WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Периоды обособленности, когда она ни с кем не виделась, ибо чувствовала уверенность в будущем, в своем праве женщины состояться, должна была быть выведена из состояния эскиза, а не брошена на землю как какой-нибудь смутный набросок, а затем и навсегда забыта среди тысячи незавершенных черт, предметов, лиц, слов, городов, идей, – все это смутно, далеко и слегка бессвязно: мир был как несколько поспешно сделанных наметок чего-то такого, чего здесь еще не было, – так вот, эти периоды обособленности, отмеченные уверенностью, сменялись тогда чередой светских приемов, быст ро завязываемых знакомств, и порой она доходила до того, что какое-нибудь новое, внезапно произнесенное при ней имя лишало ее силы воли – она неустанно повторяла его в голове, в ребяческом усилии разгадать, кто за ним, и если оно произносилось в ее присутствии несколь ко раз, она видела в том знамение и ждала встречи, охваченная чувством торжества, которое из суеверия старалась подавить;

когда же ей наконец представляли этого незнакомца, тот всегда приходил в крайнее замешательство, недоумевая, почему у знаменитой Энн Гарантье, с которой он обменялся всего лишь несколькими совершенно безобидными словами, так быст ро падало настроение и появлялась столь явная неприязнь

.

Вилли ни разу не уловил четко этот порыв надежды и досады в воображении жены, но, сам того не сознавая, играл им с жестокостью и изощренностью, очевидно происходившими от его собственной любви;

так он, случалось, коварно выстраивал в воображении Энн образ человека, раз-другой произнося при ней сквозь зубы его имя – с деланным безразличием и пренебрежением, которые она прини мала за знак свыше, или же с озлоблением, которое немедленно истолковывалось ею в пользу незнакомца, – при этом он старался или описать его в чересчур черном свете, чтобы он не мог не привлечь ее внимания, или же наделить его вкусами, чертами характера и способом существования, которые он, Вилли, якобы презирает, но которые поражали Энн своим благо родством, создавая, таким образом, между Энн и незнакомцем что-то вроде общего секрета;

затем он обрывал разговор и возобновлял его через несколько дней, с холодностью или даже с явным озлоблением, которые Энн тут же приписывала его предчувствию надвигающейся угрозы

.

Затем он приглашал несчастного к себе домой и с подлинным садизмом наслаждался умиранием мечты на лице Энн;

на губах его играла заинтересованная и невинная улыбка, он старался ничего не упустить – ни взгляда, ни признака гнева и отчаяния, – наивно надеясь, хотя и не веря по-настоящему, что от всех этих повторяющихся разочарований она придет однажды к смирению, которого он ожидал

.

Однако добился он этим лишь того, что сам, видя ее еще столь романтичной, юной, столь близкой еще к волнению первого бала, начинал ощу щать невыносимую нежность, от которой он начинал задыхаться и которую он оказывался Ромен Гари Цвета дня не в силах сдержать;

самые же робкие проявления этой радости она немедленно отвергала, как бы отыгрываясь за свое разочарование, так что в результате всех этих ловких маневров он чувствовал себя более раздосадованным и истерзанным, чем она

.

Но он продолжал свою игру, не столько для того, чтобы заставить ее страдать, сколько для того, чтобы доказать ей невозможность того, что она ждала

.

Он часто знакомил ее с мужчинами, неглупыми и остроумными, но границы возможностей которых были ему известны, так как он знал, что они неспособны выйти за пределы ни своего ума, ни своего острословия и что таким обра зом они делают из своей личности настоящую профессию, а это еще один способ проявить недостаток самобытности

.

Он всегда присутствовал при этом, чтобы насладиться недоразуме нием, с самой очаровательной улыбкой слушая, как эти специалисты пускают в ход все, часто восхитительные, резервы своего искусства нравиться, чтобы соблазнить его жену, и порой он подавал им реплику, чтобы они заблистали еще ярче

.

Он сожалел, что она не заводила романов;

накапливаясь, они бы дали сумму заблуждений и тщетных поисков, которая, быть может, в конце концов и закрепила бы Энн за ним

.

В общем, он зашел по пути унижения так далеко, как только мог

.

Но тщетно

.

Ни один, ни другой так и не смирялись

.

Энн жила в надежде, которую редкие моменты сомнений делали в глазах Вилли только очевиднее, и порой ему достаточно было прочесть во взгляде жены или в ее улыбке своего рода уверенность – ту, что жила в ней, – как он сразу же начинал задыхаться или же его тело охватывал зуд: все аллергологи Голливуда тщетно пытались определить аллерген, к которому он был столь чувствителен, и вкалывали ему все экстракты, которые только могли вообразить, начиная с кошачьей шерсти и щетины зубных щеток и кончая губной помадой, которой пользовалась Энн, или же кремом, который она употребляла для снятия грима

.

Он жил в постоянном страхе ее потерять

.

Он знал, что в любой момент от толпы может отделиться какой-нибудь мужчина и похитить ее у него, и одной из его излюбленных фобий было представлять самого себя в роли бессознательного инструмента этой встречи;

быть может, ему будет достаточно сказать: пойдем-ка лучше сюда, а не туда, зайдем в это кафе, совершим эту поездку

.

.

.

От одной только мысли об этом у него начинался приступ астмы или крапивница

.

Он чувствовал себя непрерывно выставляемым напоказ и слишком уж сам привык эксплуатировать ранимость других, чтобы ждать от кого-то пощады: в личных, воображаемых отношениях каждого со своей судьбой он ощущал себя под коварным прицелом

.

В состоянии приступа он не решался уже ни открыть дверь, ни выбрать отель, ни забронировать места в театре среди незнакомцев

.

Так что накануне их отъезда в Европу его охватила настоящая паника – и он тут же отнес ее на счет предчувствия

.

Контракты были подписаны, реклама запущена, место на французских киностудиях зака зано – он уже не мог пойти на попятный

.

Речь шла о съемках во Франции двух картин – одной по Флоберу, другой по Стендалю

.

Он увидел в этом единственный способ вытащить Энн из банальности ее привычных ролей: у нее росло отвращение к своему ремеслу, и Вилли опасался разрыва единственной связывающей их нити

.

Ибо он уже докатился до того, что начинал сам верить в байку, которую с цинизмом рассказывал стольким женщинам, будто подлинное искусство является идеальным заменителем любви

.

Он жалко цеплялся за эту идею

.

Вот почему он сам подал мысль отправиться в поездку по Европе и легко заполучил контракты

.

Но в последнюю минуту потерял голову

.

Ночь за ночью бродил он по своим го стиничным апартаментам в Нью-Йорке в великолепных пурпурных пижамах – единственный цвет, которому удавалось немного скрыть его струпья, – и в своей тревоге дошел до того, Ромен Гари Цвета дня что у него начались экзема, сенная лихорадка и астма одновременно, он так задыхался и чихал, что сил чесаться всю ночь самому у него уже не было, и ему пришлось разбудить Гарантье: тот чесал его всю ночь одной из тех щеток с очень жесткой щетиной, которые были специально сделаны по его заказу

.

Отъезд пришлось отложить на неделю

.

В течение всего этого времени он тщетно пытался найти хоть какой-то законный повод, чтобы отвертеться

.

Он не понимал, ну совершенно не понимал, как мог он отважиться на подобное безумство

.

Ведь эти вещи всегда происходят именно в Европе, без устали повторял он себе

.

Там остались самые крупные звезды

.

Взять хотя бы Ингрид Бергман1

.

Риту Хейуорт2

.

Европа только этого и ждет, это ее ремесло, она только на это и годится

.

Она – сводня

.

Самая махровая бандерша, которая когда-либо существовала, вот что такое эта Европа

.

Она ждет нас, потирая руки, со свинской улыбкой, растянувшейся на старой коже

.

Она найдет кого-нибудь для Энн, и неза медлительно

.

За этим дело не станет

.

Да что на меня нашло тогда, ну что на меня нашло? А ведь я стреляный воробей, должен был знать, сам ведь сутенер

.

Он задыхался и закатывался в кашле, развалившись на диване, пунцовый и потный, в то время как Гарантье скреб ему спину, не задавая вопросов: он по-прежнему предпочитал физиологические проявления при роды, пусть даже отвратительные, ее психологическим проявлениям или – верх ужасного – сентиментальным

.

Так что он скреб молча

.

За два дня до отплытия «Куин Элизабет» Вилли дотащился до своей машины и приказал отвезти себя в контору Белча

.

Белч, возможно, был единственным человеком, которым Вилли искренне восхищался, и рядом с ним Вилли всегда ощущал себя мальчишкой, – чувство, которое он изо всех сил скрывал, но Белч, похоже, видел его насквозь

.

Бывший компаньон Аль Капоне золотой эпохи большого гангстеризма, он уже пятнадцать лет как отошел от сомнительных дел и стал одним из самых уважаемых букмекеров Нью-Йорка

.

В глазах Вилли он был бесспорно героем, во всяком случае челове ком, который сумел дисциплинировать себя, настроить свою скрипку по ноте, которую сыграл ему мир

.

Вдобавок он никогда не влюблялся

.

Если говорить о внешности, то это был ма ленький тощий человек с одним из тех обрюзгших и лоснящихся лиц, на которых что-нибудь обязательно свисает, в частности нос;

лысый, с несколькими набриолиненными волосиками наискосок через весь череп, из-за чего тот имел, что было весьма занятно, зубчатый вид;

он всегда улыбался и постоянно играл со своим носом, щипал его, почесывал, гладил, как посту пает большинство людей, чтобы не сунуть палец в нос

.

Он встретил Вилли с нетерпением, которое всегда при нем выказывал, будто заранее зная, что ни в чем из того, что Вилли нужно было ему сказать, не содержалось и грана серьезного

.

– Ну что там, Вилли, что?

– К черту, Белч, дайте мне отдышаться, у меня приступ астмы, разве не видно?

– Что ж, тогда делайте это скорее и отправляйтесь в постель

.

Стоило ли заявляться в таком состоянии, чтобы ничего не сказать?

Вилли сморкался, с отчаянным усилием всасывал воздух и бросал на Белча злобные взгля ды

.

– Вы отплываете в Европу, Вилли? Все газеты полны снимков самой счастливой в мире пары

.

– Совершенно верно, – пропыхтел Вилли

.

– Послезавтра

.

Я здесь, чтобы попросить у вас кое-кого

.

Помните, я вам однажды уже говорил?

Ингрид Бергман снималась в Италии в фильме Росселлини «Стромболи»

.

Вскоре после окончания съемок она родила от Росселлини сына Роберто и развелась со своим первым мужем

.

В мае 1948 года во время своего первого визита в Европу Р

.

Хейуорт познакомилась с Али-ханом – сыном имама мусульманской секты исмаилитов, одним из самых богатых людей мира

.

Все перипетии их бурного романа освещались прессой

.

В 1949 году влюбленные поженились, а два года спустя развелись

.

Ромен Гари Цвета дня Белч уже было засунул палец в ноздрю, но вовремя спохватился и удовольствовался тем, что сильно почесал кончик носа

.

– Я вас уже с год не видел, – сказал он, – так что

.

.

.

– Видите ли, речь идет все о том же, – жалобно сказал Вилли

.

– Ясно, – с сочувствием произнес Белч

.

– Но настанет день, когда это будут лечить, вот увидите

.

Они добьются своего, не отчаивайтесь

.

– Я говорю не об этом, – сказал Вилли

.

– Они уже нашли эту штуковину, ну знаете, антигистамины, и остальное тоже найдут

.

Я прочел это в «Ридерз Дайджест», и, похоже, они почти наверняка найдут

.

Я-то сам в этом уверен, уверен

.

Антигистамины уже облегчают аллергический ринит, ну а что до астмы, то это вопрос времени

.

Впрочем, кажется, четверть населения Соединенных Штатов страдает от аллергии

.

Вы представляете, сколько это потерянных рабочих часов? Но они найдут

.

А пока дайте-ка папочка усадит вас в машину и отправит домой

.

Хорошая грелка

.

.

.

– Мне нужен один тип, Белч, – сказал Вилли

.

– Главным образом в Европе

.

Кто-нибудь посерьезней

.

Как, кстати, зовут того парня, которого упоминали в связи с вами? Сопрано?

– Полно, полно, Вилли, – сказал Белч

.

– Оставьте эти россказни телевизионщикам

.

– Белч, мы с Энн собираемся провести какое-то время в Европе

.

Речь идет о двух, может, трех фильмах

.

Мне страшно

.

Европа – старая бандерша

.

– Ну и что? Вы отлично поладите

.

– Ладно, хватит

.

Мне просто нужен телохранитель

.

– Я знаю, вы молоды, Вилли, но уверен, вы можете-таки научить Европу одному-двум трюкам в этом деле

.

– Белч, послушайте, это серьезно

.

Я защищаю свои деньги, вот и все

.

Вы уже знаете, что всякий раз, когда наши звезды заявляются в Европу, пиши пропало

.

Они всегда встречают кого-нибудь, и их уже никакими силами не вернуть обратно

.

Взять хотя бы Ингрид Берг ман

.

.

.

Я мог бы привести вам и другие имена

.

Я не хочу подвергаться такому риску, вот и все

.

Что-то в Европе есть такое, на что они клюют

.

.

.

В общем, я не знаю, как они клюют

.

Но они теряют из-за этого голову

.

А мы едем во Францию и в Италию

.

Именно там это главным образом и происходит

.

Это две сводни, и там может произойти любая гадость

.

Всю свою жизнь они только этим и занимались

.

Или одна, или другая подложат мне свинью, я это чувствую

.

– Не нужно было туда ехать, – заметил Белч

.

– Да, вот только теперь уже ничего не изменить

.

Дело сделано

.

Любой может совершить в своей жизни какую-нибудь глупость

.

Белч лукаво пощипывал кончик носа

.

– Тогда что именно вы от меня хотите? Чтобы я велел какому-нибудь парню незаметно ночью убрать Европу? Ладно

.

Положитесь на старину Белча

.

– Я не шучу

.

Вы же видите, на кого я стал похож

.

Я ни на минуту не почувствую себя там в безопасности

.

И не обманывайтесь на этот счет: это вопрос денег, больших денег

.

Если Энн останется в Европе, мне крышка

.

– Сколько вы на ней имеете?

– Шестьдесят процентов, – сказал Вилли

.

– Но дело не только в этом

.

Продюсеры терпят меня только из-за нее, иначе они бы давно уже

.

.

.

Он щелкнул пальцами и втянул в себя воздух открытым ртом

.

– И благодаря ей я, возможно, смогу убедить студию предоставить мне полную свободу для одного сюжета, который у меня сейчас в голове

.

Они все же должны мне это

.

Так что, видите, это еще и вопрос искусства

.

Ромен Гари Цвета дня – Отправляйтесь в постель, – любезно сказал Белч

.

– Вы никого не знаете?

– Вы влюблены в свою жену, и это очень хорошо

.

Сделайте ей детей

.

У меня самого их пять

.

Это полезно

.

Во всяком случае, не приходите рассказывать мне сказки

.

Деньги и фильмы – да вам на них, в общем-то, плевать

.

Вы дорожите своей женой и боитесь ее потерять, и вот вы заявляетесь ко мне и устраиваете телешоу

.

– Честное слово, – жалобно произнес Вилли

.

– Я не лгу

.

Студия встревожена не меньше моего

.

Они уже дважды обожглись с Европой

.

Они попросили меня не спускать глаз

.

Не скажу, чтобы они просили меня о большем

.

Но я все же имею право защищаться и иметь суждение?

– Я на дух не выношу телевидение, – сказал Белч

.

– Бедняга Френки Костелло, они надорвали ему сердце

.

Он поднялся, подошел к Вилли и похлопал его по плечу:

– Я усажу вас в машину

.

Нужно будет и мне как-нибудь прокатиться в Европу после всего, что вы мне тут наговорили

.

Теперь, когда дети уже выросли, я тоже не прочь повстречать кого-нибудь

.

– Послушайте, Белч, я все же имею право взять с собой какого-нибудь типа, разве нет? – взмолился Вилли

.

– Хотя бы для того, чтобы он оберегал нас от поклонников, от толпы

.

Мы все же люди известные, особенно в Европе

.

Как вы его тут назвали

.

.

.

Сопрано?

– Я ничего не говорил

.

– Белч пожал плечами

.

– Он был выслан на Сицилию, если уж вам так хочется знать

.

Варился в том же котле, что и Лаки Лучано

.

Высланный на родину, он наверняка похрапывает сейчас под оливковыми деревьями

.

Без гроша в кармане, впрочем

.

Женщины обобрали его подчистую

.

– Вы не могли бы дать ему знать? – спросил Вилли

.

– Как-никак мы будем на Французской Ривьере, это в двух шагах

.

.

.

Нет, послушайте, Белч, вам-то что за дело, коль скоро это в пяти милях отсюда? Ему и нужно-то спокойно сидеть в отеле и ждать

.

Все будет полностью за мой счет

.

Пусть живет себе припеваючи

.

Ему даже не нужно будет навещать меня

.

От него лишь потребуется быть под рукой в течение четырех месяцев

.

Он может даже взять с собой старуху мать, если таковая имеется

.

Все расходы за мой счет

.

Достаточно того, что я буду знать, что он здесь, мне уже будет спокойнее

.

И девять шансов из десяти, что он не потребуется

.

Ничего не произойдет

.

Энн не такая, как другие, у нее есть голова на плечах

.

Он уже чувствовал себя лучше

.

Свободно дышал и меньше чесался

.

– Ничего не случится

.

Это просто чтобы на душе у меня было спокойно

.

Я бы знал, что если какой-нибудь тип покажется и в самом деле надоедливым, то стоит мне подать знак

.

.

.

Но если ничего не случится, ему останется лишь вернуться на Сицилию, прожив четыре месяца на Лазурном берегу за счет Энн

.

Это сугубо для того, чтобы в случае необходимости мне не пришлось обходиться местными ресурсами в стране, где я никого не знаю

.

Вот видите, я не требую ничего особенного

.

Обычная предосторожность, чтобы на душе было спокойней

.

– Вы – как капризное дитя, – сказал Белч

.

– Наверно, были вундеркиндом

.

– Что было, то было, – сказал Вилли с кокетством

.

– Вот уж не знаю, зачем я это делаю, – сказал Белч, – но у меня всегда была слабость к шлюхам

.

Я говорю о вас

.

– Я как вы, – сказал Вилли

.

– Никогда не умел противиться

.

Белч нацарапал несколько слов на листке бумаги

.

– Напишите ему, сославшись на меня, – сказал он, протягивая листок Вилли

.

– Напишите ему название банка и сумму, которую вы будете откладывать на его счет в начале каждого месяца

.

Он наверняка объявится, чтобы ее потратить

.

Положите этот листок бумаги себе Ромен Гари Цвета дня в карман и больше не вспоминайте о нем

.

Раз уж вам так легче

.

.

.

А вам так легче: стоит лишь взглянуть на вас

.

По сути дела, вам следовало бы работать на телевидении, Вилли

.

У вас как раз те идеи, что требуются, – вам бы следовало повидаться с Кефауэром

.

Он обрадуется встрече с человеком, воспринимающим его шутку всерьез

.

Я не стану провожать вас до машины, вижу, что вам это уже не требуется

.

Вы веселы, как пташка

.

И возможно, я прокачусь в Европу – меня очень заинтересовало то, что вы про нее рассказали

.

Вилли вышел от Белча насвистывая

.

Сразу по прибытии в Париж он послал письмо на Сицилию

.

Никакого ответа не последовало

.

Единственное, что он знал, – счет в банке, от крытый Энн в Ницце на имя Сопрано, – он ей объяснил, что речь идет об особо выгодной коммерческой сделке, – каждый месяц регулярно уменьшается

.

Сам же Сопрано ни разу себя не обнаружил

.

Но этого оказалось достаточно, чтобы у Вилли появилась на весь срок их пребывания во Франции некоторая непринужденность в поведении с Энн, этакое отеческое и несколько ироничное превосходство

.

Ну а теперь ему уже нечего было бояться

.

Они вылетали на следующий день

.

Все же ему не терпелось отвезти ее назад в Голливуд, поместить в среду, которая была ей знакома достаточно, чтобы ничего от нее не ждать

.

А Голливуд и правда иде альное место, если ни с кем не хочешь повстречаться, подумал Вилли с благодарностью

.

Он неожиданно ощутил торжество и мощь и с трудом удержался от того, чтобы не постучать себя в грудь кулаками, как какая-нибудь горилла: такое чувство, что ты полностью владеешь си туацией

.

Но это длилось лишь мгновение

.

Один взгляд на лицо Энн – и горилла превратилась в Микки Мауса и свернулась клубочком в уголке, зажав хвост между лап и теплым носом

.

Она была так прекрасна

.

.

.

Он снова почувствовал себя незащищенным со всех сторон

.

На ее лице не было ни следа морщин

.

Порой ее охватывал панический страх перед надвигающимися годами, и Вилли знал почему

.

Еще он знал, что об искусстве старения у нее были жесткие и в то же время наивные представления человека, который еще не чувствует, что это грозит ему самому

.

Ничто не казалось ему более патетичным, чем желание нравиться, когда оно чи талось между морщинами, под пудрой, чьи крупинки как бы утолщались по прошествии лет;

она же предпочитала этому мгновенное увядание индианок из Мексики, которые в тридцать лет уже не танцуют и которым запрещается носить маску на карнавале

.

Возраст требует от женщин гораздо больше изменений, чем меняет их сам, и в этот момент единственное, что имеет значение, – это стиль и сдержанность;

иначе все, что когда-то было лишь свежестью, нынче выглядит уже вульгарностью

.

Некоторые виды голливудского хитроумного грима, кото рый Энн наблюдала на лицах женщин, отказывавшихся сойти с дистанции, были пропитаны всем ужасом аборта

.

Женщины годами таскали на своих лицах это преступление, изображая улыбки, которые являлись самой тягостной формой попрошайничества

.

Но отношение жен щин к старению, думала Энн, зачастую всего лишь отражает их отношение к мужчинам, и если последним приходится мириться с тем, что оно так оскорбительно, тем хуже для них

.

Ведь именно о них идет речь в этих размалеванных глазах, фальшивых ртах и улыбках, от которых трескается все лицо;

если в поисках молодости доходят до такой жалкой пародии, значит, гамма наших чувств и вправду весьма однообразна

.

В двадцать лет Энн казалось, что она предпочитает этим ухищрениям участь старой индианки, изгнанной во двор своего дома, чтобы готовить там еду для своего вдовца, но, вероятно, это было просто проявлением юношеской тяги к абсолюту;

сегодня она была уже не так уверена и более снисходительна;

я старею, думала она, близится увядание, а с ним приходит и склонность к компромиссу;

в со рок лет я буду убеждать себя, что мое лицо, потеряв в свежести, выиграло в таинственности, а тело, потеряв в сиянии юности, выиграло в зрелой притягательности

.

К сорока восьми я уже не буду даже знать, что женщины стареют, я вновь обрету смех и ужимки юной девушки;

я открою для себя радость вальса, первого бала, смелого прикосновения к руке чересчур за Ромен Гари Цвета дня стенчивого молодого человека;

в пятьдесят я наконец-то снова и в первый раз стану плакать от любви, снова примусь накладывать на щеки больше румян, чем мне бы позволила мать, снова буду вся трепетать под взглядом молодого человека, и, разменяв так пятый десяток, я превращусь в одну из тех женщин, чье слишком нежное белье само кричит о том, что его присвоили незаконно

.

Но особенно осторожной мне придется тогда быть со своим взглядом, нужно будет следить за ним и прятать, не позволяя ему говорить слишком много

.

Ее всегда волновала чрезмерная молодость некоторых женских взглядов, среди морщин, при серых и сухих чертах или же одутловатых и отечных лицах;

взгляд всегда сдается последним, и это нормально: глаза были придуманы любовью

.

Она улыбнулась наблюдавшему за ней отцу – и Вилли ощутил себя лишним

.

Он поднялся, тронул Энн за плечо

.

– Мы пропустим шествие, – сказал он

.

– Вы идете, Гарантье?

– Иду, иду

.

.

.

Она сейчас грезит о любви, подумал Гарантье, пока Вилли расплачивался по счету

.

Или просто грезит, что одно и то же

.

Негоже в наше время знаменитой и независимой женщине грезить о любви на манер наших бабушек, о присутствующих говорить не будем

.

Наши бабуш ки мечтали в условиях социального неравенства, когда любовь становилась их единственным способом самовыразиться, но сегодня

.

.

.

Он вдруг очень ясно увидел себя облаченным в вик торианский кринолин и чепчик, вздыхающим в окне при лунном свете

.

Лицо его скривилось

.

Юмор превратился у него в затасканный способ жульничать и был уже не в состоянии полно стью его удовлетворить

.

Он вылил в рот последнюю каплю коньяка, посмаковал ее со знанием дела и посмотрел сквозь застекленную дверь на море, которое дефилировало, как толпа, неся впереди белое знамя парусника

.

Он с достоинством отвернулся от него

.

«Я принадлежу к классу, для которого зрелище природы – это вечный упрек»

.

Волнение, которое он чувствовал при виде моря и неба, выливалось в болезненное покалывание, которое он избегал анализиро вать, опасаясь обнаружить в нем прежде всего ощущение какого-то отсутствия, заполнявшего горизонт;

он силился разглядеть в этом всего лишь признак сумрачной и нежной чувствитель ности, всегда тайно влюбленной в красоту драмы и полностью безразличной к ее причинам и лекарствам, что-то вроде лебединой песни буржуазного сердца

.

Он уже давно изображал из себя коммуниста, но так до сих пор и не вступил в партию – вовсе не из-за недостатка убежденности, а чтобы оградить себя от контактов с реальностью

.

Он и в самом деле считал, что такой, каким он представал здесь, перед застекленной дверью «Негреско», – влюбленно поглаживающий бокал с коньяком, с японской прядью и неприметно серыми оттенками лица и одежды, – он работает на приближение царства народных масс, но всегда по-своему, то есть неприметно

.

Ему удавалось даже внушить себе таким образом, что он занят кипучей и ежеминутной деятельностью и что он ударный боец, если так можно выразиться

.

Для этого ему было достаточно просто находиться здесь и продолжать делать то, что он делает

.

Он отпил немного коньяку, и сам этот жест показался ему вкладом

.

По сути дела, подумал он в тот же миг, драма любви, эта пресловутая любовная трагедия, которой Запад наполнил свои книги, театр, кино, – всего лишь нежелание взглянуть в лицо подлинной трагедии, коей явля ется борьба классов и эксплуатация пролетариата

.

Не хотелось бы скатываться к парадоксу – этому чисто буржуазному способу саботирования действительности, формулируя ее, – но нет никаких сомнений, что большинство этих бесчисленных избитых любовных трагедий – это ситуации, созданные из любых деталей, пристанища, куда мы стремимся убежать от соци альной действительности, и ничего более

.

Любовники пытаются создать для себя маленькое частное предприятие – этакую лавочку на двоих, магазинчик, открытый одним индивидуумом для другого и ни для кого больше, – и забаррикадироваться там

.

Их торговля заключает ся в том, чтобы снабжать друг друга радостями и полнотой чувств, которые, казалось бы, Ромен Гари Цвета дня делают бесполезным участие масс

.

Впрочем, экзальтированное, бредовое, болезненное место, которое отводится любви у западноевропейских племен, является счастливым знаком для сил прогресса, поскольку свидетельствует о том, что осажденное со всех сторон и неспособное произвести вылазку общество панически отступает во внутренний мир

.

В марксистском же обществе, напротив, любовь пары выходит наконец-то из области патологии, она уже не тот тотальный грабеж, каким является в буржуазной полусфере сердца, это уже не нагнетание жара, не космический взрыв и не ужасающее сокращение солидарности, а лишь здоровое честное распределение на уровне пары, чувство, которое триумфально скатилось со всей че ловеческой пирамиды, чтобы очутиться на земле: здесь уже нельзя оказаться покинутым

.

Я говорю о себе

.

Но с одиночеством кончается и юмор

.

Он рассеянно наблюдал за тем, как хулиганской походкой удаляется и исчезает за мысом крейсер

.

Нам нужно освободиться и от юмора, подумал он, от этого пассивного и трусливого способа исправить мир для себя одного

.

Юмор – это всегда способ отстраниться, этакая созерцательная, чисто внутренняя революция того, кто отказывается действовать

.

Мир преломляют в юморе, – и вот он уже держится перед вами абсолютно прямо, и вам для этого не пришлось и пальцем пошеве лить

.

К чему прекращать эксплуатацию человека человеком: достаточно юмора

.

Например, я сейчас занимаюсь как раз тем, что рассматриваю марксизм именно под тем юмористическим углом зрения, который необходим, чтобы я с ним освоился, попытался приручить этого ново го неумолимого и жестокого бога

.

Короче говоря, мы не вышли из первобытного состояния

.

Точно так же древние люди относились к грому

.

.

.

На море оставался лишь белоснежный па русник – особенно избитый штамп одиночества – или надежды

.

Может, мне давно уже надо было купить себе собачку

.

В бокале оставалась лишь капля коньяку, и он старался растянуть удовольствие

.

Да, нам совершенно необходимо избавиться от юмора

.

Уясним же себе хоро шенько: речь идет о том, чтобы искажать мир до тех пор, пока он не сделается серьезным, совершенно ясным

.

Подобная манипуляция, естественно, исключает юмор и иронию

.

В этом грядущем тотальном царстве достоинства единственным возможным прибежищем смешного будет совокупление, и, таким образом, эротизм станет высшим и красноречивым моментом шутовства, единственным моментом глубокой пустячности, единственным шансом, который останется у человека, чтобы улыбнуться и подмигнуть своему уделу

.

Разумеется, это тоже в конечном счете будет запрещено

.

Смехотворное совокупление – это, не правда ли, высшее оскорбление, нанесенное человеку, – будет заменено искусственным оплодотворением во имя достоинства и серьезности

.

Наконец-то будет запрещено издавать эти липкие хриплые вскри ки, эти влажные повизгивания от неслыханного счастья, которые для человечества то же, что для Бога – Бах

.

.

.

– Иду, иду

.

Я за вами

.

Ромен Гари Цвета дня V У английских туристов произошла революция

.

Старая дева, выйдя из всеобщей фригидно сти, царившей в том углу, внезапно встала и, схватив серпантин, запустила им в сторону гида с таким решительным видом, что было почти что слышно, как лопается по швам ее воля;

сер пантин угодил гиду в подбородок;

тот порвал его, не отрываясь от чашки с кофе;

несчастная какое-то время продолжала стоять под пристальными взглядами соотечественников, затем улыбнулась в свои вдруг запотевшие очки и села, как рухнула;

затем она буквально испа рилась, ее здесь уже попросту не было

.

Никогда больше не повторит она попытки, подумал Ренье с огромной симпатией к бедной девушке

.

Запрещается выставлять наружу свои чувства

.

Она-то хоть отважилась на жест, а вот я

.

.

.

Со своей физиономией искателя приключений и недостающей рукой, я остаюсь невозмутимым и высокомерным, а что до лиризма, то теперь я способен лишь на физическое мужество – последний мужской способ петь

.

Однако постойте

.

Вот погодите, я ее найду, и вы увидите, стану ли я молчать, чтобы вы меня услышали

.

Вы увидите, ограничусь ли я пальцами и слюной

.

Пусть только явится

.

Ей будет место

.

Я вырыл ей в своем сердце потрясающее место – ей и в самом деле будет куда поместиться

.

Ей не будет там тесно

.

От испанских бригад до Шарля де Голля, от Королевских военно-воздушных сил до малы ша Деспьо, от Сталинграда до Сеула, от братства до классовой борьбы, от надежды до наших дней, от концентрационных лагерей до исправительно-трудовых колоний, от коммунизма до коммунистов, от демократии до демократов – можно назвать еще массу таких вот обреченных идей, которые растягивают ваше сердце до их собственной беспредельности и таким образом подготавливают в нем местечко для любви

.

Тогда женщина может быть там принята достойно: все подготовлено

.

Естественно, что без этого, без справедливости и братства, присутствующих внутри вас в виде все расширяющейся пустоты, сердце было бы слишком маленьким, слишком скрючив шимся

.

Его нечем было бы заполнить

.

Сначала его надо открыть, расширить, наполнить воздухом и светом, заставить его зады шать, сделать так, чтобы оно коснулось своими краями горизонта: после чего можно любить женщину, благо есть чем, есть все, что нужно

.

Вот почему столько людей тщетно пытаются дать миру справедливость и свободу: они готовятся любить

.

Пытаются быть на высоте

.

Освобождают место для любви

.

Чтобы любовь не чувствовала себя там в тесноте

.

Чтобы женщина могла войти к вам в сердце, выпрямившись во весь рост

.

Это способ подготовиться, вот и все

.

И вот почему не бывает обреченных идей

.

Мы никогда не губим великую идею: мы лишь учимся дышать

.

И если бы я не был трусом, уже наполовину кастрированным мужской стыдливостью, я бы назвал вам здесь все места, которые дружба вырыла в моем сердце для любви

.

Я бы все рассказал вам про те места, которые Гуменк, Пижо, Зирнхелъд подготовили в моем сердце, чтобы, когда придет время, женщина чувствовала себя здесь как у себя дома

.

Пижо

.

Ромен Гари Цвета дня Вам всем, конечно, известно, что полковник Пижо был сбит в Ливии

.

Его самолет сго рел, он сам попал в плен

.

Даже будучи тяжело раненным, – но я не сообщаю вам здесь ничего нового, – он сбегает из госпиталя, идет через пустыню и добирается до территории, контролируемой Королевскими военно-воздушными силами, чтобы умереть среди своих

.

Так вот, он готовит это место, этот Пижо

.

Еще как готовит

.

Так что, когда вы затем начинаете любить женщину, вы можете не сомневаться: место для нее будет

.

А Гуменк?

В 1941 году эскадрилья была в Леванте, когда один из нас – мир его праху, хотя он еще и жив, – украл один из наших самолетов, чтобы вернуться к себе в Виши

.

Англичане, которых тут же поставили в известность, у нас самолеты отбирают

.

И тогда командир Гуменк добивается, чтобы ему поручили то, что называют боевым заданием-самопожертвованием, – не спрашивайте, что это такое, речь ведь не о налогах – и погибает на Крите, искупая подлость своей смертью

.

Так вот, такой, как Гуменк, готовит ваше сердце, агнцы вы мои, и нужно много любви, чтобы заполнить такую яму, как та, что образовалась с его уходом

.

А Зирнхельд?

Аспирант Зирнхельд, может, помните?

Первая рота парашютистов Французских свободных сил, пал в рейде на Мерса-Матрух1

.

Он еще успел написать перед отправкой на боевое задание:

Я не прошу тебя ни об отдыхе, Ни о покое Души или тела

.

Я не прошу тебя ни о богатстве, Ни об успехе, ни даже о здоровье

.

Обо всем этом тебя столько просят, Что ты, наверное, все уже роздал

.

Дай мне, Господи, то, что у тебя осталось, Дай мне, Господи, то, чего у тебя не просят

.

Я хочу опасности и тревоги, Я хочу волнений и схваток, И чтобы ты дал мне это, Господи, Окончательно и бесповоротно

.

Чтобы я был уверен, что это у меня будет всегда, Ибо у меня не всегда хватит мужества Попросить об этом тебя

.

Дай мне, Господи, то, что у тебя осталось, Дай мне то, чего не хотят другие

.

Но я в очередной раз не сообщаю вам ничего нового

.

Уверен, что все вы читаете эту молитву перед сном

.

Но вы, наверное, считаете, что все это значит требовать от женщины слишком много, знаю

.

Но в том и состоит все чудо, вся надежда жизни, что они на это способны

.

25 июня 1942 года в сражении под Мерса-Матрухом итало-немецкие войска под командованием фельдмар шала Роммеля одержали победу над четырьмя английскими дивизиями генерала Окинлека

.

Ромен Гари Цвета дня Они вам улыбаются – и все вдруг становится так, как будто никто и не умер

.

Все ваши товарищи возвращены вам в этой улыбке

.

Нет, это не святотатство

.

Нет, потому что я неспособен на такое святотатство

.

Я их слишком любил

.

Так что нет обреченных идей

.

Вам ничего с нами не поделать

.

Вы можете только очистить наши карманы

.

И от поражения к поражению, вплоть до вашего последнего грабежа, в нас будет не пустота, а лишь свободное место

.

Вам ничего с нами не поделать, вы можете обзывать нас лирическими клоунами и борцами за обреченные идеи, швырять нам в лицо свои кремовые торты, но зарубите себе на носу, мои барашки: в конечном счете, именно в кремовых тортах найдут нетронутый отпечаток человеческого лица

.

Именно туда придется рано или поздно отправиться однажды на его поиски, чтобы снять с него отпечаток и воссоздать

.

Вам ничего не поделать с этим человеческим лицом

.

Ваше презрение и ваш цинизм, ваша наглость и ваша преступная диалектика необходимы нам: это форма, в которой навсегда отпечаталась честь быть человеком

.

Мы – на дежурстве

.

Для нас даже не победа – главное, важно – продолжать проигрывать в правильном на правлении

.

Впрочем, правое дело не проигрывают никогда, ибо речь идет не столько о том, чтобы постоянно держать человека на высоте справедливости и братства, сколько о том, чтобы сохранить для него эти вершины

.

Пусть остаются над нами, но так, чтобы мы всегда могли смотреть на них

.

Какой Морис Эрцог стал бы мечтать о том, чтобы провести жизнь на вершине Анапурны?

Ну а тем, кто лукаво, тем, кто ловко, тем, кто жалобно, тем, кто медленно, но верно, тем, кто монетка к монетке и мало-помалу, – вот тем мы ответим, мы, лирические клоуны, люди левых взглядов, вечно стонущие в погоне за человеческой нежностью, терпимостью и братством: о вы, пешие, что боитесь лиризма, как ваши плоские ступни боятся мелодии вальса, апостолы курчавого реализма, в ком от мужского и есть только то, чем вы писаете!

то, что в очередной раз ускользнуло от нас, построило наши сердца по своей мерке

.

После такого уже и невозможно отказаться

.

Ибо мы ни от чего не отказываемся, о вы, восседающие на своих задницах, как бы желая уберечь их

.

Ни от терпимости, ни от чувствительности, ни от уважения к человеческой слабости, – это наши цвета, мы шагаем, устремив взгляд на них, мы следуем за ними

.

Когда-то перед вылетом эскадрильи каждое утро экипажам выдавали ракетницы, из кото рых мы стреляли в небо, когда на горизонте показывался неизвестный самолет

.

Если он отвечал нам соответствующими цветами, мы знали, с кем имеем дело

.

Если же у него их при себе не было, то пусть даже на нем были наши опознавательные знаки, пусть даже он был сделан у нас, пусть даже казалось, будто он летит с нашей стороны, мы не давали ему приблизиться

.

Это было то, что в Королевских военно-воздушных силах называли «цветами дня»: благо даря им мы отличали друга от врага

.

И в эти смутные времена, когда ничего не ясно, когда нет уверенности, когда ни одно дело не является полностью правым, когда никто не показывает своего истинного лица, когда всё – хитрость, ложь, маскарад, и когда сама искренность является уже лишь искусством, именно у этих как бы вживую присутствующих – едва различимых, зыбких, полустертых – цветов чувствительности, терпимости и свободы, оставленной каждому человеку, чтобы Ромен Гари Цвета дня он мог выбрать свой собственный источник вдохновения, именно у этих поблекших цветов старого человеческого дня буду просить я на каждом шагу ответа, с кем я

.

Давайте хорошенько поймем друг друга

.

Я защищаю не только идеи

.

Если бы терпимость и уважение к слабости, и отвращение к силе и угнетению, и эта робкая манера помещать чувствительность и сердце впереди всех метаний логики, впереди всех декретов идеомании – если бы все это было лишь доктриной, философией, очередной системой на нашем пути, то я бы скорее позволил этим цветам тысячу раз исчезнуть с моего неба, чем смотрел бы, как мои друзья – столько друзей – отдают за них свою жизнь

.

Я защищаю не только идеи

.

А сами цвета женственности

.

Все, чем окружает вас мать в детстве и что уже нельзя отрицать, а можно только предать после того, как вы держали в объятиях женщину

.

И мне всегда достаточно будет увидеть юную женскую грудь в ее неодолимой слабости, чтобы я почувствовал, как во мне растет отвращение к принуждению, и я понимаю, что такое свобода

.

Мне всегда достаточно будет почувствовать щекою полет волос, увидеть, как юная девушка бежит в лучах солнца, а ее колени бьются о ткань юбки, как плененные птицы, чтобы я был готов без колебаний посвятить свою жизнь борьбе против всех тех, кто пытается диктовать мне источник вдохновения

.

И вот почему я снова и снова готов пускаться в путь, и меня мало тревожит, буду ли я в очередной раз предан людьми из своего лагеря

.

По большому счету, со мной ничего не может случиться

.

Меня могут только предать

.

Но если бы не было предательства, не было бы и верности

.

Человека нельзя было бы распознать

.

Уж я-то не стал бы жаловаться на судьбу Сизифа: разве можно найти более спокойную радость для человека, чем беспрерывно начинать быть им снова и снова? И при каждом падении, при каждой неудаче, при каждом возвращении на исходную позицию мое сердце будет все больше разрастаться в глубину и все больше узнавать про свое ремесло, и тогда будет всегда достаточно любимой женщины и ее шеи под моими губами, чтобы дать мне то, за чем я тщетно гнался до границ горизонта

.

.

.

Но он ничего не говорил, потому что ее тут не было и потому что нельзя говорить слова любви кому-то еще, помимо нее, но, быть может, также и потому, что они одержали над ним верх и засунули ему в глотку кляп мужской стыдливости и потому что на арго он не находил нужных слов, достаточно грубых и пошлых, чтобы выразить все это с элементарной пристой ностью, которой от него ожидали;

он ничего не говорил, и улыбался виноватой улыбкой, и ждал, чтобы быть в ладу со своим временем

.

Ромен Гари Цвета дня VI По проспекту двигалось карнавальное шествие;

все ринулись к окнам, и они на какое-то время оказались в спокойном дружеском кругу, держась особняком, – этакое жалкое брат ство, как бывает порою в баре, – им показалось, что у них есть что-то общее

.

Педро и Ла Марн говорили о политике, пригнув головы, глаза в глаза, как два больших рогоносца, скре стивших свои рога;

девица курила посреди своих чернобурок, всем своим видом показывая, что она из другого подвида

.

На другом конце стойки бара Ренье заметил весьма изыскан ного господина – костюм для гольфа, кремовые перчатки, белая гвоздика, галстук-бабочка, серый котелок, элегантно приподнятая бровь, – который, казалось, полностью оцепенел от выпитого им спиртного – если только не из-за отсутствия любви, подумал Ренье, или из за ответственности, которую Американская Конституция возложила на его плечи: Pursuit of Happiness

.

.

.

Глаза у него были слегка навыкате, а щеки надуты, как будто он непрерывно дул, делал выдох

.

Но в целом он держался с достоинством, был чистюлей и выглядел как человек, отказывающийся сдавать свои позиции

.

– Самый великолепный тип из всех, что я видел, – сказал Педро

.

– Он даже и не пьет больше

.

Живет своими запасами

.

Уже сидел здесь, на этом табурете, вчера вечером: наверно, я забыл его убрать, когда закрывался

.

– О! Ну вы скажете, господин Педро

.

.

.

– восхищенно протянула девица

.

– Можно мне еще?

Педро подал ей кружку пива

.

– Вы заблуждаетесь, если думаете, что в такое состоянии его вверг алкоголь, – решительно заявил Ла Марн

.

Он подошел к типу, слегка покачиваясь, – он не был пьян, но ему требовался предлог, – дружески понюхал, как самый настоящий пес, его увядшую гвоздику – и все были счастливы, что он не зашел в своих действиях дальше

.

– Что же тогда? – спросил Педро

.

– Корея?

– Мужская стыдливость, – сказал Ла Марн

.

– Вымученная беспристрастность

.

Чтобы оставаться невозмутимым, он так напрягся, что уже не может больше пошевелиться

.

Пол ностью зажат

.

Крайний случай дендизма, джентльменства

.

Он сдерживался так долго, что сломался

.

– Свинья, – сказала девица

.

– Этот джентльмен попытался укрыться за невозмутимостью и настолько в этом преуспел, что уже не в состоянии выйти из нее

.

Полностью исчез

.

Своей беспристрастностью он захотел возвыситься надо всем: от лагерей смерти до атомной бомбы и противостояния США-СССР, – но для этого ему пришлось стиснуть зубы и зажать все остальное так сильно, что ему теперь из себя и слова не выжать

.

Ему даже не разжать свои сфинктеры

.

Сломался

.

Не знает уже, кто он, что делает здесь и почему

.

.

.

Или же он изображает непонимание всего того, что с ним случается, и свое изумление перед этим

.

Полную оторопь человека перед человеческим уделом

.

Или же он пытается высвободиться

.

Выйти сухим из воды

.

Показать, что он тут ни при чем

.

Абсолютно чист

.

Незапятнан, безупречен: кремовые перчатки и чуть увядшая гвоздика в петлице

.

Решительно настроен остаться чистым

.

Человеком, несмотря ни на что, если вы следите за ходом моей мысли

.

.

.

Или же он неженка, укрывающий свою чувствительность под панцирем отсутствия

.

.

.

Полностью ушел в себя, чтобы избежать ударов

.

Замкнулся в Ромен Гари Цвета дня себе

.

Провалился в себя, исчез

.

.

.

Или же убитая чувствительность, атрофировавшаяся от ежедневного столкновения с реальностью

.

Идеалист, убитый реальностью

.

Или же симулянт:

особо злобный и дерзкий способ посмеяться над жизнью, показывая, что она с вами сделала

.

Некое тотальное и полностью пропущенное через себя осмеяние факта жизни

.

Изобличитель

.

Особо неумолимый перст, указующий на жизнь

.

Или же это жажда любви

.

Или, наконец, та самая штука

.

– Штука? – спросила девица

.

– Штука, – сказал Ла Марн, подмигивая ей

.

– Какая штука?

– Та, что у Педро, – сказал Ла Марн

.

– Грязная свинья, – возмутилась девица

.

– Та, что и у Педро, – пояснил Ла Марн

.

– Коммунизм

.

– Да ладно тебе, – сказал Педро

.

– Можно быть прогрессивным и не будучи коммунистом, – добродетельно заметила шлюха

.

– Вот именно, – подал голос Ла Марн

.

– Именно поэтому вы и находитесь в этом самом состоянии

.

Спросим у него, кто он?

– Он не разговаривает, – сказал Педро

.

– Слишком пьян

.

– Может, у него имеется при себе адрес родителей, – предположил Ла Марн

.

Джентльмен сидел очень прямо, бровь элегантно приподнята

.

Аркады делали улицу похо жей на картину а-ля Джеймс Энсор1, и на этом фоне из конфетти, смеющихся масок, обла панных девиц и чудовищ он смотрелся очень непринужденно, словно сидел тут всю жизнь

.

Он не ответил Ла Марну и равнодушно дал себя обыскать

.

– Ничего, – сказал Ла Марн

.

– Ни единого документа, полное инкогнито

.

Разумеется, это сделано умышленно

.

Должно, наверно, символизировать анонимного человека, просто человека

.

– Можете засунуть себе свою метафизику знаете куда, – сказал Педро

.

– Все вы одурма нены

.

Проводите время в разговорах о гуманном, гуманизме и, в конечном счете, превращаете это в пустую абстракцию

.

Человек в ваших руках стал болезнью

.

Джентльмен по-прежнему оставался абсолютно безучастен к происходящему: пока Ла Марн обыскивал его карманы, он так и не вышел из своего отрешенного состояния

.

– Так, так, так, – внезапно произнес Ла Марн

.

Он держал в руке вырванный из журнала листок

.

Покрутил его

.

– «Словарик великих влюбленных», – прочел он

.

– Вот оно что

.

Вот оно что, – повторил он, с нежностью посмотрев на загадочного персонажа

.

– Родственная душа

.

Он вырвал страницу из дамского журнала «Elle»

.

Я этот журнал знаю, сам на него подписан

.

Я всегда нуждался в женском окружении

.

«Словарик великих влюбленных»

.

Одно имя подчеркнуто

.

Он прочел:

– «Гёльдерлин Фридрих (1770-1843)

.

Он хотел абсолютной любви, большей, чем сама жизнь

.

.

.

» Он прервался и повернулся к персонажу

.

Педро, Ренье и девица тоже его разглядывали

.

Похоже, котелок пребывал где-то далеко отсюда, хотя где именно, было трудно представить

.

Просто он был не здесь – со своей увядшей гвоздикой, белыми гетрами, кремовыми перчат ками и приподнятой бровью

.

Он был не здесь, он просто оставил после себя свой гардероб

.

В этот момент Сопрано, подошедший перед этим к окну и со сдвинутой на затылок шляпой и Джеймс Энсор (1860-1949) – бельгийский художник

.

Импрессионист, реалист и визионер, он принадлежит к ведущим мастерам XX века

.

Ромен Гари Цвета дня кружкой пива в руке смотревший на шествие, повернулся, как бы движимый предчувствием, и увидел, что барон попал в чужие руки

.

Вокруг него было четверо, в том числе и уличная девка, а один из них, коротышка, с физиономией левантинца, как раз обыскивал карманы барона

.

Сопрано не стал бы беспокоиться сверх меры, поскольку сам каждый вечер обыски вал барона и ни разу ничего не нашел

.

Но он всегда боялся, как бы тот случайно от него не сбежал

.

Им мог завладеть любой: ведь что ни говори, а у Сопрано никаких особых прав на него не было, все же это не вещь и не собака

.

Предсказать реакцию барона было нельзя, в особенности потому, что ее у него никогда и не было, но он очень легко мог позволить кому нибудь себя увести, а Сопрано совершенно не мог обходиться без человеческого присутствия у себя под боком

.

Так что он быстро подошел к группке, тем более что, к его удивлению, тип, шаривший в карманах барона, похоже, внезапно что-то нашел, и Сопрано был этим поражен настолько, что целую минуту стоял в оцепенении, забыв вмешаться

.

– Так ты будешь читать или нет? – спросил Ренье

.

– «Он хотел абсолютной любви, чистой, глубокой, великолепной, большей, чем сама жизнь

.

.

.

И он ее нашел

.

Он потерял не жизнь, а рассудок

.

Сюзетга Гонтард, жена банки ра, который нанимает Гёльдерлина, выглядит такой же юной, как и ее дети;

брюнетка с темными глазами, полными огня и нежности

.

Но банкир обнаруживает их страсть и выстав ляет поэта за дверь

.

Сюзетта, не вынося разлуки, умирает

.

.

.

И Гёльдерлин погружается в отсутствие

.

.

.

Он трогается рассудком, но это тихий, отсутствующий помешанный, которого просто мысленно здесь уже нет

.

Человек-призрак

.

Окаменевший ствол дерева

.

Он прожил так еще тридцать семь лет у столяра, который приютил его, возможно потому, что сам привык к дереву»

.

Ла Марн умолк и с разинутым ртом уставился на персонажа

.

Остальные тоже смотрели на него

.

Но барон, похоже, и не подозревал об этом

.

Он продолжал сидеть на табурете, очень прямо, бровь приподнята

.

– Permesso1, – сказал Сопрано

.

Он едва не вырвал листок из рук Ла Марна

.

– Come, come, barone2, – сказал он и, деликатно взяв его под мышки, заставил соскольз нуть с табурета

.

Барон не сопротивлялся

.

Он стоял очень прямо – безукоризненная бровь, котелок

.

Сопрано его поддерживал

.

– Надо же, и давно он такой? – спросил Ла Марн

.

– Я нэ могу вас сказат, – произнес Сопрано с сильным итальянским акцентом

.

– Я знаком его только уно год

.

Очен изысканный человек

.

Come, come, barone mio3

.

Он отвел его к столу, и барон сел, механически согнув колени

.

Сопрано отрезал кончик сигары, вставил ее ему в рот, зажег

.

Барон закурил, выпуская дым маленькими судорожны ми глотками, в такт дыханию

.

Он сильно напоминал механическую куклу

.

Ренье, Ла Марн, Педро и девица смотрели на него, не веря своим глазам

.

Таких, как он, наверно, оплачива ет праздничный комитет, подумал Ренье

.

Сопрано улыбнулся им, легко встал и попрощался, коснувшись шляпы пальцем

.

Снаружи, под аркадами, под дождем конфетти проходили клоу ны, пьеро и маски, и громкоговорители добавляли оперные арии к тому, что и так никто не рискнул бы назвать тишиной

.

– Черт возьми, – сказал Ла Марн

.

– Они издеваются над нами, – сказал Педро

.

Позвольте (ит

.

)

.

Идемте, идемте, барон (ит

.

)

.

Идемте, идемте, мой барон (ит

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня – Не только над нами

.

Нужно смотреть куда шире

.

– Можете засунуть себе свою метафизику сами знаете куда, – сказал Педро

.

– Как бы там ни было, сейчас карнавал, – сказала девица

.

Под аркадами солдаты и маски водили хоровод вокруг бедно одетой девушки, которая, ве роятно, была маленькой продавщицей спичек, подумал Ла Марн, мечтавший о феерии;

в конце концов девушка поцеловала какого-то солдата, и они отпустили ее, а у Ла Марна навернулись на глаза слезы при мысли, что его-то никто не целует;

какой-то уже немолодой господин зажи точного вида вошел в кафе, пританцовывая, с мешком конфетти в руках;

он благословил всех разноцветными пригоршнями, поклонился, приподняв шляпу, и ушел, пританцовывая;

ужасно, подумал Ла Марн, до какого состояния может довести некоторых людей страх перед войной

.

Он то и дело косился на барона, но очень скрытно, почти боязливо

.

Барон спокойно сидел, расставив колени, – до блеска начищенные туфли, изысканно приподнятая бровь, по центру сигара

.

Сопрано развернул отобранный у Ла Марна обрывок бумаги, пробежал его глазами и внимательно исследовал

.

На полях он обнаружил несколько небрежно начириканных слов

.

С одной стороны он прочел human rights1, с другой – human dignity2

.

Он бросил на барона подозрительный взгляд

.

Но сказать было нечего

.

Денди держался совершенно безучастно и отрешенно

.

Более того, он, казалось, был еще более зажат, чем обычно, щеки его еще больше надулись, а голова слегка покачивалась: казалось, он делает сверхчеловеческое усилие, чтобы сдержать что-то, но что именно – неизвестно: с одинаковым успехом это могли быть взрыв смеха, ветры или благородный порыв

.

Права человека (англ

.

)

.

Человеческое достоинство (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня VII Они вышли из «Негреско» на тот как бы размытый послеполуденный воздух, который бывает в Ницце зимой, когда все краски, кажется, слегка потекли, как акварель, когда все постепенно растворяется в голубовато-серой дымке;

предметы и люди наконец-то оставляют вас в покое, незаметно удаляются, тянутся к горизонту и мало-помалу сливаются в братской краске сумерек;

наконец-то наступает час сдержанности, думал Гарантье, час, когда дели катность торжествует над грубостью: в общем, час цивилизации

.

Удаляясь, мир становился все доступнее

.

Наконец-то появлялась возможность жить: призванные исчезнуть, вещи теряли свою агрессивность и расплывались ровно настолько, чтобы можно было чувствовать себя сре ди них уютно;

окружающие вас краски наконец-то прекращали свою оглушительную фиесту, стук кастаньет и оставляли вас в покое

.

Взгляд почти застывал в стремлении удержать все, что вот так отступало, и от этого рождалось приятное чувство ностальгии;

наконец-то мож но было дружески общаться с пейзажем, ласкать взором не лишенную живописности группу холмов на горизонте, и вы даже испытывали некое сладострастное удовольствие от ощущения недолговечности своего наслаждения

.

Ощущение близящегося к концу мира всегда пробуж дало в Гарантье прекрасное настроение: он открывал в себе тесную связь с ним, чувствовал себя в приятном обществе – такое впечатление, будто принадлежишь к очень хорошему клубу, – и нельзя сказать, чтобы ему было неприятно видеть себя окруженным симпатией и понима нием

.

В заливе Ангелов парусник продолжал свой полет бабочки

.

«Наверняка принадлежит какому-нибудь английскому сатрапу»

.

Он отвернулся: море и небо внезапно вызвали у него то ощущение уродства и убогости, которое он всегда чувствовал, сталкиваясь с простран ством и светом

.

Разумеется, он попытался дать этому более широкое толкование, что было еще одним способом уходить от одиночества

.

«В социальном и прочих планах мы уже не в состоянии выносить зрелище природы

.

А в своей привычке к самоанализу мы дошли до того, что вид горизонта начинает вызывать у нас клаустрофобию»

.

Истина же заключалась в том, что небо и море безжалостно оставляли его наедине с самим собой, а значит, вставал вопрос об отчужденности и верности

.

Но по прошествии двадцати пяти лет он с трудом вспоминал лицо жены, вот почему ему ее вдвойне недоставало

.

В общем, это была борьба с забвением, борьба за честь

.

Для Гарантье самой гнусной, самой подлой фразой человеческого лексикона – а выбор тут не так уж и мал – была фраза: «И пусть время сделает свое дело»

.

Чтобы время существовало единственно для того, чтобы сделать это дело, – вот что и ставит чело века в центр осмеяния, то есть трагедии, и единственный способ с достоинством занимать это место – это до конца разыгрывать свою жизнь в ключе верности

.

Достоинство – это верность человека условности, которую он для себя выбрал, отказ действовать сообразно за конам жанра

.

Гарантье больше не помнил ни лица жены, ни ее голоса, ни запаха ее волос:

все, что осталось от его любви, это мерное биение сердца;

оно могло означать что угодно и просто сам факт человеческой жизни, – но он оставался верен

.

Он защищал свою честь

.

Не хотел сдаваться

.

Не хотел склоняться перед течением времени, присоединяться к песчин кам, травинкам, осенним листьям

.

Порой у него мелькала мысль – и он однажды сказал это своим ученикам, – что если по прошествии стольких лет после смерти Инес де Кастро ее возлюбленный, став королем, усаживает ее выкопанный из земли скелет рядом с собой на троне и вырывает сердце у придворного, который когда-то помешал их счастью, то, возможно, он делает это не столько из-за щемящей любовной тоски, сколько чтобы публично отверг нуть общую для всех людей участь – забвение

.

Гарантье не располагал столь же мощными Ромен Гари Цвета дня средствами, но старался как мог

.

Он творил глубоко личное горе из целого мира

.

И пусть он уже не помнил лица Долорес, но это хотя бы позволяло ему узнавать ее присутствие в том, что его окружало;

в проходящих мимо женщинах – взгляд, улыбка, взмах волос – он всегда чувствовал себя в окружении ее неуловимого общества

.

Он повсюду видел сходство и, таким образом, встречался с ней поминутно

.

И речь, впрочем, шла не столько о том, чтобы жить теплом воспоминаний, сколько о том, чтобы отвергнуть сам факт забвения

.

Тогда жизнь приручалась, обретала ясный смысл, сосредоточиваясь вокруг того, чего ему столь явно недо ставало, полностью озарялась этим столь очевидным отсутствием, которого было достаточно, чтобы все объяснить

.

Они добрались до Рюля, того места Английской набережной, где у всех знавших довоенную Ниццу немедленно встает перед глазами не существующее ныне «Казино Мола», разрушенное немцами

.

Гарантье было особенно тяжело видеть эту дыру в знакомом пейзаже

.

Чуть меньше тридцати лет назад он неоднократно приезжал на побережье с женой, и ему нравилось находить в нетронутом виде то, что когда-то созерцала она

.

Каждая деталь горизонта – плавный подъем старого города к замку, порывистость пальм, неиссякаемыми фонтанами висящих в воздухе, сад Альберта Первого, окруженный всем самым приятным, что только может предоставить для глаза дурной вкус, и даже галька на пляже, которую не успели растащить дети, – все это было возобновленной связью со взглядом Долорес

.

Недо ставало только приземистого каркаса «Казино Мола», который некогда, как неуклюжий краб, выступал здесь из моря, и Гарантье это возмущало и раздражало, как будто это был выпад лично против него

.

Энн шагала одна, за ней следовал Вилли, неся ее пальто, – он держал его нежно, вдыхая его запах, как бы тайком жил дыханием ее тела

.

Он уже привык урывать у нее эти обрывки близости, питаться крошками с ее стола;

он постоянно кружил вокруг нее, как бродяга

.

Он ненавидел сдержанность, которую Энн проявляла в выборе духов;

это наводило на мысль о лице, уткнувшемся в ее волосы;

это были духи для двоих

.

То, что этот аромат был едва различим, едва уловим, придавало ему еще больше таинственности и двусмыслен ности: вас отделяло от ее тела лишь это самое легчайшее дуновение, последнее покрывало, за которым – нагота, лишь слегка наметившийся аромат – как многообещающий шепот тела;

когда же он чересчур настойчив, он говорит лишь о себе самом и вызывает в памяти лишь свое собственное имя

.

Вилли взял конфетку с фенерганом против астмы – их делали по его заказу – и принялся сосать ее;

детская и сластолюбивая форма его губ прекрасно сочеталась с той гримаской, в которую они складывались вокруг конфеты: наверно, это и есть я, поду мал он под взглядами узнававших его зевак

.

Он всегда старался как можно больше походить на образ Вилли Боше, который придумали себе люди: это был его способ скрытничать

.

Уже несколько минут он мучился от выступившей на груди крапивницы и сильного сердцебиения, которое был не в силах объяснить

.

«Наверное, виноваты духи

.

Или ткань пальто»

.

Они шли через сад Альберта Первого в сторону площади Массена;

орали громкоговорители;

столпотво рение здесь уже начиналось: по маршруту следования карнавальных колесниц стояли люди, повернувшись к ним спиной

.

Энн шла за толпой под беспорядочными и бурными облаками – этими огромными красноречивыми пассами, которые, подобно кудеснику, делало небо у нее над головой

.

Позднее она, наверное, так отчетливо вспоминала эти ужасные минуты, когда они еще не были знакомы и могли вообще не повстречаться, потому что ей казалось, что все, что есть в мире глупого и дурного, сотворено людьми, которые еще не встретились

.

Она, на верное, не раз с благодарностью думала, что счастливо отделалась, потому что в эти минуты все вокруг еще оставалось вопиющей и беспощадной несправедливостью

.

Однако, когда она пересекала сад и волосы ее развевались на ветру, вызывая восхищение у всех обладателей мужского взгляда, у нее не было предчувствия, но, вероятно, это объяснялось тем, что это предчувствие никогда ее и не покидало, она жила с ним – с этой постоянной тоской, увенчан Ромен Гари Цвета дня ной надеждой, – даже не догадываясь, что то, что позволяло ей жить, работать, улыбаться, дышать и даже следить за своим внешним видом и поддерживать в отличном состоянии цвет лица, глаз, губ, как раз и было этим ежеминутным предчувствием или надеждой

.

На протя жении многих лет она была уверена, что он где-то есть, и ждет, и зовет ее, ока не знала, где именно: в Сан-Франциско или в Мексике, в парижском кафе или под римскими фонтанами, – а все думали, что она питает страсть к путешествиям, внезапным набегам на другие кон тиненты

.

Ее считали холодной – эпитет, которым порой столь щедро награждают женщин, интересующихся одним лишь солнцем

.

Она шагала по саду под пальмами, и лицо ее казалось спокойным и безразличным, возможно потому, что она никогда не теряла веры, а безразличие, которое мужчины с раздражением читали на ее лице, вероятно, было всего лишь спокойной уверенностью молодой женщины, которая не знает сомнений

.

Если бы только я умел преуве личивать, думал в ту самую минуту Ренье, перестав уже даже смотреть на дверь, если бы я хоть в малой степени обладал склонностью к чрезмерному, я мог бы, возможно, выразить словами, что значит не знать тебя, тщетно ждать тебя, я мог бы, к примеру, объяснить тебе, как твое отсутствие умеет проскользнуть в мессу Баха и лишить ее безмятежной ясности

.

Должен, однако, признаться, я очень рассчитывал на то, что музыка заменит мне тебя

.

Но руки артистов были беспомощны перед твоей рукой, которой тут не было, – может быть, им не хватало гениальности, а вот отсутствие любви – всегда гениально

.

Я ждал тебя так сильно, что порой мне начинает казаться, одни лишь глубоко верующие евреи в состоянии меня понять

.

Уже длительное время ничто не имеет ни формы, ни окончательных очертаний, все лишь наполовину намечено, и у самых простых предметов есть один фабричный дефект – им недостает любви

.

Пейзажам, краскам, идеям вечно недостает чего-то существенного, и каждый шедевр в музеях становится подделкой

.

И когда мне случается вот так, одному, поехать в Италию, происходит нечто необыкновенное: без тебя Италии уже не существует

.

Ощущается, безусловно, какое-то обещание, какое-то внешнее обрамление, порыв к чему-то, но все это не имеет завершения: отсутствие любви обладает удивительной способностью пре вращать пейзажи в порок одиночества, и все, что я в конечном счете ощущал, стоя перед озером Комо или фреской Джотто, это то, что здесь кого-то нет

.

Это отсутствие было наделе но потрясающим всемогуществом, своего рода духом разрушения, ему удавалось возобладать над соборами, стереть творение веков, и случалось, под солнцем Тосканы я уже видел не десять тысяч оливковых деревьев – а лишь десять тысяч борозд одиночества

.

Что же гово рить о Венеции, где гондолы стали уже не чем иным, как одной дуростью, глупым знаком на поверхности воды, знаком, непристойностью и навязчивостью напоминающим биде, этакую грушу с ротационным двигателем и кое-что другое, что можно порой увидеть скользящим, как они, по водной глади

.

Вековое искусство и история на Большом Канале были как дохлые крысы, и отсутствию удавалось даже превратить столь любимые мною итальянские голоса в германское бульканье фонтана без воды

.

Я пытался иногда утверждать, что ни в чем не испытываю недостатка, но ни Гварди, ни Тьеполо никогда не заблуждались на этот счет: они слишком хорошо знали, что такое шедевр, и им не удавалось выйти из состояния эскиза, а мне не оставалось ничего другого, как перебегать от одной баррикады к другой, чтобы хотя бы защитить цвета моей неуловимой любви, чтобы попытаться защитить мир, который возно сил ее на вершину своей иерархической лестницы

.

.

.

Какое-то время они еще блуждали под розовыми аркадами площади Массена в шумной толпе, в поднимавшихся от тротуара облаках битого гипса, а затем стало и в самом деле слишком много толкотни: через бумажные трубы им мяукали в уши, пыль попадала им в глаза, а чужое дыхание касалось их лиц, – и Энн почувствовала, как ей на плечи ложатся руки Вилли

.

– Нас сейчас затопчут, – произнес он

.

– Сюда

.

.

.

Ромен Гари Цвета дня Он подтолкнул ее к бару, оберегая от толпы, пытавшейся увлечь ее за собой, отворил дверь и пропустил вперед;

она сделала несколько шагов – и первое, что увидела, это что у него нет одной руки и что он на нее смотрит

.

Сердце ее замерло, затем забилось сильно-сильно, и какое-то время она еще пыталась уве рить себя, что это из-за пыли и толкотни или из-за возмущения оттого, что он так пристально смотрит ей в глаза, и все же ей не удавалось отвести взгляда

.

Они стояли неподвижно друг против друга, вокруг сновали люди, а они читали в глазах друг друга признание в глубокой тоске, которое было первой откровенностью, которой они обменялись, а затем она ему улыбнулась

.

Позднее она, наверное, часто спрашивала себя, откуда у нее взялась смелость повести себя с такой спокойной и полной уверенностью, как смогла она тут же, ни секунды не поколебав шись, узнать, что человек, так моливший ее взором, не был обыкновенным завсегдатаем

.

Но ответ на этот вопрос был, разумеется, настолько же прост, насколько сложно для женщины с ним согласиться: это бы ничего не изменило

.

Будь он самым банальным искателем приклю чений, у нее бы не было выбора

.

Возможно, в любви никогда нет выбора

.

Может случиться, вы будете жалеть о нем всю жизнь, но вы никогда не ошибаетесь

.

Единственное, что можно сказать наверное, с безграничной горечью думала она позднее, это что мне повезло

.

Никто не обращал на них внимания, накладные носы, приклеенные бороды, остроконеч ные шляпы и маски врывались в кафе, танцуя и крича, но они слышали лишь тишину, свою тишину, полную приглушенного внутреннего биения и куда более громкую, чем шум карна вала;

и от окружавших их разноцветных масок в них лишь усиливалось чувство близости и обособленности и то нарождавшееся ощущение, что наконец-то они достигли настоящей земли, что они стоят на той, другой, и наконец-то человеческой планете, жить на которой можно лишь вдвоем

.

А Вилли, который столько лет провел настороже, живя в страхе перед этим мгновением, ничего не замечал, ни о чем не догадывался и продолжал шутить с Гарантье, смахивая с его одежды конфетти

.

Затем он повернулся к Энн и наконец-то увидел, и у него задрожали губы, а на лице отразился испуг

.

Ла Марн стоял, не двигаясь, с раскрытым ртом и поднятым бокалом;

он полностью покинул свою оболочку и теперь жил в этой паре, паразитом, вуайером – он просто старался не дышать, ничего не опрокинуть;

лишь бы только Это состоялось, думал он, лишь бы только Это наконец-то состоялось;

даже если бы Это случилось со мной, а не с Ренье, я был бы доволен;

лишь бы Это случилось с кем-нибудь, пусть даже всего лишь со мной

.

Ренье почувствовал, как сигарета жжет ему руку, а сердце колотится от страха и смуще ния, и он принялся искать слово, пытаясь сказать одну из тех фраз, которые он уже давно заготовил и повторял, предвидя этот миг, и которые начисто вылетели у него из головы, и внезапно он вспомнил обо всех своих товарищах и обо всем, к чему тщетно стремился, о справедливости и о братстве, а затем улыбнулся, и ему стало ясно, что отныне на меньшее, чем она, он не согласится

.

Не стоило и пробовать ничего из того, чего не мог совершить в одиночку вкус твоих губ, вероятно, можно было жить и вне их, но – в изгнании

.

Голубка моя – и как же нужно было, чтобы это слово вернулось к тебе! – наконец-то в твоих глазах я видел твердую почву;

и все, что я тщетно искал в Испании, во Франции и в зыбком небе Европы, я наконец крепко держал в твоих глазах

.

Ромен Гари Цвета дня VIII Если бы они только заговорили, между ними все тотчас лопнуло бы, думал Вилли, такие мгновения не выдерживают слов – стоит людям начать говорить друг с другом, как они тут же становятся чужими

.

Он сел за столик, оставив их одних: все что угодно, только не быть третьим

.

И разумеется, это я подтолкнул ее сюда, думал он, стараясь сохранить улыбку, это я открыл ей дверь: вот теперь-то я смогу говорить, что она обязана мне всем

.

У него начинался приступ астмы, и он положил в рот сразу две конфетки с фенерганом;

он все еще старался не верить происходящему и наблюдал за сценой с позиций циничного знатока жизненных ситуаций – а также с любопытством и насмешливым безразличием человека, заранее знающего, как они заканчиваются, – как зритель, который заранее оплатил билет, чтобы присутствовать при падении Икара

.

– Я вас уже не ждал, – сказал Ренье

.

Она рассмеялась, и Вилли почувствовал облегчение: это было несерьезно

.

Может, они даже и не переспят

.

Гарантье чувствовал, как его ладони становятся влажными, и это на полняло его отвращением: не из-за самого пота, а из-за того, что он волновался

.

Он принял вид настолько достойный и отрешенный, насколько это было возможно: сцена и вправду была возмутительной;

Энн застыла перед незнакомцем, вдобавок ко всему вечером, во время карна вала, и чувствовалось, хотя это еще и не было видно, что они уже держатся за руки, – ладно еще, когда подобные вещи происходят в каком-нибудь балете Дягилева, но в жизни

.

.

.

Это и в самом деле было верхом дурного вкуса

.

В этой сцене присутствовало все, даже маленькая цветочница, которая стояла сбоку от них в своей ниццианской шляпке и протягивала бу кет

.

.

.

Теперь они оживленно разговаривали, и Вилли бросил на Га-рантье отчаянный взгляд;

он рухнул за столик, – воротник пальто приподнят, свистящее дыхание, – стараясь улыбаться и как можно больше походить на Вилли Боше: на него с любопытством поглядывали, и един ственным выходом было притвориться, что находишь это естественным, чтобы заставить всех думать, будто речь идет об общем друге

.

Когда Энн и Вилли вошли в кафе, Сопрано не смог удержаться от изумленного жеста, и теперь он наблюдал за встречей округлившимися глаза ми

.

Барон, похоже, тоже не мог оторвать взгляда от этой пары, но, вероятно, это оказалось лишь совпадением;

он не пошевелился, просто повернулся всем телом в их сторону

.

Ренье взял букетик фиалок и протянул его Энн;

она поднесла его к лицу, а Гарантье скривился и отвернулся, и даже Вилли не смог удержаться от усмешки перед банальной вульгарностью этого жеста

.

В облаках конфетти Сопрано встал, допил диво, поставил бокал на столик и сдвинул на затылок панаму

.

– Подождем их на улице, – решил он

.

– Я всегда говорю: будь верен работодателю!

Его спутник резко кивнул в знак согласия, и, похоже, Сопрано это очень удивило: но, вероятно, это был всего лишь трупный рефлекс или икота, и барон остался абсолютно прям и безучастен в своем сером котелке – денди до мозга костей

.

Сопрано повел его к двери, нежно поддерживая под руку;

он жестом останавливал молодых людей, пытавшихся бросить горстку конфетти в лицо барону, и произносил своим торопливым, чуть хриплым голосом:

– Permesso

.

.

.

Он очен крупкий

.

.

.

Очен крупкий!

Так ему удалось вывести барона на улицу без ущерба, если не считать нескольких гипсо вых крупинок на лице

.

Кафе все больше наполнялось людьми, и Вилли выгибал шею, стараясь не потерять Энн из виду, и сохранял при этом как можно более небрежную мину под взглядом теснившихся вокруг него поклонников

.

Ромен Гари Цвета дня – Идемте, – сказал Ренье

.

– Выйдем отсюда

.

Здесь слишком людно

.

Она, похоже, замялась, бросила на него почти умоляющий взгляд, и они оба, пусть это было глупо и комично, чувствовали, что так не делается, что необходима какая-то оправда тельная причина, какой-то предлог: они еще ощущали вокруг себя путы мира, враждебного к тем, кто пытается ускользнуть от него, – и он заплатил дань приличиям, быстро проговорив едва различимым и прерывающимся от волнения голосом:

– Потому что я знаю одно место, откуда можно увидеть всю процессию, не рискуя быть сбитым с ног, – Я не одна, – сказала она и тут же добавила, чтобы успокоить его: – Вообще-то я имею в виду отца

.

.

.

– Который из них ваш отец? Надеюсь, оба?

– Оба, – быстро произнесла она тихим голосом, как будто тайком пожала ему руку

.

Резко и вызывающе тряхнув копной волос, она оставила его и направилась к Вилли в дру гой конец зала

.

Подходя, она еще улыбалась, и Вилли сорвал с ее губ не предназначавшуюся ему улыбку

.

Он церемонно встал

.

– Не ждите меня, – сказала она

.

– Встретимся в гостинице

.

Вилли поцеловал ей руки

.

Он сделал это в совершенно отцовской и чуть снисходительной манере, не став склоняться сам, а поднеся руки Энн к своим губам

.

– Какой взгляд, дорогая! Я счастлив, что в вас это есть

.

Не сомневаюсь, вы сделаете прекрасную карьеру

.

Очень красивая сцена: в лучших традициях немого кино

.

У самой Греты Гарбо не получилось бы лучше

.

Вы так потрясли своего отца, что ему пришлось целиком уйти в созерцание картинки на календаре – по-моему, это «Ангелус» Милле, – а для того, кто знаком с его художественными вкусами, очевидно, что раз уж он дошел до такой крайно сти, значит, ему, вероятно, пришлось выбирать между«Ангелус» и еще более оскорбительной картиной

.

.

.

В завершение два маленьких замечания

.

Во-первых, будьте осторожны в выборе отеля

.

Помните о моей репутации

.

В Ницце найдется добрая дюжина журналистов, которые только этого и ждут

.

.

.

Кстати, в котором часу вы хотите принять ванну завтра утром?

Она поцеловала его

.

Она сделала это очень быстро, едва коснувшись его щеки губами, и, когда он открыл глаза, ее уже не было

.

Он увидел ее у дверей, в объятиях незнакомца, чье лицо он лихорадочно пытался выучить и запомнить

.

Он с усмешкой слегка махнул ей на прощанье рукой, но она его даже не заметила – она явно уже не думала о нем, его для нее больше не существовало, – и он почувствовал себя так, будто его вырвали из почвы вместе с корнями и отбросили, но так тоже можно было жить

.

Нашей способности жить практически нет границ

.

Он боролся с астмой, державшей его за горло, в то время как экзема неудержимо щекотала ему зад без всякого уважения к тому, что он сейчас переживал, – так его собственное тело, этот чужак, насмешливо и безучастно возводило вокруг него свои стены

.

У него спрашивали автограф, бросая ему в лицо конфетти и напевая мелодию из его последнего фильма, который он на дух не выносил

.

Он с трудом расчистил себе проход до Гарантье и, стараясь не задохнуться, сел, продолжая яростно расчесывать под пальто свой зад

.

– У вас случайно нет при себе трубы? – спросил он с максимумом безразличия в голосе

.

– Ну знаете, как в Иерихоне

.

.

.

Вы могли бы, дуя в нее, обойти вокруг меня семь раз

.

Глядишь, стены в конце концов и рухнули бы

.

А? Раз – и нет тебе никакой астмы, никакой крапивницы, и вдобавок получились бы Елисейские поля

.

Вы видели?

– Все французские календари похожи, – сказал Гарантье

.

– На этом – репродукция «Ан гелус» Милле

.

Ромен Гари Цвета дня * * * – Он опоздает на корабль, – сказал Педро, – теперь-то уж наверняка

.

– Я чувствую себя счастливым, – сказал Ла Марн

.

– Забавно, когда живешь полностью за чужой счет, в конце концов становишься совершенно бескорыстным

.

Этакое счастье по доверенности

.

По-моему, это и есть братство

.

Ромен Гари Цвета дня IX Они стояли на автовокзале, позади цветочного базара, и большие белые машины отъезжа ли одна за другой в сторону Ментоны;

у Ренье был виноватый вид, и он пытался удержать руки Энн в своих

.

Она смотрела на него с мольбой, пытаясь понять, кто он, в уверенности, что не ошиблась, но в то же время прижимаясь к нему изо всех сил, чтобы придать себе храбрости, чтобы заручиться хотя бы иллюзией, что она знает его уже давно;

уцепившись за его рукав, она старалась, чтобы он понял ее по одному лишь взгляду, разрываясь между жела нием бежать и стремлением пойти до конца, что было единственной возможностью оправдать факт своего пребывания здесь, на груди у незнакомца

.

Из-за растрепанных и приподнима емых ветром волос ее лицо при каждом порыве мистраля, казалось, делалось все меньше;

совсем бледное и возмущенное, оно немного терялось между ними, а ее носик подрагивал от волнения – восхитительный маленький носик, чуть вздернутый и забавный, – он спасал лицо от красоты в ее чистом виде и делал его ближе, нежнее и доступнее, наделяя его мягким несовершенством по-настоящему живых вещей, единственных, которые нуждаются в любви и защите

.

Их окружала толпа, люди с симпатией наблюдали за ними, и порой Энн обжи галась об их улыбчивые и подбадривающие взгляды, и у всех мужчин было по две руки, и уже казалось, что им чего-то недостает

.

Для собственного успокоения она цеплялась за его пустой рукав, хотя вовсе не знала, почему ее так успокаивает та пустота, что ощущает она под своей рукой, и легкая неловкость, которую она придает всем движениям этого человека, которого она по-настоящему не знает, почему это увечье воодушевляет и волнует ее и служит ей своего рода оправданием, чтобы продолжать и, быть может, пойти до конца, несмотря на все условности и те ужасные наплывы англосаксонской стыдливости, которые превращались едва ли не в панику всякий раз, когда на них смотрели и улыбались;

и, вероятно, будь у него две руки, она бы его бросила, она бы наверняка сбежала

.

– На этот мы тоже не сели, – сказал Ренье с упреком

.

– Уже третий

.

– Ну что ж, не сели так не сели

.

Мы

.

.

.

мы сядем на следующий, вот и все

.

Люди пропустили их, восхищенно улыбаясь

.

Это были жители Юга, и, следовательно, им было очень важно, чтобы это произошло, в какой-то момент они засомневались и помрачнели, потому что дамочка, похоже, противилась

.

Чувствовалось, что они готовы давать Ренье советы – жестами и на своем местном наречии: у него был такой вид, будто он не очень хорошо знает, как за это взяться, похоже, он не здешний

.

Но теперь порядок, дамочка поднялась наконец в автобус, и люди почувствовали облегчение;

от них славно пахло чесноком

.

За ними в автобус вошли два господина и незаметно пробрались в глубь салона: Сопрано был очень доволен, что нашел сидячее место для барона, и удобно усадил его, предварительно немного почистив по крытое конфетти сиденье носовым платком

.

Барон был такой чистый;

порой Сопрано казалось, что он глубоко, пусть и безмолвно, страдает от малейшей нечистоплотности, от малейшего соприкосновения, что могло произойти у него с внешним миром, который, конечно же, не был – Сопрано это отлично понимал – таким чистым, как того можно было пожелать, когда ты сам такой безупречный и незапятнанный, как барон

.

Автобус тронулся с места, и люди тут же перезнакомились, но, разумеется, они избегали обращаться к влюбленным, чтобы не поме шать им

.

Тем пришлось стоять прижатыми, но прижатыми друг к другу, и люди по-доброму давили на них со всех сторон

.

В какой-то момент, когда они уже проехали Вильфранш, один господин встал, поклонился Энн и указал ей на свое место, но Энн его даже не заметила, а Ромен Гари Цвета дня люди посмотрели на господина осуждающе: что за хам

.

Она прижалась щекой к щеке Ренье и обвила его руками, чтобы помочь ему стоять, и люди были счастливы и торжествующе пахли чесноком

.

Ренье обхватил ладонью подбородок Энн, прильнул к ее губам, и кондуктор стал терпеливо ждать, чтобы вручить им билеты, но, поскольку поцелуй все не кончался, он оста вил их и ушел при всеобщем одобрении

.

А автобус подпрыгивал и раскачивался, и в воздухе пахло чесноком;

Сопрано наблюдал за ними краешком глаза – шляпа надвинута на лоб, в уголке рта потухший окурок, – похоже, и барон был заворожен этим нескончаемым поцелуем;

спустя какое-то время Сопрано даже немного размечтался, гадая, сколько же ему запросить за эту работенку;

ему казалось, он должен получить специальную премию, независимо от тех денег, что они получали ежемесячно с тех пор, как обосновались здесь, и которые, по его разумению, им выплачивались лишь для покрытия расходов

.

Чем больше он смотрел на поцелуй, тем больше крепла его решимость потребовать весомое вознаграждение за выполне ние этой работы

.

В конце концов он даже рассердился при мысли, что Вилли может оспорить этот пункт, и решил ничего не делать до тех пор, пока не получит необходимые гарантии

.

Он даже немного жалел об этом: он бы предпочел действовать немедленно, как только они выйдут из автобуса, или чуть позже, воспользовавшись темным углом, пока никто их еще не увидел

.

Но он был слишком хитер, чтобы сначала сделать работу, а потом обсуждать цену, и он снова почувствовал сильное раздражение при мысли, что, быть может, Вилли принимает его за большего глупца, чем он есть на самом деле

.

Он швырнул окурок, взял зубочистку и принялся ковырять в зубах, гадая, что бы ему такого сказать Вилли, чтобы вытянуть из него как можно больше денег

.

К примеру, он объяснит ему, что барону наверняка не понравится эта работа

.

Барон порядочный человек, тонкая натура, у него хорошие манеры

.

Ему наверняка будет неприятно разлучать влюбленных

.

Сопрано даже был убежден, что барон запросил бы меньшую сумму за то, чтобы убрать их сразу обоих, чем за то, чтобы оставить в живых одного из них и таким образом грубо их разлучить

.

Впрочем, все это вполне естественно, барон при надлежит к аристократии, так чему тут удивляться

.

Вот только жаль, что он никогда ничего не говорит и не сразу поймешь, чего он хочет

.

Сопрано продолжил размышления на эту тему, посасывая свою зубочистку и мечтательно наблюдая за влюбленными, погруженными в свой нескончаемый поцелуй

.

Денди же держался неумолимо прямо, с высоко поднятой головой, и даже зажатый со всех сторон, как селедка в бочке, он тем не менее явно давал всем понять, что держится от всего строго на расстоянии, даже если при резких движениях автобуса его порой бросало на плечо то к одному, то к другому соседу, при этом его котелок то прыгал ему на ухо, то почти съезжал на нос

.

Затем они – за два-три поцелуя – оказались в Эз, хотя водитель, наблюдавший за ними в зеркало заднего вида, насчитал на один – за ушко – боль ше, и те, кто сошел в Монте-Карло, отзывались о них дружелюбно и лестно

.

А в Сен-Романе контролер подошел и спросил у них билеты, сказав, чтобы не спешили: Рокбрюн был второй остановкой, он подаст им знак

.

И на второй остановке он подал им знак, и автобус, уже без них, покатил дальше в сторону Ментоне, и люди остались одни и выглядели как прежде, но это было уже не то;

и хотя в воздухе по-прежнему стоял запах чеснока, это было не то

.

Они остановились на обочине дороги, и Энн повернулась к морю;

вдали виднелся Монте-Карло, висевший в ночи, как светящийся паук, слышался шум моря и поезда, всегда умеющего в нужный момент выехать из туннеля, светились огни Италии

.

Они двинулись кратчайшим пу тем в деревню, и по мере того, как они поднимались, запах мимозы делался все сильнее;

они то и дело останавливались, чтобы поцеловаться, и тогда два пассажира, сошедшие с автобуса вслед за ними, тоже останавливались

.

Они вошли в Рокбрюн со стороны туннеля улицы Пи, и Ренье был счастлив, что они прибыли ночью, когда улавливались одни лишь запахи: по чти ничего не было видно, и, таким образом, при пробуждении он сможет, раздвинув шторы, Ромен Гари Цвета дня подарить ей всю деревню

.

– Завтра вы увидите, как это красиво

.

– Знаю

.

Я приезжала сюда перед войной

.

Я работала манекенщицей в одном из модных домов, и меня фотографировали в этой деревне в разных нарядах

.

.

.

– Да, – сказал он

.

– Ну разумеется

.

– Я вас огорчила?

– Немного

.

Это единственный подарок, который мне был по средствам

.

– Это вас не отрезвляет немного?

– Что?

– Вы отлично поняли

.

Бывшая манекенщица, кинозвезда

.

.

.

.

.

.

И старый идеалист и искатель приключений

.

Чудо от этого лишь приобретает в ве личии, вот и все

.

Это и вправду доказывает, что благодать – повсюду

.

Она всегда выбирала самых обделенных и продолжает в том же духе

.

Она всегда вставала на сторону полнейшей бедности – и продолжает в том же духе

.

Она по-прежнему нисходит

.

Это ее способ коснуться земли

.

Для нее нет препятствий, пустоты, плоскости, пустыни

.

Вот все, что это доказывает

.

Некогда она являлась пастухам, бедным рыбакам, блудницам

.

Сегодня это уже не самые об деленные, не самые презренные, не самые оклеветанные

.

Сегодня надо искать голливудскую звезду и старика левых, но не коммунистических взглядов, чтобы и в самом деле собрать в некое единое целое презрение, обездоленность и злословие

.

Я понимаю, что мы попытались прикоснуться к благодати

.

Она действительно в полной мере демонстрирует на нас свое могу щество

.

Наверное, мы привлекли ее внимание ненавистью и оскорблениями, чьими жертвами мы стали

.

В наше время мы играем жалкую и вынужденную роль, которую в Священном Писании играли блудницы

.

И в очередной раз последние станут первыми на земле, на сей раз

.

.

.

Он распалялся все больше и больше

.

Он уже давно остановился и говорил очень громко, и у Энн складывалось впечатление, что он совсем забыл о ней, он сейчас сводит личные счеты, пытается разбить оковы, хоть и невидимые глазу, но чье присутствие угадывается в страстности и горечи, которые звучали в его голосе

.

И она вновь почувствовала тот почти материнский порыв, который уже испытала, впервые прикоснувшись к его пустому рукаву, и ей теперь казалось, что она всегда его знала просто потому, что ей захотелось его защитить

.

Она терпеливо ждала, пока он закончит

.

Она не очень внимательно слушала

.

Она жалела лишь о том, что не может его видеть в темноте, ибо чувствовала, что его глаза должны быть прекрасны, когда он говорит что-то таким голосом

.

– Я никогда не был коммунистом, – говорил он, – но мне так часто доводилось оказываться на одной с ними стороне, что я не в силах уже ничего им простить

.

.

.

В сущности, подумал он с ужасом, возможно, лишь из-за этого я и отправляюсь сражаться против них

.

Я могу простить людям, но не идеям, когда те плохо себя ведут

.

Возможно, я уезжаю из-за досады и чтобы избавиться раз и навсегда от того, что было у нас общего и что делает их такими виноватыми в моих глазах

.

.

.

Он вдруг вспомнил Мальро, Кестлера

.

Наверное, это примерно то же самое

.

Он почувствовал, как рука Энн сжимает его руку: он забыл про нее

.

Он поднес ее к губам

.

– Извините, – пробормотал он

.

Но настораживало то, что этой руке, которой ему, однако, так сполна хватало, не удавалось освободить его от человеческой рабской зависимости – принадлежать и разделять, участво вать и ждать

.

Настораживало то, что ему не удавалось полностью спрятаться в нежности этой шеи, которую он ощущал губами, было еще слишком много вещей, которые оставались вокруг него как неодолимый призыв, и он прижал к себе Энн с той силой, с тем мужским Ромен Гари Цвета дня стремлением окружить и защитить, которое для мужчин является не чем иным, как спо собом поддержать себя

.

Одновременно он пытался вспомнить знаменитую фразу Горького о лирических клоунах: «Лирические клоуны, мечтающие о плавном переходе от капитализма к бесклассовому обществу

.

.

.

» Нет, не то

.

«Лирические клоуны, исполняющие свой номер тер пимости и гуманизма на варварской арене капиталистического цирка

.

.

.

» Тоже не то

.

Но это уже не важно, резко и торжествующе подумал он

.

Рука, которую он сжимал в своей руке, доказывала возможность того, что казалось невозможным, и заодно становилось позволитель но верить в другие встречи, в другие осуществимые невероятности: к примеру, в мирную и братскую эволюцию США и СССР в русле общей цивилизации

.

Заранее ничего нельзя было исключать, у вас снова было право надеяться, и ему стоило лишь сжать руку Энн в своей руке, чтобы убедиться в возможности чудесного

.

.

.

И он даже не знал, до какой степени комичен он был

.

Но, быть может, когда ты провел свою жизнь в мечтах о любви, уже и невозможно обме нять эту мечту на женщину

.

Он взял ее руку, тонкую и нежную, руку, питавшую ее пальцы нежностью, и сказал себе, что надежда, быть может, в том, что он не любит эту женщину, что речь идет о нескольких днях приятного любовного приключения и все шансы остаются еще нетронутыми: любовь женщины еще может вытащить его из этого, может помешать ему мечтать о полной и всеобщей любви

.

И ему сделалось совестно своих мыслей, ему сделалось совестно так походить на тех, кто угрожает миру;

и он ускорил шаг, прижимая ее к себе, спе ша добраться до дома, закрыться в четырех стенах, раздеть ее, дать наконец-то форму своим пальцам, закрепить их на чем-то, держать, удовольствоваться, встать на колени и возвести до неба этот счастливый крик женщины, как собор радости

.

– Это здесь

.

Трехэтажный дом, своего рода башня на скале, и с двух сторон фасады, раздвигающиеся с театральной легкостью, с элегантностью балетного шага, – фасады, брошенные как два тороп ливых мазка кистью, справа и слева, – и, разумеется, пришлось подниматься по лестницам и ждать, пока он найдет ключ, и страстно желать, чтобы он не зажег свет или чтобы случилась поломка электричества, и уж чтобы всяко это не был свет одной из тех непристойных люстр, что свисают с потолка, и затем сесть на что-нибудь, что могло оказаться и кроватью, пока он опрокидывает предметы и зажигает лампу у изголовья;

и они поцеловались – но ничего при этом не ощутили, – только лишь для того, чтобы спрятать свои лица, не смотреть друг на друга

.

Они какое-то время сидели вот так, неловко прижавшись друг к другу, в невозможной позе, но не решались отодвинуться друг от друга, чтобы это не выглядело как расставание

.

И он уже не знал, как действовать, ему не хотелось действовать как с другими, а ее сковывала собственная деликатность, и он это отлично знал, но ему так хотелось, чтобы было не так

.

И они отдалялись друг от друга с быстротой падения, и в течение нескольких секунд общего у них было лишь одно – акт воли, – и возможно, любовь есть не что иное, как две мечты о любви, щадящие друг друга

.

Но они боролись, они знали, что это только первое земное испытание, и Энн подумала: если я и в самом деле заблуждаюсь, то это так ужасно, что пере сплю я с тобой или не пересплю – в действительности не будет иметь никакого значения

.

И он почувствовал, как она вздыхает, сильно-сильно, так, что казалось, будто что-то взмывает вверх и вылетает из комнаты, и он почувствовал, как она шевелится, расстегивается, и тут он цинично подумал, что теперь она встанет и на короткое время оставит его, но она избавила его от этого, и он наконец-то с благодарной нежностью прижал ее к себе и думал теперь уже только о ее голосе, только о храме ее голоса, о пальме ее голоса, о фонтане ее голоса, и он искал его и старался воздвигнуть его, построить, запустить его в небо, во славу жизни, тот единственный голос, что только и может полностью выразить человека, – голос любимой Ромен Гари Цвета дня женщины, и вот наконец он раздался, как из глубины его самого, тот голос, который дан ма леньким девочкам для того, чтобы плакать, а женщинам – для того, чтобы быть счастливыми

.

И когда наконец Ренье оторвался от ее лица, он знал, что больше нечего бояться

.

– Я все слышал, – торжествующе возвестил он

.

– Боже мой, вы оставили окно открытым!

– Ну и что? Нужно быть щедрым

.

И потом, мы на Юге

.

Он сотворен для этой песни

.

Мимозе уже даже мало просто петь, она горланит

.

И чеснок тоже

.

И всё

.

И если люди, проходя мимо, слышали вас, то, наверное, сказали: надо же, пение

.

И возможно, задержались на какое-то время, чтобы подышать и послушать, – так смотрят на небо, чтобы узнать, будет ли завтра хорошая погода

.

Завтра же если они увидят, как вы выходите, то будут долго провожать вас довольным взглядом – так щупают виноград

.

И если у них есть что продать вам или если требуется выполнить какую-то работу по дому, то они по дружбе сделают вам скидку

.

И я действительно не думал больше ни о чем другом, а только о твоих волосах – как будто наконец нашлись все источники, – о твоей груди, в чьей форме воплотилась потреб ность любить, о твоей шее, выразить которую способна лишь моя рука, о твоих глазах, – и как же одинок свет, когда ты спишь! Но почти тут же вернулись старые заботы, и нужно было попытаться оправдаться

.

Он сказал себе: есть только человеческий лик, и все, что до бавляет ему улыбки, – хорошо

.

Можно сорок лет бороться, как Альберт Швейцер в глубине Черной Африки, а можно склониться к твоим губам и так пополнить человеческое счастье

.

Сомневаться в этом – значит сомневаться в братстве

.

Каждый раз – когда ты счастлив, ты воздаешь людям

.

И мне думается, воспоминание о двух влюбленных под одной из парижских арок сделало для меня в трудные часы, когда я сидел за штурвалом самолета, больше, чем любая протянутая рука

.

.

.

– Я думала, вы уезжаете только через десять дней, – сказала она мягко

.

Он поцеловал ее

.

– Извините

.

Но я был не очень далеко

.

– Когда именно?

– Я должен был сесть на корабль в Марселе, седьмого марта

.

Но теперь, разумеется, все кончено

.

Он встал и направился к глиняному кувшину с вином

.

Запрокинув голову, он пил вино, стоя посреди комнаты, а Энн смотрела на его пустой рукав

.

Вероятно, он больше дорожил той рукой, которой не стало, чем той, что осталась

.

Но теперь все кончено, я уже не поеду, думал он, слушая счастливый голос, еще наполнявший его

.

Как же я буду вспоминать о нем на другом краю света! Голос, который отвечает абсолютно на все, куда им до него с их Пабло Казальсом1 и Прадским фестивалем, – и он быстро вернулся к ней и, встав на колени, произнес с очень серьезным видом:

– Я бы хотел иметь возможность быть с тобой, непрерывно, всегда

.

Жизнь должна бы состоять в том, чтобы навечно зависнуть в зените твоего голоса, как те мячики, что подпры гивают на верхушке фонтанчика в ярмарочном тире

.

И уже никогда не падать

.

Почему вы смеетесь?

– Довольно забавный способ построить лучший мир, – сказала она

.

Пабло Казальс (1876-1973) – испанский виолончелист, основатель Прадского фестиваля

.

.

Вторая часть КРАСНЫЙ: ЛИРИЧЕСКИЕ КЛОУНЫ Ромен Гари Цвета дня I В течение двадцати четырех часов Вилли разыгрывал для себя комедию, будто верит, что речь идет о простой интрижке

.

Облачившись в пурпурный халат, он разгуливал по своей золотой гостиной в «Негреско» с бокалом шампанского в руке, стараясь как можно лучше подстроиться под свой персонаж, укрывшись за маской персонажа, которого сам же для себя и выбрал, – так некогда люди в поисках пристанища бежали в далекие края

.

Он изображал перед Гарантье комедианта, задетого в своем самолюбии, глубоко переживающего за свою репутацию донжуана, которой нанесен удар, напуганного угрожающими коммерческими по следствиями этого дела в случае, если оно получит огласку, – ведь после историй с Ритой Хейуорт и Али-ханом, Ингрид Бергман и Росселлини журналисты держали ухо востро

.

Вуль гарность и банальность его персонажа были единственно возможным способом подстроиться под реальное и слиться с ним, ответить ему в нужном ключе, задать тон миру и защитить чувствительность, малопригодную для

.

обжитых мест

.

– Дорогуша, для меня главное – знать, как долго она еще собирается безобразничать

.

Она уже провела ночь со своим парнем, так что наверняка в курсе его возможностей: ан нет, ни тебе телефонного звонка, ничего

.

Она должна была начать сниматься в понедельник

.

.

.

Вы ее отец, я ее муж, и я считаю, что, когда она уезжает с любовником, ей следует предупреждать нас

.

Я не очень подкован в морали, но уж это я знаю

.

Гарантье смотрел в окно в сторону моря

.

На Английской набережной карнавальная толпа глазела на проходящие мимо отдельные части процессии, которая перестраивалась на площади Гримальди

.

Это чем-то напоминало полотно Джеймса Энсора

.

– Не старайтесь для меня, Вилли

.

Не стоит труда

.

Вилли сделал обиженное лицо:

– С вашего позволения, я стараюсь для себя

.

Вообще-то зубы чистят не для других

.

Он раздавил сигарету в пепельнице с пафосом, продиктованным желанием Вилли, чтобы его хорошо было видно изо всех уголков зала, рассчитанного, как минимум, мест на шестьсот

.

– Вы принадлежите к устаревшей драматической школе, Вилли

.

Той, где излишне жести кулируют

.

Я бы даже сказал, к обществу, которое злоупотребляет жестами

.

– Знаете, паразитизм, пусть даже и изысканный, никогда не был в авангарде прогресса

.

– Спасибо

.

Есть способ быть полезным тем, кто придет нам на смену: это помочь им нас сменить

.

Я делаю все, что в моих силах

.

Вилли повернулся к нему, тяжело оперся о стол, и его большая, всегда чуть сутулая спина – он выдавал за стать то, что было лишь довольно сильным искривлением позвоночника, – еще больше сгорбилась, как будто он застыл в полупорыве

.

– Listen, pop1, – сказал он

.

– Между двумя сутенерами актерствовать ни к чему, но я полагал, вам больше по душе эта вежливость, чем искренность

.

Вы дорого обходитесь Энн, не так дорого, как я, но все же дороговато: для жалкого преподавателя литературы это неплохо

.

Вы любите хорошо одеваться, путешествовать, с большим вкусом украшать свою квартиру, и вы с утра до вечера ничегошеньки не делаете, ожидая, когда грянет революция и освободит вас даже от этой обязанности

.

Сейчас перед вами стоит бутылка с вашим любимым виски, которая не будет фигурировать в вашем счете, так как с тех пор, как вы всучили мне свою дочь, никто ни разу не видел счета, выписанного на ваше имя

.

Так вот, знаете, во что нам Послушай, приятель (англ

.

)

.

Ромен Гари Цвета дня может обойтись это приключеньице? У нас нет ни гроша, ни у Энн, ни у меня, а значит, и у вас тоже

.

Я вложил деньги Энн в разные ценные бумаги, но представьте себе, она всё потеряла

.

Не везет, правда? Не стану от вас скрывать, я старался изо всех сил

.

Я очень хотел остаться с малышкой

.

Мне нравится заниматься с ней любовью

.

Как-нибудь я вам покажу в деталях, как я это с ней проделываю, но не сейчас

.

Единственный способ сохранить Энн – запереть ее в голливудском кругу

.

Если она из него вырвется, все пропало

.

Она оставалась, потому что не знала, чем еще заняться, потому что ждала любви, чтобы выйти из него

.

.

.

Гарантье поставил бокал

.

– На тот случай, если вы, паче чаяния, не знаете этого, – заметил он, – ходят слухи, будто она оставалась из жалости к вам

.

.

.

Вилли продолжать гнуть свою линию:

– Потому что Голливуд предлагал этой девушке, как бы свернувшейся клубочком внутри себя самой, успокаивающую и делающую все легким банальность, а также и, возможно, главным образом потому, что у вас появился вкус к роскоши, а она питает к вам нежные чувства – невероятно, но факт!

– Но у меня не появился вкус к роскоши, – сказал Гарантье

.

– Он у меня всегда был

.

Я мог бы вам сказать, что сам себе отвратителен, но это неправда, это еще не все;

мне отвратителен даже воздух, которым я дышу, среда, в которой я живу, общество, которое меня произвело и терпит

.

Я – и есть то, что я больше всего ставлю ему в упрек

.

– Знаю, знаю, знаю

.

Знаю также, что все это ложь, будто вам отвратительна роскошь, но будто бы вы так изображаете в своем уголке для себя самого существующий – или же несуществующий, но который вы изо всех сил стремитесь воплотить – социальный и мораль ный декаданс

.

Все это оттого, что вам не удалась жизнь

.

Все это оттого, что вас бросила жена, а вы ее любили

.

А может, даже и не любили: просто пытаетесь оправдаться

.

Избитый ход – проиграв скачку, говорить себе, что вам на старте перебили ноги

.

Но это ваше дело

.

Можно жить и так

.

Изображайте, милый друг, изображайте, изображайте! Но что до суровой реальности – той, что вечно пукает у вас между ног, – то зарубите себе на носу вот что:

завтра я получу первые телеграммы со студии

.

Я мог бы телеграфировать, что она заболела, но это чревато: через двое суток у меня на хвосте будет сидеть уже с десяток репортеров

.

Если это легкая интрижка – все хорошо

.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.