WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Весь день охали и ахали, всплескивали руками и вздымали их к небу – жест, которым милый русский народ, такой же открытый радостям и избыточным чувствам, как и итальянцы, выражает удивление, тревогу и сострадание

.

Ба рыне всего шестнадцать лет! Дитя! Подумать только! Кухарка Авдотья, и прачка Машка, и все прочие Сашеньки, Маруськи и Людмилки – все наши бабы испытали прилив материнских чувств

.

Они окружили Терезину как свою, как обступают нас наши близкие, пытаясь оградить от насморка, подкладывая в постель разогретые кирпичи, чуть что принося самовар, щекоча подошвы наших ног – развлечение бояр и русских купцов, к которому осталась глуха наша итальянская чувствительность, – и заботясь о нас одновременно искренне и расчетливо

.

Эти родственные чувства позволяют прислуге незаметно приручить хозяина и управлять им

.

Должен сказать, что необычайная юность новой хозяйки дома привела в замешательство и почтенного Кудратьева

.

Проводив Терезину взглядом, «лучшая в Санкт-Петербурге рука» втянул носом порцию табаку, предложил понюшку и синьору Уголини, который отказался, страдая анафемой – напрасно спрашивать меня, какую дыхательную или носовую болезнь это слово обозначает, – и, вздыхая и собирая свои перья, чернила и линейки, покачал головой

.

Выразив глубочайшие чувства, которые он испытывал, он произнес по-немецки (как и все, кто был благородных кровей, он ставил себе в заслугу, что не говорил по-русски, считая русский язык пригодным лишь для простонародья):

– Unmglich, unerhrt! Sie ist aber ein Kind! Was fr ein Glck fr den sehr geehrten Herrn!

Так я узнал, что жена, за которой отец ездил в Венецию, старше меня всего на три с половиной года

.

Он избегал разговоров на эту тему

.

Больно было прочесть у такого выдаю щегося историка, как господин де Серр, в его «Истории шарлатанства от его истоков», что «Джузеппе Дзага утверждал, будто родился в эпоху Рамзеса II и прошел обряд посвящения в бессмертие под руководством жреца Арагмона»

.

Отец никогда не утверждал ничего подобно го

.

Он действительно говорил об иллюзионизме и практиковал его

.

Но лишите человеческую душу иллюзии: культура потеряет свои самые прекрасные песни и ничего не сможет сказать нам голосом скопца

.

Сопоставив факты в его рассказах, я могу с уверенностью говорить, что к моменту женитьбы отцу могло быть лет шестьдесят

.

Выглядел он на сорок пять

.

Седины у него не было;

по выражению одного известного гуляки, графа Сорочкина (Игоря, не путайте с его братом Петром, который был благодетелем народным), Джузеппе Дзага «был подкован как жеребец и скакал как два»

.

Приношу свои извинения за эти грубости, но, может быть, современного читателя это устроит, потому что – видит Бог – я не хочу выглядеть старым дуралеем

.

Много лет спустя, в другом мире, я лежал на кушетке в кабинете молодого венского вра ча, о котором мои кузены Гатти говорили, что он достиг небывалых вершин в нашем деле;

особенно он разбирался в сфере подсознательного, новом лавровском лесу, где дремлют все волшебные создания детства

.

Это был знаток, освободивший иллюзионизм от его низменных Невозможно, неслыханно! Она же еще ребенок! Какое счастье для этого почтенного господина! (нем

.

)

.

Ромен Гари Чародеи методов: чтобы возвыситься, он спустился в подвалы

.

Я быстро определил границы его воз можностей: он населил другой лавровский лес, о котором я вам говорю, легендами и мифами, чудовищами и духами;

отныне они зажили своей независимой жизнью;

наша артистическая вотчина весьма обогатилась

.

А главное, добиваясь исцелений теми психологическими метода ми, истинным первооткрывателем которых был мой отец, он совершил такие чудеса, которым позавидовали бы даже самые знаменитые Дзага

.

Я переживал тогда трудные дни, мои читатели охладели ко мне, и, оставив на время вольное и признанное литературное творчество, я пытался постигнуть способы работы этого нового чародея, который вскоре должен был получить признание во всем мире

.

Я чувствовал, что здесь кроется нечто самобытное, чем нельзя пренебрегать, если настаивать на постоянстве семейной традиции

.

На нашем старом генеалогическом древе только что распустился новый цветок, и он должен был дать прекраснейшие плоды

.

Чтобы получить необходимые познания и сноровку, следовало самому пройти этот новый метод, и, имея некоторые сбережения, я несколько месяцев подвергался так называемому анализу

.

Мое нравственное состояние было самым неутешительным

.

Как любой из нашего рода, я боялся поражений

.

Дома говорили, что Адриано Дзага, жонглер, потерпев неудачу со своим номером перед самим Лоренцо Великолепным, покончил с собой

.

Правда, Возрождение не пошло совершенству на уступки

.

Я был готов, чтобы меня водворили в цирк, мюзик-холл, водевиль, чтобы меня трактовали как вульгарного увеселителя, сочинителя ничтожных ли тературных дивертисментов

.

Мои книги больше не покупали: критика окружила молчанием мои произведения

.

Чтобы выжить, мне пришлось совершить чуть ли не преступление: бросив всякие попытки казаться значительным (произведение создает для автора иллюзию величия), я выступал в маленьких провинциальных театрах с магическими номерами

.

Я даже добился некоторого жалкого успеха

.

Итак, я переживал кризис

.

Но кроме равнодушия читателей и забвения, в котором я пребывал, было еще и нечто большее

.

Прежде всего – здоровье;

мои настойчивые поиски совершенства, которое дали мне губы Терезины, закончились пинком Венеры, сифилисом, гонореей и шанкрами всех размеров;

я мечтал прекратить погоню за подлинностью, пережитой однажды, испытанной, обретенной, хотел покончить раз и навсегда со всеми зачарованными лесами детства

.

В каждом новом объятии я ощущал все тот же привкус поражения

.

– Сколько женщин у вас было? – спрашивал меня «психаналист» – термин, который, впрочем, не устоялся в разговорной речи

.

Впервые я услышал, как его употребила моя подруга Лу Андреас-Саломе, искусительница Ницше и Рильке, ставшая через некоторое время тайной советчицей другого чародея

.

– Нисколько, – ответил я

.

– Я удивлен, что коллега такого масштаба может задавать подобные вопросы

.

– Я спрашиваю не в трансцендентном смысле

.

Просто пытаюсь измерить глубину падения

.

Сколько приблизительно?

– Я не занимаюсь подсчетом нулей

.

Коллега внимательно посмотрел на меня

.

Это был наш последний сеанс

.

Я понял все, что можно было понять в новой технике;

в остальном следовало полагаться на вдохновение, воображение и талант, как во всех видах художественного творчества

.

– Никак не пойму, зачем вы разыскали меня, если не ради чудовищного намерения соста вить мне конкуренцию

.

Вам отлично известна причина ваших безнадежных поисков;

причину же венерических болезней, несомненно, искорените с помощью мышьяка, обнаружив сопро тивляемость спирохеты

.

Здесь должна сыграть свою роль наследственность, у вас наверняка Ромен Гари Чародеи есть иммунитет

.

У Казановы сифилис проявлялся трижды, впервые – в восемнадцать лет, а умер он в семьдесят три года от бронхита

.

Короче говоря, истоки вечной вашей фрустрации вам знакомы

.

Он замолчал и закурил сигару

.

Одному коллеге, который по поводу его всегдашних сигар вспоминал о «фаллическом символе», он ответил, сощурив один глаз, что есть такие сига ры, которые являются сигарами, и только

.

Он был человеком, умеющим, уходя с работы, прибраться в кабинете

.

– Это так, – ответил я

.

– Несмотря на многие годы, когда меня преследовали желания и фантазмы, сексуальной связи с Терезиной у меня не было

.

Мечта так и осталась нереа лизованной, так и живет

.

Ее осуществление, а следовательно, и завершение невозможны

.

Я обречен на поиски и жажду, которые ничто не может удовлетворить

.

Волшебник смотрел на меня с явной неприязнью, которую нельзя было принять за юмор

.

– Где вы хотите практиковать? – спросил он

.

– Надеюсь, не в Вене?

– Может быть, в Венеции, – сказал я

.

– Там много иностранцев

.

Итальянцам, скорей всего, не подойдет новое искусство

.

Они давно уже привыкли жить самостоятельно

.

К тому же они большие знатоки человеческой природы и не верят в ее глубину

.

По-моему, наш Стилетти написал: «Нет бездны;

мы сталкиваемся, набиваем шишки, но никогда не падаем глубоко

.

Бездна – заветная мечта людей, одурманенных адом пошлости»

.

Ну как?

– Да, очень по-итальянски

.

Доктор Фрейд немного подождал, глядя на сигару

.

– Но кто говорит вам, что эту бездну, эту глубину нельзя создать? – спросил он еле слышно

.

– Это можно было бы назвать так: придать человеку новое измерение

.

Я цокнул языком

.

– Сильно сказано, – произнес я в искреннем восхищении

.

– Вас ждут слава, величие и, может быть, бессмертие, дорогой коллега

.

Не знаю, что сказать об остальном человечестве, но убежден, что себе вы обеспечили новое измерение

.

Знаменитейший маэстро поднялся

.

– Знаете, все настоящие художники – немного итальянцы

.

– Сколько я вам должен?

По его спокойному лицу пробежал веселый свет, как будто из дома напротив какой-то ребенок пустил на эту важную физиономию солнечный зайчик

.

– Вы мне ничего не должны, – сказал он

.

– Пришлите приглашение на будущий ваш спектакль в мюзик-холле

.

.

.

или вашу будущую книгу

.

К сожалению, мои длительные сеансы с волшебником ни к чему не привели

.

Я не смог прославить имя Дзага в новой сфере, открывшейся перед нашим искусством, так как в скором времени у всех, кто хотел практиковаться в психоанализе, стали требовать диплом врача, Я не сумел бы обвинить в этом новых чародеев, потому что первым узнал, что нужно предпринять все меры предосторожности, дабы избежать разочарования и охлаждения публики

.

Если я упоминаю здесь об этом эпизоде, то с единственной целью – чтобы читатель махнул рукой, когда уличит меня в самозванстве и «шарлатанстве», видя, что переход от XVIII к XX веку достался мне даром, а значит, я не заплатил дьяволу причитавшегося ему

.

Это мне нра вится, я люблю убеждать людей, что они в безопасности и дважды два, как и прежде, четыре:

это меня забавляет! Впрочем, если бы я не требовал бессмертия, то нарушил бы традицию нашего рода

.

Когда я вижу вокруг себя сомнение и скептицизм, то всегда торопливо отхожу в сторону, пропуская их вперед, я снимаю шляпу и тысячу раз кланяюсь

.

Эти важные господа, хозяева мира, уверенные в своей правоте, смешат меня своим невежеством;

мне кажется, что Ромен Гари Чародеи я – последний человек, собравший в своей плоти и дыхании секрет, о существовании которого время даже не догадывается, – секрет всемогущества любви

.

Ромен Гари Чародеи Глава IX Сначала я редко видел Терезину

.

В русском обществе, манеры которого мы переняли, де тей допускали к родителям только в случаях, соответствующих этикету

.

Чтобы нас позвали, следовало спросить, примут ли нас, и синьор Уголини приступал к тщательному туалету, при лагая чрезвычайные усилия и боясь впасть в немилость

.

Терезина быстро отбросила все эти условности и правила приличия, и в доме воцарились традиционные беспорядок и непринуж денность, более древние, чем формальность добропорядочного общества, ведь мы были ближе к шутам и их кочевой жизни

.

Отец, после того как барыня несколько раз наорала на него, из уважения к слугам пустил все на самотек и предоставил нашей истинной природе прояв ляться как ей вздумается, и конечно, был доволен

.

Дворец Охренникова быстро превратился в цыганский табор, не хватало только шатров, ребятишек и скрипок

.

Терезина восприняла меня в качестве домашнего животного, пажа, blackamour’a, как на зывали при дворе негритят, и постепенно я стал ее неразлучным компаньоном, повсюду семе нящим за ней, как верный щенок

.

Когда она приближалась ко мне, я начинал вытворять что-нибудь героическое, одну из выходок, которым обучали меня в самом раннем возрасте – сначала Валерио, жонглер и «человек-змея» из Генуи, которого Екатерина пригласила для развлечения дворянских детей, а потом, когда он вернулся на родину, – шут Аким Мордавой, акробат, татарин, покорив ший Санкт-Петербург своей ловкостью

.

Терезина хохотала, когда, повернувшись, видела, как я стоял на голове и смиренно ожидал ее внимания или сворачивался клубком и катался в шляпной коробке, совершая подвиг гибкости, отчего глаза у меня лезли из орбит и перехва тывало дыхание

.

И все же это было упражнение, в дальнейшем оказавшееся полезным, так как подготовило меня не только к требованиям жизни и искусства, но к капризам некото рых прекрасных дам, естество которых не довольствовалось

.

.

.

естественным и с которыми я порой ощущал себя каторжником на галере, неустанно работающим веслом среди бурных вод;

состояние это мне сильно не нравилось, как бы ни глубоки были моя любовь к ремеслу, профессиональное сознание и финансовые потребности

.

Когда я смотрел на Терезину, то забывал о приходах и уходах Его Высочества Времени, по-немецки пунктуального;

его годы опирались на трость и постукивали ею: тик-так, тик так

.

Глядя на ее лицо, я никогда не мог сказать, красивое оно или просто милое, потому что взгляд – это великий творец, а когда в дело вмешивается страсть, взгляд становится гениальным

.

Моя любовь была свежей, пропитанной детством, а детство способно с каждым взглядом заново рождать мир

.

Не было никаких ориентиров, никаких возможных сравнений

.

Например, я не знаю, действительно ли волосы Терезины – буйная, живая копна – были похожи то ли на яркое пламя, то ли на солнечных зайчиков, или это были обычные, как у всех, волосы

.

Я столько лет окружал ее своими грезами и лелеял воспоминания о ней, что вопрос о ее реальности для меня нереален

.

Когда я вспоминаю о зыбких тенях, которые ее ресницы бросали на меня, о зеленых глазах, в которых я тонул, я не уверен, что именно вызываю из памяти – взгляд Терезины или лавровские пруды, в которые я нырял, когда стояла сильная жара, и тогда дубы склоняли ко мне свои ветви с той человеческой благожелательностью старых деревьев, о которых говорит Ганс Христиан Андерсен

.

Кроме маленького медальона и наброска Шульца, который хранится сейчас в каком-то ле нинградском музее и в котором я почти не нахожу сходства, единственный подлинный портрет Ромен Гари Чародеи Терезины находится теперь в моей памяти

.

Жизнь, как правило, всегда стремится к регла ментированным формам, однако, по какому-то причудливому настроению рождая Терезину, произвела на свет веселость, свободу и беззаботность, как будто хотела доказать, что ее ге ний не знает пределов;

она была способна поставить под сомнение свою собственную природу боли

.

И все же ничто не было менее эфирным и более земным, чем эта девочка с плотными крестьянскими голенями, с пышным телом, запах которого я ощущаю, как только прохожу рано утром мимо булочной на углу улиц Бак и Варен

.

Ее хрипловатый голос имел жизненную силу, которую можно было принять за вульгарность

.

.

.

В том, как она упирала руки в бока, наклонившись вперед с гневным взором, когда отец высказывал недоумение по поводу ее интонации или вкусов, которые она позволяла себе по отношению к прислуге;

в том, как она осыпала своего мужа звонкими ругательствами, взятыми у прачек Кьоджи, – было что-то уличное, в Санкт-Петербурге это не проходило незамеченным и вызывало улыбки и пересуды

.

Когда я случайно становился свидетелем такой вспышки, я испытывал какое-то неясное удовлетворение, может быть, потому, что голос Терезины по своей мощности приобретал в эти моменты почти плотское и чувственное звучание, а это производило на меня самое непосредственное и волнующее действие

.

Во время одной из таких выходок я впервые и безоговорочно стал мужчиной и, если употребить выражение старого Чосера, стал вырастать с одной стороны

.

Терезина быстро за метила абсолютное воздействие, которое она произвела на меня, но контраст между взглядом невинного обожания, которым я ее пожирал, и состоянием, в котором я тайно находился и которое нельзя было назвать душевным, был таким огромным, что она не догадалась, – я изо всех сил скрывал это событие, опасаясь пощечины

.

Однажды, когда она пела graciosi Фоскарини, аккомпанируя себе на гитаре и повернув голову в угол гостиной, где я свернулся клубком в кресле, Терезина уловила в выражении моего лица какую-то грусть и немое обожание

.

В порыве нежности она встала, подбежала ко мне, бросилась на колени, прижала локти к моим ногам

.

Я почувствовал ошеломляющую близость запаха женщины и почти потерял рассудок

.

Она улыбалась

.

Я боялся пошевелиться в опасении, что неловкое движение выдаст преступное состояние, в котором я находился

.

Она по-матерински ласково погладила меня по голове:

– Ты любишь меня, Фоско, глупенький?

Я осторожно, едва уловимо отстранился, лицо пылало, я пытался прийти в себя, умо ляя Господа нашего на кресте, но желанного результата не получил

.

Терезина истолковала причину моей неловкости по-другому

.

– Не надо бояться девушек, – сказала она

.

– Ты венецианец, и однажды тебе придется доказать достоинство нашей крови

.

Я знаю, ты смотришь на меня как на сестру

.

.

.

Мысль, что можно смотреть на Терезину как на сестру, переполнила меня такой грустью, что слезы выступили у меня на глазах

.

Непостижимы пути воображения! Я действительно иногда представлял себе, что Терезина – моя сестра, что мы разделяем одно и то же ложе, и с этого места мои мечтания шли в таком направлении, которое делало инцест одной из самых заманчивых сторон семейной жизни

.

Иногда я представлял Терезину в монастырской обители, постриженной в монахини, и обвинял себя в самых тяжких оскорблениях религии, потому что я уже понимал, что чувство греха для того, кто умеет им ловко пользоваться, – это приправа, которую сладострастие ценит особо

.

Эти ежедневные искушения и подавленные желания привели к тому, что я стал набрасы ваться на еду

.

Я не мог насытиться телом, которое с неистовой жадностью пожирал взглядом, поэтому бросался на кухню и предавался обжорству

.

В то время как мой неподвижный и Ромен Гари Чародеи одержимый взгляд вместо пирога, курицы или поросенка видел какую-нибудь часть тела Те резины, которых мои руки, живот, нёбо и каждый вкусовой бугорок языка, не говоря уже обо всем остальном, были лишены по какой-то чудовищной несправедливости, я тщетно пы тался восполнить мою жизнь

.

Тот, кому в детстве чего-то не хватало или кто был лишен чего-то, кто глубоко или долго переживал это состояние, тому хорошо знакома печать неудо влетворения, которой я был помечен;

я не мог больше наслаждаться ни местом прибытия, ни пиршеством, отныне мне была уготована лишь последовательность пунктов пути и скудные съестные припасы

.

Наша кухарка Авдотья встревожилась, видя мое обжорство, и спрашивала себя, не ошибся ли, выбирая себе жертву, Котел, злой дух неурожая, который скребется в голодных крестьян ских животах и сосет из них все соки, не пробрался ли он, став пирогом, в живот молодого барчука, вместо того чтобы наброситься на народ, то есть не совершил ли ошибку, которую в наши дни назвали бы классовой

.

Что касается синьора Уголини, который без конца твердил мне о хороших манерах, то он сокрушался, когда я, словно кучер, набивал себе брюхо на кухне, вымазав руки и щеки жиром, с застывшим взором и искаженным лицом

.

К их волнениям я был безучастен, я быстро преодолел чревоугодие и гортанобесие, на смену им пришли привычки, более достойные порицания, но я не испытывал ни малейшего угрызения совести

.

Однако, если мораль требует здесь извинений или ссылок на смягчаю щие обстоятельства, я готов предоставить их в мою защиту, больше всего боясь, чтобы во мне не разочаровались

.

Мои возбужденные чувства не знали удержу, хотя допустимое цело мудрие диктует нам скромность;

я был неграмотен и добродетели, и мне были недоступны правила половых приличий, скромность, умение прогонять дурные мысли, которым нас учит религия

.

Мои слюнные железы пробуждались при виде первых же лакомых блюд

.

Когда юная Аннушка, горничная, наклонялась, чтобы надеть мне чулки и туфли, я внимательно и лас ково оглядывал форму ее зада, который вырисовывался над ее головой и приносил с собой запах свежего белья

.

Я рано пошел в обонятельном направлении, запах стал для меня самым верным союзником некоего рефлекса Павлова;

нос беспрестанно дарил мне незаметно похи щенные и приятно предшествующие всему остальному скрытые удовольствия, о чем никогда не догадывались милые женщины – замужние дамы и молоденькие девственницы, – которые дарили мне эти запахи

.

Внук, впрочем, утверждал, что мой нос при некоторых обстоятель ствах смешно вытягивался, увеличивался в объеме и начинал дрожать, «а это, – добавлял он с цинизмом, – в вашем возрасте выглядит как героическая попытка предотвратить некую неспособность»

.

Плевать на неспособность, я с ней не знаком;

с самым большим презрением я встречаю «остроумие», которое применил ко мне виконт де Ла Валланс в 1860 году: «Наш дорогой Фоско объясняет, что не занимается любовью, потому что в его пожилом возрасте язык уже не имеет необходимой гибкости и ловкости»

.

Баня, какая была у всякого русского, находилась во дворе, в углу между конюшней и домом;

в господскую парилку проходили по коридору первого этажа, в баню для слуг вход был снаружи

.

Я проделал в перегородке небольшую дырочку, взгляду было где разгулять ся;

я познал все прелести всех наших юных служанок

.

Мне пришло в голову, что можно то же самое сделать в господской бане, где Терезина нежилась два-три раза в неделю

.

Это было нелегко, такие постройки делались как избы – из бревен;

у меня не было необходимых инструментов

.

На холоде, достигавшем тридцати градусов ниже нуля, пальцы мерзли, теряя чувствительность, я сверлил дырочку длинным казачьим ножом, который украл из мастерской Фомы, нашего умельца и сторожа

.

Я трудился с остервенением заключенного, который точит стену, чтобы сбежать;

возможность вот-вот найти сокровище преисполняла меня священным Ромен Гари Чародеи вдохновением, которое поддерживает нас в самых великих делах;

мороз впивался в меня ты сячью крючками и проникал до самого нутра;

я упорно оборонялся от наступлений костлявой старухи зимы, которая сковывала мои руки, бестактно ощупывая меня

.

Иногда я несколько часов подряд царапал бревна, до самого носа кутаясь в шубу;

только предвкушение зажигало в моих глазах огонек настоящего моего предназначения и укрепляло меня

.

Наконец глазок был сделан, мне оставалось лишь поймать день и час

.

Целыми днями я слонялся по дому, засунув руки в карманы и небрежно посвистывая

.

Как только я заметил, что Терезина выходит из своих покоев и направляется к бане вместе с Парашкой, неся в руках губки, полотенца и отвар из розового масла, собранного в долинах Болгарии, я натянул шубу, кубарем слетел по лестнице и бросился во двор, на мороз, от которого с неба падали замерзшие вороны

.

Я ждал, приникнув к дырке глазом

.

Сначала я увидел какую-то розовую неясность;

жар турецкой бани с ревностью евнуха набросил на наготу Терезины туманное покрывало

.

Я изо всех сил напряг зрение, так что еще несколько дней спустя мучился от спазмов глазных мышц;

милый Уголини, сама заботливость, приписал это недомогание моему чрезвычайному прилежанию в учебе, что почти соответствовало истине

.

Я услышал ахи и охи, смех Терезины, когда Парашка опрокидывала на нее ушаты теплой воды и натирала тело розовой эссенцией;

крики удовольствия, вполне невинные, окончательно истомили меня, я едва не потерял сознание от прилива крови к голове, температура поднялась до сорока градусов выше нуля

.

Я наглотался снега, чтобы прийти в себя, бросился к дырочке и был вознагражден: в поле зрения появилось то, что я до сих пор считаю самой интересной стороной мира

.

Здесь я должен принести читателям тысячу извинений: правила итальянской речи всегда требовали называть задницу задницей, мы – потомки хлеба, оливок, фиг и винограда и не пытаемся подслащивать высказывания, а оставляем словам их природную сочность

.

Пусть простят мне фиглярскую грубость и, ввиду низости происхождения, дадут мне скромную привилегию искренне и откровенно употреблять наш разговорный язык

.

Я не могу обойтись здесь без первой грубости, и если не объявлю о красоте задницы Терезины, то предам все, во что верю

.

Никогда за всю мою долгую жизнь, во время моих бесчисленных поездок, созерцая шедев ры – божественные и естественные – и витая в самых вдохновенных мечтах, я не испытывал более глубоких чувств и более опьяняющего наслаждения, чем при взгляде на красивую жен скую задницу

.

Даже сейчас, перейдя в тот возраст, когда полагается скрывать свою молодость и сдерживать ее порывы, губы мои расплываются в блаженной улыбке;

слюнные железы ожи вают, трепещут, вспоминая то, что предстало так чарующе и доверчиво моему взору в бане, мой взгляд зажигается (ханжеская глупость сурово осудит меня), но, по крайней мере, это значит, что я не изменился

.

Я утверждаю, что этот огонь – столь же благоговейный и при знательный, как и все свечи, какие я зажигал перед алтарем, вознося благодарения небу

.

Прижав глаз к отверстию, я глядел с прыгающим, точно веселый акробат, сердцем на прекраснейший плод земли;

он предстал передо мной без всякой внешней помощи, благодаря только дерзкой силе красоты – вероятности некоторых неестественных действий, соперников Гоморры, которым нежная благосклонность дарует наслаждение, превосходящее согласие, ко гда дарение сочетается с самоотверженностью

.

Я испытывал это редко, всегда недоставало трансцендентности, ведь только она сопровождает настоящую любовь, которой я всегда был лишен, поскольку речь идет, естественно, о желанных людях, а они не удовлетворяли меня, потому что не были Терезиной

.

Позже, когда злое и длительное «любовное приключение» потребовало от врачей использования отвратительных пальцев, я понял, до какой степени этот женский подарок был жертвой и насколько мягкое согласие может быть жестоким

.

Док Ромен Гари Чародеи тор Вольфромм, восьмидесятилетний старик, обследовал меня таким способом, но его возраст не нарушил ни сарказма, ни мудрости, ни чувства юмора

.

Мое лицо искажали ненависть и протест (я не мог их выразить, но от этого чувства были не менее горячими), я стоял на просмотровом столе и возмущенно вопил, когда палец врача в перчатке погружался внутрь в поисках виновной железы

.

После, с трудом оправляясь от потрясения и думая о печальных опытах, которые проделывают некоторые грубияны над другими мужчинами, я воскликнул:

«Никогда не пойму, как можно согласиться, чтобы

.

.

.

» Великий врач и злобный философ не дал мне закончить фразу: «Ax! – сказал он мне, лукаво усмехаясь

.

– Вы забываете о чувствах!» Надо было видеть голую Терезину, чтобы понять все, что великое жонглерское искусство, искусство Возрождения, осуществило в своих предательских увертках и очарованиях, стремя щихся заменить возвышенные небесные красоты на счастливые земные откровенности

.

Я не говорю здесь ни о некотором отступлении к «язычеству», ни о варварском обожании идолов, но обо всех плодах, созданных для руки, языка и рта, попробовав которые находишь, что жизнь стала извращенным и противоестественным актом

.

У меня слабое сердце;

боюсь, что упаду замертво от чрезмерности желаний, а еще опасаюсь оскорбить моих дорогих читателей, потому что я, в силу своей глубокой демократичности, всегда подчиняюсь мнению большин ства, я – там, где находятся большие тиражи и горячая любовь публики

.

Я умоляю моих цензоров вспомнить, что мне тогда едва исполнилось тринадцать лет и мечты мои кипели в котле желез внутренней секреции, так что я достоин был скорее жалости, чем осуждения

.

Но опишем самое существенное

.

Между бревнами бани, ниже отверстия, через которое я подсматривал, я проделал другую дыру, расположенную на соответствующем уровне;

я предварительно и со всей тщательностью измерил ее диаметр на себе самом, чтобы какое-нибудь губительное сжатие, или заусеница, или заноза не повредили мне

.

Затем я добыл на кухне гусиную кожу – жирную, маслянистую, – которую прилепил на внутренний край дыры и за которой бережно ухаживал, смазывая рас тительным маслом, болгарским бальзамом или салом, и стал ждать, когда Терезина отправится в парилку

.

Момент настал, я занял свою позицию – взгляд прикован к наблюдательному от верстию, остальное в другом месте, – я, как охотник, ждал появления в жарком тумане моей обожаемой жертвы

.

Наконец, когда мое вдохновение расправило свободные крылья, я не мог больше ограничиться только действиями глаза, я вошел в нижнюю дырку и осторожными движениями вперед и назад вознесся на небо, потому что это один из редких и, может быть, единственных в жизни случаев, когда на небо нас возносят демоны

.

Эти действия наложили на меня глубокий отпечаток

.

Я хочу сказать, что с тех пор созерцание бревна, жирной гусиной кожи и даже живого и упитанного гуся производят на меня бодрящее и немедленное действие;

здесь проявляется «рефлекс Павлова», как называет это наука

.

Признаюсь, что, когда какая-нибудь дама нежно отказывала мне и по каким-то причинам мне не хватало сил войти в необходимое состояние поэтического вдохновения, я до преклонных лет делал так: закрывал глаза и, сжимая ее в своих объятиях, представлял бревно, гуся или даже сало, с неизменно волнующим и скорым результатом

.

На самом деле в этой сфере не играли никакой роли ни физическое строение партнерши, ни то, что она могла вам предложить;

имело значение само по себе качество переживания

.

Я еще долго предавался бы своей любви с баней, если бы не одно досадное происше ствие, прекратившее счастливые минуты, которые я переживал, стоя в снегу за избушкой

.

Как все любовники, которым помогает случай, я позабыл об осторожности

.

Дыра, проделан ная в бревнах, была глубокой, но все же недостаточно, и мои усилия сделали ее сквозной

.

Ромен Гари Чародеи Однажды произошло неизбежное

.

В это дело вмешалось и невезение, потому что я хоть и был из племени жонглеров, но совсем не старался достигнуть совершенства в меткости, наоборот

.

В тот день Терезина находилась ближе к стене, чем обычно, в двух аршинах от меня

.

К несчастью, когда горячие волны застилали мне глаза и я сдерживал стоны, но не сдержи вал ничего другого, Дуняша, прислуживавшая госпоже, наклонилась, чтобы натереть губкой, пропитанной благовониями, спину Терезины

.

Ощутив, без сомнения, какие-то удивительно близкие глухие толчки или, может быть, то, что она приняла за прерывистое дыхание лоша ди, пущенной в галоп, она повернула голову в мою сторону

.

Оказалось, что в этот момент я не только проник внутрь, но еще и достиг самого боль шого счастья мужчины, исторгнув из моих глубин все, что Создатель туда поместил, чтобы утвердить наше царствование на земле

.

И Дуняша, конечно же, увидела дьявола, у нее даже не было времени выразить свое удивление, потому что ей в глаза попало то, что должно было попасть совсем не в глаза

.

Я избежал позора при публичном изобличении моего свинства только благодаря присут ствию духа

.

Испустив жуткий вопль при виде демона и стерев его гнусную печать, Дуняша бросилась вон, как ведьма

.

Она навалилась на меня всем телом, колотя кулаками, а я, с закрытыми глазами, с мудрой буддической улыбкой на губах, плавал в состоянии высокой философской безмятежности

.

Она схватила меня за волосы, пиная ногами, и потащила к госпоже

.

К счастью, перед лицом опасности я пришел в себя и успел угрожающе прошипеть:

– Если ты меня выдашь, я сразу расскажу всем, что ты делаешь с Колькой в столярной мастерской каждое воскресенье

.

Я все видел

.

Так я избежал худшего, но Дуняша не могла держать язык за зубами и несколько дней спустя сообщила хозяйке, что барчук по наущению дьявола подглядывает за ней в бане через дырочку

.

Она не сказала о другом отверстии, боясь моей мести

.

Но Дуняша, дрянь, просчиталась

.

Она сама призналась, качая головой и тяжко вздыхая, что итальянка, вместо того чтобы призвать в свидетели своего бесчестия всех святых, прыснула со смеху, и в течение нескольких часов, пока ока бегала из комнаты в комнату и разыскивала меня, ее смех, который я часто заставляю звучать в своих ушах, когда хочу оживить ее присутствие, раздавался во дворце Охренникова

.

Она нашла меня в небольшом музее естественной истории, где я собирал минералы, ба бочек и сухие листья;

я кормил морских свинок, которых мне подарил синьор Уголини и которых привозили в Россию из Самарканда татары

.

Терезина занималась своим туалетом – в тот вечер она должна была сопровождать отца на пьесу Мольера, поставленную дворянами у одного из братьев Орловых, – когда Дуняша между двумя шпильками сделала свое признание

.

Я увидел, как Терезина показалась в моем убежище – в великолепном платье, украшенном рубинами, жемчугом, сапфирами и изумрудами, которые отец изготовил в Лейпциге (лживые притязания тамошних подделок мог изобличить только глаз эксперта)

.

Именно с помощью этих камней Калиостро произвел глубокое впечатление на кардинала де Рогана, добиваясь его покровительства, но добился, как известно, лишь результата, досадного для трона Фран ции

.

Копну волос Терезины еще не постигла мучительная участь – превратиться в сложное сооружение прядей и локонов, как того требовала тогдашняя мода, и волосы свободно падали ей на плечи, с которыми только по случайной и жестокой несправедливости были разлучены мои руки и губы

.

Улыбка еще жила на ее устах, когда она остановилась около меня, но во взгляде ее и на лице постепенно стала проступать заботливая серьезность, в которой я, од нако, не заметил ни капли упрека

.

Дуняша стояла в стороне и пальцем подавала мне знаки, которые в вольном переводе на современный русский язык можно передать примерно так:

«Получай!» Я стал пунцовым и опустил глаза

.

Терезине шел семнадцатый год, мне было три Ромен Гари Чародеи надцать лет и несколько месяцев

.

Наступило долгое молчание, нарушаемое только гудением огня, в котором из-за стыда мне слышались иронические нотки

.

– Дуня сказала, что ты подсматриваешь через дыру в стене, когда я голая

.

Мне нечего было ответить, оставалось только молча страдать

.

Однако я начинал испыты вать некоторое удовлетворение: наконец Терезина увидит во мне мужчину

.

Она медленно опустилась в кресло, безотрывно глядя на меня

.

– Послушай, Фоско, это важно

.

Надо, чтобы мы были братом и сестрой

.

– В тоне, с которым она произнесла эту фразу, было что-то настолько категоричное, что мои глаза напол нились слезами

.

– Для этого нужно, чтобы ты привык видеть меня голой;

тогда ты не будешь придавать этому значения

.

Тебя разбирает любопытство, и все

.

Увидишь меня тысячу раз – и больше не будешь об этом думать

.

Итак, начиная с сегодняшнего дня ты можешь видеть меня голой когда вздумается

.

Но не подсматривай больше через дырку – это нехорошо

.

Приходи в мою комнату

.

Вот так

.

После этого она встала, подобрала хвост своего платья и вышла, высоко подняв голову, гордясь, что вела себя со мной как зрелый человек, опытная мать

.

Я остался стоять разинув рот

.

События приняли удивительный оборот, сулящий мне неслыханные наслаждения, словно в дело вмешалось Провидение, впрочем непохожее на то, какое описывают благочестивые молитвенники

.

Признаться, я никогда не чувствовал себя более верующим, чем в тот момент

.

С этого дня моя жизнь стала великолепной мукой

.

Я входил в комнату Терезины, когда она одевалась или раздевалась, устраивался в кресле и наблюдал за ней – либо с безразличным, либо со слегка критическим выражением лица, приличествующим для осмотра, единственная цель которого – объективное изучение предмета

.

Иногда будто бы в том, что я созерцал теперь сколько угодно, не было для меня ничего нового, будто бы утомившись, я небрежно брал в руки какую-нибудь книгу и делал вид, что поглощен чтением, а сам со вниманием хищной птицы бросал косые взгляды, подгадывая момент, когда Терезина, наклонившись за серьгой или надевая мягкие туфли, явит мне одну из тех сторон мира, воспоминание о которых душа моя хранит по сю пору

.

Об этих неприличностях среди слуг ходили пересуды, горничные качали головой и зака тывали глаза, но дерзкое поведение барыни и барчука относили на счет итальянских нравов

.

Сегодня я спрашиваю себя, не было ли в том методе, который Терезина выбрала, чтобы между нами установились отношения брата и сестры, какой-нибудь изощренной хитрости и не ис пытывала ли она сама, дитя венецианского карнавала, восхитительного волнения, наказывая меня таким способом

.

Ромен Гари Чародеи Глава X Я скоро почувствовал, что Терезина несчастлива

.

Она ненавидела дворец Охренникова, где все свидетельствовало о бедности богачей, лишенных теплой задушевности, легкости, беззаботности;

в поисках величия, характерных для убожества, они строили высокие дома с недосягаемыми потолками

.

Еще я смутно ощущал, что в ее отношениях с мужем существует какое-то отторжение, натянутость, даже страсть, но страсть наизнанку, сотканная из зло бы, которую отсутствие любви разжигает из своих береговых огней;

эти чувства принимали характер борьбы, в которой я ничего не понимал, но знаки которой постоянно видел: у Тере зины это было что-то вроде постоянного вызова, доходящего до провокаций, у отца – ирония и снисходительно-равнодушная терпеливость (самолюбие умеет защититься от страдания и душевных ран)

.

Тогда зачем же она вышла замуж за человека, которого не любила? В Венеции при выборе супруга для дочери с нею не советовались;

и все же мне кажется, что Терезина была не из тех, кто смиренно принимает мужа, которого ей предложила семья

.

Она была своенравна, непо корна, способна на любые выходки;

напрасно я пытался понять, какое принуждение заставило ее отправиться в Московию с человеком, репутация и везенье которого не могли прельстить ее или произвести на нее впечатление

.

Быть может, это была страсть к приключениям, тяга к путешествиям, характерная для итальянцев, или детское любопытство, или потребность осво бодиться из-под семейного гнета

.

Ни одно из этих, объяснений меня не устраивало;

я плохо понимал, что привлекательного было для этой птички в русских снегах

.

Для разногласий между отцом и Терезиной существовали и более веские причины, поми мо слишком интимных, которые открылись мне постепенно, не сразу

.

Они касались занятий Джузеппе Дзага, который с трудом переносил озорство молодой женщины и ее насмешливо презрительное отношение ко всему, что принимало видимость могущества, тайны и неизме римой глубины

.

Терезина имела с земным естественные и счастливые отношения и не верила ни в какое небо, кроме неба венецианского карнавала, и ни в какой ад, кроме земного ада нищеты и страдания

.

Но Знание, к которому отец считал себя причастным, требовало бла гоговения, а иначе оно не могло проявляться и действовать;

излечения по психологическому методу не совершались, если в них не верили, и нельзя было мысленно призвать Рок, если вокруг хихикали

.

Потустороннему нравятся тени

.

У Терезины теней не было, разве что солн цу удавалось выманить у нее одну – ее собственную

.

Все в ней было ясным и улыбчивым;

жизнерадостность несовместима с могильными глубинами

.

Из этого, конечно, можно сделать вывод, что Терезина была поверхностна и что в ней жили легкость и беззаботность, не свой ственные надежным произведениям, но придающие остроту недолговечному

.

Но с таким же успехом можно упрекать воду за то, что она прозрачна, или обвинять журчание источника в том, что камни интересуют его только потому, что отражают эхо

.

Терезина, Анна-Мария-Терезина Маруффи, была внучкой Сципио Маруффи, знаменито го исполнителя ролей Панталоне, Капитана, Бригеллы;

родители умерли во время эпидемии чумы, когда девочке было пять лет

.

Ее приняла к себе труппа Портагрюа, и до замужества у нее не было другой семьи, кроме бродячих артистов, которые разъезжали по полуострову, не появляясь в южных городах, где для женщины играть на сцене считалось неприличным

.

Портагрюа, который умер в девяносто два года во время представления «Арлекин у Бриган дена», обожал девчушку

.

Не только род занятий обрекал его на путешествия;

постоянные Ромен Гари Чародеи перемещения были необходимы, чтобы скрываться от блюстителей нравственности, которой постоянно бросали вызов критический, язвительный склад его ума и вольнолюбивый харак тер

.

Гольдони сказал о нем, что «этот парень упорно отказывался платить дань несчастью»

.

В ответ Сципио написал отцу итальянской комедии: «Несчастье – бездарный персонаж, эту роль ему то и дело подсказывают сильные мира сего, князья, правительство и Церковь

.

Основной автор текста – всегда Церковь»

.

Терезина, вероятно, унаследовала от этого buonuomo (так Венеция называла просто хорошего человека) его ужас перед подчинением и послушанием и способность рассматривать жизнь как восхитительное развлечение с мучительными и порой жестокими антрактами, которые приходится пережидать

.

Настолько же мало соответствовала она условиям, в которых отец раскрывал свои дарования, и так же мало – серьезности и тайне! Молодая госпожа не питала уважения к Секрету Третьей Пирамиды, к опасным силам, которые знаменитая Hirarchie des Rose-Croix даровала посвященным, к Треугольнику Иезе кииля и ко всем прочим принадлежностям потустороннего мира, откуда отец черпал столько эффектов для поддержания авторитета у клиентуры, и Терезина фыркала от смеха, когда го ворили о бессмертии

.

К миру и его пошлости она относилась плутовато и по-родственному, что встречается у людей из народа, живущих в полной нищете, но неприятно поражало в приличном санкт-петербургском обществе, более питающемся от духа, чем от корней

.

Нет никакого сомнения, что отец совершил ошибку, женившись на Терезине, и что они не были созданы друг для друга

.

Джузеппе Дзага страдал от этого тем более, что питал к молодой женщине любовную страсть, проявляющуюся с большим пылом, такая привязанность напоминала безнадежные усилия опытных мужчин, которые, увлекаемые течением времени, цепляются за какой-нибудь молодой стебель тростника, – это всегда жалкое зрелище

.

Я тоже страдал, не только из-за любви к Терезине, но и потому, что обожал отца;

не было ничего более тягостного, как видеть его в роли мольеровского старикашки

.

Когда до меня, в свою очередь, добрались ржаные кинжалы старости, я ограничился тем, что стал искать любви у воспоминаний, а наслаждений – у проституток;

и любовь, и наслаждение ладит между собой, а если их сумма не равна счастью, то нужно утешиться, думая, что главному свою жизнь не посвятить

.

Иерархия розенкрейцеров (фр

.

)

.

Здесь и далее – аллюзия на масонскую тематику

.

Ромен Гари Чародеи Глава XI Купец Охренников построил для себя пышное и торжественное жилище;

казалось, от этой помпезности отяжелели сами камни

.

Дворец, как говорили среди слуг, желая угодить хозяе вам, вмещал в себя двадцать основных комнат, к которым прибавлялось множество комнат, укромных уголков и клетушек разного рода, предназначенных для прислуги;

они составля ли наиболее оживленную часть помещений

.

В этих комнатках часто размещались приезжие гости, все – более-менее таинственные лица, в большинстве своем итальянцы или немцы, сбежавшие из своих стран по причинам, которых отец и сам не знал и о которых никогда не выспрашивал

.

Речь шла о людях, пришедших по рекомендации той или иной масонской ложи, членом которых отец был

.

Таков был и доктор Шарах, обвиняемый курфюрстом саксонским в «заражении умов воображаемой субстанцией на основе идей, которые толкают честных лю дей к безумию и подстрекают к отрицанию княжеской и божественной власти»

.

Я цитирую здесь указ о его заключении в кандалы, который до сих пор хранится в архивах Вольсбаха

.

Его обвинили в возбуждении восстания против налогов в Саксонии в 1775 году

.

Это был обращенный еврей, которого отец выдавал за графолога;

тогда графология как наука только начиналась, но Шарах, вопреки своей воле вынуждаемый ею заниматься, в конце концов и вывел ее первые незыблемые правила

.

Мы обнаружим их изложение в «Трактате о руке», который он напечатал в Мангейме по возвращении из России, до того, как вскоре умер в тюрьме, где сидел по обвинению в «демократических действиях»

.

Это был человечек тщедуш ный и подвижный, как мышь;

его тревожные глаза беспрестанно шныряли туда-сюда словно в поисках выхода;

казалось, он обмирал со страху

.

Отец много с ним повозился, прежде чем избавил от любопытного своеобразия его речи

.

Неизвестно, под воздействием какого влияния он находился или чем был одержим, но он поминутно, кстати и некстати, произносил слово «свобода», и, разумеется, большинство неприятностей было у него из-за этого

.

Отец влепил мне одну из редких пощечин, которые я когда-либо получал от него, потому что я не мог удер жаться от смеха, слушая, как Шарах говорит

.

Никогда после я не видел существа, которым управляла неведомая внутренняя сила;

она принуждала его безостановочно повторять опасное слово, произнесения которого он, однако, изо всех сил пытался избежать

.

Это выглядело так:

– Не оказали бы вы мне любезность свобода свобода передать перец свобода свобода свобода свобода благодарю свобода вас

.

После этого случая отец, несомненно сожалея о своей горячности, заглянул ко мне в комнату, где я томился

.

Он объяснил, что некоторые люди, тревожные по своей природе, беспрерывно думают о каком-нибудь слове, которое ни в коем случае нельзя произносить, и, несмотря на это, они его постоянно произносят – потому что они все время думают о слове и потому что действует необычайная концентрация внимания

.

Джузеппе Дзага удалось избавить великого невротика от навязчивости с помощью нашего дворецкого Осипа, которому было поручено втыкать булавку в руку немца всякий раз, когда он изречет роковое слово

.

Тем не менее результат был таков: наш мученик свободы стал изъясняться таким способом, который не помешал нам с Терезиной давиться от хохота

.

– Добрый день, молодой человек, ай! ай! – говорил он

.

– Рад ай ай ай! вас видеть ай!

Шарах за несколько дней до возвращения в тюрьму родной страны перешел обратно в иудаизм, решив, наверное, что ему уже нечего терять

.

Ромен Гари Чародеи В комнатах четвертого этажа жили и некоторые из тех людей, которые казались поте рянными на земле, чужими для всех и для себя самих, существующих вне времени и про странства

.

Я часто встречал их в доме, мне всегда казалось, что они предназначены совсем к другой жизни, более легкой и благоприятной, и что они появились среди нас по какому-то небрежению или упущению Рока, крупного поставщика игрушек

.

В минуты мечтаний, кото рые я до сих пор называю «лавровские минуты» – в честь лесов, где я вырос, был посвящен в тайны невидимого, но населенного многими существами мира и приобрел столько друзей, я представляю себе Рок, Полишинеля, который как мог старался не доводить свою склонность к комическому до трагедии, исчерпав, наверное, без остатка весь свой репертуар

.

В другие мгно вения – я подробно рассказал о них в другом месте – я видел его в образе обезьяны-божка, неспособного различить проделку и розыгрыш;

от резни, страдания и террора

.

На вершине этой пирамиды из шуток и фокусов уже нет различий между смешным и ужасным;

чувстви тельность растворилась где-то среди веревочек, механизмов и мастерских приемов, которые всегда одни и те же, идет ли речь об уморительной шалости или о кровавой трагедии

.

Это вопрос исключительно пропорций, значения, которое придают «разлитому маслу»

.

Я пытался не осознавать этого по соображениям гигиены;

жизнь и смерть, жестокость и смех казались мне искусством для чьего-нибудь искусства

.

В результате когда я входил в одну из таких комнатушек, то часто заставал там пер сонажей, которые словно были созданы для того, чтобы тешить других людей, показывая несчастья и неудачи своей собственной жизни

.

Вспоминаю о теноре Джулио Тотти, он уже не довольствовался красотой своего голоса, но ссылался на красоту идей, забывая, что та ким способом не извлечь страстные трели basso profondo, не вызвав при этом рвоты, что и случилось с ним в Турине во время голодного бунта 1770 года

.

Семья Санчес из Испании, музыканты-карлики, приехавшие в Россию после провалов при всех наиболее просвещенных дворах Европы, где уже приживалось понятие «хорошего вкуса», рокового для карликов и шутов

.

.

.

Английский астролог Перси Келлендер, старик с тонкими чертами лица, на котором одиноко выступал огромный, крючковатый нос, был вынужден покинуть Вену после того, как открыл на небе новую звезду, звезду «свободы народов», и провозгласил «конец всем власть имущим»;

жена и сыновья поместили его, как слабоумного, в Бедлам

.

Его вызволило оттуда лишь заступничество лорда Дерби, который подчеркнул перед Питтом, что таким способом несчастье стремилось сохранить в безопасности сильных мира сего, их покровителей

.

.

.

Терезина проводила целые часы в компании этих мечтателей;

она лила слезы над рассказа ми об их язвах и ранах и заявляла мне, что однажды народ возьмет их под свою защиту

.

Народ был для нее тем же, чем были для меня лавровские дубы: заколдованным лесом, способным на любые превращения, который ждал только благодатного порыва ветра, чтобы пораженным злой судьбой вещам вернуть их настоящий облик – облик радости и счастья

.

Что же касается меня, то я, немного ревнуя, находил этих канатоходцев забавными, но неопытными: они не умели проявлять в нашем деле сноровки, которая нужна иллюзионисту, чтобы играть с огнем, не беспокоясь о галерке, а ведь публика перестает развлекаться, как только чувствует, что огонь может перекинуться за рампу

.

Это было в одной из таких «проходных», как их называли, комнат, где я находился с Те резиной, когда услышал из уст некоего молодого швейцарца, что отец приютил у себя слова «свобода, равенство, братство», соединенные друг с другом наподобие святой и нераздельной троицы

.

Молодого человека звали кавалер де Будри, он преподавал французский язык в Цар скосельском лицее, где обучались лучшие из русской молодежи

.

Он читал нам письмо своего Глубоким басом (ит

.

)

.

Ромен Гари Чародеи брата, который сообщал о парижских новостях

.

Лишь многие годы спустя, пробегая глазами книгу господина Жерара Вальтера, опубли кованную в 1933 году в издательстве «Альбен Мишель», я узнал, что кавалер де Будри в действительности был Давидом Мара, или Маратом, братом известного поставщика голов на гильотину

.

Терезина выслушала его молча

.

Ее лицо было безучастным, но стало до странности блед ным

.

Я услышал, как она сказала почти шепотом:

– Окажите любезность, господин де Будри, перечитайте эти три слова, пришедшие к нам из Франции

.

– Свобода, равенство, братство, – повторил молодой преподаватель, немного смутившись, так как не разделял идей своего брата, был благомыслящим и осторожным в суждениях

.

Реакция Терезины поразила меня

.

Она разразилась рыданиями и убежала

.

Несколько дней я не мог сказать ей ни слова: можно было подумать, будто она боится, что чья-нибудь речь спугнет волшебное эхо, звучавшее всегда

.

Большинство этих посвященных прибыли из других мест – слова «другие места» часто вызывают в моей памяти самые отдаленные планеты, – они пользовались гостеприимством отца, чтобы забыться или перевести дух

.

В них была общая черта – они присваивали мысли, как принадлежности своей maestria, но вместо того, чтобы заставить нематериальную при роду сиять приятным блеском и радоваться восхищению публики, они пытались дать жизнь неживому и так изменить мир

.

Само собой разумеется, что власти не были в восторге от того, как эти люди хотят раздвинуть границы сцены, и считали их разносчиками заразы

.

Однажды я спросил отца, почему он укрывает столь небезопасных компаньонов

.

Джузеппе Дзага, сидя за карточным столом и читал газету, сделал неопределенный жест рукой

.

Его лицо омрачилось

.

Не знаю, охватила ли уже его страсть к правдивости, как случа ется иногда с бродячими артистами, уставшими от иллюзионизма;

они тогда начинают мечтать о запретных вершинах, которых искусство достигает только для того, чтобы умереть от жаж ды в ногах у недосягаемой реальности

.

Я выбрал неудачный момент для вопросов

.

Терезина только что устроила мужу ужасный скандал, упрекая его в том, что он стал «мелкой сошкой», что он выносит горшки за Екатериной, которую он пытался в то время излечить от хрони ческих запоров

.

Она обзывала его «царским лизоблюдом и

.

.

.

», но здесь я пропускаю слово, простительное для кьоджийского диалекта, но не для философского языка

.

– Они не опасны

.

Не говоря ни единого слова по-русски, они ничуть не задевают народных масс

.

А что касается высшего света, то его это забавляет, как забавляли Екатерину возму тительные и кощунственные слова господ Дидро и Вольтера

.

Еще несколько лет, сынок, мы будем оставаться дрессированными собачками, выступающими в гостиных лучших домов

.

По том

.

.

.

потом

.

.

.

Мы увеселители, которые готовят оружие, оттачивая клинки в своих изящных играх;

оружие это называется разумом и сверкает сейчас своей пустотой и легкомысленно стью, но однажды народ схватит его и

.

.

.

Он замолчал

.

Я сказал так, не догадываясь еще, что отец страдал тогда первыми при ступами болезни, которая часто набрасывается на чародеев, когда они начинают мечтать о настоящей власти

.

Я понял позже, какой страшный характер могут принять у нас такие кри зисы

.

Они нередко приводят к молчанию, потому что искусство жестоко вас обманывает и его чудеса только подчеркивают несостоятельность, когда речь идет об исцелении людей от несчастья

.

Я извлек пользу из этого вывода к середине XX века, отказавшись от литерату ры, что наделало много шуму;

в прессе я объяснял свой отказ писать тем ужасом, который мне внушает положение человечества, войны, голод, всеобщее невежество

.

Так я получил Гран-при Эразма по литературе

.

Ромен Гари Чародеи Простите мне это отступление, эту передышку на последних этажах дворца Охренникова по дороге к тайному месту, которое он скрывал под своей крышей;

я должен был открыть реальные доказательства ссор между Терезиной и отцом

.

Я остановился в конце большой мраморной лестницы, на переходе к узкой, так называемой черной лестнице для прислуги;

первая предназначалась для особых случаев

.

Нужно пройтись по этим местам и рассказать о них, потому что они находятся на нашем пути и при случае служат убежищем для некоторых из увечных в душе и в идеалах;

в просвещенной Европе их становилось все больше и больше

.

Теперь быстро поднимемся еще на пол-этажа по винтовой лестнице и остановимся перед тяжелой дверью из мореного дуба с ржавым висячим замком, должно быть, еще времен «каменных мешков» Ивана Грозного

.

Я уговаривал, умолял ключника Зиновия и угрожал донести отцу о том, что неоднократно заставал его с бутылкой итальянского вина в руке, и все-таки добился, чтобы он указал мне место, где спрятан ключ от сокровищницы

.

Я повернул в замке огромный ключ и попал на берега, где древняя река Дзага оставила тысячу следов своего долгого земного бытия

.

Кажущаяся бесполезность барахла, которое я там обнаружил, поразила меня больше все го и распространила по чердаку аромат тайны

.

Эта никчемность означала, что у каждого предмета есть какой-то секрет: под его внешне обыденной оболочкой он скрывал магические возможности, которые непосвященные вроде меня были не в состоянии постичь

.

Здесь были огромные зрительные трубы с системой увеличительных стекол – они наверняка предназнача лись для взгляда в будущее;

компасы, похожие на пауков, стоящих на огромных заостренных лапках посреди карт, карты показывали не небо, не землю, но какую-то другую вселенную

.

Они были испещрены цифрами и записями на арабском и еврейском, на которые православные не должны были смотреть, потому что, как говорил наш сосед, поп Живков, евреи вклады вали в свои письмена тонкий яд, способный проникать в душу при чтении

.

Были здесь и солнечные колеса, статуэтки индийских и египетских божков, от которых шел невыносимый смрад, были и решетки для астрологических вычислений (место для смерти скромно пустова ло), и шкатулки, запечатанные со всех сторон, так что казалось почти очевидным, что внутри сидит черт

.

Зиновий, здешний хозяин, объяснил, что распятие в виде полукруга, валявшееся на полу, искривил в Средние века дьявол, когда распятие прилипло к его копыту

.

Пол был завален книгами, большинство из них тоже были запечатаны;

легко можно представить себе, какое позорное у них было содержание, раз они гнили под воздействием своей собственной внутренней желчи

.

Пнув одну из них ногой, я увидел, что она услужливо раскрылась, выказав нетерпеливое намерение погубить мою душу;

мой испуганный взор выхватил рисунок осла и женщины, которые взобрались друг на друга совершенно не так, как того требует перевозка грузов

.

Думаю, что именно из-за книг, которыми был набит чердак, отец запретил ходить сюда

.

Так как мое любопытство всегда одерживало верх над страхом, я все же рискнул и, по листав несколько, обнаружил, что отношения между мужчиной и женщиной предоставляют много возможностей, которых я, по простоте своих желаний, еще не мог вообразить

.

Еще здесь были философские труды: «Книга об изначальной демократии в природе» Сибилиуса Арндта, «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева и другие достойные порицания книги

.

За это произведение Радищева, осмелившегося описать условия жизни крепостных при Екатерине, приговорили к смертной казни, заменив это наказание ссылкой в Сибирь

.

Существование подпольной библиотеки оправдывал тяжелый висячий замок на двери;

отец» должно быть, боялся тюрьмы, которая ему угрожала бы, стоило только властям сунуться на чердак, потому что и в те времена, и в наши дни книгам в России придают большое значение

.

Среди других предметов, устройство которых было мне совершенно неясно, были также Ромен Гари Чародеи и какие-то аппараты, вывезенные, вероятно, дедом Ренато из Италии и служившие ему под держкой в дни старости

.

Коллекция занимала целую полку и была разнообразна по формам, оттенкам, материалам, консистенции и размерам

.

Большинство было сделано из венецианско го стекла

.

Эти предметы, выстроенные в ряд, не были, как я сначала подумал, жертвами, принесенными по обету, которые изготавливают калеки к больные но образцу того или ино го страдающего члена и затем устанавливают в церкви с благодарственными молитвами за чудесное исцеление

.

Я вспомнил, что персонажи комедии, Капитан и Бригелла, появлялись на сцене, экипированные таким образом

.

Но не думаю, что дед Ренато ставил их в церк вах

.

Что меня немного удивило, так это маленькие билетики, привязанные к каждому из этих энергичных отростков;

на них, хотя чернила и поблекли, можно было еще прочесть сло ва, начертанные рукой, остававшейся у деда более твердой, чем все остальное: «Для моей малышки Машеньки

.

Для толстушки Кудашки

.

Для бездонной Генички

.

Для нежной Ду шеньки»

.

Одному Богу известно, что это означало

.

Но я догадался, что старый чародей вел речь о какой-то ловкой хитрости, чтобы до конца удовлетворить требования публики, в дан ном случае ее женской составляющей

.

Впрочем, думаю, что из всех нас именно Ренато Дзага достиг наибольшего успеха в искусстве развенчания иллюзий

.

Когда господин Андре Галеви в книге о плутах восемнадцатого века говорит нам, что «жизнь Ренато Дзага была жизнью крупного шарлатана;

подозреваю даже, что он надеялся заменить законы природы на законы, установленные великим Братством шутов, плутов, фокусников и иллюзионистов всех мастей», то он высказался об этом как бездельник» а его фраза является, если хорошо подумать, пло дом цивилизации

.

Не старались ли все великие люди изменить законы природы по нашим собственным представлениям, правилам и человеческим меркам, чтобы избежать безликой и слепой дикости, которая руководит нашим рождением? Прошу прощения перед читателем за эти размышления, для меня нет ничего тягостнее, чем быть заподозренным в каком-либо философствовании;

я считаю, что философии вообще не существует

.

Целый угол чердака занимали реликвии, которые Ренато Дзага вывез из Венеции

.

Впо следствии он продолжал регулярно закупать их у фабрикантов нашего родного города

.

Здесь можно было найти кусочки Святого Креста, снабженные аккуратными этикетками с еще раз личимыми ценами того времени, частицы плащаницы Христа, на которую один Рим имел исключительные права, но на которую осмелились посягнуть венецианцы, рискуя быть отлу ченными от Церкви

.

В банках, похожих на те, в которых наша кухарка Марфа заготавливала варенья, плавали в уксусе правый глаз святого Иеронима, несколько волосков Богородицы, волосы из бороды святого Иосифа, розовый сосок святого Себастьяна и даже целая стопа святого Гуго в хорошем состоянии, такие же две правые стопы находились в монастыре Свя того Бенедикта, а три левые – в монастыре Бальзамо

.

Очевидно, что это были пустяки по сравнению со святынями, находящимися в ста пятидесяти религиозных заведениях нашей лагуны, хотя подробности об этом я узнал только позже, читая «Жизнь, величие и упадок Венеции» господина Рене Гердана, опубликованную в 1959 году издательством «Плон»

.

Так мне стало известно, что в церкви Святых Симеона и Иуды находится голова святого Симеона и целая рука святого Иуды;

тело же святого Теодора было собственностью церкви Святого Сальватора, тело Святого Иоанна – собственностью церкви Святого Даниила и что в самой известной церкви Святых апостолов Филиппа и Георгия хранятся не только голова святого преподобного Филиппа и рука святого великодоблестного Георгия, но и «тело Святой Марии, девственницы-мученицы, дважды невредимое», как говорит автор

.

Поскольку наше ремесло и мои корни не слишком развивают подозрительность и неверие, то я отсылаю скептически настроенных к вышеуказанному сочинению;

из него видно, что христианские коллеги деда Ренато предлагали ни больше ни меньше как жезл самого Моисея, плавающий в уксусе для Ромен Гари Чародеи поклонения падкой до чудесного толпы

.

Наконец, на чердаке были предметы, напоминавшие о наших первых шагах: жонглерские мячи и кольца, крапленые карты и игральные кости фокусников, поддельные шкатулки с двойным дном, магнитные цепи, звенья которых казались крепко соединенными, тогда как достаточно было одного движения кисти руки, чтобы разорвать их, и в особенности маски, бесчисленные маски, зеленые, белые, голубые, красные, алые;

они избавляли шута от заботы о выражении лица, высвобождая его тело

.

Можно презирать эти тайные пружины во имя настоящей гениальности, но без них не было бы ни Тициана, ни Гёте, потому что мастерство – не что иное, как умение ловко спрятать свою «кухню», закулисную сторону профессии и содержимое переполненных рукавов

.

Короче говоря, чердак был битком набит всем необходимым для надувательства

.

Пришел день, когда критики начали наперебой расхваливать мою искренность и честность и когда я наконец увидел в себе достойного наследника своего отца, тогда-то я понял, по чему отец так строго запрещал заглядывать на чердак

.

Чтобы хорошо делать что-то, надо верить в то, что ты делаешь, если же ясно видишь, на чем держится твое дело, потеряешь непосредственность, чувство, вдохновение, которые и отличают искусство от искусности и дают ему привкус подлинности

.

Позже, когда эта сторона работы, эта роль, которую автор играет, исполняя своих персонажей и выполняя все требования к технике, процессу, отделке, привлечению внимания и продумыванию, когда вся эта лавка с инструментами видна как на ладони и реквизит находит ловкое применение, тогда опасность миновала, потому что чародей со временем стал доверять себе, осмелел, обрел необходимую уверенность и стал шарлатаном и теперь никакое осознание, никакая утонченная щепетильность не могут ему помешать

.

Ромен Гари Чародеи Глава XII Это было в углу чердака, где я почувствовал себя вором, обнаружив стопку дерзких и даже кощунственных писем, чтение которых привело меня в ужас и открыло некоторые при чины разногласий между Терезиной и отцом

.

Письма занимали целую полку на этажерке;

их защищала паутина, сотканная столь тщательно, что я не мог не увидеть в ней действие чьей-то зловещей, преднамеренной воли

.

К этим документам нельзя было протянуть руки, не нарушив паутины, тем более отвратительной, что там царил подвижный, черный, мохнатый паук, от которого я не ждал ничего хорошего

.

Письма были запечатаны, но сургуч поломан;

меня неудержимо влекло к ним

.

На чердаке лежало бесчисленное множество других рукописей и писем, валявшихся повсюду вперемешку со сломанными скрипками, арфами, у которых лопнули струны, с каленными клавесинами и нотными листами, но я хотел эту стопку, и только ее

.

Наверняка паук раззадорил мое столь упорное любопытство: присутствие этого маленького, толстого сторожа придавало сокровищу вкус запретного плода

.

Противостоять искушению я не мог

.

Однако не мог и решиться про сунуть руку сквозь это гнусное царство

.

Я пробовал обойти его сверху, подальше от паука, там, где нити были расположены широко

.

Но существо побежало к моим пальцам с необы чайным проворством, и мое воображение – дар или порок, унаследованный от предков Дзага, – особым способом оживленное воспитанием, полученным от приятелей-дубов в Лаврове, – опять сыграло со мной злую шутку

.

Я уже догадался, что имею дело не с насекомым, что мох натое и, без сомнения, ядовитое животное поставлено сюда темными силами, чтобы следить за запрещенными документами, доступными лишь для посвященных

.

К этому прибавилось убеждение, что передо мной человеческое существо, мужчина или женщина, заколдованное и превращенное по приказу высших органов в строптивого и враждебного часового

.

Убеждение было тем более сильным, что я несколькими днями раньше прочитал книгу, которую нашел здесь же, на чердаке: «Большой алфавитный указатель по генеалогии ада» Вальпургия

.

Я быстро отдернул руку и хотел было проиграть в неравном бою, как получил урок, сыгравший в моей жизни важную роль, потому что помог сначала почувствовать, а затем лучше понять глубокие удары, которые однажды нанесли народные низы верхам общества

.

Итак, я был готов капитулировать перед сторожем Секрета, затаившимся в своих сетях;

он двигал лапками и с угрозой глядел на меня маленькими глазками, когда услышал позади себя шорох, Я оставил чердачную дверь приоткрытой, и сын старого Трофима, Петька, с которым, невзирая на запрет синьора Уголини, боявшегося, что я подхвачу вшей или перейму вредные привычки, общаясь с чернью, я часто играл на заднем дворе, воспользовался этим и проник на чердак

.

Это был мальчишка моего возраста, с короткими ногами, румянцем, словно осенние яблоки, и светлыми, будто летняя пшеница, волосами

.

Во времена великих решений, когда речь шла о том, как перемахнуть через высоченный забор или влезть на вершину дерева, он обычно подтирал нос рукавом;

его голубые глаза решительно смотрели на препятствие

.

Сейчас, прежде чем я успел объяснить ему, в чем состоит дело, и дать приказ к отступлению, он уже сделал шаг вперед и несколькими энергичными движениями кулаком, а затем каблуком положил конец существованию и паутины, и ее создателя

.

Так, в тринадцать лет я присутствовал при том, как проявились неожиданные и грозные силы, таящиеся в народном сердце, и хотя мне понадобились годы жизни и много опыта, чтобы извлечь пользу из этого урока, но с этого момента я почувствовал, что народ нельзя забывать, Ромен Гари Чародеи что это одновременно и клиентура, и материал, и поддержка, и возможности, которые ни один из Дзага не может выпустить из рук

.

Во всяком случае, в одно мгновение Петька проделал всю грязную работу, мне остава лось только воспользоваться этим

.

Сломанные сургучные печати меня немного смущали, я начал просматривать другие бумаги, загромождавшие этажерку

.

Здесь находились всякого рода инструменты, которые наш род применял в своей профессии

.

Я не был еще достаточно воспитан, или, как говорят сейчас, просвещен, чтобы оценить настоящую стоимость обго ревшего пергамента, изъеденного Временем и червями, акта «подлинной» сделки, согласно которому Фауст даровал Мефистофелю известные и неотъемлемые права

.

Здесь также лежа ла исповедь Вечного жида, сделанная в 1310 году перед инквизиторами Венеции, в которой это тысячекратно проклятое создание называло своих сообщников среди венецианской ев рейской общины, имевших секретное поручение не только против Республики, но и против истинной веры

.

Эта исповедь Вечного жида позволила великой казне сильно пополниться, ведь были конфискованы состояния богатейших семей Синедриона

.

Мой равнодушный взгляд скользил по списку чудесных исцелений с помощью святого Анодена, где были указаны име на и свидетельства каждого исцеленного

.

Это была работа одного из моих предков Ренцо Дзага по заказу францисканцев

.

Еще здесь находилась настоящая исповедь Лютера, которую он сделал при смерти, из нее становилось ясно, что этот осквернитель подчинялся демону и что в обмен на позорную помощь он посеял в христианстве смуту и ересь

.

Рукописи были тщательно разложены по векам, и я заметил, что в этом порядке они следовали от магии к философии, от могущества Бога и дьявола к человеческой власти: гуманистический период открывался на сияющую перспективу счастья, на рай, покидавший небесные кварталы, чтобы прочно обосноваться на земле

.

Наконец я решился взяться и за письма с треснувшим сургучом

.

Сердце сильно билось, мне казалось, что все в этом месте живет какой-то таинственной жизнью;

надо было остерегаться, она могла возникнуть внезапно из глубины своей кажущейся невинности и превратиться в когтистого и ухмыляющегося монстра

.

Но из этой недолгой борьбы с детством я вышел победителем, я схватил письма и развернул их

.

Я узнал руку Терезины

.

Почерк был неловкий, орфография привела бы в ужас бедного Уголини, но письма бы ли составлены с такой живостью, насмешливостью и даже злостью, что мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к подобной свободе выражения

.

Каждый лист украшал рисунок, такие тогда называли гротесками, а позже – карикату рами

.

С той жесткостью штриха, которую я найду после у Доре и Домье, они изображали отца, изображали с различных точек зрения, забавных конечно, но задевающих мое сыновнее чувство уважения

.

От слизняка, пса, дождевого червя, жабы или обезьяны до лакея, шута и смотрителя за ночными горшками Екатерины, пробующего на вкус качество материала, до всего, что было способно выдумать воображение – не только неуважительное, но и терзаемое самым живым чувством

.

Кроме отца, Терезина так же точно прошлась по всем вельможам, окружавшим российский трон и саму государыню

.

Попади эти письма в руки властям, нас могли бы повесить, пото му что в Московии с этим не шутили;

неуважения не терпели ни в те времена, ни сегодня

.

Подобно трону, Терезина не пощадила и Церковь

.

О патриархе Герасиме, святом человеке, который столько сделал, чтобы помочь народу безропотно выдержать скорби, Терезина гово рила, что «его борода такая белая, потому что сердце хранит всю его черноту»

.

По поводу Григория Орлова она писала: «Ты знаешь, это тот, кто собственноручно задушил царя Павла, потому что единственное место, куда он еще не целовал свою любовницу Екатерину, – трон»

.

Ромен Гари Чародеи И добавляла: «Князь Потемкин проводит время в конюшнях, помогая царице забираться под лошадь, потому что наша государыня, если верить Дидро, – женщина большой глубины»

.

Смысла последней фразы я не уловил, но понял его гораздо позже, когда в поте лица стал зарабатывать себе на жизнь

.

Я был ошеломлен

.

Я не понимал, как моя нежная и веселая Терезина могла дойти до такой злобы и почему дочь бродячего комедианта забыла великий закон нашего ремесла, который состоит в том, чтобы нравиться, очаровывать, обольщать, развлекать, восхищать, но никак не оскорблять наших покровителей

.

Следует помнить, что хороший вкус был тогда правилом в искусстве и что потребовалось ждать почти два века, чтобы дурной тон получил официальное признание в этой сфере

.

Письма были адресованы «синьору Туллио Карпуччи, Бригелле, у вдовы Тасси, за церковью Святого Духа в Венеции»

.

Потом я понял, что Терезина передавала их дворецкому Осипу, ее поверенному, который с усердием передавал письма отцу, так что ни одно из них никогда не покидало Россию

.

Подобный способ говорить о великих мира сего привел меня в ужас, я был задет и оскорблен еще и тем, какой язык употребляла Терезина, рассказывая о своем супруге

.

«Я вышла замуж за человека, который притворяется вельможей, но у которого душа лакея;

он послужил бы господину Гольдони прелестным персонажем для одной из его комедий – он горазд лизать чужие задницы», – писала она

.

Вот что значит, подумал я, не получить иного воспитания, кроме воздуха Венеции и выкриков гондольеров

.

Я был еще слишком почтителен, как сегодня выразились бы – конформистом, какими часто бывают дети, и слишком несведущ, чтобы понимать, что сердце Терезины находилось на пересечении потоков, шум которых уже был слышен в Европе, и что свобода, о которой я знал только по плутням Арлекина, на Западе начинала затачивать перья, языки и ножи

.

Эта девочка, волосы которой то ли получили свое сияние и огонь от дневного света, то ли сами были живым источником света, была одним из тех существ, которые предвещают, отражают и зачастую определяют, того не зная сами, изменения в обществе

.

Терезина никому не была обязана своими непокорными идеями, ее природа хранила их в своих недрах, чтобы они хлынули в нужное время, как вкус и цвет заполняют плод без всякой предварительной обработки, разве что под воздействием тепла и света, когда все начинает вдруг двигаться, изменяться, просыпаться, расцветать и распускаться

.

Можно представить себе, какими захватывающими и тревожными могли быть эти порывы ветра, обжигающего, нового, это пробуждение соков, когда она находилась далеко от Италии, богатой на солнечные песни, в самом сердце сумрачной и стылой русской зимы

.

Я пробовал понять и, не решаясь обратиться к отцу с вопросом по столь тягостной для него теме и признаться в моих тайных походах на чердак, надумал спросить об этом саму Терезину

.

Для нее я стал, как она говорила, любимым котиком

.

Не знаю, то ли ей нравилось мое присутствие, то ли она всего лишь не терпела одиночества

.

Чтобы поговорить с ней, я выбрал момент, когда она лежала у камина на шкуре медве дя Мартыныча, старого, доброго, беззубого животного, умершего в преклонном возрасте и прожившего счастливую жизнь в вольере позади сараев, вот так она лежала и пролистывала нотный альбом, который ей прислал граф Памятин

.

Я всегда удивлялся, когда видел, что она читает партитуру, как будто речь шла о любовном романе;

выражение ее лица менялось вместе с нотами, переходя от меланхолии к веселости и от веселости к удовольствию

.

Ко гда какой-то пассаж ей нравился особенно, она принималась тихонько напевать, иногда она смахивала слезу;

можно было подумать, будто от страницы к странице музыка в ее глазах проживает жизнь, сотканную из бурь и радостей, поворотов и неожиданностей, что в конце она умрет или выйдет замуж, что ее похитят разбойники или увезет на коне возлюбленный, Ромен Гари Чародеи что она похожа на заколдованных персонажей лавровского леса, которых воображение должно освободить от чар, – на стрекозу, цветок, дерево или ноту

.

– Терезина

.

.

.

– Ах, Фоско

.

Ты только что спугнул несколько премилых нот

.

Слушай же, вот они

.

Она начала петь

.

Когда она пела, то этот несравненный голос, эта мелодия возносили меня на вершину счастья

.

Я так и не смог излечиться, избавиться от детской привычки отдаваться всем телом, всею плотью, человеческим обликом тому, кто меня восхищает, пугает или раз жигает мое любопытство

.

Когда я учил алфавит, буквы становились действующими лицами;

я увеличивал их, и они окружали меня, прохаживались, бродили вокруг, здоровались за руку, танцевали менуэт

.

Помню об одном «р», которое я научил танцевать казачок, одноногое «р» все время подпрыгивало и ударяло каблуком в паркет

.

Итак, я слушал голос, который умел из значков, начерченных в альбоме рукой старого графа, извлечь такое благозвучие

.

Мне даже не приходилось напрягать воображение, чтобы придать этому голосу человеческий облик, по тому что он уже существовал в образе Терезины, который так соответствовал ее счастливому виду

.

– Ну разве не хорошо?

– Терезина, я нашел на чердаке письма, которые ты написала твоему другу Карпуччи в Венецию

.

Осип не отдал их ямщику, а передал отцу

.

Эти письма никуда не отправлялись, они все здесь, наверху

.

На ее лице выразилась такая скорбь, что я почувствовал себя вандалом, как будто поджег по меньшей мере двадцать гектаров заколдованного леса

.

– Терезина!

Она рыдала, зарывшись лицом в мех бедняги Мартыныча

.

Я бросился на колени, взял ее за плечи, стал гладить по голове

.

.

.

Наконец я впервые позволил себе ласку, поэтому внезапно потерял всякую физическую устойчивость, тела не стало, в пустоте плавало только сознание

.

Я почти что испугался, помню только, подумал: вот так, когда умирают, душа

.

.

.

– Не прикасайся ко мне!

Я не убрал руки, инстинктивно догадываясь, что сейчас услышал первое в моей жизни женское «да»

.

Я наклонился над ней, обхватил за плечи правой рукой, рукой шпаги и защиты, и зарылся губами в ее волосах

.

.

.

Не знаю, сколько времени длились эти мгновения, в которых смешались нежность и запах

.

Счастье обретало форму, причина жить проявлялась передо мной во всей своей очевидности, со мной больше ничего не могло случиться, Я отпрянул только тогда, когда услышал какой-то треск, и быстро поднял голову, опасаясь, что это отец: но это был всего лишь мой старый приятель, огненный человечек, отплясываю щий на поленьях свою разноцветную джигу

.

Терезина выпрямилась и сделала одно движение, которое после я видел только у нищенок Кампо Санто: она вытерла слезы локонами

.

– Ох, я на него не сержусь, – сказала она

.

– Он меня любит

.

Ну да, он прочел письма

.

Он никогда ничего об этом не говорил

.

Я бы поняла, если бы он оттаскал меня за волосы, дал пощечину, выставил вон

.

.

.

Он славный

.

Но мы не созданы друг для друга, – Почему же ты вышла замуж за него?

– Я хотела есть

.

Я узнал, что, когда труппу бродячих комедиантов Портагрюа разогнали, потому что ста рого Арлекина обвинили в оскорблении правительства и в масонской деятельности, Терезине было пятнадцать лет

.

Ее приняла к себе семья Ардити, которые таким «благотворительным» образом поддерживали свое существование

.

Терезину определяли к какой-то содержательнице борделя, чьим ремеслом была поставка свежей плоти патрициям, столь же богатеям, сколь и беднягам

.

Тогда существовало поверье, что венерическую болезнь можно вылечить, если тому, Ромен Гари Чародеи кто ее обнаружит, удастся лишить невинности девственницу;

это милое суеверие продержа лось вплоть до XX века;

доказательство этому мы находим в «Истории сифилиса» доктора Шампре

.

Терезина не знала «медицинской» стороны этого дела, но оборонялась

.

Она сказала мне, что здесь шла речь даже не о добродетели, но о страхе, ведь тогда в Венеции каждое утро собирали десятки, сотни трупов людей, которых медленно или быстро, но с одинаковым результатом изгрызла французская болезнь

.

Один из ее приятелей, какой-то цирюльник – коновал, живший с Сантиной, enamorad’ой труппы Портагрюа, – сказал ей, что почти все синьоры и богатые торговцы города покрыты шанкрами, гноящимися ранами и различными язвами, так что самой чуме не найдется места

.

Были и другие причины

.

.

.

Она кого-то люби ла

.

.

.

Терезина встряхнула волосами, покраснела, не пожелав больше ничего говорить, потом опять бросилась на спину к Мартынычу: он всегда был очень ласковым медведем

.

Она лю била кого-то, правительство Венецианской Республики повесило его в клетке на всеобщее обозрение на площади перед собором

.

Он умер от холода и голода под взглядами благородных господ, которым нравятся подобные праздники

.

Да, это был разбойник, но он раздавал все свои деньги

.

Если бы он сберег их для себя, вместо того чтобы раздаривать народу в соот ветствии с разными идеями, он, может быть, и выкрутился бы

.

Его сообщникам удалось бы вызволить его

.

.

.

Но вот ведь как, его обвинили в том, что он покупает пустые желудки, и он отдал Богу душу

.

Да, душу: именно там Ренцо Стотти прятал эту отраву, которую раздавал

.

Сводня явилась за ней: вся в черном, лицо такое белое, такое синее, такое красное, словно речь шла о маске commedia, разве что эта маска не смешила

.

Да, она на все махнула рукой, как раз тогда она не ела уже два дня, потому что Ардити нарочно морили ее голодом, чтобы она приняла предложение сводни

.

Случаю было угодно, чтобы отец остановился у Ардити, которые содержали трактир «Красный мак», за памятником Коллеони;

он поговорил с ней чрезвычайно любезно;

так как они не были знакомы, Терезина рассказала ему все: всегда легче довериться чужим

.

Вот

.

Он окружил ее отеческой заботой и, после того как ее осмотре ли две акушерки, чтобы засвидетельствовать ее девственность, сделал ей предложение

.

Вот так это случилось

.

Она ни о чем не сожалела, кроме, конечно, смерти того

.

.

.

ох, нет, она не сожалела даже об этом: стоит начать сожалеть, и конца этому не будет видно, и это не жизнь

.

Я в волнении слушал эту исповедь и раздражался, ведь я чувствовал, что почти вырос

.

Руки наливались силой, грудь раздавалась вширь, и мной овладевало неугасимое желание изменить мир и сделать из него подмостки commedia dell’arte, где шло бы представление о счастье и радости

.

Последующие дни я проводил в состоянии горячечной эйфории, глядя на всех и вся – даже на тяжелые камни дворцовых охренниковских стен – с вызовом и гневом

.

Кулак сжимал гарду невидимой шпаги;

глаза выискивали уродливых великанов, в которых больше ничего таинственного не было, их звали Голод и Унижение;

одним пинком ноги я сломал стол из дерева ценных африканских пород, который стоял у меня на пути;

я тогда ясно видел перед собой господина Ардити, поставщика для сводни Чигоны

.

Синьор Уголини был шокирован, услыхав мои ругательства, раздававшиеся в зале, когда я поднимал взор к большому портрету дожа Фосколо и грозил ему кулаком

.

Я скоро стану величайшим из чародеев, которых когда-либо являл миру род Дзага;

я наполню желудки всех бедняков по всему миру и отрежу косы и уши всем, кто притеснял бедных

.

Я расхаживал из комнаты в комнату, покровительственно улыбаясь слугам: их судьба находилась в моих надежных руках, и я во весь голос распевал «Гром победы, раздавайся»

.

Я находил в этих решениях ни с чем не сравнимое наслаждение, таким образом, за неимением другого результата, оформилось, укрепилось и развилось мое литературное призвание

.

Поэтому излишне говорить, что это призвание творить внутри себя в одиночку совершенный мир могло привести меня только на Ромен Гари Чародеи путь искусства

.

Без сомнения, молодой барыне внушала чувство презрения и гнева та услужливость, с которой Джузеппе Дзага обольщал своих хозяев и служил им, но, кроме этого постоянного напряжения, существовали и другие причины разногласий между Терезиной и отцом, при знаки которых я непрестанно улавливал

.

Они были более скрытыми, и я об этом кое-что скажу

.

Очевидно, что, несмотря на все, может быть, слишком яростные атаки, Терезина не расцветала в руках своего супруга, как должно расцветать каждой женщине

.

Но что больше всего раздражало «мастера неизвестного», как его называли вслед за князем Вюртембергским, давшим ему это прозвище, – это насмешливо-издевательский склад ума Терезины

.

Казалось, она не принимала всерьез ни одного важного дела, которым занимались сильные мира сего, и раскаты ее смеха, раздающиеся на возвышенных вершинах, на самом деле принижали их до уровня земли

.

Сначала жена сопровождала отца в его поездках, но он быстро понял, что ее присутствие губительно влияет на его способности, иной раз полностью его обезоруживая

.

Это случилось при дворе князя Вюртембергского, самого благожелательного его покрови теля, когда это влияние имело особенно печальные последствия

.

В Европе жили только три семьи, обладающие тайной магнетизма, или сомнамбулизма, как тогда говорили;

это искус ство ревниво передавалось от отца к сыну: Дзага, Боз-Калерги и марран Жерон, обращенный еврей из Кадиса

.

Месмер впоследствии лишит их этой исключительной привилегии, прово дя публичное обучение, в которое он превратил этот метод внушения и научный характер которого он собирался установить

.

Поездка в Вюртемберг состоялась весной, после свадьбы, и сеанс прошел в загородном доме посреди острова, в честь дорогого друга – некоторые говорили: слишком дорогого – князя-философа, маркиза де Галлана

.

Всю ночь слуги в желто-черных шелковых ливреях, застывшие в неподвижности, держали над собой канделябры, терзаемые ночным ветерком

.

Благородное собрание расположилось вокруг кресла, где отдыхала госпожа де Вир, нынешняя любимица, муж которой только что был отправлен с каким-то поручением в Польшу, Отец склонился уже над ней, мягко положив руку на плечо дамы

.

Сейчас он переместит ее, говорил отец, в прошлое, во Флоренцию, и проведет по дворцу Лоренцо Великолепного, которого она и опишет окружающим

.

Терезина, от которой я узнал про эти события, объяснила мне, что отец, чтобы ввести пациентку «в состояние», заставлял ее читать некоторые французские и немецкие книги о Возрождении, так как надо было облегчить ей топографию сна и таким образом убедить присутствующих

.

– Закройте глаза, мадам, дышите глубже

.

.

.

Его руки произвели несколько пассов перед лицом красавицы Ульрики, и в этот момент произошло событие столь же неожиданное, сколь и неуместное

.

Отец почувствовал какую-то дурноту, А точнее, испытал ощущение, что более сильная воля вытеснила его волю, и

.

.

.

его охватило неудержимое желание смеяться

.

С мертвенно-бледным лицом и испариной на лбу он боролся изо всех сил против беспамятства, потери магической силы и против взрывов хохота, которые труднее всего было сдержать и которые спазмами пробегали по его телу

.

Он поднял растерянный взор и стал искать вокруг источник чужой воли-смутьянки

.

И нашел его во взгляде Терезины

.

Обожаемое лицо его юной супруги выражало настолько заразительную иронию, что отец, сделав несколько последних отчаянных попыток и едва не расхохотавшись, что было бы для его репутации и карьеры гибельным ударом, не нашел ничего лучшего, чем изобразить обморок, который приписал после «преизбытку магнетических потоков»

.

Он пришел в себя через несколько мгновений, и хорошо сделал, так как госпожа де Вир с застывшим взглядом и в каталептической позе продолжала оставаться в мраморном двор це во Флоренции, и отцу пришлось приложить немалые усилия, чтобы вывести ее оттуда

.

Ромен Гари Чародеи После этого между «мастером неизвестного» и его резвой супругой произошло объяснение и столкновение, в которых не было никакого магнетизма и сверхъестественного, потому что у Терезины под глазом появился синяк

.

Отец, когда ему изменял светский лоск, приобретенный семьей Дзага при дворах, где им приходилось бывать, мог драться не хуже погонщика мулов из Кьоджи и оскорблять почище бондаря из Риальто

.

Ромен Гари Чародеи Глава XIII Я еще не знал о мучительных трудностях, которые порой отягощают интимные отношения между мужчиной и женщиной, когда дверь спальни закрывается за ними

.

Прошло много лет, прежде чем отец, измученный воспоминаниями и сожалениями, предоставил мне объяснения, которых я от него и не требовал, потому что уже испытал к тому времени подобные неудачи и знал, как к этому отнестись

.

По выражению, которое он употребил в тот момент расте рянности, Терезине в его руках «не удавалось добиться своего»

.

Сперва поверив в проклятье природы, он вскоре понял, что сталкивается вовсе не с каким-то нечаянным и бессозна тельным препятствием, но с умышленным и упорным отказом

.

Когда, обнимая Терезину, он бросал взгляд на лицо своей юной супруги, стараясь поймать трепет, предвещающий неот вратимое приближение счастливого удовлетворения и дающий любовнику нежное позволение завершить начатое, то видел в нем лишь враждебность, остановившийся взор, расширенные зрачки, застывшие черты лица, зубы, сжатые в отказе, упрямое «нет!», которое Терезина бросала самой себе, не давая выхода наслаждению, чтобы испытать мстительную радость, несомненно более важную для нее и более высокомерную, чем другие радости

.

Всем знаком этот отказ в удовольствии, происходящий от тайной или явной внутренней злобы, которая иногда намеренно поддерживается и питается этими горькими победами, заставляет мужчину обращаться за помощью к самому себе и доставляет удовлетворение, часто более желанное и более необходимое, чем успокоение чувств

.

Это был страстный поединок;

Джузеппе Дзага истощил в нем свои жизненные силы, гоняясь за победой, которую нельзя одержать, а можно только получить в дар

.

Отец в своей мучительной исповеди дошел до самого края и, когда признавался сыну в унижениях, которые он терпел от той, которую страстно любил, то его голос приобретал жалобное звучание, англичане называют это self-pity, голос становился гну савым, плаксивым, словно голос клошаров, которые делают себе татуировки с надписью «не везет», утверждая в собственных глазах свою неудачливость

.

Я узнал, что отец часами перемешивал в своем кабинете вещества и отвары, надеясь найти мудреный рецепт, который позволил бы ему, как говорят Б таких случаях, «продлиться», при нудить Терезину к удовлетворению и вырвать у нее крики счастья, что так тешат тщеславие самцов

.

Он испытывал эти микстуры на себе, вызывая тошноту и страшные колики

.

Наконец ему удалось открыть нужный состав, и это сильно укрепило его авторитет и все остальное, вызвав новую вспышку его популярности

.

Поначалу он ставил эксперименты с пользительным составом на Фоме, нашем старом донском казаке, что жил во дворе, охраняя дрова

.

Он был не в себе, и его часто видели присевшим на корточки в уголке рядом с поленницей

.

Его потрескавшиеся, как комья земли при приближении зимы, руки постоянно собирали хворост и ветки

.

Более тридцати лет Фома строил Ноев ковчег, в любой момент он ждал потопа

.

Он действительно думал, что множество наших грехов достигло того предела, когда величественный гнев Господа может излиться с минуты на минуту

.

Фома тем не менее был далеко не сумасшедший, каким мы его тогда считали

.

Если и не произошло потопа в точном смысле этого слова, то бедствия и кровавые бани, обрушившиеся на русскую землю в свое время, ни в чем не уступали тем, которые претерпели первые в мире жертвы кораблекрушений

.

Когда его спрашивали, какие создания он бы поместил на ковчег в первую очередь, Фома сурово глядел на вас и качал головой:

Ромен Гари Чародеи – Еще не знаю

.

Неизвестно, может быть, ради того, чтобы завоевать его снисходительность и расположе ние и таким образом удержаться на плаву, но люди всегда старались подать ему милостыню, а наши слуги ухаживали за ним

.

У него была идея, доказывающая, что ому хватало здравого смысла: он стал продавать места на своем ковчеге

.

Их охотно раскупали, и это объяснимо;

я плохо понимаю, к какой более конкретной надежде мог бы еще прилепиться русский народ

.

Итак, на Фоме отец и испробовал однажды свое снадобье

.

Результат превзошел все ожида ния: опустошив склянку, Фома принялся щипать наших горничных за ягодицы, а через пять дней интенсивного лечения результат оказался ошеломляющим

.

Однажды утром я услыхал вопли со двора, бросился к окну как раз вовремя и увидел старика, со всех ног несущегося за кухаркой Авдотьей и обеими руками придерживающего штаны;

Авдотья вооружилась метлой и возмущенно визжала

.

Рецепт «длительного подъема», как охарактеризовал отец свое открытие, используется и в наши дни

.

Чтобы посрамить маловерных и помочь любителям чудесного, я привожу здесь эту формулу

.

Возьмите четыре щепоти борщевика (корни, листья и семена его), жменю калужни цы (лист и цветки), жменю чистотела (выбрав, если возможно, увядшие листья), полжмени растолченных семян греческого укропа, жменю листьев мяты и листьев садового чабреца и сделайте вытяжку, которую будете пить каждые два часа, в то же время принимая сидячую ванную с применением этого же снадобья

.

Я продолжаю утверждать, что отец – автор этого рецепта, открытого им приблизительно в 1772 году, потому что хотя его и рекомендовал в по следней четверти XX века знаменитый целитель Морис Мессеге, человек и коллега, которого я ценю очень высоко, – он не является изобретателем этого средства

.

Первым, кто восполь зовался этим благотворным составом, был князь Потемкин;

Джузеппе Дзага получил за это от императрицы Екатерины, в знак признательности, орден «За заслуги»

.

Пусть не подумают, будто отец искал в своих отварах лекарство от немощи или что он страдал от недоверия к самому себе, губительному даже для лучших кавалеров

.

Но в той страстной борьбе, которую вела против него Терезина, он пытался выйти за пределы возможного

.

Ему это не удалось

.

Вспоминая об упорном неприятии, о стиснутых зубах, об ощетинившемся тысячью иголок враждебном и непреклонном зверином взгляде, он сказал мне в своей печальной исповеди:

– Она не хотела

.

И добавил следующую необычную фразу, грусть которой могли понять только очень старые распутники:

– Она не хотела, потому что для нее заниматься любовью значило – творить любовь

.

Пока в господских покоях происходили стычки, о которых я и не догадывался, меня самого мучила не менее болезненная фрустрация

.

Оба отверстия моего бедного счастья, которое я испытывал в бревнах бани, тщательно просмолили и законопатили, но если мои нижние уров ни были теперь лишены удовлетворения, то насыщение взора никогда не было более полным

.

Я не пропускал переодеваний Терезины, она одаривала меня своей наготой столь естественно, что я спрашивал себя, не является ли естество одним из наиболее жестоких способов пытки, какие когда-либо были изобретены

.

Не знаю, имела ли она в виду, приучая меня видеть ее обнаженной, умерить мое нездоровое любопытство, – или же ее отличала неосознанная из вращенность

.

Я даже думаю, что, не познав еще власти чувственности, волнений и жалящих укусов сердечных мук, она по своей невинности и не подозревала о страданиях, которым подвергала меня ее щедрость

.

Тем более что я разыгрывал комедию безразличия и холод ности, изо всех сил следя, чтобы мои взгляды не выдали меня

.

Когда она надевала чулки или снимала рубашку, мои колени дергались в конвульсиях, а по лицу пробегала волна тика, но если бы она повернулась ко мне, я притворился бы, что занят чем-то другим, я стал бы Ромен Гари Чародеи играть с ее собачонкой, мопсом по имени Принц, и небрежно насвистывать

.

Если мы стали братом и сестрой, как она искренне полагала, то никогда кровь мальчика не кипела от такого братства так сильно

.

Само собой разумеется, что эта красота, которая так щедро расточалась перед моими взорами, но отказывала всему остальному, не «упрощала», как говорят сегодня, наших отношений, не использовала мой взгляд по привычке, а только зажигала в моих недрах тысячу огней;

эти объятия могли в конце концов повергнуть меня в состояние безнадежности и обездоленности, которые чуть не стоили мне жизни

.

Наши сеансы «привыкания» в действительности превратили меня в раскаленную жаровню

.

Отказавшись прибегать с помощью рук к полумерам, которые – я попробовал их на себе – лишь подстегивали мое воображение и наполняли меня печальной пустотой сдутого мяча, я нашел другое средство, чтобы покончить с этим и успокоиться: нырнуть по шею в кучу снега, который накопился во дворе между зданием дворца и стеной

.

Итак, я нырял в это леденящее вещество, которое осчастливило когда-то Савонаролу

.

Холод обжигал меня и про никал до самых костей, я ждал, чтобы мои кипящие жизненные соки охладились до обычной температуры

.

Я терпел до тех пор, пока оцепенение не достигало сознания

.

Однажды я, сам не заметив как, все-таки потерял связь с телом, забылся и обязан жизнью одному из наших кучеров, Ермолке, который отважился зайти за баню по малой нужде и увидел голову бар чука, торчащую из снега

.

Мое лицо уже приобрело синеватый оттенок, но еще сохраняло приветливую улыбку, появившуюся часом раньше, когда я созерцал Терезину, примеряющую новое парижское белье, улыбку, которую Ермолка приписал какому-то святому видению, при шедшему, чтобы забрать меня в мир иной

.

Он позвал на помощь;

двор огласился криками и плачем;

обезумевшие слуги воздевали руки и возводили глаза к небу, закрывали лица, много суетились, а кто-то подал даже идею вытащить меня

.

У русских в высшей степени развита способность к жестикуляции и выразительной мимике, о которых мой друг Шаляпин сказал однажды, что эта избыточность компенсирует тысячелетнее молчание крепостных и угнетае мых

.

Меня в спешке перенесли в комнату, где синьор Уголини превратился от изумления в памятник, а женщины принялись меня раздевать, в то время как уже несли розги, жесткие волосяные перчатки и снег, чтобы растереть и высечь тело

.

Чудо юности, восхитительный и неудержимый напор весенних соков! Когда я был раздет донага, вокруг меня стояла гробовая тишина

.

Открыв глаза, я уловил на лице синьора Уголини выражение безграничной оторопи, а Глашка и Катюшка, которые сняли с меня последние одежды, застыв на мгновение, принялись вопить и закрывать рот рукой, как того требует оскорбленная добродетель

.

Воздав должное приличиям, они отвернулись, фыркая от смеха

.

Отец, которого только что известили, вошел как раз в этот момент

.

Одного взгляда ему было достаточно, чтобы удостовериться, что жизнь моя вне опасности и что ледяной бане не удалось заглушить голос природы, которая потребо вала своего во что бы то ни стало

.

Ему не надо было большего, чтобы понять причины моего добровольного погружения и принять срочные меры

.

Отец, любивший меня нежно, не мог сообщить мне о своих тревогах и, может быть, даже о разочарованиях;

он с давних пор тщетно пытался разглядеть во мне зерно какого нибудь таланта, который отец мог бы развивать, обрабатывать и поддерживать, чтобы великая семейная традиция не прервалась на нем

.

Он был счастлив, когда я приносил из лавровского леса изображения легендарных чудовищ, которых только мой детский взор мог выискать там

.

Позже, когда действительность и ее зловещий сообщник Время подчинили себе мою руку и мое зрение и когда я приносил домой только скудный земной урожай, деревья, цветы, пейзажи и другие предметы, где отсутствовали тайна и магия, он взволновался

.

Мой брат Джакопо научился играть на скрипке в шесть лет и уже стал виртуозом;

Гвидо показывал чудеса телесной гибкости, которая должна была сделать из него акробата, достойного первых Дзага, Ромен Гари Чародеи основателей нашего рода

.

Такое возвращение к истокам немного огорчало отца;

он хотел видеть, как старший сын поднимется к самым сияющим вершинам и станет руководителем Церкви, может быть, даже Папой или, на худой конец, великим финансистом

.

Сестра была красива, а этого для женщины достаточно

.

И только я не обнаруживал никаких признаков таланта

.

Телесно я был довольно ловок, но моему уму недоставало живости и гибкости

.

Он не догадывался, что я переживаю трудный период, когда подросток стыдится в себе ребенка, но что детство в один прекрасный день берет верх, утверждается, управляет моим воображением и что таким образом я придаю новый блеск старой шутовской короне

.

Итак, Джузеппе Дзага смирился с тем, что молодой человек, которого он окружил лаской и вниманием, представляет собой «затмение» в усыпанной звездами истории нашего рода

.

Но когда он увидел меня после ледяной бани, горящего огнем, который даже крайне суровая рус ская зима не смогла загасить, он совершенно успокоился

.

Конечно, еще нельзя было сказать, к каким высотам устремится столь очевидный избыток моих чувств и мой пыл, но было ясно, что я не обделен дарованиями и у меня есть все шансы на успех в своем восхождении

.

Он ничего не сказал, сохранил бесстрастное выражение лица и предоставил меня заботам Уголини

.

Уголини, чуть поколебавшись между теплой и холодной ванной, склонился в пользу первой, она одновременно восстановила кровообращение и вызвала необходимое расслабление

.

В тот же вечер отец спустился в мою комнату

.

Взяв подсвечник из рук слуги, с которым пришел, он приблизился ко мне, откинул одеяло и властным жестом приподнял мою рубашку

.

Я думаю, он хотел убедиться, что не был жертвой оптического обмана

.

Я смотрел на отца с тревогой, как всегда озабоченный тем, чтобы нравиться

.

Еще до прихода Терезины эта часть моей личности исполняла меня удивлением, потому что начинала иногда изменять пропорции без всякой связи с теми скромными услугами, которые она мне предоставляла

.

Я ждал

.

По лицу самого знаменитого из Дзага пробежало быстрое понимание

.

Отец подправил мое одеяло и присел на кровать

.

Помню, он носил домашнее платье из красной парчи, расшитой золотыми, серебряными и черными нитями, которыми изображались каббалистические знаки, диковинных птиц и драконов, изрыгающих огонь;

платье впечатляло и запоминалось еще больше, чем платье и шапочка Нострадамуса, украшенные звездами

.

Мы, то есть наша семья, всегда были самыми ревностными и упорными творцами счастья, и Джузеппе Дзага, наверное, чувствовал себя счастливым, зная, что его сын обладает всем необходимым, чтобы с гордостью служить своему призванию

.

Однако он показался мне невеселым;

в улыбке, что блуждала по его губам, пока он изучал меня, проступала ностальгия;

теперь я знаю, как невыносимо трудно быть стареющим чародеем

.

– Арабы говорят Allah akhbar, что значит «велик Господь», – прошептал он;

впервые я услышал, как он говорит о Боге, потому что, как многие искусники потустороннего мира, он хорошо разбирался в инструментах и тайных пружинах, которые они сами расставляют в кулисах, чтобы выглядеть более убедительными

.

Отец поднялся и вышел, а перед ним – и слуга с канделябром, их сопровождали кабба листические знаки, адские драконы и небывалые птицы, которые вспархивали позади отца и затем снова садились, скрываясь в сверкающей шелковой жизни

.

На следующий день после этого посещения моя жизнь резко изменилась

.

Ромен Гари Чародеи Глава XIV Пробило четыре часа

.

За окном уже стемнело;

снежинки спускались с неба с торже ственной медлительностью, дарующей наблюдателю необъяснимое успокоение

.

Я только что пришел в свою комнату, чтобы заняться немецким – языком, принесшим мне немало мучений церемонной чопорностью грамматических построений

.

Его изучение позволило мне понять, отчего именно немцы изобрели и усовершенствовали автоматы: оттого что Германия – страна точкой механики и раз и навсегда установленных с непреклонной тщательностью часово го механизма движений

.

Прислонившись лбом к стеклу, я созерцал танец крошечных фей, блиставших благодаря сиянию их невидимых жезлов

.

Русские крестьяне говорят, что лишь чистым душам дозволено тешиться этим кружением и, едва коснувшись земли, воспарить к небу

.

Прочие, те, что образуют сугробы и устилают поблекший мир своей белизной, – души, не допущенные в рай и выполняющие во имя смирения и покаяния скромную, но нужную работу, украшая черную землю

.

У крестьян есть объяснения, не подвластные рассудку, на все случаи жизни, ибо их собственное существование уже давно доказало им всю никчемность здравого смысла

.

Я услышал за спиной слабый шум, скрип паркета, отзвук жизни

.

Я обернулся

.

Никого

.

Волчья шкура, таращившая с оскаленной морды стеклянные глаза, послушно лежала на своем месте у камина: она не выказывала по отношению ко мне тех хищных поползновений, кото рыми я наделял ее в своих мечтах

.

Мой приятель, огненный Арлекин, все так же плясал на углях, меняя расцветку наряда по прихоти пламени

.

Я заметил, что дверь бережно притво рили

.

Мой глаз запечатлел самый конец перемещения дверной ручки, занявшей свое место

.

Кто-то из слуг, видимо, вошел и вышел, пока я был погружен в мои мечтания

.

Потом я различил новый шорох

.

Он доносился из-за красно-белой бессарабской ширмы, защищавшей мою постель от сквозняков

.

Одновременно я увидел человеческую тень, дви гавшуюся за этим прозрачным экраном

.

Я никогда не был трусом, мой лес открыл мне, что чудовища до смерти боятся людей;

привыкнув общаться с монстрами, я не опасался человека

.

Любопытство сызмала было главной чертой моего характера, оно доставило мне множество приятных минут

.

Итак, подзуживаемый любопытством, я приблизился к ширме

.

Сквозь фи лигранные узоры на тонкой ткани я разглядел очертания обнаженной ноги, рук, снимающих подвязку с другой ноги, покоящейся на полу, – до сих пор эта поза остается для меня самым волнующим воплощением женственности

.

На какое-то мгновение во мне ожила безумная на дежда на то, что Терезина пришла ко мне, чтобы наконец освободить меня от навязанного ею невыносимого ига братства

.

Но это была не Терезина

.

Зайдя за ширму, я увидел сидящую в кресле юную цыганку, одетую, как мне показалось, лишь в цвета: ниспадая, они смешивались с золотом серег и браслетов и с чернотой волос

.

Цыганка смотрела на меня из глубины веков;

взгляд этого ребенка, которому было не более тринадцати-четырнадцати лет, был отмечен бескрайним знанием, словно восходящим к ис токам всего сущего

.

Закинув ногу на ногу, задрав до бедер цветастое платье, она тихонько покачивала ступней

.

Позже, часто встречаясь с ней, я не мог не думать о царицах древности, о храмовых жрицах, об императрице Феодоре и о сладострастных обрядах перед алтарями языческих богов в те времена, когда религия еще не стала чем-то загробным и мрачным

.

Она погрузила свои ладони в черное сияние, ниспадавшее шелковыми волнами на плечи, и откинула его назад движением головы и прикосновением рук

.

Не могу утверждать, что она Ромен Гари Чародеи была красива;

ее глаза были так велики, что занимали почти все лицо: остальное было почти неразличимо

.

Нет, теперь, разглядывая ее заново, я вижу, что она не блистала красотой, в лучшем случае ее можно было назвать хорошенькой

.

Верхняя губа прекомично задиралась, открывая мелкие, острые, белые зубки

.

Лицо ее со слегка изогнутым носом, хищными, широко раскрытыми ноздрями словно выражало вызов, столь свойственный юности, будто говорило:

«Знаю, знаю, чего тебе надо»

.

Она опустила руки на бедра и, не отрывая от меня взгляда, на блюдая с почти плотоядной улыбкой эффект, производимый на меня ее движениями, медленно стянула с себя остатки одежд

.

Здесь я открываю скобки, ибо по прошествии стольких лет множество славных имен забылось, множество секретов утрачено

.

Но в то время, как я следил взглядом за медленным движением платья по бедрам, могущество Третьей Пирамиды, облеченное великим жрецом Афариусом в форму двадцати двух ключей Тайны и распространенное им среди избранных по всему свету, признавалось не только розенкрейцерами и адептами Треугольника, но даже Церковью, никогда не прекращавшей сражаться с еретиками

.

Когда последнее движение ткани открыло наконец то, что мне предлагали с такой искренностью, я, не усомнившись, узнал один из ключей Афариуса, ключ счастья, и мне уже не нужен был свет очага, бросавший на чертовку красные блики, чтобы понять, откуда она пришла и какая сила мне ее прислала

.

Отец позже, на склоне своих дней, – он бывал тогда пьяным чаще, чем это подобало бы человеку, привыкшему оперировать силами, отличными по своей природе от силы крепких ликеров, – предоставил мне объяснения более приземленные и более «венецианские»

.

Он заплатил двадцать рублей известной сводне Проське, чтобы та привела в мою комнату девку, способную за один раз направить меня по верной дороге, не упуская из виду двух других

.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.