– Вплоть до сего момента жизнь ни разу не предоставила мне возможности вставить репли ку, ни разу не почтила меня ситуацией

.

.

.

Вечно в стороне, вечный статист, вынужденный до вольствоваться немым появлением на сцене, играющий второстепенные роли

.

.

.

вынужденный довольствоваться жизнью других, жить посредством других, через замочную скважину

.

.

.

Девственник, если месье позволит мне уточнить

.

.

.

Девственник и вдобавок бухгалтер»

.

Веч но смотрящий на все лишь со стороны, не имеющий возможности ни до чего дотронуться пальцем

.

.

.

Впервые, из-за стечения благоприятных обстоятельств

.

.

.

Я находился в баре, ко гда мадемуазель Гарантье

.

.

.

– Палец прижался к губам

.

– Ни слова! Конечно, удачная находка для газет

.

.

.

– (Про себя: «Он у меня в руках»

.

) – Сколько? – доброжелательно спросил Вилли

.

– Это не совсем то, – беспокойно произнес индивидуум, тогда как между словами на его губах выступала, исчезала и вновь выступала раболепная улыбка

.

– Главное для меня – участвовать, быть вовлеченным

.

.

.

Мне нужна дружба, привязанность

.

.

.

Если бы месье согла сился взять меня к себе на службу

.

.

.

Восхищение, которое я питаю к месье и мадам

.

.

.

Если бы только месье мог забрать меня с собой в Голливуд

.

.

.

Для абсолютно ничтожного и бес цветного парня, как я, который всегда жил идеалом, которому всегда требовалось верить во что-то, чтобы жить

.

.

.

Месье меня поймет! Из потомственных аристократов, бывший боец Ин Ромен Гари Цвета дня тернациональных бригад, бывший приверженец левых взглядов, бывший постоянный клиент протянутой руки, бывший гуманист, бывший член Жокей-клуба

.

.

.

Впервые Гарантье заинтересовался разговором

.

Он отвернулся от чаек, суетившихся над канализационным стоком, и стал наблюдать за чайками, суетившимися ближе к нему

.

Инди видуум перехватил его взгляд

.

– Вижу, месье меня понимает, – пробормотал он

.

– Вероятно, аналогичный жизненный опыт?

.

.

Между нами, изгнанными аристократами

.

.

.

Месье извинит меня за то, что я обраща юсь к нему в третьем лице, но, как я уже сказал, я принадлежу к очень старой аристократии – хотя и разорившейся, – и я всегда сохранял некоторую ностальгию по стилю

.

.

.

Третье лицо – это почти все, что у меня осталось от прошлого величия, но что вы хотите, с фашизмом, Мюнхеном, германо-советским пактом, Виши, концентрационными лагерями, атомной бомбой и целью, оправдывающей все средства, мы почти все потеряли

.

.

.

Я все-таки сохранил при вычку разговаривать с собой в третьем лице, что дает мне ощущение быть еще кем-то

.

Месье позволит мне

.

.

.

Ла Марн беспокойно принялся рыться в бумажнике: у него были заготовлены многочис ленные визитки, но ему хотелось сымпровизировать:

– Визиток больше не осталось

.

Я граф Бебдерн, – сказал он

.

– Очень старая аристократия, которая всегда была в авангарде прогресса

.

– (Три раза «ха-ха» про себя

.

) – Мне не нужен дворецкий, – сказал Вилли

.

– Убирайтесь

.

Бебдерн бросил на него наглый взгляд, затем дошел до кресла посреди гостиной, уселся, взгромоздил свои заляпанные грязью башмаки на софу и принялся разглядывать ногти

.

Вилли смотрел на этого субъекта со смутной надеждой

.

Вообще-то достаточно было, чтобы у него на лбу обозначилась парочка рожек, и все бы снова стало возможно

.

.

.

Однако не стоит быть чересчур требовательным

.

– Убирайтесь, – повторил он уже не столь убедительно

.

– Так я говорил о мадемуазель Гарантье

.

.

.

– начал Бебдерн

.

– В какой газете вы бы хотели, чтобы это появилось? У вас нет любимых газет? Ладно

.

Налейте мне шампанского

.

.

.

У вас очень мило

.

Можно, я буду спать на диване? Спасибо

.

Ах, «Вдова Клико»

.

.

.

Это была любимая марка моего дворецкого

.

Самая дружная пара в мире, а? Ваше здоровье

.

Кстати: давайте-ка гигантски ее пошантажируем

.

Глаза к небу, сигара в руке

.

– Наконец-то роль! – воскликнул он с восхищением

.

– Наконец-то я включен в состав

.

Налейте мне еще шампанского

.

– Чертова чайка, – проговорил с симпатией Вилли

.

Гарантье устало поднял руки:

– Послушайте, Вилли, хватит

.

Это безумие

.

Есть все же какие-то границы

.

.

.

Мы же не в фильме Граучо Маркса!

– К этому мы еще придем, – пообещал Бебдерн успокаивающе

.

– Мы к этому придем, и месье ничего уже не почувствует

.

Надо только, чтобы он предоставил дело мне

.

.

.

– Он с наслаждением раскуривал сигару

.

– Уже с давних пор я испытываю глубокое отвращение к природе, – разглагольствовал он, развалившись в кресле

.

– Уже с давних пор, а если точнее, с тех пор, как она приняла мое обличье

.

Мой рост метр пятьдесят пять, с одной стороны – ничего, с другой стороны – я ни красив, ни даже просто

.

.

.

хорошо сложен

.

При таких данных, разумеется, нужно иметь идеал

.

Но реальность всегда в конечном счете навязывает себя вам, и тогда есть только одно убежище – в искусственном

.

В этом смысле я никогда не сумел бы полностью высказать месье, как я благодарен ему за его усилия

.

Еще несколько таких борцов, как месье, и в итоге нам действительно удастся перетащить мир по ту сторону зеркала

.

Все, Ромен Гари Цвета дня чего заслуживает реальный мир, так это получить тортом в физиономию

.

Я всегда самым внимательнейшим образом следил по газетам за усилиями месье

.

С моим отвращением к реальному

.

.

.

Впрочем, всякий раз, когда я читаю, что над Голливудом нависла угроза, что зарплату звезд сокращают, я чувствую, как почва уходит из-под моих ног

.

Все эти чудесные личные жизни

.

.

.

Без них мне бы пришлось жить самостоятельно

.

.

.

Брр! По-моему, так нам всем следовало бы платить особый налог, чтобы помочь вам распуститься полным цветом

.

Нечто вроде морального перевооружения

.

Безгранично по-свински:

– У месье, похоже, было немало женщин, а? Я имею в виду настоящих

.

Он не довольство вался идеями или наличием идеала?

– Зовите меня Вилли, – добродушно сказал Вилли

.

– Можно? Правда можно? Знаете, начиная с тридцать пятого я не пропустил ни одной баррикады, я всегда оказывался тут как тут

.

.

.

Так теперь

.

.

.

мне можно?

– Ну да

.

– О, Вилли! – сказал Бебдерн нежно

.

– О вы, великий Вилли, царствующий на земле!

Позвольте мне завязать вам шнурок, он развязался

.

Гарантье стоял, глубоко засунув руки в карманы пиджака, сжав губы в тонкой усмешке, с особо подчеркнутой изысканностью стремясь показать, что он отказывается мараться вместе с другими

.

– Ну что ж! – сказал он

.

– Прибегать к бурлеску, быть может, и не очень мужественная позиция, но я допускаю, что жить трудно

.

Тем более что у вас это не получится

.

.

.

– Да нет же, получится! – запротестовал Бебдерн

.

– У нас даже наверняка получится! Не так ли, Вилли?

– Что? – спросил Вилли, который слегка одурел и видел уже трех Бебдернов и двух Гарантье

.

– Как что? – возмутился Бебдерн

.

– Да все! Я – сторонник прогресса, я верю в прогресс

.

У нас получится!

– У вас не получится! – сказал Гарантье

.

Вилли ударил кулаком по столу

.

– Черт побери, черт побери, – заорал он, – да что у нас получится?

– Все, абсолютно все! – торжественно заявил Бебдерн

.

– Я – сторонник прогресса, я верю в безграничный прогресс человечества! Да, кстати, к примеру, у раков спазм длится двадцать четыре часа, так вот, благодаря Лысенко, благодаря марксистской генетике, у нас это тоже получится! Credo! – Полагаю, что, знай я достаточно крепкое ругательство, я бы выругался, – сказал Гаран тье

.

– Я бы выругался, чтобы вы провалились в тартарары

.

.

.

– Народный гнев, а? – возрадовался Бебдерн

.

– Vox populi? Гарантье повернулся к морю:

– Когда я вижу море, снаружи, я даже уже не знаю, взаправду ли это

.

– Бросьтесь внутрь, вот и узнаете! – пробурчал Вилли, стараясь отобрать бутылку у Бебдерна

.

– Нужно попытаться все смешать, что тут еще поделаешь, – сказал Бебдерн, с сигарой в зубах, с шампанским под рукой

.

– Речь идет о том, чтобы переодеть и тщательно загри мировать все вещи, размалевать реальность так, чтобы потерять из виду человечное, то есть Верую (лат

.

)

.

Глас народа (лат

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня отсутствие оного

.

За неимением человечного – а я понимаю под этим, конечно же, человечное гуманистическое и гуманизирующее, по-нежному терпимое и невозможное в человеческих си лах, – за неимением человечного нам нужно работать над чем-то таким запутанным, чтобы уже нельзя было отличить нос от задницы

.

Это то, что называют творением цивилизации

.

Вилли чмокнул Бебдерна в лоб, а Бебдерн Вилли – в щеку

.

Они походили на двух нежно любящих друг друга обезьян

.

– Агата? – спросил Вилли

.

– Агого, – сказал Бебдерн

.

– Хопси-хопси?

– Тротто о coy гей!

– У вас не получится! – повторил Гарантье

.

– У вас не получится разжать тиски идеализма на вашей голове, это говорю вам я

.

Бебдерн сделал вид, что поднимается

.

– Я ухожу, – заявил он обиженным тоном

.

– Я пришел сюда, чтобы оказать вам услугу, а не для того, чтобы меня оскорбляли

.

Я хочу, чтобы мой фарфор уважали! Я не позволю, чтобы меня называли идеалистом!

– Ну-ну! – сказал Вилли, удерживая его

.

– Я дам вам банан

.

– Что ж, это меняет дело, – сказал Бебдерн, вновь усаживаясь

.

Из-за того, что он так долго смотрел на чаек, Гарантье в итоге стал походить на чеховского персонажа

.

– Впрочем, вы правы, – презрительно процедил он

.

– Мне понятны ваши усилия

.

У вас – как у класса – одна надежда – видеть мир абсурдным

.

Тогда у вас появился бы небольшой шанс выплыть

.

– Я позабочусь, чтобы у вас отобрали ваш американский паспорт, вот увидите, – проворчал Вилли

.

– Я и не знал, что у них в Америке такое тоже есть, – заметил Бебдерн

.

– Христофор Колумб привез это оттуда в Европу, – сказал Вилли, – но они сейчас отдают им это обратно

.

Внезапно Бебдерн упал на колени

.

– Отче наш, иже еси на небеси, – принялся он молиться

.

– Позволь нам возвыситься! Поз воль нам выбраться на поверхность! Дай нам все, что есть плоского

.

Дай нам миллиметровую глубину, позволь нам наконец быть простыми, как твари бессловесные

.

Верни нам вкус к розовому и голубому, к нежному и очаровательному, научи нас пользоваться собакой, лесом, заходом солнца, пением птиц! Освободи нас от зла, избавь нас от идей, верни нам духов! О ты, великий Вилли, иже еси на небеси, научи нас ручью и сну на траве, верни нам траву, травинку в зубах и пучок травы под затылок! Как это делается, как это делается? Возьми у нас самые высокие инстанции и заставь нас жить вместо этого на Корсике, в песне Тино Росси! Пусть наша жизнь получит всю возвышенность его голоса, все разнообразие его рифм! Помири нас с землей, помири нас с задницей, помири нас со слюной и пальцами, сбереги чистоту для себя и научи нас довольствоваться остатками! О ты, всемогущий, дай нам мидинетку и средства воспользоваться ею! Верни нам терпимость к глупости и вкус к женщинам, разговаривающим в постели! Верни нам секрет простейшего совокупления, чтобы не сломать ноги из-за того, что ты весь перекрутился! Верни нам лунный свет, вальс, позволь нам встать на колени перед женщиной и не ухмыляться при этом! О ты, потрясающий и колоссальный, о ты, абсолютно неслыханный! Спаси нас от зубоскальства и анализа, спаси нас от элит, сделай так, чтобы над нами царствовала девичья мечта! О ты, абсолютно неправдоподобный со многих сторон, верни нам серенаду и веревочную лестницу, сонет и засушенный листок между страницами Ромен Гари Цвета дня книги, перенеси Ромео и Джульетту в Кремль! О ты, сотворивший бездны и Килиманджаро, верни нам наконец умение пользоваться поверхностным! Спаси нас от харакири самоанализа!

Освободи нас от крайне серьезных трактатов и от юмора, возьми человека и развяжи его! Он скрутился в такой запутанный узел, что со всех сторон жаждут разрубить его, утверждая, что освобождают его! Позволь нам верить в девственность и иерархии, освободи нас от наших скафандров, дай нам лишь несколько пузырьков воздуха и дай нам простоту, необходимую, чтобы поцеловать женщину только в губы! Забери гениальность и верни нам талант! О ты, знающий историю, не делай ее больше! Оставь нас маленькими и милыми! Останови все и тщательно проверь наши мерки: мы выросли из своих размеров! Мы стали чересчур боль шими для своей малости! Ты легко сможешь во всем разобраться: послушай наши крики, когда мы занимаемся любовью, вспомни, кто мы такие, вывери себя по этому

.

Прежде чем сотворить Маркса, Гитлера, Ленина, Муссолини и всю вереницу гениальных отцов народов, послушай подольше хор мужчин и женщин, занимающихся любовью: сдержи себя

.

Дай им продолжить

.

Не тревожь их ни под каким предлогом

.

Сбереги гениальность для себя: она тебе особенно нужна, это тебе говорит человек

.

Я отлично знаю, что тут не хватает идеала:

прибереги идеал и абсолют для себя, о ты, никогда не наведывавшийся к бабенкам! Спа си нас от духовных оргий, верни нам влюбленную пару

.

Позволь нам не быть счастливыми всем вместе и одновременно и все же быть счастливыми

.

О ты, для кого любовь всего лишь мелкая людская потребность, оставь нас с нашей мелкой потребностью

.

Оставь нас парами, воспрепятствуй гроздьям! Верни нам вкус к дуэтам! Поддержи барка-роллы против гимнов, серенады против хоров, сбереги в сердце больших симфоний тонкий звук флейты! Поддержи его, сделай его различимым! Спаси нас от Вагнера пережитого, от Вагнера, всего истекающего потом, кровоточащего, построенного, вырванного, дай нам вкус к хрупкости! Забери у наших серьезных мыслителей вкус к эстетике и дай им чувство прекрасного

.

Впрочем, верни нам вкус к красивому

.

Реабилитируй в наших глазах вкус, вкус, который прячется, пресмыкаясь, несчастный и преследуемый все сокрушающей катастрофой прекрасного! О ты, могущий на бумаге совершенно неправдоподобные вещи, верни Жан-Полю Сартру вкус к завитку волос и медальону на сердце, научи его играть на мандолине, дай Камю чувство пупка – верни нам пупок, мы уже не знаем, куда он подевался! Позволь нашим девам быть одновременно девственными и интеллектуальными! О ты, всемогущий, соверши это беспрецедентное чудо:

спаси нас от педерастии

.

Верни нашим сыновьям вкус к нижней юбке, которая трепещет, и чудесное открытие все более и более нежного бедра – у милашек, крылышки и окорочка подаются вместе

.

Сделай так, чтобы наши милашки никогда не переставали кататься на вело сипедах, спаси нас от пуритан, спаси нас от пуритан, спаси нас от пуритан! Забери пуритан и делай с ними абсолютно все, что хочешь, но я подаю тебе следующую идею: заставь их жить в девичьем корсаже, чтобы они подышали! Но главное, о ты, способный на все, ничего не делай для нас! Не улучшай нас ни под каким предлогом! Оставь нас навечно такими, какие мы есть, это очень хорошо! Если мы тебя не удовлетворяем, иди в другое место и сотвори кого-нибудь другого! Не прикасайся ни к чему! Оставь нам ужей и ос и сильный насморк:

чихать – это так хорошо! И если тебе так уж хочется нам помочь, проявляй себя время от времени как афродизиак!

– Вы не получите от меня ни гроша, – пробурчал Вилли

.

– Пусть месье успокоится, – сказал Бебдерн, вставая

.

– Если бы мне удалось заставить месье улыбнуться

.

.

.

Улыбка, простая улыбка на его августейшем лице – и я буду щедро вознагражден

.

.

.

Что до остального

.

.

.

Он робко опустил взгляд

.

– Если бы месье только захотелось сказать мне когда-нибудь эти простые слова: «Бедный Ромен Гари Цвета дня маленький сукин сын

.

.

.

» – Летучая мышь, летучая мышь! – пробормотал Гарантье

.

– Где? – перепугался Вилли, видевший лишь несколько безобидных слоников

.

Гарантье с отвращением отвернулся

.

– Месье принимает желаемое за действительное, – сказал Бебдерн

.

– Он очень торопится закончить, не правда ли? Можно мне тихонько шепнуть ему на ушко, что летучая мышь возвещает не весну, что сумерки возвещают не утро, а ночь, что тупики никогда не предлагают выходов, и пока реальное будет яростно атаковать нас бормашиной дантиста, бороться с ним можно будет не крестовыми походами, революциями, идеологиями или самоубийством, а лишь поэзией, смехом и любовью

.

.

.

– Хватит, – сказал Вилли

.

– Мне дурно

.

Двое других замолкли: сатрапу больше не веселится, подумал Гарантье

.

Вилли стоял, опершись на стол, наклонив голову, дыша со свистом

.

С тех пор как он стал взрослым, то есть с тех пор, как он стал прятаться, ему удавалось держаться лишь благодаря таким момен там игры, и если домовых, гномов и все улаживающего Кота в сапогах не существовало, ему было достаточно нескольких партнеров, чтобы стены реального мира не сомкнулись над ним полностью

.

Хоть этого-то можно было потребовать от человеческих отношений

.

Достаточно было, чтобы несколько человек держали эти стены на вытянутых руках – пародией, бур леском, насмешкой, юмором, алкоголем, своеобразными граффити, намалеванными на всем, что нас окружает, – чтобы он стал неузнаваем

.

Но это были лишь отдельные моменты

.

И еще: чтобы добиться этого, надо было оказаться среди посвященных, вновь обрести братство вдохновенных мимов

.

Мощь смеха нуждается в компании

.

Чудодейственного появления Беб дерна оказалось достаточно, чтобы на несколько мгновений облегчить окружающий мир, но оно было лишь интермедией, и внезапно все бремя истины снова навалилось на него

.

Же лание держать руку Энн в своей руке, целовать ее веки, иметь от нее ребенка, получить от нее улыбку, быть счастливым

.

От этого очевидного факта невозможно было спастись никакой уловкой, никаким шутовством, это и в самом деле был час истины

.

Жизнь вновь обретала все свое потрясающее и высочайшее простодушие, и юмор был бессилен перед глупостью сердца

.

Вилли начал расчесывать запястье, затем шею, где уже выступали красные припухлости: про тиворечия вызывали у него крапивницу, а порой еще и астму и сенной насморк

.

Он страдал хронической и не поддающейся лечению аллергией, ибо, по весьма правдоподобному объясне нию Гарантье, был аллергиком не по отношению к какому-то чужеродному телу, а к самому себе

.

Он был своим собственным постоянным и неотвязным противоречием

.

Может быть, ему было бы достаточно принять себя раз и навсегда, выйти из своего тайного убежища, чтобы астма и крапивница навсегда оставили его

.

Но он предпочитал скорее задыхаться, чесаться и чихать, чем подчиняться реальности

.

Реальный мир вызывал у него приступ, как только кон такт чересчур затягивался

.

И его нервы мстили за это своего рода надругательство, которое он проделывал над самим собой

.

В конечном счете он становился своим собственным нерв ным расстройством

.

Таким образом, персонаж, который он тщательно выстроил вокруг себя самого, был осаждаем ужасными приступами астмы, зудом, что, вероятно, было единственным способом, найденным природой, отомстить за себя, вызвать какое-то волнение на поверхно сти

.

К тысяче известных причин аллергии, возможно, следует добавить и идеализм, зажатый в среде, которая ему в высшей степени противопоказана, и чисто человеческие возможности:

что-то вроде горизонта, загнанного в бутылку

.

Тут уж есть от чего чесаться

.

Этот огромный плененный горизонт, вероятно, и есть то, что врачи называют нервным расстройством

.

– Наверно, я снова наелся дерьма, – пробурчал он, яростно расчесывая себя

.

– Эта фран цузская кухня меня доконает

.

Ромен Гари Цвета дня В считанные секунды его тело превратилось в одну зудящую поверхность, и тотчас начался приступ астмы

.

Гарантье, уже какое-то время ожидавший этого, помог ему улечься на глазах обезумевшего Бебдерна, беспомощного перед этим внезапным проявлением реального мира

.

– Ничего страшного, – сказал Гарантье

.

– Волнение

.

Всякий раз, когда действительность одерживает верх, с ним случается приступ астмы

.

Вилли, разинув рот, задыхался и бился как рыба на песке, пока Гарантье держал у его рта специальный аэрозоль, который был всегда у Вилли под рукой

.

Впрочем, для него в страдании гораздо более невыносимым была проявлявшаяся при этом искренность

.

Он приходил в ужас оттого, что эта искренность диктовала его лицу, глазам ее собственное выражение

.

Это было поистине концом искусства

.

– Черт побери, – прохрипел он

.

– Да чешите же меня

.

Они быстро раздели его

.

– Чешите его, – сказал Гарантье

.

– У меня заняты руки

.

Он продолжал давить на баллончик, вставленный в рот Вилли

.

Бебдерн принялся скрести, испуганно ощущая под своими пальцами толстые, как чешуя, вздутия

.

– Сильнее! – орал Вилли

.

Через какое-то время Бебдерн почувствовал, что пальцы отказываются служить ему

.

– Я так больше не могу, – простонал он

.

– Сходите в ванную за жесткой перчаткой, – приказал Гарантье

.

Приступ продолжался около двух часов

.

Сначала утихла астма, затем зуд, хотя тело все еще покрывали вздутия, постепенно терявшие свою красную окраску

.

К обессилевшему Вилли вернулось его детское лицо

.

Это было лицо, светлое лицо детей, засыпающих с игрушкой в руках

.

Глаза наполовину отключились и, казалось, уже держатся за сон

.

Лоб под вьющимися волосами как бы стал обителью самой чистоты, и проступила красота черт, которые теперь уже ничего больше не скрывали

.

Нос был тонко очерчен, прям, губы, казалось, еще ни к чему не прикасались, на упрямом подбородке выделялись те ямочки, что так идут улыбке

.

Легко было догадаться, что мать, склоняясь над этим лицом, наверно, доверчиво говорила себе: «Он будет любим

.

.

.

» Наконец-то Вилли дышал

.

Это был один из тех моментов, когда ему открывалась доброта воздуха и он чувствовал себя окруженным нежданной щедростью

.

Он улыбнулся и закрыл глаза

.

Гарантье еще какое-то время смотрел на него, затем встал

.

– Не угодно ли вам будет подождать у моего номера? – спросил он Ла Марна

.

– Я сейчас

.

Оставшись один, он прошел в комнату Энн и вернулся с полотняной белочкой, которую Энн всегда держала на ночном столике, – этаким маленьким дружелюбным существом с круглыми глазами, которое, казалось, сбежало из какого-нибудь мультфильма

.

Он тихонько положил ее на кровать рядом с Вилли и вышел к ждавшему его в коридоре Ла Марну

.

* * * Ла Марн проследовал за Гарантье к нему в номер, устроился в кресле, так и не расстав шись ни со своим пальто, ни со шляпой в руке, и неохотно взял предложенное ему виски

.

Он остерегался Гарантье: от него за милю несло серьезным

.

А с серьезным все бремя реальности немедленно возвращалось на плечи Ла Марна, включая и бремя его собственного присутствия

.

Со всеми жалобно стонущими и вечно подавляемыми желаниями, которые бессмертным го лосом все же продолжают жалобно стенать в вас и заставить полностью умолкнуть которые никогда не удается никаким паясничаньем

.

Ромен Гари Цвета дня – Вот задница, – заявил он, вовсе не относя это ни к кому конкретно, а скорее в качестве элементарной предосторожности и чтобы расставить точки над «i»

.

– У меня такое ощущение, что мы уже где-то встречались, – произнес Гарантье

.

– Вы с ним?

– Не надо, прошу вас

.

.

.

Кажется, мы вместе заседали в президиуме Конгресса борьбы против расизма в девятсот тридцать седьмом году

.

Я был в американской делегации

.

– Не помню, – сказал Ла Марн, уткнувшись носом в виски

.

– Я ведь, знаете ли, занимаюсь обувью

.

– Обувью? – удивился Гарантье

.

– Только что вы были эксперт-бухгалтером?

– Разве человек не вправе менять профессию? – взъярился Ла Марн

.

– Или же это было в постоянном рабочем комитете Третьего Интернационала в тридцать шестом году? – упорствовал Гарантье

.

– Ну ладно, ладно – сказал Ла Марн

.

– Вы знаете анекдот про кавалерийского офицера и его кобылу?

Он съежился под взглядом Гарантье, как под бормашиной дантиста

.

– Нет, серьезно, – сказал Гарантье

.

– Вилли здесь уже нет, так что можно не фигляр ничать

.

.

.

Я абсолютно уверен, что уже встречался с вами

.

Может, в Лиге по Защите прав человека?

– Что вы ко мне цепляетесь? – рассердившись наконец, заныл Ла Марн

.

– Разве у чело века нет права подурачиться хоть раз в жизни! Нет права сменить профессию? Я – честный работяга, делаю свое дело и не занимаюсь этим

.

.

.

Разве я у вас спрашиваю, с кем вы спите?

– (Про себя: он меня достал

.

) Все же на какое-то время они погрузились в ностальгическое молчание, как два старых гребца из Оксфорда, перебирающих в памяти свои девяносто поражений от команды Кембри джа

.

– Выпейте еще виски, старина, – сказал Гарантье

.

– Что стало с остальными членами команды?

– Совершенно не понимаю, на что вы изволите намекать, – проговорил Ла Марн с непод ражаемым чувством достоинства

.

– Мальро, к примеру, в лагере генерала де Голля, – пояснил Гарантье

.

– Что является, конечно же, самым, какой я только знаю, сенсационным разрывом с эротизмом

.

.

.

А другие?

– Оставьте меня в покое, – сказал Ла Марн

.

– Я только что целых два часа скреб вашего хозяина и не собираюсь доставлять удовольствие вам и скрести вас, там, где вам хочется

.

Сами скребитесь

.

– А малыша Дюбрехта помните? – спросил Гарантье

.

– Того, что вслух мечтал на ми тингах о французском коммунизме, гармоничном, братском, без какого-либо различия, бес конечно озабоченного переустройствами, гуманностью, всецело занятого спасением вечных французских ценностей мер и весов – равновесия и свободы

.

Что с ним сталось?

– Он по-прежнему коммунист, – сказал Ла Марн

.

– Вот что с ним сталось

.

– А остальные? В тридцатые годы левых интеллектуалов было в Париже не так уж много

.

Что с ними сталось, со всеми этими трепетными и вдохновенными лицами, которые мы видели на сцене «Общества взаимопомощи»?

– Есть среди них и такие, кто продолжает печататься, – сказал Ла Марн

.

– Это в высшей степени прекрасно

.

– Но большинство из них так никогда и не оправились от своих ран

.

Было ведь уничто жение нацистами пяти миллионов евреев – и что бы там ни говорили, это происходило среди людей, – было ведь обращение в пыль Хиросимы – также среди людей, – были политические Ромен Гари Цвета дня процессы в Восточной Европе и повешения – среди людей, дорогуша моя, среди людей, хотим мы этого или нет, и был германо-советский пакт тысяча девятсот тридцать девятого года, может, вы о нем слышали?

Гарантье снисходительно улыбнулся

.

Воспоминание о пакте было для него особенно от вратительно, и он испытывал из-за этого восхитительное чувство принадлежности, величия и восторженности

.

Ибо для него принести подобную жертву и согласиться проглотить подоб ную пилюлю было чем-то вроде доказательства – черным по белому – благородства и чистоты преследуемой цели

.

Он достал из портсигара сигарету «Собрание», вставил ее в мундштук и закурил

.

Все вместе – рука, золотая зажигалка, слоновая кость и сигарета – составляло приятный для глаз натюрморт

.

Ла Марн машинально скользнул взглядом по остальной части картины: пиджак старомодного покроя, из английского твида, с высоко сидящими пуговицами, узкие брюки, почти в стиле Эдуарда, и изящные восхитительно натертые высокие ботинки, – над кем он насмехался? Над самим собой? В сущности, подумал Ла Марн, во всем этом, вероятно, одно лишь гигантское отвращение к эпохе и неодолимая ностальгия по прошлому

.

Ностальгия по времени, когда все идеи еще были цельными, когда они еще не стали печальной реальностью

.

– А Пупар? – спросил Гарантье

.

– Тот, что выступал во Дворце спорта с тридцать четвер того по тридцать девятый год с пророческими речами о миролюбивой воле народов, которая должна была помещать новой войне, и о мужестве масс, которое должно было сделать беспо лезными крестовые походы и позволить упомянутым массам освободиться самим?

– Он выращивает на юге орхидеи

.

Каждый отыгрывается как может

.

Гарантье какое-то время колебался

.

Ла Марн насмешливо наблюдал за ним

.

Он не даст себя провести Гарантье с его тонкими уловками

.

– А

.

.

.

этот Ренье? – спросил наконец Гарантье

.

– Он входил в Комитет за освобождение Тельмана в девятсот тридцать четвертом году, не так ли? Кажется, его так зовут

.

– И что дальше?

– Что с ним стало?

– Так вот, к чему вы клонили, ха!

– Речь идет о моей дочери, – сказал Гарантье

.

– Для меня это остается единственным, что

.

.

.

В общем, мне хотелось бы знать

.

.

.

Он смолк

.

Это и вправду было невозможно

.

Все-таки не мог же он опуститься до того, чтобы сказать при свидетеле, что у него остается лишь одна вещь, что имеется лишь один способ построить мир у себя на глазах и что это – любовь

.

Он достал из кармана трубку – он никогда ее не курил – и неопределенно взмахнул ею в воздухе

.

.

.

– Мне хотелось бы знать, этот юноша

.

.

.

– Готов ли он тоже выращивать орхидеи?

Ла Марн встал, надел шляпу

.

Он разглядывал Гарантье с абсолютно новым чувством, как если бы он изнасиловал старую бабушку, вытер, положим, руки о шторы и выпил на кухне молоко котенка

.

– Вы бы мне очень помогли, – сказал Гарантье

.

Ла Марн рыгнул

.

– Через неделю он отправляется в Корею

.

Ему дают группу людей

.

Он из тех, кто верит, что, когда идеи плохо себя ведут, их достаточно наказать

.

Никогда не изменится, ну вы понимаете

.

Не то что мы, да? Ничему не научился и ничего не забыл

.

Ладно, враки все это, до скорого

.

– Враки, – машинально пробормотал Гарантье

.

– Я хочу сказать

.

.

.

Но Ла Марн уже вышел – уверенный, что не ударил в грязь лицом

.

Ромен Гари Цвета дня II Проснувшись, они обнаружили, что их комната залита солнцем, заполнена запахами, го лосами и красками: детский смех, голубизна неба, аромат мимозы, цокот копыт мулов под окном, оперные арии проходящих мимо ослов – день уже наступил и напоминал рог изоби лия;

они почувствовали себя несколько потерявшимися в толпе, прижались друг к другу и тут же снова уснули, чтобы вновь обрести друг друга

.

Ближе к полудню они снова проснулись;

он пошел на кухню за виноградом, а Энн в это время твердила ему, что на дворе отличная погода и что надо вставать, насладиться солнцем, нельзя оставаться в постели в такую погоду, но, когда он вернулся, они совершенно забыли про то, что можно и чего нельзя, и занялись главным: превращением мира в куда более счастливое место

.

Затем они еще какое-то время лежали, поедая виноград и разглядывая белые стены – стены он никогда ничем не занимал – вещей было мало, мебели почти вообще никакой, он всегда ждал любви и рассчитывал, что она поможет ему обставить дом

.

От окна до них долетал легкий мистраль, и Энн натянула покрывало до самого носа: этот маленький носик неодолимо искушал Ренье, как некоторые острые вещи, к примеру, кошачьи ушки или хвосты фокстерьеров;

он осторожно прикрыл его ладонью, слегка водя ею, чтобы почувствовать, как живет и шевелится под его рукой этот ост рый кончик, а она закрыла глаза и терпеливо ждала, когда он кончит справлять этот детский ритуал, чтобы вздохнуть

.

Она улыбалась под его ладонью и испытывала то ощущение три умфа, которое бывает, когда вам наконец-то что-то удалось

.

К нему, однако, примешивалось совсем легкое чувство вины, принимавшее форму вызывающей гримаски, – это сказывалась ее англосаксонская кровь, а также полученное ею воспитание, как бы подразумевавшее, что сча стье – это неприлично

.

Она чувствовала себя победительницей и нисколько не тревожилась о будущем, как те, кому наконец-то удалось показать лучшее, на что они способны

.

Однако первое, что он ей сказал с момента встречи, было то, что через десять дней он отправляется в Корею, и он сказал ей это сразу, как только они вышли из кафе, – так честный человек признается, что уже женат

.

Но в ту минуту это показалось малозначительным – столь же не стоящим внимания, как если бы он оказался женат

.

Его отъезд был еще чем-то далеким – десять дней, – относящимся к очень далекому будущему

.

Будущее же представлялось ей как история, не имеющая завтрашнего дня, этакая непредусмотрительность, способ растран жирить свое добро

.

Это была кричащая и вызывающая роскошь другого времени, прошедшей эпохи, когда люди делали сбережения, рассчитывали отложить счастье на потом, жили при таком изобилии и в такой безопасности, что могли позволить себе подумать о завтрашнем дне

.

Начиная с малых лет, с тех пор как она впервые прочла «Стрекозу и муравья», ее всегда поражало то, что, хотя с момента написания этой басни прошло много времени, стрекозы всё поют

.

Они в общем-то давали муравьям ответ, исполненный мужества и достоинства: они продолжали петь

.

Этот факт сразу же показался Энн очень важным и тем более значимым, что взрослые скромно обходили его молчанием

.

Стрекозы продолжали петь, и именно в этом заключалась истинная мораль этой басни

.

Она уже не была ребенком, но никогда не забывала о великодушном уроке стрекоз и сегодня еще верила в него

.

Она в достаточной мере принад лежала своему времени, чтобы не думать о будущем: думать исключительно о настоящем – вот единственно разумный способ быть предусмотрительной

.

Она верила в это без всякой горечи, и, возможно, не было еще эпохи большего достоинства

.

А если он и вправду уедет через неделю, он вернется, вот и все: она верила в связь вещей, в некую логику бытия, и Ромен Гари Цвета дня встреча, которая у нее наконец только что произошла, еще больше убеждала ее в том дове рии, с которым она всегда относилась к ясности

.

К тому же она была слишком женственной, чтобы не уметь ловить момент

.

Лишь однажды она сказала с упреком: «Всякий раз, когда ты на меня смотришь, ты как бы запасаешься наперед»

.

И в то же время она любила этот внимательный, чуть грустный взгляд, который заучивал ее наизусть

.

– Оденемся, – попросила она, поскольку так было нужно

.

– Выйдем

.

Прогуляемся

.

На улице хорошо

.

– Всюду

.

– Что?

– Всюду хорошо

.

Снаружи

.

Внутри

.

Всюду

.

Она уткнулась носом ему в шею, уныло шмыгнула носом и устроила небольшой приступ англосаксонской стыдливости, правда несколько запоздалый, как это всегда происходит со всеми приступами англосаксонской стыдливости

.

– Вот уже двое суток, как мы не встаем

.

Нельзя же так

.

Это и в самом деле непозволи тельно

.

– Как это непозволительно? Здесь, на Юге, это даже очень поощряется

.

– Но не только же это, все-таки

.

.

.

– Как раз только это

.

И абсолютно ничего другого

.

Знаешь, так уж устроено Средиземно морье

.

Все остальное находится дальше, на севере

.

– Жак

.

.

.

Она попыталась удержать его руку

.

Он, впрочем, не стал настаивать

.

Но и она тоже

.

Все равно они предавались греху: лучше уж воспользоваться этим

.

И они снова совершили вместе кругосветное путешествие, а когда вернулись, их глаза еще долго ничего не видели от нестерпимого света

.

– Поешь винограда

.

Он думал о том, что он мог бы привезти ей из Африки и со Среднего Востока, где он прошел войну;

впрочем, тогда он думал об этом всякий раз, когда видел, как какой-нибудь солдат покупает подарок, но он всегда считал, что его убьют до того, как он повстречается с ней, и ничего не приготовил, ему не хватило доверия к жизни

.

Она взяла гроздь, но у нее не было сил ни съесть ее, ни отложить, и она осталась лежать, не двигаясь, с гроздью в руке;

он тоже очень устал – непросто сделать мир лучше, построить мир на двоих – и время от времени касался ее носа, или ее подбородка, или ее волос и смотрел на нее почти благоговейно, как дикарь, впервые видящий самолет

.

– Давай встанем, Жак

.

Выйдем на улицу

.

– Хорошо, – одобрил он энергично

.

Они обнялись чуть сильнее, чтобы придать друг другу смелости

.

– Взгляни на это солнце

.

.

.

Он посмотрел на солнце, которое было третьим в окне

.

До чего же оно может быть надоедливым, подумал он

.

Хотелось дать понять ему знаками, чтобы оно убралось восвояси

.

Он откинул немного покрывало, долго в упор смотрел на ее грудь и наконец расхохотался

.

– Наверняка ты знаешь, что это такое? – спросил он

.

– Это декаданс, знаешь, тот пре словутый декаданс

.

Французские сумерки, как они говорят

.

Very shocking, very french

.

They don’t work enough, you see

.

They just make love all the time1

.

Ага, вот вы и попались, вы еще здесь, под своими оливковыми деревьями, строите из себя французов

.

.

.

Если бы они только Очень шокирующе, очень по-французски

.

Они, знаете ли, мало работают

.

Они только и делают, что зани маются любовью (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня знали, как они мне осточертели, – проговорил он с неподдельной нежностью

.

– Виноградники и оливковые деревья, и Средиземноморье, и чеснок, и, вдобавок, любовь – такое вам не про щают

.

Это декаданс, понимаешь? Шайка мерзавцев, – произнес он без всякой злобы, потому что на самом деле очень устал

.

– Все, что есть свободного в мире, здесь, с нами

.

Все, что не является пуританским, здесь, счастливое и улыбающееся

.

Остальные

.

.

.

Я даже не понимаю, что они хотят защищать

.

.

.

– Я не хочу ничего защищать, – решительно сказала Энн

.

– Не сейчас

.

Нахмурившись, он с очень серьезным видом смотрел на ее груди, и Энн старалась не рассмеяться, потому что в его руках французского интеллектуала ее груди тут же наполня лись идеологическим содержанием, становясь чем-то вроде двух маленьких западных миров близнецов

.

Он и в самом деле был человеком своего времени, который не мог удержаться от того, чтобы не сотворить себе идею из всего, что любил, и даже в эту минуту, склонившись надо всем тем, что было таким живым и таким далеким от всякой абстракции, он чувствовал, как в нем растет все сокрушающая воля защищать свободу каждого человека на право выбо ра своей собственной темы для вдохновения и самопожертвования, своей собственной темы верности и преданности, и из всех способов строительства крик любимой женщины всегда скажет громче и яснее небоскреба о радости и гордости быть человеком

.

Во всем, что я согла шусь защищать, я буду ориентироваться также и на место, которое будет отводиться свободе твоего такого чистого, как в фонтанчике мечети, крика;

прежде чем присоединиться, я все гда буду искать взглядом тех, кто окружает своим самым большим уважением и нежностью наш древнейший источник вдохновения

.

Еще и по месту, отведенному в вашем произведении любовникам, еще и по рангу, признаваемому в вашей иерархии за любовниками, по свободе, предоставленной любовному пению подниматься выше, чем все другие пения, еще и по тому знаку, по которому я отличу человечное произведение от того, что является лишь рациональ ной эксплуатацией человека человеком, лишь адской историей доходности, – еще и по этому вот цвету в небе я всегда отличу друга от врага

.

Все, с чем я сражался всю свою жизнь, неиз менно делало из любви проблему доходности, воспроизводства, расы, рабочей силы, военного потенциала, покорения путем экспансии, и в это сомнительное время, когда ни одно дело не может считаться полностью справедливым, мне всегда будет достаточно услышать, «что лю бовь – это человеческое непонимание перед лицом природы», чтобы знать, где природа, чтобы знать, где я

.

О, моя голубка – и как же это слово нуждалось в том, чтобы его возвратили тебе, и как же оно умирало от желания, чтобы его привезли к тебе издалека, – я всегда буду готов покинуть тебя, чтобы защищать свое право выбрать твой крик как единственно верную ноту, по которой свободный человек хочет настроить свою судьбу

.

О вы, несостоявшиеся государ ственные мужи, о вы, мужи чисто административные и политические, чья жизнь всегда была лишь – очередным – медленным течением, как вы осмеливаетесь вынашивать в своих советах замыслы иные, нежели очевидное и настоятельное стремление помогать встрече всех ищущих друг друга? Что же тогда цивилизация? Финансы? Война? Промышленность? Эксплуатация человека человеком – идеологическое содержание – человек как доходное предприятие? Что же тогда цивилизация? Почта, Телеграф, Телефон? Полиция? Всеобщий почтовый союз? Тогда что же? О вы, старые и потрепанные, чья молодость была женщиной, которую вы так нико гда и не повстречали, о вы, сугубо молчаливые и увлажненные, знающие о любви лишь ее суповое бульканье и делающие из нее вотчину слюны и пальцев! О вы, ярые эксплуататоры человека человеком! По какому зловещему узурпированному праву осмеливаетесь вы гово рить нам о человеческом достоинстве, это вы-то, никогда с ним не встречавшиеся? А между тем любовь – столь надежное и ясное устройство мира, что можно – и это также было уже доказано – опустошить целый континент, одну его половину обречь на рабство, другую – на Ромен Гари Цвета дня оболванивание, слиться с великими космическими катастрофами в надежде на малюсенькое ликование главного штаба и при этом ничего не сокрушить и не скомпрометировать ничего существенного – и для этого довольно двух влюбленных

.

О вы, стыдливые, о вы, пустые и ничтожные, знающие о любви лишь ее короткое вагинальное продвижение и стерегущие свои ми гнусными глазами утешительное счастье своих менструаций, о вы, кончающие! По какому грязному узурпированному праву свели вы до жалкого предела своих чувств отпущенный вам дар бесконечности? Да что я говорю – бесконечности? Гораздо больше! Кому нужна эта беско нечность, если вы уже испытали взгляд любви? На что она похожа, эта бесконечность, после такого, – нет, но серьезно, скажите мне – на что? Дешевая бельевая пуговица – вот что такое бесконечность в сравнении с секундой любви

.

.

.

Рядом с нами, дорогая, бесконечность – про сто малая нужда

.

Что до вечности, то она, естественно, мечтает обрести человеческую кожу, человеческую руку, человеческий рот, вот она тут, такая толстая, такая глупая;

и спросите-ка у нее, что бы она дала, чтобы стать просто поцелуем

.

Бесконечность и вечность – да кто же стал бы колебаться, чтобы обменять их на нежность этой шеи, где наконец-то вы дышите?

Когда твое лицо, одним своим движением, дает мне приют – эту шею, где заканчиваются все путешествия, куда мы всегда возвращаемся из такого далека и где нам наконец-то воз дается? А волнистый и магический рисунок твоих губ, как застигнутая в полете волна, а возвращение глаз при восходе век, а трепетная доверчивость ресниц в последний миг и затем – этот спокойный взгляд, в котором так хорошо живется, – о вы одни! и пусть это слово говорит то, что хочет сказать, – вот и свершилось у вас на глазах строительство мира, до казательство мира вдвоем

.

О те, кого мы впускаем в свои глаза! Это говорит человек, рука, горло, ярость, надежда человека

.

Познавший братство и не познавший ничего, познавший дружбу и не познавший ничего, познавший материнскую любовь и не познавший ничего – но встретивший наконец тебя и встретивший все

.

Все, что он упустил в жизни, все, к чему он тщетно стремился: мир, и справедливость, и бесконечные пшеничные поля, – вот что ты мне наконец даешь

.

Все, что я тщетно искал в Испании, в небе Англии, все, что было у меня украдено на полях сражений в Корее и Индокитае, – вот я держу это наконец у своей груди, мне возвращены все мои победы

.

Какое блаженство чувствовать тебя у своей груди как конец обреченных идей! И как странно быть зрелым мужчиной, который наконец-то получает свой первый наглядный урок, открытие женской кисти, походки, чудо вытянутых вдоль тела рук – какая потрясающая мысль положить их так! А твои маленькие ступни, которые что-то дают земле всякий раз, когда касаются ее, – до чего же странно думать, что никто до меня никогда не любил женщину! А вчера вечером, в окне, кто бы подумал, что прохладная ночь может вот так жить в твоей ладони, при каждом поцелуе, – а вокруг тысяча и одна ночь, дрожащие в каждой капле росы, – что это за зрелый мужчина, всерьез подумавший о росе?

И как хорошо я защищаю в твоих объятиях честь быть мужчиной – как хорошо я сокрушаю в твоих объятиях все навязанные нам суровые законы

.

.

.

Знаешь, что такое борьба за честь?

Это еще и попытка быть счастливым

.

Возможно, нет большего героизма

.

Нет более высоко го и срочного неповиновения

.

Я счастлив подле тебя, поскольку отказываюсь повиноваться, поскольку отказываюсь подчиниться, поскольку отказываюсь капитулировать

.

О вы, чьи рты из-за мужской стыдливости и сдержанности превратились в зажатые сфинктеры, это говорю я! Я вам прямо в лицо кричу о своей радости любить и быть мужчиной, о радости обладать и ласкать, строить свой дом из ласк и знать, что, пока существует любовь, в главном с нами ничего не может случиться

.

– О чем ты думаешь?

– О тебе, – прошептал он, и склонился к ее губам, я поцеловал их улыбающуюся тонкую линию как весь человеческий горизонт

.

Ромен Гари Цвета дня Барон с трясущейся слегка головой» но отлично владея собой, стоял, подняв глаза к за крытому окну: изогнутая бровь, в руках серый котелок – словно он ждал, что ему подадут милостыню

.

На шее у него висел бинокль, и казалось, он только что вышел после чересчур обильной трапезы в Жокей-клубе: щеки у него побагровели, а на конных узорах его желтого жилета осталась даже пара пятнышек от вина – очевидно, метрдотель забыл повязать ему салфетку вокруг шеи, – но за исключением этого, а также за исключением легкого тика, от которого подергивался уголок его усов, он был безупречен во всех отношениях

.

Самое боль шее, к чему можно было придраться, так это некоторая зажатость – как будто он силился удержать что-то – но поди узнай что: это могло быть как любовной песнью, так и икотой

.

Сопрано оперся о стену и ковырял во рту зубочисткой;

на нем была шляпа и американский галстук с изображением парка аттракционов Кони-Айленда

.

Начинало свежеть, солнце сади лось, и деревня из розовой стала голубой, а затем серой;

Сопрано, прислонившись спиной к стене, старательно работал зубочисткой и время от времени сплевывал;

маленькую площадь то и дело пересекали женщины с ведрами воды в руках, возвращавшиеся от источника;

в деревне потянуло дымком;

небо, еще багровое, полное птиц, спускалось с горы Ажель, слы шен был топот копыт навьюченных хворостом мулов, спускавшихся с гор;

Сопрано, заложив ногу за ногу, терпеливо ждал, стоя рядом с бароном

.

Затем Сопрано положил зубочистку в карман и стал сворачивать сигарету;

он тщательно послюнявил бумагу, время от времени поглядывая на возвышавшийся перед ним дом;

затем закурил;

стало совсем темно;

Сопрано и барон растворились в сумерках – виднелось лишь светлое пятно панамы да изредка двигался алый кончик сигареты

.

Ромен Гари Цвета дня III Приступ астмы – самый сильный за многие годы – позволил Вилли дать приемлемое объ яснение своего отсутствия на студии, где уже, судя по звонку ее парижского представителя, начали беспокоиться из-за затянувшегося пребывания пары в Европе

.

Он объяснил Россу, что нуждается в нескольких днях отдыха, дабы прийти в норму

.

– Не понимаю, почему бы Энн не вернуться одной, – уговаривал на другом конце провода голос Росса, который, по славному старому американскому выражению, всегда чуял крысу, то бишь всегда ожидал подвоха, когда имел дело с Вилли

.

– Она должна была приступить к съемкам сегодня

.

– Короче говоря, вы хотите, чтобы ради соблюдения условий контракта моя жена оставила меня подыхать одного? – орал Вилли

.

– Навряд ли вы после этого сможете пичкать публику своими сказочками о семейной жизни самой дружной пары на свете

.

Какое-то время телефон удрученно молчал

.

– Послушайте, Вилли, я должен дать студии точный ответ

.

Они там не могут все сидеть сложа руки на съемочной площадке

.

Когда, по-вашему, вы сможете вернуться?

– Дайте мне неделю, – сказал Вилли

.

В любом случае ему вряд ли удастся сохранить отъезд Энн в тайне больше недели

.

Он уже видел как бы случайно слоняющихся журналистов в холле гостиницы: бывало, он задавался вопросом, нет ли у него особого запаха, притягивающего их

.

Этого времени с лихвой хватило бы и Сопрано, чтобы объявиться и навести порядок

.

Он ему полностью доверял

.

Он ощущал вокруг себя его невидимое присутствие, и это придавало ему уверенности и юмора;

ему каза лось, что он виртуозно, со стилем гасит ничтожные попытки, которые порой предпринимает жизнь, чтобы встать у него поперек дороги

.

– Дайте мне неделю

.

Если, конечно же, у меня не случится нового приступа

.

Я, кстати, считаю необходимым заметить, что я просил Энн вернуться, но она отказалась

.

Я больше дорожу интересами студии, чем они думают и чем они того заслуживают

.

Можете мне пове рить, я ничего не делал для того, чтобы Энн осталась на Лазурном берегу, но надо полагать, это сильнее ее

.

.

.

Он не мог удержаться от того, чтобы на короткий миг не насладиться двусмысленностью своих слов, о которой Росс даже и не подозревал

.

Вот в этом и был настоящий стиль

.

– Что ж, договорились, – сказал Росс

.

– Я вот только думаю, не могли бы мы компенси ровать рекламой то, что теряем во времени и в деньгах

.

Можно было заснять Энн у вашего изголовья или что-то в этом роде

.

.

.

– Не пойдет, – возмутился Вилли

.

– Никто здесь не знает, что я болен, и никто даже вообще не догадывается, что я не уехал

.

Мне хочется покоя, представьте себе

.

– Я хотел поговорить с Энн, но мне это так и не удалось, – сказал Росс

.

– Она здесь, рядом со мной, – сказал спокойно Вилли

.

– Секунду, передаю ей трубку

.

Энн, – крикнул он, – Энн

.

.

.

Он повесил трубку

.

Затем позвонил консьержу и велел ни его, ни м-ль Гарантье с Парижем не соединять

.

Это, вероятно, поможет ему выиграть двое суток, а тем временем наверняка вернется Энн

.

Одна горячая ванна, и от всего этого не останется и следа

.

Он с довольной улыбкой съел конфету

.

Иначе и быть не могло

.

Большая любовь приходит не так

.

Не с такой вульгарностью, не в вечер карнавала, не с такой легкостью

.

В жизни все по-другому: такой Ромен Гари Цвета дня сюжет годится разве что для лирических теноров

.

И прежде всего, большая любовь – это то, что нельзя разделить

.

Чтобы любить по-настоящему, ты должен быть один

.

Большая любовь – это когда ты нелюбим

.

Он-то был весьма просвещен в этом вопросе

.

Во всяком случае у него оказалось время, чтобы придумать что-нибудь на тот случай, если Росс решит объ явиться в Ницце

.

Что было более чем вероятно

.

На данную минуту он не имел ни малейшего представления о том, что он ему скажет, но он верил в свой талант импровизатора

.

Он всегда умел найти нужные реплики, никогда не заготавливая их заранее

.

Впрочем, талант жить в этом и заключается, это не что иное, как дар отпора, немедленного союза с любой ситу ацией, вытягивающей над поверхностью свою длинную шею чудовища

.

Вилли всегда были нужны непредвиденные ситуации, чтобы показать лучшее, на что он способен

.

Он не позво лит этим целлулоидным ублюдкам прервать небольшое любовное приключение Энн, которое может сказаться на ней самым благотворным образом

.

После она почувствует себя другой женщиной

.

Это позволило бы ее личности развиться в глубину, а ее талант разом выиграл бы в подлинности

.

Он считал, что ее талант с какого-то времени начал чахнуть: чувствова лось, что почва нуждается в поливе

.

Любовь могла дать личности многое, особенно актерской личности, над которой всегда висит угроза подзабыть, как все происходит в реальной жизни, как по-настоящему чувствуют

.

Это было своего рода удобрение, нечто крепкое и неистовое, необходимое всякому подлинному искусству, как необходим духам мускус

.

.

.

Вилли закурил сигарету с чувством снисходительного превосходства по отношению к простым смертным

.

Ему почти удалось убедить себя, что это его заслуга, что он сам, и очень незаметно, нанял соблазнителя и отдал его в распоряжение Энн, потому что так лучше для таланта малышки и для ее внутреннего обогащения

.

Одним словом, он становился высшим сутенером, идеальным денди

.

Помимо всех прочих способностей, которыми природа щедро наградила Вилли, он об ладал даром с неподражаемой легкостью двигаться по поверхности себя самого, никогда не проваливаясь сквозь очень тонкую и хрупкую скорлупу, которая его покрывала

.

В конечном счете это походило на некий балет commedia dell’arte, а ставкой в нем было любой ценой из бежать столкновения с мальчиком, которого тридцать лет назад забыли в темноте и который даже не имел права позвать маму

.

Но главное – никогда не оставаться одному, потому-то он всегда и таскал с собой прихлебателей

.

Он оделся и прошел в номер Гарантье: тот сидел в полумраке, скрестив руки и закрыв глаза

.

Впрочем, вряд ли можно было говорить о полумраке в три часа дня

.

Создавалось впечатление, что этот вид, который Гарантье удавалось принимать, – своеобразная личная окраска, успешно распространяемая им на все, что его окружало

.

Это касалось манеры оде ваться и жить, манеры держаться и дышать и распространялось вплоть до слегка пасмурного неба;

зимнее море, одиночество гостиничного номера – все было неким страстным, огромным желанием пометить целый мир своим личным горем, неким всецело недобрым намерением впихнуть его – с его войнами и революциями, которые предали, – в свои любовные горести, неким великолепным излучением эгоцентризма, одним из величайших триумфов человека над природой

.

– Бебдерн здесь?

– Он в холле

.

Не смог остаться со мной

.

Я его смущаю

.

– Если позвонит Энн, скажите, пусть не предпринимает никаких поспешных действий

.

Ни каких заявлений для прессы, пока она не проконсультируется со мной

.

А главное, объясните ей, что архиважно, чтобы я был с ними

.

Это единственный способ придать всему характер идеальной респектабельности

.

Как только я буду с ними, никто уже не сможет ни к чему придраться

.

Я готов сопровождать их всюду, куда они захотят направиться

.

Мне все равно

.

Для них это – спокойствие, а для меня – вопрос самолюбия

.

Даже если им захочется со Ромен Гари Цвета дня вершать прогулки на гондоле по Венеции, я готов сделаться гондольером

.

Мы не можем, при нашей профессии, позволить себе бросить вызов морали и общественному мнению

.

Если они совершат малейшую оплошность, им придется бежать с одного края света на другой с сотней журналистов у себя на хвосте

.

– И цинично: – Не говорите ей, что я действую бескорыстно

.

Что я поступаю так из любви

.

Чтобы заставить ее проглотить такое, нужно, чтобы я сам это сыграл, да и тогда она бы не поверила

.

– И была бы не права, – сказал Гарантье

.

– Просто напомните ей, что у меня есть самолюбие и даже тщеславие

.

Все знают мою тягу ко всему гнусному: пусть она побережет мою репутацию

.

Я хочу сохранить нетронутой свою сутенерскую честь

.

– Не смешите меня, Вилли

.

Энн, похоже, переживает очень красивый любовный роман:

так что долго он не протянется

.

Даже если речь и в самом деле идет о великой любви, она так давно грезит о ней, что вряд ли сможет ее распознать

.

То же самое произошло и с народами, грезившими о революции

.

Его голос звучал почти благожелательно

.

Это был голос опыта – того, что Вилли больше всего ненавидел в Гарантье

.

Да разве можно все сводить к себе самому до такой степени! – подумал он возмущенно

.

– Хольте и лелейте себя, – сказал он

.

Он предполагал спуститься, но вместо этого пересек коридор, уселся в кресло и полчаса провел там, дрожа как в ознобе, – на голове шляпа, пальто застегнуто на все пуговицы

.

Он не решался отходить слишком далеко: это было еще и хитростью, чтобы заставить телефон зазвонить

.

У всех телефонов был отвратительный характер

.

В детстве он верил, что некоторые предметы – это заколдованные злые духи, которые мстят вам тем, что делают мелкие пакости

.

Он даже переломал кучу вещей, начиная с часов и кончая скрипками, пытаясь высвободить духов

.

В частности, одного щелкунчика он запомнил особенно хорошо: на том месте, куда вставляется орех, у него была голова старика, и он всегда пытался прищемить ему палец

.

Была еще кофеварка, которая то и дело пыталась бить чашки, сбрасывая на них свою крышку

.

В конце концов Вилли даже изобрел довольно жестокую забаву, состоявшую в том, чтобы как можно ниже наклонять кофеварку, но все же не так низко, чтобы она могла проделать свой фокус

.

Иногда, правда, выигрывала кофеварка – крышка падала, и кофе выплескивался на скатерть, или даже разбивалась чашка – тогда видно было, как она ликует

.

Мать Вилли считала, что он делает это нарочно, и сердилась

.

Порой так оно и было: Вилли немного помогал кофеварке сбросить крышку – из любезности – так предоставляют своему противнику возможность нанести удар, когда знают, что гораздо сильнее его

.

Ибо без этого игра в конце концов теряла интерес

.

И забавно было чувствовать радость кофеварки, когда такое случалось;

она считала, что сделала это сама, – обитавший в ней дух, наверно, потирал руки, – тогда как это всего лишь слегка сплутовал Вилли

.

Но кончилось тем, что ему запретили прикасаться к кофеварке;

взрослые и вправду кретины, даже его мать верила, что он нарочно проливает кофе на скатерть и бьет чашки

.

С телефонами все было куда серьезнее, – порой вы находились в полной их власти

.

Лучше было делать вид, что вас здесь нет

.

Впрочем, Вилли не сомневался, что журналисты уже ждут в холле и им, наверное, все известно

.

Он трусил

.

Если дело примет серьезный оборот, останется лишь уповать на Сопрано

.

Но как с ним связаться? Он послал две телеграммы Белчу, но ответа не получил

.

Он телеграфировал на Сицилию, по адресу, который дал ему Белч, и сумел даже получить номер телефона по этому адресу в Палермо через Главпочтамт: консьерж провел на телефоне весь день

.

Но поговорить с Сопрано ему не удалось

.

Все, что он услышал сквозь пространство, была музыка, шум и голоса женщин, прыскавших от смеха в телефонную трубку

.

Он очень плохо знал итальянский, Ромен Гари Цвета дня но, чтобы понять, что он попал в бордель, совсем не обязательно быть лингвистом

.

К нему вернулась уверенность: именно так он представлял себе Сопрано

.

Это было как раз в его духе:

жить в борделе

.

Вилли приободрился и почти пришел в восхищение: это наделяло Сопрано реальным характером, доказывало, что он – персонаж из крови и плоти

.

Вилли, конечно же, никогда в этом и не сомневался

.

Ему даже казалось, что он верил в это всю свою жизнь, начиная с детства

.

Он всегда верил в чудесное, в таинственные и всемогущие силы, которые распоряжаются людскими судьбами, и Сопрано явно был одной из этих сил

.

Он был посвящен в тайну, как и Белч

.

Вилли, конечно, не был настолько наивен, чтобы верить в духов, чародеев, он был взрослым, но он верил в Белча, в Сопрано

.

Белч и Сопрано были тем, чем становятся духи и чародеи, когда взрослеют

.

Это было последнее воплощение – в зрелом возрасте – плюшевого мишки и волшебной палочки, заклинания «Сезам, откройся» и ковра-самолета:

это было то, чем, старея, становится волшебная сказка, это было то, чем становятся «Тысяча и одна ночь», когда они заменяются тысячью и одним днем, Вилли сохранил в себе не одну постыдную ностальгию – не в его годы, не среди мужчин, – но было позволительно верить в Белча и Сопрано и не краснеть при этом

.

Он в них верил – верил твердо

.

И при звучании этих голосов и резких смешков на фоне музыки, этих непристойных шуток в телефонной трубке, он начинал испытывать волшебное чувство предвосхищения, радости: этот Сопрано, похоже, и вправду отъявленный негодяй

.

К счастью, никто не мог видеть его лица, пока он слушал в кабине: а не то бы увидели, как на поверхности появляется малыш Вилли с улыбкой, как бы адресованной найденной кофеварке

.

Он даже сыграл сам с собой в небольшую игру, сделав вид, что верит, будто на другом конце провода находится ад, но это было чистым проявлением юмора

.

Все же из телефонной кабинки он вышел с сияющим лицом и с чувством, что все уладил

.

Даже тогда еще он был убежден во всемогуществе этого необыкновенного существа, оберегавшего его: Сопрано наверняка всем занимается, он объявится в нужный момент, надо лишь подождать, дело попало в хорошие руки

.

Если дело примет серьезный оборот, Ренье кончит в канаве, с двенадцатью пулями в животе

.

Если это до сих пор не сделано, значит, Сопрано наводит справки, наблюдает, зондирует почву

.

Если он держится от Вилли на расстоянии, то лишь из деликатности, чтобы оградить его от неприятностей

.

.

.

Чет побери, спохватился Вилли, как всегда, слишком поздно: я снова грежу

.

Он густо покраснел и огляделся, но не было никого, чтобы его сфотографировать

.

Он питал абсурдную ненависть к фотографам: между тем малыш Вилли никогда не проступал на снимке

.

Он встал и поднялся к себе в номер

.

Когда он входил, Гарантье как раз собирался положить телефонную трубку

.

Вид у него был крайне смущенный

.

– Кто это был?

– Энн

.

К счастью, вы здесь

.

.

.

Возьмите трубку

.

Я не выношу таких сцен

.

Энн удивилась, услышав на другом конце провода полный циничной снисходительности голос Вилли: она уже забыла этот голос

.

Вилли почувствовал такое счастье и такое облег чение, что разом вошел в свою роль

.

Он заговорил с ней не торопясь, как человек, заранее знающий, чем заканчиваются такие вещи, но ни на чем не настаивающий

.

– Дорогая, так чудесно узнать, что вы наконец-то счастливы»

.

Это так нужно для вашего искусства

.

Энн не обманул этот тон, и она была признательна Вилли за него: это все упрощало

.

– Я посылаю вам ваши чемоданы и открываю на ваше имя счет в банке «Барклайз» на слу чай, если ваш друг отличается склонностью к роскоши

.

Немного нижнего белья, разумеется:

полагаю, это все, что вам требуется на данный момент

.

.

.

Если бы не этот злой укол, который ему не удалось сдержать, ничто бы даже не намекнуло на его страдания

.

Ромен Гари Цвета дня – Вы, конечно же, не имеете ни малейшего представления о том, сколько это продлится?

Неделю, чуть больше? Grosso modo?1 Спрашиваю единственно для того, чтобы знать, как мне держаться с журналистами

.

– Мне очень жаль, Вилли

.

– Да нет же, да нет, дорогая

.

Мы, артисты, всем обязаны высоким чувствам

.

Мы ими живем

.

Без этих маленьких происшествий в мире подлинного не было бы возможности тво рить

.

Мы должны склониться в нижайшем поклоне при их прохождении – они проходят так быстро! Кстати

.

.

.

Не угодно ли вам поговорить с отцом?

– Нет

.

– Ладно

.

Он поймет

.

Он тоже преисполнен деликатности

.

– Вилли

.

.

.

– Ни о чем не жалейте

.

С позволения вашего отца – он сидит рядом со мной, с увлажнив шимся взглядом – я процитирую вам одного французского поэта

.

Я его не знал, но сегодня утром нашел на коленях вашего отца раскрытую книгу

.

Это некий Ронсар

.

Послушайте:

Живите, верьте мне, ловите каждый час, Роз жизни тотчас же срывайте цвет мгновенный2

.

– Спасибо, Вилли

.

Я знаю эту поэму с детства

.

– Вы умело скрывали это от меня

.

Несомненно, это доказательство вашего такта

.

Тяжело было не от зубоскальского тона, а от того, что у него никак не получалось повесить трубку

.

Это сделала она – и больше они уже никогда не разговаривали

.

– Ну что? – спросил Гарантье

.

Оставался только Сопрано

.

Он один мог раз и навсегда свернуть шею тому мечтатель ному мальчугану, который в двенадцать лет ел галошу, чтобы доказать свою любовь одной маленькой девочке, – и который с тех пор не переставая жрал галоши

.

– Ну что?

– А вот что, – сказал Вилли

.

– Мы в полном дерьме

.

Сказав эту явную ложь, он прошел к себе в спальню

.

Ему хотелось плакать, и он принял ванну, чтобы скрыть свои слезы

.

Он мог еще в крайнем случае допустить, что его любовь к Энн приняла как бы отеческий характер, главное – желание видеть ее счастливой

.

С таким уже было трудно смириться после стольких лет усилий и такой карьеры

.

Но чтобы он мог любить Энн до такой степени, что даже попытался утопиться в ванне – ему это почти удалось, но нехватка воздуха заставила его высунуть голову из воды, – до такой степени, что он даже рыдал в ванне, как брошенный ребенок, – вот чего он не мог допустить

.

Нужно было во что бы то ни стало помешать своему персонажу дать деру

.

Как-никак он художник, а настоящий художник никогда не колеблется, когда нужно выбирать между искусством и любовью, он выбирает любовь

.

Черт побери, выругался он, он выбирает искусство

.

Он вылез из ванны, спеша утвердиться в себе самом

.

Взял трубку и попросил соединить его с «Отелем де Пари» в Монте-Карло

.

Малышка Мур была именно то, что ему сейчас требовалось

.

Это была юная англичанка, которую он открыл в «Лайонз» на Пикадилли в один из дней, когда ему было скучно и хотелось кого-нибудь открыть

.

Она работала без огонька

.

За сутки новость, что он собирается снимать «Ромео и Джульетту» с юной официанткой из «Лайонз» в качестве своей партнерши, открыла ему доступ на первую страницу всех английских газет: это принесло ему первые итальянские капиталы, что, в свою очередь, заинтересовало английских продюсеров

.

Приблизительно, в общих чертах (ит

.

)

.

П

.

Ронсар

.

«Вторая книга сонетов к Елене»

.

Сонет XLIII

.

Перев

.

С

.

Шервинского

.

Ромен Гари Цвета дня Он весьма удивился, потому что на самом деле в его намерения входило не снимать фильм, а просто дружески возобновить контакт с прессой, чтобы увидеть, хорошо ли идут дела

.

Дела шли хорошо

.

Он был весьма удивлен и озадачен реакцией всех окружающих, ну а, впрочем, почему бы и нет? Если Лоуренс Оливье смог заставить войти в свой образ Гамлета, у него, Вилли, отлично получится проделать то же самое с Ромео

.

Впрочем, эта роль манила его уже давно

.

Ему всегда хотелось увидеть, что там внутри

.

Нельзя знать наперед: нужно войти ту да

.

Впрочем, малышка Мур очень честно сыграла свою роль, хотя ей и недоставало чуть-чуть того глубокого кретинизма, который нужен, чтобы быть хорошей Джульеттой

.

Какое-то время он подумывал о том, чтобы отдать эту роль юному эфебу – этакому славному выряженному педику, – но времена Шекспира давно минули

.

Нормальная девушка, разумеется, не могла показать в роли Джульетты то, что мог туда привнести юный педик, но малышка Мур вы глядела достойно

.

Теперь она была у него на контракте;

он взял ее в долг на один фильм, в котором она снималась в Монте-Карло: он давал ей двадцать процентов из того гонорара, что запросил для нее

.

Уже месяц как закончились съемки «Ромео и Джульетты», а на прошлой неделе он закончил монтаж

.

– Hallo, Айрис? Это Вилли

.

Нет, мы не уехали

.

Меня задержали дела

.

Скажи-ка, ты можешь приехать в Ниццу на ночь?

– Конечно, Вилли, если таково ваше желание

.

Я обещала Теренсу поужинать с ним, но если вы и вправду меня хотите

.

.

.

– Ты спишь с Теренсом?

– Вы отлично знаете, что нет

.

– Послушай, малыш, мне будет приятно, если ты станешь это делать

.

Понимаешь, при общении с ним меня это смущает

.

Как будто мы с ним не приятели

.

– Никогда не известно, когда вы шутите, Вилли

.

Но вы же знаете, что для вас я бы сделала все что угодно

.

– Не-е-ет? – протянул Вилли с отвращением

.

– Во всяком случае, сегодня вечером будь здесь

.

Скорее всего, я вернусь поздно, от тебя требуется лишь лечь в постель

.

Ах да, забыл – прихвати с собой подружку

.

– Как это?

– Я говорю: прихвати с собой подружку

.

Достаточно ясно или нет?

– Но, Вилли

.

.

.

– Тебе нужно лишь поискать среди статисток

.

Скажешь, что это для меня

.

Он повесил трубку и спустился в холл гостиницы

.

Не успел он сделать и двух шагов в направлении двери, как три-четыре жалких типа повылезали из своих кресел и двинулись к нему

.

Одного-двух из них он знал, они постоянно подходили к нему в ночных клубах, чтобы спросить, что он думает об искусстве

.

Французы

.

Двое других были американскими корреспондентами, и на Лазурный берег они прикатили не по наитию

.

Этот мерзавец Росс у меня еще получит, подумал Вилли

.

Как бы там ни было, история с болезнью уже не годилась, нужно было найти что-то другое

.

– Hallo, Вилли, еще два часа назад о вас говорили как об умирающем

.

– Мне очень жаль, что из-за меня у вас впустую потекли слюнки, – сказал Вилли

.

– Жаль, что перебил вам кайф, парни

.

– В агентстве хотели бы знать, почему вы не возвращаетесь

.

.

.

Мадемуазель Гарантье покинула отель три дня назад, и нет никакой возможности узнать, где она

.

– Сейчас скажу, – заявил Вилли

.

– Я решил продлить свое пребывание, чтобы дать еще один шанс

.

.

.

Он назвал имя одного знаменитого на Лазурном берегу соблазнителя

.

Ромен Гари Цвета дня Но он прекрасно знал, что одной шуткой ему тут не отделаться

.

Если он не найдет какой нибудь кости, чтобы швырнуть им, эта свора так от него и не отвяжется и загрызет его в конце концов насмерть

.

Тогда уж точно всему будет конец

.

– Серьезно, Вилли, что происходит?

Вилли немного опустил голову

.

Он чувствовал себя загнанным в угол

.

Но он был уверен, что найдет что-нибудь

.

Он всегда находил

.

– Сейчас скажу, ребята, – произнес он

.

И разумеется, он нашёл

.

Мысль пришла к нему совсем легко, просто, как благословение небес

.

– Накануне отъезда мне пришла в голову мысль посмотреть еще раз «Ромео и Джульетту»

.

Я был пренеприятно удивлен, констатировав, что мисс Мур не справляется с ролью

.

Не хочу сказать, что у нее нет таланта, но она не обладает той высшей степенью невинности, которая необходима, чтобы быть Джульеттой

.

Не стану от вас скрывать, что констатация этого факта особенно тягостна для меня, учитывая ту дружбу, что связывает меня с малышкой, и то, как может отразиться на ее карьере подобное заявление, исходящее из моих уст

.

Я долго колебался, но до того, как сесть в самолет, мне захотелось прояснить ситуацию до конца

.

Я провел ночь, размышляя о фильме

.

И я принял решение

.

– Он выдержал небольшую театральную паузу, которую ждали от него

.

– Я решил вырезать мисс Мур во всех сценах этой роли

.

Я полностью переделаю ее с кем-нибудь другим

.

– С кем?

– Еще не знаю

.

Может быть, с моей женой

.

Не все зависит от меня

.

Он ликовал

.

Он сунул в рот конфетку и, улыбаясь, смаковал ее

.

Вот что по крайней мере в течение нескольких дней продержит их на нужном пути

.

Разумеется, это было довольно подло по отношению к малышке Мур, но разве она не была перед ним в долгу, и, кстати, разве не она сама только что заявила, что сделает для него все что угодно? Такого рода утверждения не прощаются

.

За это платят сполна

.

Он посмотрел на журналистов – после минутного замешательства они воззрились на него с уважением, которое вызывает у вас человек, у кого всегда найдется для вас кусок хлеба с маслом

.

Один из французов задал вопрос местного значения:

– Раз уж вы продлеваете свое пребывание, месье Боше, рассчитываете ли вы принять участие в карнавале?

– Не напрямую, – сказал Вилли

.

– Во всяком случае, уверяю вас, мне чертовски приятно видеть, как все эти деньги расходуются на конфетти и хороводы, а не на пушки и боеприпасы

.

А вот это было сказано для того, чтобы досадить голливудской студии и поддержать свою смутную репутацию человека левых взглядов

.

Он предложил журналистам по бокалу шампанского и с облегчением смотрел, как они дают деру

.

Он подумал также, что малышку Мур ожидает самый сильный удар в ее жизни, и на какой-то миг почувствовал себя спокойным на свой собственный счет

.

Но лишь на какой-то миг

.

– Как себя чувствует лазурный уголок, переодетый в Вилли Боше? – произнес с ним рядом чей-то голос

.

Это был Бебдерн

.

Вилли пристально взглянул на него, но тот, похоже, был попросту пьян

.

Они вышли на Английскую набережную, но там было полно солнца и моря, и это заставляло думать об Энн

.

– На Эспланаде Пайон есть аттракционы, – сказал Бебдерн

.

– Мы могли бы покататься на карусели

.

Вилли охватил настоящий порыв нежности к этому человечку

.

– Он взял его за руку: – Пойдем, дорогой

.

Ромен Гари Цвета дня Они провели два часа на карусели, катаясь на деревянных лошадках, затем пошли переку сить на площадь Массена и вернулись к лошадкам, но Бебдерн почувствовал себя нехорошо, и его пришлось оттуда снять

.

Он поступил неправильно, выбрав розовую лошадку;

его затош нило из-за цвета, объяснил он, а не из-за того, что он кружился

.

Вилли все время оставался на белой лошадке, но это ему было привычно

.

Он еще с полчаса продолжал кружиться

.

Худо бедно ему удалось перестать думать об Энн, но как только он ставил ногу на твердую землю, все начиналось снова

.

Он силился представить, о чем же старается не думать Бебдерн, пока кружится на своей собственной лошадке, – наверняка о женщине, которую так и не повстре чал, или же о шлюхе, которую повстречал, – кружась двадцать четыре часа на деревянных лошадках, вам уже никак не удастся разжать тиски идеализма, забыть про окружающие вас тягостные социальные реалии, – он думал об этом сугубо для того, чтобы доставить удоволь ствие коммунистам, чтобы повыдергивать у них зубы

.

Хи! Хи! Хи! Что же касается Вилли, то он слез со своей лошадки слегка растерянный, но не в достаточной мере

.

Было чрезвычай но трудно не думать об Энн – для этого собутыльника, несметного количества спиртного и небольшого круга на деревянных лошадках было недостаточно

.

Было очень трудно вернуться домой, возвратиться к себе, в Зазеркалье

.

Для этого потребовалось бы солидное пособниче ство: к примеру, пособничество Сопрано

.

Ему ужасно его не хватало

.

Вот уже тридцать лет, как он искал его вокруг себя с громадной тоской, сначала складывая в бутылку муравьев, мух, пружинки от часов и слюну, а позднее прибегая к единственно позволенной людям черной магии – опускаясь, становясь грубым и вульгарным

.

Он отчаянно старался войти в состояние благодати, чтобы дать ему проявиться

.

Даже немного жульничая, закрывая один глаз, погло щая неимоверное количество алкоголя, кружась на деревянных лошадках до изнеможения, пока все не становится наклонным, неустойчивым, наполовину расплывшимся: по крайней мере, отдаться иллюзии, упростить задачу Сопрано, дружески и заговорщицки подмигнуть ему, пригласить его поиграть с собой, чтобы он просунул свою мордашку сквозь грубо разма леванный холст реальности, чтобы он по крайней мере дал себя вообразить

.

Должны же быть слова, чтобы заставить его появиться немедленно, но он их не знал

.

Или, вернее, знал: но их нельзя было произносить

.

Чтобы решиться на это, надо было куда больше выпить

.

Иначе на этот сбор в леса детства было не отправиться

.

Можно было лишь повторять их про себя, но этого он и так никогда не переставал делать:

Тирли-тирлу, Яблоко и капустный лист, Идите, идите сюда, у меня для вас есть Ласка-зверек за четыре су, Слово старой совы, Заячья лапка, крысы усы, Три кошачьих ушка, Четыре краснокожих в бутылке, Негритенок на пчеле, Старая мисс на метле

.

Скорее сосчитайтесь по-английски:

One, two, three, four

.

Ну-ка, Вилли, выйди вон

.

– Что? – перепугался Бебдерн

.

– Что вы говорите?

Должно быть, несмотря ни на что, он произнес это вслух

.

Ромен Гари Цвета дня – Насрать, – сказал быстро Вилли, чтобы спасти лицо

.

– Ах да, конечно, – произнес Бебдерн с облегчением

.

Уж он-то разбирался в стыдливости

.

– Насрать, – повторил он вежливо, чтобы показать Вилли, что он знает пароль, что они тут люди реалистичные и крепкие мужики, а не жалкие мечтатели

.

Затем они пошли перекусить в «Карессу»

.

Бебдерн указал на это место Вилли, так как чувствовал, что это название придется ему по душе

.

Они дотянули так до десяти вечера, хотя им и не удалось попасть по ту сторону зеркала, хотя им не удалось просунуть на ту сторону хотя бы крышку

.

Крышка так и не от крылась, и они как сидели в коробке, в которую их упаковали, так в ней и продолжали сидеть

.

Не у кого было даже потребовать объяснений

.

Вилли догадывался о беззаботной жестокости мальчугана: должно быть, их подарили какому-то мальчугану, который положил их в эту ко робку и вовсе забыл про них думать

.

Может, он уже вырос, или что-то в этом роде

.

Он мог бы, по крайней мере, подарить их кому-нибудь другому, ведь у стольких детей нет игрушек

.

Они дотянули так до полуночи, и в какой-то момент Вилли вдруг обнаружил, что переодел брюки – эти были слишком тесные

.

Он попытался вспомнить, как и где это могло произойти, но отказался от этой затеи, – как бы там ни было, задница у него была не голая, это уже хорошо

.

Впрочем, он начал трезветь: значит, он и в самом деле начинает терять контроль над собой

.

К тому времени Сопрано все еще не появился, но они находились в обществе двух де виц, одна из которых была хорошенькой, когда ее удавалось отличить от другой и от бледного молодого человека, к которому Вилли, похоже, проникся особым дружеским расположением и которому он решительно хотел доверить роль Джульетты, тут же и в присутствии всех, просто чтобы доказать им, что между ним и Энн абсолютно все кончено

.

Тем временем Беб дерн объяснял одной из девиц – впрочем, девица была всего лишь одна, – что это полностью известный и изученный процесс и что есть, к примеру, нежные западнически настроенные буржуа, которые до такой степени тоскуют по нежному и либеральному западному миру, что уже больше не выдерживают и становятся коммунистами сугубо для того, чтобы отделаться от своей пронзительной мечты, и что это также объясняет педерастию

.

В конце концов хозяин бара призвал Вилли к порядку и пригрозил, что вышвырнет его вон

.

Но у них не получалось выйти из сферы гуманного – один лишь славненький тоталитарный режимчик в состоянии вытащить вас оттуда, – у них не получалось перейти по ту сторону зеркала, ни даже поразить мир цельной абсурдностью, – они оставались в своем кругу

.

В конце концов они не стали даже пытаться, отделались от девицы и от бледного типа и зашли в «Сентра», под аркады, чтобы съесть по сэндвичу

.

Впрочем, Сопрано мог быть где угодно

.

Но здесь были все те же лица, что и везде, и все то же холодное мясо, что и повсюду, и ни одного участливого взгляда;

они принялись молча жрать

.

Вдобавок стены в бистро были зеркальные, отчего у Вилли и вправду возникало ужасное желание попытаться – ему хотелось встать и, набычившись, протаранить зеркало головой;

быть может, с разбегу им и вправду удастся попасть по ту сторону, как Алисе в Стране чудес, по ту сторону, в объятия Энн

.

Что касается Бебдерна, мечтавшего о любви, чтобы перемениться, то благодаря зеркалам он видел себя одновременно анфас, в профиль и в три четверти;

тут было отчего пасть духом, не потому что он был безобразен, а потому что он не обладал той сверхчеловеческой красотой греческой статуи, шедевра среди шедевров, о которой он мечтал не для себя самого, а чтобы подарить ее женщине

.

Голову, при виде которой распускались бы на пути цветы и ты бы шел по лесу женских шепотов до самого нежного и тайного из них

.

Кончилось тем, что он обиделся, встал, попросил Вилли расплатиться

.

Они сменили бистро, но им не удалось отделаться от самих себя

.

Всякий раз, когда они заходили в какой-нибудь кабак, Вилли немедленно узнавали

.

Если там был оркестр, то в его честь тут же исполнялась мелодия из его последнего фильма, где он играл одного из тех одиозных персонажей, секретом которых он обладал

.

Всякий раз, когда в сценарии был Ромен Гари Цвета дня одиозный персонаж, продюсеры немедленно вспоминали о Вилли: это означало успех в жиз ни, но не в искусстве

.

Он возмущался, что своей известностью обязан этим ролям

.

Первые пару раз, входя в кабаки и слыша пошленькую мелодию, сопровождавшую его в последнем фильме, он не обратил на это внимания: в тот момент ее играли повсюду и без остановки, и он счел это совпадением

.

На третий раз он развернулся и немедленно вышел, а на четвертый – устроил скандал

.

Он подошел к дирижеру – корсиканцу, переодетому в цыгана, – схватил его за галстук и принялся трясти

.

– Куча дерьма! – вопил Вилли

.

– Хотите объявить меня публике, пожалуйста, но только не под эту мелодию, могли бы сыграть хотя бы Баха или Бетховена, поднять это на уровень того, что я делаю, когда у меня не связаны руки! Впрочем, я не допущу, чтобы меня принимали за произведение кого-то другого! Я – свое собственное произведение, и я создал достаточно великих произведений, чтобы не слышать, как меня объявляют под мотив третьесортного фильма, в котором я играю нелепого персонажа, написанного кем-то третьим

.

Я не допущу, чтобы надо мной издевались!

– Но, месье Боше, это ваш самый крупный успех! – пролепетал музыкант, имевший весь ма скромный взгляд на тщеславие, которое он смиренно созерцал из своей маленькой личной мансарды и которым думал польстить Вилли

.

Вилли побагровел, и потребовалось вмешатель ство директора заведения, Бебдерна и двух официантов, чтобы он ослабил свою хватку

.

– Подождите немного, пока не пришел коммунизм и не смел ваши экраны, – басил он, и в его голосе действительно зазвучало нечто похожее на убежденность

.

– Подождите немного, покуда они не пришли и не сорвали с вас ваши жалкие мифы и не оставили вас во власти великой наготы

.

Посмотрим тогда, что вы сможете сделать

.

Когда вам будут мешать без конца принюхиваться к своей заднице и называть это искусством, вы вспомните, кто без какой-либо финансовой поддержки, практически один, поставил «Короля Лира»

.

Быть может, вы поймете тогда, что Вилли Боше не объявляют под этот мотивчик!

Сцена продолжалась минут десять, и в течение всего этого времени он совсем не думал об Энн

.

Это было подлинной удачей

.

Их вежливо, но энергично попросили выйти, и они очутились под аркадами площади Массена

.

– Bravo, bravissimo! – возбужденно повторял Бебдерн, поддерживая при этом Вилли, чтобы помочь ему поверить, что он пьян

.

– А не пойти ли нам в парк аттракционов на борцов? Там происходят изумительные поединки по американской борьбе

.

Время от времени возникает потребность увидеть настоящего громилу

.

Нечто действительно реалистичное, прочно стоящее ногами на земле

.

Вместе с толпой они дотащились до Эспланады и вошли в палатку борцов

.

Два огромных верзилы мерились друг с другом силой, обмениваясь ударами пяткой по зубам, и Вилли при нялся подбадривать их голосом и жестами, впрочем

.

.

.

впрочем, тут все явно было обговорено заранее;

один был светловолосый, в белом трико, и звали его Благородный Джо, другой – ужасно волосатый и смуглолицый, в черном трико, с абсолютно косым и лживым взглядом;

звали его Черный Громила, и он все время старался нанести Благородному Джо удары испод тишка, и Вилли сразу же встал на сторону благородства и честности и ужасно рассвирепел на Черного Громилу;

в конце концов он попытался проникнуть на ринг и помочь Благородному Джо – при этом Бебдерн цеплялся за его ногу, публика ревела, а Вилли пытался на ходу укусить Черного Громилу за икру, – и здесь тоже их вышвырнули вон, но Вилли проник в палатку атлетов и, когда появился Черный Громила, попытался прибить его стулом

.

Ему опять помешали, и они здорово вместе накачались;

вскоре Бебдерну начало казаться, что Черный Громила в действительности безобидный идеалист, который маскируется, – своего рода препо даватель метафизики, отчаянно старающийся спуститься на землю, и Вилли попытался взять Ромен Гари Цвета дня его к себе на службу: он считал, что тот будет хорошо смотреться в зверинце

.

В конце кон цов Черный Громила – любовница Благородного Джо – ушел со своим мужиком, а Вилли и Бебдерн очутились на улице под звездами, крайне разочарованные;

Вилли взглянул на небо, по-прежнему нигде не было никаких следов Сопрано, и он не знал, как подать тому знак, как внушить ему доверие и призвать на помощь

.

– Черт побери, – внезапно вспомнил он

.

– Ведь две малышки ждут меня в моей постели

.

Идемте

.

Вы сможете остаться в спальне и посмотреть

.

Он потащил Бебдерна с собой

.

– Дорогой кусочек лазури, – пробурчал Бебдерн, – у вас это не получится

.

Нет тако го средства, чтобы выйти из этого, здесь абсолютно звездно и чисто со всех сторон

.

Мы абсолютно зажаты со всех сторон чистотой

.

Господи, сделай меня грязным!

Он рухнул на колени посреди площади Массена, но на пешеходном переходе, – не такой уж он был пьяный

.

– Господи, научи нас сделаться грязными! Позволь нам спуститься на землю

.

Таксисты нетерпеливо давили на клаксоны, но Бебдерн упорно не покидал пешеходного перехода, право было на его стороне, как всегда

.

– Люди на земле – как сильный взмах крыльев! – утверждал он полицейскому, который попытался сдвинуть его с места

.

Вилли стоило неимоверного труда оттащить его на тротуар

.

Они взяли такси и велели отвезти их в гостиницу

.

– Мисс Мур поднялась в ваши апартаменты, месье Боше, – сказал консьерж

.

– Я подумал, что поступаю правильно

.

– Одна?

– С ней еще одна юная особа, месье

.

– Потому что нас двое, вы понимаете

.

– Понимаю, месье Боше

.

Но если Вилли ожидал увидеть во взгляде консьержа некое почтение, то нашел там лишь беспристрастие старого пастуха

.

Вообще-то люди для него не упрощали вещей

.

На какие-то секунды перед ним предстала тошнотворная картина мира, превращенного в зеленые паст бища, в котором маленький Вилли по-прежнему ходил в школу, а Сопрано пришпиливал бумажные крылья к пухлым попкам двух розовых ангелочков – его собственного и Бебдерна

.

Все слишком чисто, подавленно бурчал Бебдерн

.

Он испытывал безграничную тоску по дерьму, как будто уже давно ничего не ел

.

Но он уже так давно мечтает о том, чтобы при мкнуть к реальному и таким образом отделаться от некоторого числа невозможных желаний, назовите это, если угодно, братством, терпимостью и чувствительностью, что он даже уже не удивлялся

.

Консьерж поместил их в лифт со всей осторожностью, которой, как ему казалось, заслуживала их явная хрупкость

.

Четверть часа они циркулировали между первым и восьмым этажом

.

Вилли все время пытался подняться, а Бебдерн спуститься

.

Вилли упорствовал в же лании возвыситься над крышей, а Бебдерн опуститься ниже земли, но результат был один: это доказывало, что оба они находились в одном состоянии

.

В конце концов консьержу удалось остановить их на лету и доставить в номер

.

* * * Они застали малышку Мур в постели за чтением журнала «Вог»;

тут же была и юная блон диночка, которая нервно курила и которой мать, должно быть, одолжила по такому случаю свое вечернее платье

.

Вилли подошел к малышке Мур и поцеловал ее в лоб

.

Ромен Гари Цвета дня – Папа рад видеть своего голубочка, – объявил он

.

– Представь меня своей подруге

.

– Очень приятно, – сказала блондинка с сильным местным акцентом

.

От всего этого исходила такая невинность, что Бебдерн едва не расплакался

.

Что каса ется Вилли, то он с серьезным видом раздевался, стоя посреди гостиной

.

Ему всегда шло электрическое освещение

.

На его смазливом личике курчавого мальчугана читалось слад кое предвкушение лакомства, какое обычно появлялось у него при виде конфет

.

Наверное, он был красивым ребенком с длинными мягкими локонами, подумал Бебдерн

.

Удивитель но, в кого только не превращаются дети

.

Внезапно Бебдерну было видение, которое сродни delirium tremens: ему показалось, что в комнате одни дети

.

Они заняты тем, что произносят нараспев что-то вроде ам страм грам и кладут в бутылку мух, муравьев, ногти, заливая это чернилами, в твердой уверенности, вероятно, что занимаются магией

.

Ни разу в жизни он не был свидетелем сцены столь смиренно трогательной, почти пронзительной, из-за желания вырвать у самой пошлой из реальностей признание в волшебстве

.

Айрис подняла к Вилли улыбающееся и абсолютно чистое лицо – а что еще может предложить человеческое лицо?

Казалось, она играет в куклы и поэтому приняла подобающий случаю вид

.

Что до другой, то та, несмотря на все маменькины советы, явно была огорошена происходящим, чтобы хоть как-то отреагировать;

в довершение всех бед она была очень светленькая и кудрявая, и перед Вилли снова возникло тошнотворное видение с зелеными пастбищами и бесчисленными раз гуливающими по нему барашками, и он даже начал их считать, чтобы хоть как-то развлечься

.

Бебдерн какое-то время смотрел на этот Kindergarten1, затем прыгнул в сторону и укрылся за креслом

.

– Нет, нет, не я, – завопил он фальцетом

.

– Не прикасайтесь ко мне!

Вилли удивленно взглянул в его сторону:

– Никто вас и не приглашает

.

Держитесь спокойно

.

– У вас не получится, – провозгласил Бебдерн торжественно

.

– У Гитлера не получи лось

.

Ни у одной полиции ни разу не получилось

.

Ни у Чингисхана, ни у инквизиции, ни у лагерей с принудительными работами ни разу не получилось

.

Оно остается чистым! Оно остается чистым! Его нельзя запачкать! Оно остается чистым это челове

.

.

.

лиц

.

.

.

чистым, хотя и непроизносимым!

– Надо же, взгляните-ка на это, – сказал Вилли

.

– Вы такое видели?

– Люди на земле – как сильный взмах крыльев

.

В этот миг я слушаю шум, который производят ваши крылья, Вилли, вот и все

.

Это тяжелый и плененный шум, но в этом-то и состоит его благородство

.

У блондиночки было настолько простодушное и идиотское выражение лица, что она одна могла провалить все дело

.

Было ясно, что она впервые сталкивается с интеллектуалами идеалистами

.

В какой-то миг Бебдерн заметил, как рука малышки Мур нежно гладит затылок Вилли

.

– Хе-хе-хе! – торжествующе скорчился он от смеха

.

– Нежность, нежность, а значит, чистота! Очко в мою пользу!

– Да оставь ты в покое мои волосы! – завопил Вилли, который уже не в силах был вести себя по-мужски в окружении такой чистоты

.

– Иероним Босх попытался до вас, и у него не получилось! – вопил Бебдерн

.

– Ни у гестапо, ни у диалектики, ни у Сибири, ни у реализма, ни у стахановского движения, ни у Форда, ни у Пикассо, ни у сюрреалистов, ни у кого не получилось

.

Оно остается чистым, полностью чистым, и никто ничего не может с ним поделать

.

Нет, бедный малыш Вилли, Детский сад (нем

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня не тебе с твоей задницей преуспеть там, где потерпели крах Гитлер и «цель оправдывает средства»! Оно остается чистым, оно остается чистым!

Он прыгал вокруг кровати, показывая нос Вилли или тому, что оставалось от Вилли, похожий на маленького бесенка чистоты – а других и не бывает, – выскочившего из своей коробки, тогда как блондиночка, считавшая их пьяными, силилась всем своим видом показать, что она утонченная штучка и не раз видела такое на вечеринках, а Вилли тщетно пытался засунуть в бутылку ящериц и крысиные усы, змеиную кожу и чернила, и мышиные хвостики, и кроличьи лапки, и все это залить слюной;

Сопрано по-прежнему не показывался, колдовства не было, и зло выглядело как маленькая кухонная спичка, пытающаяся бороться с адом чистоты

.

И у Вилли не то что не получалось не думать об Энн, а напротив, он все время о ней думал

.

– Нет, Вилли, – жужжал Бебдерн

.

– Никакому угнетению это ни разу не удалось, никакому преследованию, ни концентрационной вселенной, ни материалистическому бреду

.

Подумайте, какие шансы могут быть у вас с вашей малюсенькой задницей! Вы ничего не докажете

.

– Произведение искусства ничего не должно доказывать, – заявил Вилли с достоинством

.

Он поднялся

.

Блондиночку внезапно озарило

.

Они наверняка экзистенциалисты

.

Она уди вилась, что не догадалась раньше

.

Это ее настолько успокоило, что она тут же заснула

.

– Вот видите, – ликовал Бебдерн, указывая на нее пальцем

.

– Она даже засунула большой палец в рот, прежде чем уснуть: невинность, показывающая вам рожки

.

Вилли начало казаться, что вот-вот вернутся их родители и спросят, как это случилось, что они еще не спят

.

Айрис, сидя в кровати, как благоразумная девочка завязывала свои длинные черные волосы, и, быть может, это и вправду было благоразумием, и то, чего не знает о жизни детство, – ну что ж – нужно постараться это забыть

.

Он подошел к кровати, и Айрис улыбнулась и подвинулась, освобождая ему место

.

– Я лягу спать на диване в гостиной, – сказал Вилли

.

– Я храплю

.

Пожелай спокойной ночи своему братику

.

Он поцеловал ее в лоб

.

– Вилли?

– Да

.

– Это правда, что ты собираешься вырезать меня в «Джульетте»?

Вилли просто остолбенел

.

Так она знала, но за весь вечер даже не обмолвилась

.

Она ему улыбалась, во взгляде – никакого упрека

.

– Возможно, я еще не уверен

.

– Неужели я действительно так плоха?

– Нет, я не могу тебе сейчас объяснить, это очень сложно

.

.

.

Он позволил себе небольшую импровизацию

.

После ему будет лучше спаться

.

– Энн – ревнива

.

Она боится меня потерять

.

Но это не единственная причина

.

.

.

Я еще не принял решения

.

.

.

Но ты знаешь, как она

.

.

.

– Он пожал плечами

.

– Она всегда жила в страхе перед соперницей, перед разлукой

.

.

.

На эту ночь достаточно, решил он

.

Ему казалось, что он принял успокоительное

.

Бебдерн разглядывал его с явным почтением:

– Можешь это сделать, Вилли

.

Я не стану на тебя сердиться

.

Поступай как знаешь

.

.

.

Это ничего не изменит

.

Бебдерн встал и прошел в гостиную с чувством, что он все же познал любовь

.

Он был раздосадован

.

Можно спокойно присутствовать при оргии, но не при сцене нежности, не при словах любви

.

Вот это было непристойно

.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.