WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Я чувствовал, как меня медленно уносит течением, и знал, в каком направлении, и это была совсем не Луара

.

Я не заметил, как он появился

.

Должно быть, беззвучно запрыгнул на борт, с силой и ловкостью, известными тем, кто посещает арены Андалусии

.

Он берется за весла, и его движения одновременно легки и размашисты;

он не спускает с меня глаз, ожидая приказа

.

Ни следа высокомерия, еще меньше панибратства: я бы этого не потерпел и тотчас же убрал его куда подальше

.

Нет: только готовность, услужливость и покорность

.

Один из тех, кто явился издалека, чтобы сделать за нас грязную работу, которой старая Европа больше не хочет себя обременять

.

Я отчетливо вижу его и еще раз замечаю, насколько все в нем нам чуждо, начиная с востока его глаз и азиатской тени скул на впалых щеках до складки губ, где юность трепещет от первобытной алчности и своих властных желаний

.

Я делаю ему знак, и одним взмахом весла он выталкивает лодку на песок

.

Лора встает: она даже не удостоила его взглядом

.

Я подаю ей руку и помогаю выйти

.

Руис первым покинул лодку и дожидался нас

.

Он знает, что я недавно опозорился, что мне не хватило силы, и теперь только того и ждет, чтобы прийти мне на помощь

.

Па нем белая футболка и черные кожаные брюки

.

Он приводит себя в готовность одним жестом, грубо и по-животному откровенно, пока Лора опускается перед ним на колени, и моя кровь, подстегиваемая отвращением и ненавистью при виде этого гнусного опрастывания, закипает и наполняет меня убийственным задором

.

Я закрываю глаза, чтобы лучше видеть их обоих, и нежно удерживаю Лору в своих объятиях, прижавшись губами к ее губам, покуда Руис неистовствует над ней под моими опущенными веками с бешеной и бессильной злобой тех, кто не может ничего опоганить, ничего осквернить

.

Я слышу у своей шеи долгий Лорин стон

.

Выброшенная на берег лодка бормочет по прихоти волн

.

Сумерки густеют, постепенно, мазок за мазком, будто на полотне в серых тонах

.

Что-то шуршит в камышах

.

Еще одна, последняя стрекоза

.

Туман, Мое сердце бьется тихо, как воспоминание

.

Я вижу под своими веками полет диких гусей моего детства

.

Ничего страшного

.

Запах дыма и, конечно, деревни

.

Лодка лежит, раскрыв объятия

.

Я беру Лору за руку и помогаю подняться

.

У нас обоих еще есть будущее

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XII Самое трудное было забыться

.

Мое воображение жаждало испытания, потому что стра шилось его

.

Я с тревогой пытался превзойти самого себя, чтобы доказать себе, что еще все возможно, и не мог лечь рядом с Лорой, не почувствовав себя «обязанным» и не добиваясь тотчас же своего пробуждения

.

Так мы оба попались в западню, где смешались моя боязнь чересчур затянувшегося воздержания и Лорина нежность

.

Раз или два я заговаривал с ней о своих «вечерних страхах», и, хотя тон был легкий и насмешливый, что ослабляло признание, она не могла не подозревать того, что меня неотступно преследовало и о чем ни она, ни я не осмеливались откровенно поговорить, боясь, что случится безвозвратное

.

Но часть непонима ния, естественного у очень молодой женщины, в том, что было для нее так же естественно, как солнце и цветы, как стихийная песнь земли, толкало Лору к настоящей борьбе против физических пределов моего организма, чтобы очень нежно доказать, что силы мои ничуть не иссякают, а быть может также, чтобы успокоить самое себя

.

Потому что я, конечно, помимо собственной воли пробудил в ней чувство неуверенности, вины и снижение самооценки, бо язнь, что она меня недостаточно возбуждает, а это совсем нетрудно вызвать у тысячелетней прислужницы мужчины, и это просто дар Божий для сомнительной мужественности, когда речь заходит о том, чтобы переложить ответственность и спасти честь

.

Так что мои отчаянные потуги отрицать работу времени находили в Лоре неуемную соучастницу

.

Пришлось смириться с новым визитом к Трийяку

.

Бывший военврач принял меня в много значительном молчании, мусоля меж губ свою неизменную маисовую самокрутку, пожал мне руку и слегка похлопал по плечу в знак «моральной поддержки»

.

Я вспомнил, что таким же манером партизанский лекарь принимал когда-то моих товарищей, подцепивших венерическую болезнь

.

– Ну-с, по прежнему боли?

– Нет, не так чтобы

.

.

.

Но вы мне говорили о серии уколов

.

.

.

Кажется, в тот раз я сказал, что с некоторого времени у меня слабеет память

.

.

.

– Да, память, – повторил он убежденно, будто сам же и сообщал мне об этом

.

– С некоторых пор это усилилось, а поскольку в настоящий момент мне надо быть во всеоружии

.

.

.

Дела идут с трудом, знаете ли

.

Он кивнул головой:

– Да, устранение слабаков

.

.

.

– Вы мне говорили о каких-то железистых вытяжках

.

.

.

– Порой это дает неплохие результаты

.

Но чуда ждать не стоит

.

– Я забываю имена, даты

.

.

.

– У вас ведь наверняка есть кто-то, кто мог бы вам помочь?

Я ошеломленно уставился на него:

– Простите?

– Делитесь, делитесь полномочиями, дорогой месье

.

Большие начальники вечно об этом забывают

.

Привычка рассчитывать только на себя, а потом инфаркт

.

Крупными шишками становятся, как правило, после пятидесяти, но делиться полномочиями не хотят

.

Однако вся штука в этом

.

Знаете Хендемана, который подмял под себя всех европейских конкурентов?

Кто-то сказал ему на званом ужине, в моем присутствии, что он малость забыл, чем обязан своему молодому подручному, некоему Мудару: «Признайтесь, что именно Мудар практически Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен все сделал»

.

А Хендеман ответил спокойно: «Да, но Мудара нашел я»

.

Надо уметь полагаться на помощников

.

.

.

Идемте, я вам сделаю первый укол

.

Он встал, я последовал за ним

.

– Нужно будет три

.

Рука онемеет, немного припухнет

.

Несколько дней избегайте есть рыбу, ракообразных

.

.

.

– Он сделал мне укол

.

– Сколько времени это действует?

– Пф-ф, знаете

.

.

.

Это зависит от организма

.

Когда он полностью опустошен

.

.

.

– Он по жал плечами, помахал передо мной шприцем

.

– В общем, два-три месяца, у не слишком ослабленных пациентов

.

Нельзя делать инъекции слишком часто, это перестает оказывать действие

.

.

.

Он снова сел за свой стол и выписал рецепт

.

– Геронтология – наука довольно молодая, – сказал он и улыбнулся собственной остроте, которую наверняка повторял по многу раз на дню

.

Я впервые услышал слово «геронтология», произнесенное по моему поводу

.

Он протянул мне листок

.

– Герматокс усиливает выделение спермы, а гратид облегчает заполнение капиллярных сосудов

.

.

.

Начиная с некоторого возраста, впрочем, неизвестно почему, кровь заполняет их недостаточно

.

.

.

Член не отвердевает как прежде

.

То, что на армейском жаргоне называется «вяло стоит»

.

– С этой стороны у меня пока не слишком много хлопот, – сказал я, засовывая рецепт в карман

.

– Браво

.

Ну что ж, дорогой месье, осторожнее распоряжайтесь вашим богатством

.

.

.

До свидания, до скорого

.

.

.

Приходите в четверг

.

Я не пришел

.

Отсрочка в три месяца, в шесть

.

.

.

Нелепость

.

Я не мог принять это, рассмат ривать всерьез, рассчитывать

.

Впрочем, хорошо известно, что мужская сила, даже слабеющая, не следует к необратимому спаду по прямой, неуклонно и безостановочно

.

Случаются и ремис сии

.

Как бы там ни было, пока я справлялся

.

Важно было не мое собственное удовольствие, которого я достигал все реже и реже, но Лорино наслаждение, и, благодаря самому замедле нию действия моих желез, я мог еще протянуть столько времени, сколько требовалось, чтобы нежное «о ты! ты! ты!» успокоило меня в моих мужских трудах

.

Почти всякий раз я вызывал Руиса

.

Мне стали необходимы эти образы полного презре ния к первобытной функции тела под моими веками: врожденное скотство, с каким Руис употреблял Лору, чтобы удовлетворить свою плоть, воспламеняло мою кровь самим отвра щением, которое внушало

.

Никогда я не позволял ему малейшей нежности, малейшей ласки

.

Все должно было происходить похабно, потому что ни в коем случае нельзя было допустить, родная, чтобы между ним и тобой вдруг появился какой-нибудь знак соучастия, я не смог бы этого вынести

.

Я должен был оставаться хозяином положения: для меня это было главное

.

Я с самого начала следил, чтобы относиться к вашему подручнику властно и сурово, чтобы ис ключить с его стороны любую попытку фамильярности и самоволия, и он очень быстро свыкся со своим положением, прекрасно зная, что при малейшем поползновении к высокомерию или хотя бы к самостоятельности со своей стороны он тотчас же лишится всякой жизни и ока жется в положении анонимного нелегала, под вечной угрозой высылки

.

Всякий раз, прибегая к его услугам, я убеждал себя, что на его лице нет ни следа того выражения, которое могло бы задеть Лору или меня самого, а главное, чтобы он не вздумал заиметь обо мне какое-либо суждение – этого бы я не потерпел

.

Он был всего лишь служкой

.

Он помогал нам избавиться от нашей физической кабалы и соединиться по ту сторону любого телесного предела в неж ности, освобожденной наконец от нашего физиологического причта

.

Надо ли говорить, что Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Лора и понятия не имела о моих фантазиях? То были всего лишь уловки, временные меры без последствий, к которым мужчины и женщины прибегают тайно, под прикрытием век

.

Я всего лишь страховал будущее, и наличие этого крайнего средства, существовавшего у ме ня в уме чисто теоретически, глубоко меня успокаивало

.

Оно возвращало мне уверенность, а мои дурные предчувствия, страхи ослабевали

.

Но произошло нечто странное: Руис начал ускользать от меня, ему стало не хватать реализма

.

Мне не удавалось нарочно вызвать в сво ем воображении достаточное его присутствие

.

Иногда он и вовсе отказывался являться

.

Мне тогда понравилось представлять себе, что это, конечно же, профессионал, который требует, чтобы ему платили

.

Его подлинная продажная натура была, очевидно, настолько сильна, что из-за каких-то неясных игр физической потенции упрямилась, не желая даром подчиняться моим фантазиям

.

Он начинал бледнеть, стираться: мне уже приходилось напрягать память

.

Я, конечно, отказывался признать очевидное: в тех лабиринтах, где подсознание всем заправ ляет и отдает нам приказы, я нарочно стирал Руиса из своей памяти, потому что реализма мне уже не хватало, мне требовалась реальность

.

Этого я принять не мог

.

Мужчина, кото рым я был, не мог измениться так глубоко

.

Осмелюсь ли сказать здесь, рискуя показаться смешным, поскольку сейчас тысяча девятьсот семьдесят пятый, что у меня было определенное представление о Франции, такое же, как в сороковом, и что мысль якшаться с кем попало, лишь бы справиться с моим сексуальным упадком, с импотенцией, с иссяканием моей силы и физических ресурсов, пусть даже ценой низости и смирения, не могла прийти мне в голову

.

Тем не менее становилось очевидно, что Руис чего-то от меня ждал, или я от него, что, в сущности, одно и то же, и что наши отношения достигли той точки, где их надо было либо прервать, либо укрепить

.

Мое воображение нуждалось в перезарядке батареек

.

Поэтому-то я и повадился ходить в квартал Гут-д’Ор

.

Я говорил себе, что Руис вовсе не был незаменим и что в этом огромном парижском резервуаре иностранной рабочей силы, среди всех этих аф риканских, негритянских и арабских лиц мое воображение – и только мое воображение – не может не сыскать себе пищу

.

Я расхаживал среди малийцев, сенегальцев, североафриканцев и улыбался, думая о том, чем наша экономика им обязана

.

У меня ни разу не возникло ощу щения, будто я подвергаюсь какой-либо опасности, – разумеется, я говорю здесь не о внешней агрессии, но об определенном соблазне саморазрушения, которое я должен был испытывать

.

.

.

Порой мне делали предложения

.

Девушка, парень

.

.

.

Редко

.

У меня метр восемьдесят пять и уверенная улыбка, в которой всего хватает

.

Однажды какой-то человек положил мне руку на плечо:

– Оружие хочешь купить? У меня все есть, что надо

.

Даже автомат

.

Я сказал: нет, спасибо, не сейчас

.

Но был вполне доволен, что у меня такой вид

.

Я мечтал совершить с Лорой большое путешествие

.

Поехать куда-нибудь очень далеко, как можно дальше от наших привычек и предрассудков, в такой уголок мира, который поменял бы нам дорожные карты и рекомендованные маршруты

.

Искушение бежать, сев на самолет, уже давно составляет часть наших весьма тщательно составленных психологических программ, но не думаю, что это мой случай

.

Нет, то был, скорее, вопрос

.

.

.

взглядов

.

Мне нужны были вокруг себя взгляды, для которых я был бы совершенно чужим, то есть непонятным

.

Малий ский пастух, индеец с Анд смотрели бы на меня, что бы я ни делал, как на диковинного зверя

.

Какое бы суждение они ни составили обо мне, там всегда оказалось бы гораздо больше непонимания, чем презрительной уверенности

.

Тем не менее я и думать не мог покинуть Францию прежде, чем улажу свои дела, и вот как-то раз, ожидая возможности увезти Лору в большое путешествие, я пригласил ее отправиться вместе со мной в этот квартал Парижа, который так сильно напоминает о других местах и о существовании которого она даже не подозревала

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Я оставил свою машину на улице Ланж, и мы пешком дошли до бульвара

.

На Лоре была блузка цвета янтаря, белые джинсы и та самая шляпа с луарских берегов

.

Ее груди и бедра обрисовывались с той очевидностью, которая столь уместна весной в Париже

.

Мне бы надо было сказать ей, чтобы она оделась иначе, потому что мы направлялись в квартал Гут-д’Ор

.

Большинство живущих там иностранных рабочих мусульмане и еще слишком привержены своим традициям в отношениях с женским телом, чтобы не воспринять столь красноречивый наряд как вызов или даже приглашение

.

Но мне было нестерпимо не то, как арабы и чер нокожие смотрели на Лору, а то, какие взгляды они бросали на меня

.

В них было какое-то древнее и насмешливое понимание

.

Эти взгляды знали и были неопровержимы

.

Я взял Лору за локоть:

– Уходим отсюда, быстро

.

– Что случилось?

– Это оскорбительно

.

.

.

– Что это?

Я спохватился:

– Для них оскорбительно

.

Это расизм

.

Мы тут будто зрители

.

– Но зачем же ты тогда пришел сюда, Жак?

– Потому что не знал, что они привыкли

.

.

.

– Ничего не понимаю

.

– Ты что, не видишь, как они на тебя смотрят?

– Нет

.

Впрочем, они скорее на тебя смотрят

.

.

.

– Вот именно

.

Привыкли

.

– Привыкли к чему? Бога ради, ты можешь мне объяснить, что происходит?

Я остановился:

– Расизм, Знаешь, что это такое?

– Но

.

.

.

– Расизм, это когда не в счет

.

Они не в счет

.

Когда можно делать с ними что угодно, потому что они не такие, как мы

.

Понимаешь? Они не из наших

.

Ими не зазорно воспользоваться

.

Не теряешь своего достоинства, своей «чести»

.

Они так непохожи на нас, что нечего стесняться, не может быть никакого

.

.

.

никакого суждения, вот

.

Им можно поручить любую грязную работу, потому что в любом случае их суждение о нас как бы не существует, не может замарать

.

.

.

Это и есть расизм

.

Она перестала меня слушать и смотрела куда-то через мое плечо

.

Я обернулся, сжав кулаки

.

Какой-то североафриканец

.

Он шел за нами с первых наших шагов по кварталу

.

Скорее, шел за мной

.

Его взгляд не оставлял меня ни на секунду

.

Улыбка тоже

.

Он предлагал нам свои услуги

.

Я трахать твой жена, если хочешь

.

Ты можно смотреть

.

Я это делать за тебя, если хочешь

.

Ты ищешь кто-то трахать твой жена, я знаю, понимаю

.

Он не говорил ничего

.

Это я, Жак Ренье, так изгалялся

.

Ему было, наверное, лет тридцать, поджарый, в джинсах, которые чуть не лопались у него на бедрах

.

Желто-красная шапочка

.

Здесь он был у себя

.

Я хочу сказать, во мне

.

Быть может, он жил этим

.

Не жены

.

Мужья

.

Эксплуатация иностранного пролетариата порой принимает для эксплуатируемых занятные формы

.

И начиная с того момента, как вы привыкаете быть эксплуатируемым, вам и самим в конце концов перепадает кое-что от эксплуатации

.

Вы эксплуатируете эксплуатацию

.

Я почувствовал на своем плече дружескую руку:

– Ну, ну, месье

.

Какой-то негр, накопивший, должно быть, килограммов сто хорошей жизни, дружелюбно встрял между нами

.

Он только что вышел из ресторана, с физиономией, где все к лучшему в Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен этом лучшем из миров

.

– Ну-ка, садитесь ко мне в такси

.

.

.

Не будете же вы бить ему морду в присутствии мадам

.

.

.

Я усадил Лору и обернулся

.

Североафриканец небрежно прислонился к стене и продолжал мне улыбаться

.

– Знаете, не надо на них сердиться

.

.

.

У них тут никакого воспитания нету

.

.

.

Арабы ведь женщин не уважают

.

.

.

Вы туристы?

– Yes, – ответил я

.

– Вам бы надо заглянуть ко мне, на Мартинику

.

Вас бы там хорошо приняли

.

У нас там еще остались хорошие манеры

.

Там еще все очень по старинке

.

Старая Франция

.

Знаете это выражение, «старая Франция»?

– Нет, – сказал я

.

– Мы иностранцы

.

Скандинавы

.

– Старая Франция, это как в былые времена

.

В общем, немного старомодно

.

Мы на Мар тинике еще поем песни восемнадцатого века

.

У нас там добродушно

.

Вам куда?

Лора молчала

.

В ее глазах стояли слезы – от обиды, непонимания, моей жестокости, несправедливости

.

Внешние признаки ярости и злости, которые я испытывал к самому себе, были проявлением высокомерного достоинства, относившегося, казалось, к более высоким, поруганным принципам

.

– У нас на Мартинике теперь хорошие гостиницы, а раз вы globe-trotter, то вам непре менно надо к нам завернуть, потому что там умеют радоваться жизни

.

.

.

Выходя из машины, я дал ему хорошие чаевые, наклонился к окошечку и пропел:

Прощайте косынки, прощайте платки

.

.

.

– и был доволен, оставив позади себя слегка сбитый с толку фольклор

.

Я отлично знал, что это прорвется, но все-таки надеялся, что мы оба дотянем до лифта

.

Но вот уже несколько недель, как я с каждым днем отчуждался все больше, а в паре нет ничего более бесчеловечного – или человечного, ибо, к несчастью, это часто одно и то же, – чем требовать от другого терпения и терпимости, которых больше не имеешь к самому себе

.

Я уже протягивал руку за ключом, когда уловил на лице консьержа то внезапное отсутствие выражения, которое всегда является признаком глубокого гостиничного волнения

.

Лора плакала

.

Нас окружали толстые сигары, алмазы на пальцах и все душевное спокой ствие швейцарских сейфов, и на нас смотрели с неодобрением, словно давая почувствовать дирекции, что за этим палас-отелем дурно следят и что твои слезы, Лора, должны были бы воспользоваться служебной лестницей

.

– Что я тебе сделала, Жак? Зачем ты так?

– Родная моя, родная

.

.

.

Ты рыдала в моих объятиях, и на нас старались не смотреть: правила хорошего тона

.

.

.

– Идем, Лора, не плачь здесь, пусть это достанется мне одному

.

.

.

– Да поговори же со мной, Жак! Поговори со мной по-настоящему! Ты со мной уже не тот! Можно подумать, что я тебя пугаю, что ты злишься на меня

.

.

.

– Конечно, злюсь;

если бы я тебя не любил, я был бы так счастлив с тобой!

– Я хочу, чтобы ты мне сказал

.

.

.

.

.

.

но я тебя люблю, люблю, а значит

.

.

.

не хочу ставить на себе крест!

– Ты не умрешь!

Здесь: туристы (англ

.

)

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен – Я не сказал умереть, я сказал – ставить крест

.

.

.

Есть мужчины, которые умирают, а потом продолжают жить любыми средствами

.

.

.

– Да, месье, будет сделано, месье, – сказал консьерж, которого я знал тридцать лет, но сейчас он обращался к кому-то другому

.

– Ты злишься на меня, потому что я слишком молода, и тебя это раздражает, да?

– Лора, уйдем, тут японцы, они сейчас вытащат свои фотоаппараты, они всегда это делают при землетрясении

.

.

.

Жан, я сожалею

.

.

.

– Я тоже, господин Ренье

.

Но что вы хотите, тут ничего не поделаешь

.

Шекспир сказал:

«Надо смириться»

.

Лора вытерла нос

.

– Неужели Шекспир так сказал?

– Не знаю, мадемуазель, но у нас один из лучших отелей Европы, так что это обязывает!

Она немного укрылась в моих объятиях

.

Я уже не чувствовал на своей груди биения пойманной птицы

.

Я не осмеливался отодвинуться, чтобы не показалось, будто я отдаляюсь от нее

.

Ее взгляд искал мой, и перед таким смятением любой юмор становится ни на что не годным, и – никакой помощи

.

– Ты не ответил мне, Жак

.

Что случилось?

– Я тону

.

– Из-за меня?

– Да нет, что ты, не говори глупости

.

.

.

Рушится все, что я построил в своей жизни

.

.

.

не знаю даже, смогу ли я в следующем месяце расплатиться по счетам

.

.

.

– Но я думала, ты собираешься все продать и

.

.

.

– Ну, это не так просто

.

.

.

И потом, чего там, я ведь такой же, как и все, надеюсь, что все наладится

.

.

.

Немного упорства, немного воображения

.

.

.

В конце концов, именно это нам не устает повторять правительство

.

.

.

Давай, думал я

.

Жульничай

.

Лги до конца

.

Впрочем, для вранья правда годится лучше всего

.

– Этот чертов кризис случился в самый неподходящий момент, когда и так уже дыхания не хватало

.

.

.

Валится со всех сторон

.

.

.

Я знаю, что я не единственный, знаю

.

.

.

Это изменение в равновесии мира

.

Но от этого не легче

.

Тяжело отказаться, признать свою зависимость, распрощаться со всей своей историей, со всем, чем ты был

.

.

.

Это как если бы мне пришлось оставить тебя, потому что я тебя недостоин

.

.

.

– Замолчи! Замолчи!

– Не надо кричать, мы тут не среди бедняков

.

.

.

Жан, ключ, пожалуйста

.

– Я вам его уже дал, господин Ренье

.

– Мы с Жаном знаем друг друга тридцать лет

.

Как раз с освобождения Парижа

.

– Мы тогда знали друг друга гораздо лучше, мадемуазель, потому что были молоды

.

С годами доля неизвестного и непонятного в каждом значительно увеличивается

.

.

.

– Гёте?

– Гёте, месье

.

Три звездочки

.

– Я только пытаюсь объяснить мадемуазель де Суза, что кризис взял меня за горло, но я отказываюсь признать себя побежденным

.

И не называй меня месье

.

– Хорошо, полковник

.

С арабами уже пробовали?

Я пристально на него посмотрел:

– Что это значит?

– Уже пытались наладить контакты с арабами?

– И зачем мне, по-твоему

.

.

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен – У них сейчас есть средства

.

– Нет, по мне, скорее уж немцы или американцы

.

.

.

Но я пока пытаюсь держаться

.

Да и конъюнктура, может, изменится

.

На три миллиарда с лишним поставок в Иран

.

Может, они купят моих Рабле и Монтеня

.

Старушка Европа немного выдохлась, но духовность с нами, Жан

.

Сырья у нас нет, но если и остались еще неисчерпанные ресурсы, то это наше духовное влияние

.

.

.

Я протянул ключ Лоре:

– Ты переоденешься? Мы идем к Вилельмам

.

Я подожду тебя здесь

.

– Я хочу поговорить с тобой, Жак

.

Не здесь

.

Я хочу поговорить с тобой по-настоящему

.

В лифте были люди

.

Долгое молчание в коридоре

.

Снова букеты цветов в гостиной

.

– Я знаю, что у тебя что-то не ладится

.

– У меня должно все ладиться, когда я с тобой

.

Она упала в кресло

.

– Ты слишком хорошо говоришь, Жак

.

Это твоя манера отстраняться

.

Белые розы позади нее

.

Ухоженная и холодная лебединая белизна

.

Они называются «Ко ролева Кристина»

.

Кристина – королева Швеции, конечно

.

Только почему?

– Ты хочешь меня бросить? Не надо бояться причинить мне боль

.

Я не хочу тебя без любви, Жак

.

Если все кончено

.

.

.

Надо сказать попросту: все кончено

.

Голос спокойный

.

Почти улыбка

.

Кроткий свет в глазах

.

Сдохнуть, Сдохнуть раз и навсе гда

.

– Нет, не плачь, Жак

.

У нас говорят, что слезы утекут, и все

.

– Это пустяки, родная

.

Это всего лишь отрочество

.

Кризис полового созревания

.

Под шестьдесят такое довольно часто случается

.

– Я уже видела, как ты плачешь

.

Однажды ночью ты делал вид, будто спишь, а у самого слезы текли, хотя вообще-то ты улыбался

.

.

.

У тебя много юмора, Жак

.

– Вот оно как

.

Я плакал и улыбался

.

Возможно, я очень ясно увидел себя с закрытыми глазами, это всегда очень смешно

.

Трезвость мысли – один из важнейших, хоть и непризнан ных источников комизма

.

Осознание может быть крайне забавным

.

Одни лишь цветы хорошо пахнут и сами не знают почему

.

.

.

– Я наклонилась к тебе и утерла тебе слезы

.

Оставалась только улыбка

.

– Ее тоже надо было стереть

.

.

.

– А потом ты пробормотал какое-то имя

.

.

.

Испанское

.

.

.

Руис? Луис?

Я оцепенел от ужаса

.

– Клянусь тебе, что никого не знаю с таким именем

.

– Ты сказал: «Нет, никогда, не хочу

.

.

.

» Со слезами

.

Почему?

– Не знаю

.

Наверное, увидел какой-то кошмар

.

Может, мне снилось, что я ребенок и заблудился в лесу ночью, и испугался

.

Думаю, когда мужчина плачет, где-то всегда есть заблудившийся ребенок

.

.

.

Я прижал ее к себе, очень сильно, как мужчина, который просит помощи и защиты у женщины

.

И опять все та же тревожная потребность успокоить себя

.

.

.

Ты удержала мою руку

.

– Нет, нет, Жак

.

.

.

Не надо

.

.

.

Только так

.

– Да, родная

.

Только так

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XIII С каждым днем я чувствовал приближение того, что называл «окончательным решением»

.

Много раз я уже был готов заговорить об этом с Лорой

.

Нам требовался Руис

.

Я попытался заменить его тем североафриканцем из Гут-д’Ор, но тот был слишком ничтожен, слишком отдавал панелью

.

С андалузцем было совсем по-другому

.

Конечно, давало о себе знать вос поминание о приставленном к горлу ноже

.

Если бы было возможно ясно ориентироваться в потемках бессознательного, то не было бы и бессознательного

.

Быть может также, я и не хотел прояснять, почему эта мелкая североафриканская сволочь со своей наглой готовностью так претила моему воображению

.

Думаю, некоторые представления и привычки мысли, скорее надуманные, нежели действительно свойственные, запрещали мне даже в одиночестве фан тазий использовать для этой работы араба или негра, из своего рода идеологической и почти политической щепетильности, где смешивались воспоминания о колониализме, об Алжирской войне, благодаря чему подобное обращение к «сексуальному зверю» было бы в моих собствен ных глазах типично расистским

.

Я еще заботился о внутренней и либеральной элегантности

.

Разве что, совсем наоборот, это как раз и было отказом от помощи одного из тех, кого мы в конечном счете победили, тех, кого я в потемках своей психики, и не без горечи, расцени вал как наших исторических преемников, так что, возможно, во мне говорило сознательное, или нет, беспокойство старого Запада перед мощным подъемом наших бывших угнетенных, и это не в последнюю очередь определяло мой выбор заместителя

.

Мне требовался Руис

.

Не потому, конечно, что он был из наших, но потому что в тех, кто пришел из Гренады и Кордовы, Европа уже десять веков назад встретила своих завоевателей

.

Кровь мавров уже была там, откуда он родом

.

Думаю также, что в моем выборе Руиса была доля странности

.

Не знаю, продолжало ли мое воображение доделывать то, что я в конце концов лишь мельком рассмотрел среди ночи и при слабом свете ночника, или же он и в самом деле был таков, каким виделся мне в Лориных объятиях, но не упомню, чтобы когда-нибудь смотрел на лицо и тело мужчины с таким сожалением, что не могу присвоить их себе

.

Если бы мне было позволено «заново воплотиться», я бы выбрал именно этот образец

.

Никогда я не видел лицо, столь близкое одновременно к первобытной дикости и трепетной чуткости, где каждая черта казалась результатом некоей заботы о точном равновесии между грубой силой и чувствитель ностью

.

Застывший в прыжке с вытянутым к моему горлу многообещающим ножом, он словно готов был взлететь;

страх придавал его лицу выражение какой-то уязвимости, еще больше подчеркивая его крайнюю молодость, что, однако, не смягчало ни жесткой складки губ, ни хищной насупленности черных бровей, он и в самом деле был одним из тех, кто зачинает красоту будущих рас

.

Итак я частенько отправлялся побродить в его поисках по кварталу Гут-д’Ор

.

Я продолжал говорить себе, что нуждаюсь в новых впечатлениях, в смене обстановки, в каких-то других местах, но я уже слишком много узнал о себе

.

Я искал Руиса

.

Не то чтобы у меня было намерение предложить ему службу, потому что такая сделка потребовала бы от Лоры предан ности, понимания и некоторого презрения к телесному акту, к тому, что есть в нем наиболее животного, чего я не мог просить у молодой женщины, еще столь покорной условностям, табу и штампам поведения, свойственным обществу, которое всегда проявляло себя неспособным освободить любовь от сексуальности

.

Я тогда убеждал себя – с юмором, конечно, – что мое воображение наведывалось в Гут-д’Ор за припасами, чтобы подготовиться к истощению и Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен голоду, и что, в сущности, это было тем «спокойным часом па закате, когда старые львы при ходят к водопою»

.

Я говорил себе, что если у меня и есть какие-то шансы встретить Руиса, то только тут, в этой толпе из Алжира и черной Африки, в которой так нуждалась старая Европа

.

Я не находил его

.

Порой встречались лицо, тело, облик дикой юности, угрожающая суро вость взгляда, от которой перехватывало горло и возникало какое-то неясное предчувствие, ностальгия или желание конца, но то были всего лишь беглые и мимолетные приблизитель ности

.

Тем не менее они вновь давали мне надежду, потому что среди этих миллионов людей, которых мы призвали к себе на службу, чтобы взвалить на них наиболее неблагодарную рабо ту и освободить себя от физических, атавистически-тяжких и слишком примитивных трудов, имелось такое изобилие и такой выбор, что в этом океане силы легко было утопить воспоми нание об андалузце и найти кого-нибудь другого

.

Я пытался сдерживать себя

.

Порой заглядывал к Менгару под различными предлогами

.

Прочитал книгу Штайна «Расы и фантазии», купил права на нее и попросил Менгара на писать предисловие

.

Я всегда успокаивался, проведя полчаса в обществе этого престарелого насмешника, установившего со Временем столь учтивые отношения мирного сосуществования

.

Он сказал мне по поводу предисловия:

– Штайн прав, подчеркивая, что западные люди часто обращаются к чернокожим и арабам в своих сексуальных фантазиях

.

И наоборот, чрезвычайно сомнительно – хотя об этом почти ничего не известно, – чтобы чернокожие или арабы предоставляли белым своих женщин в собственных воображаемых странствиях

.

Безусловно, это о чем-то говорит, вы не находите?

Под взглядом этого тщедушного и выцветшего от старости существа, для которого не было тайн в канализационной системе души, я старался, чтобы мое лицо ничем меня не выдало

.

Я не мог донять, то ли он предостерегал меня, то ли размышлял вслух об обладании миром

.

Поскольку речь шла именно об этом: о борьбе до конца любыми средствами, чтобы удержать свое добро, не ослабляя хватки, и об отказе от неизбежно отслуживших свой срок вещей, об упадке, о прекращении игры, в которой постоянно проигрывались все силы

.

Была в лице старого христианина-безбожника какая-то проказливость, даже не знаю, что она выражала: то ли легкомыслие, дескать, «все прах», то ли этот след оставили годы в знак своей капитуляции и поражения – смиренная почесть тому, кто сумел выдержать и не сдался

.

– А как ваши дела?

Я пожал плечами:

– Знаете, я в своей жизни уже терял все, в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, у меня тогда ничего не осталось, но я нашел капиталы за границей и опять встал на ноги

.

С Лорой я начал проявлять раздражительность, и мне случалось поймать в ее взгляде умоляющее выражение: она немо спрашивала меня – за что, и от этого мне становилось еще хуже

.

Порой я ловил себя на том, что злюсь на нее, потому что ее, в отличие от стольких женщин, которых я знал, стареющему самцу было «трудновато» и «хлопотно» удовлетворить из-за того, что она не обладала исключительно внешней чувствительностью, – вот вам игра психологического случая

.

Самая древняя система защиты увядающей мужественности

.

.

.

Мне казалось, что Руис полностью стерся из моей памяти, освободив наконец воображе ние

.

Мне требовался кто-то другой

.

И однако меня навязчиво преследовало предчувствие, почти уверенность, что человек, приставивший нож к моему горлу, тоже меня разыскивает, ждет, и оба мы должны встретиться еще раз, нам просто нужен посредник

.

.

.

Лили Марлен, подумал я

.

И какое-то время сидел в кресле, с улыбкой следя за дымом сигареты, который струился, скручивался и таял – медленно, как воспоминания

.

.

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XIV Мне пришлось долго рыться в старых записных книжках, чтобы отыскать адрес и номер телефона

.

Еще одна дружба, потерявшаяся по пути

.

Уже больше тридцати лет

.

.

.

Лили была одним из самых моих полезных агентов во время немецкой оккупации

.

Она вышла на панель в пятнадцать лет, на улице Синь, возле Центрального рынка, затем была переведена в «дом» на улице Фурси, бордель, где встреча стоила четыре с половиной франка плюс пятьдесят сантимов мыло и полотенце

.

Порой на улице выстраивалась вереница из полусотни, а то и сотни безработных, ожидающих своей очереди

.

Ей удалось повыситься в ранге: в сорок втором она работала у Дориана, в доме сто двадцать два по улице Прованс, – шикарная белокурая девица за пятьдесят франков

.

Завербовал ее Куззенс, посмертно в некотором роде: она любила его и сама разыскала нас после того, как его насмерть замучили в гестапо

.

Ее звали Лили Пишон: то было время, когда немецкие солдаты, отправлявшиеся на смерть в России или в африканской пустыне, распевали грустную песенку, «Лили Марлен», и именно они дали ей это прозвище, которое она оправдала наилучшим образом

.

Она работала в ночных кабаках и барах, но не удовлетворялась сбором сведений для Сопротивления: Лили Марлен уводила офицеров СС, людей из гестапо и полицаев «к себе» – в предоставленную нами комнату – и там, когда клиент лежал на ней, пронзала ему сердце сквозь спину длинной шляпной булавкой, с которой никогда не расставалась

.

Я всегда задавался вопросом, делала ли она это из ненависти к нацистам или просто к самцам

.

.

.

Некоторое время я в нерешительности ходил вокруг телефона: путешествия без возврата всегда заставляют немного подумать, прежде чем купить билет

.

.

.

К тому же я не видел Лили вот уже пятнадцать лет и опасался, как бы она не растеряла свою твердость и не взглянула на меня с жалостью

.

.

.

Но потом я сказал себе, что женщина, пропустившая через себя несколько тысяч мужчин, в этом отношении больше ничем не рискует

.

И я ведь не собирался просить ее отыскать мне Руиса или раздобыть кого-либо другого

.

Я хотел всего лишь

.

.

.

подойти поближе

.

Почти коснуться реальности

.

Я долго играл со своей зажигалкой, зажигая и гася огонь, и на помощь мне пришел пустяк, совсем крохотный пустячок: когда я нажал на пружину, огонек отказался вспыхнуть

.

Брызнула насмешливая искорка, за ней другая, и больше ничего

.

.

.

Я вызвал такси

.

Это было на Монмартре, в Сите Мальзерб

.

Я просмотрел имена на почтовых ящиках: г-жа Лили, первая дверь налево

.

Я поднялся

.

Она сама открыла мне дверь, и я тотчас же ее узнал, мне не пришлось предаваться процессу реставрации, когда взгляд вынужден прибегать к памяти и копаться в обломках

.

Она не слишком постарела: кожа слегка увяла, вот и все

.

Чего уж там, лицо у нее всегда было жестким

.

Мягкие женщины стареют всегда гораздо сильнее

.

Некоторый избыток макияжа, на веках толстый слой белил и туши, но это профессиональное

.

Клиентам нравится, когда у бандерши красноречивое лицо, по которому сразу видать, что к чему

.

Она держала на руках маленького белого пуделя

.

– Входите

.

Она помолчала

.

– Надо же! – сказала она, и в ее очень бледно-голубых глазах появился след уважения – дань моим былым воинским заслугам

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Мы едва прикоснулись к щекам друг друга кончиками губ, как в шикарных ресторанах

.

– Вы не изменились

.

– Вы тоже

.

– Мило, что зашли

.

.

.

В ее взгляде был оттенок ожидания

.

Не любопытство: только внимание

.

Она уже давно была женщиной, которая ничему не удивлялась

.

– Я часто думал о тебе

.

.

.

Лили Марлен

.

Она засмеялась:

– Меня так уже никто не зовет

.

Она впустила меня в маленькую, обтянутую чем-то розовым гостиную без окон

.

– Тебе надо было позвонить, я бы пригласила тебя к себе, у меня прекрасная квартира

.

.

.

Я ведь здесь не живу

.

Извини, схожу предупредить девушек, чтобы открыли, если позвонят

.

.

.

На столе стоял букет искусственных цветов и лежала стопка порнографических журналов с истрепанными страницами

.

Я уселся в красное плюшевое кресло

.

Ко мне вернулось спокой ствие и бодрость

.

Здесь ничто не могло замарать ничего святого

.

Видимо, основа у меня, в конечном счете, христианская

.

Она вернулась, с пудельком на руках, и расположилась на софе напротив меня, держа его на коленях

.

Она машинально гладила собаку и в молчании пристально смотрела на меня

.

Ее большие бледно-голубые глаза со стеклянным блеском почти не мигали

.

Быть может, она сделала слишком большую подтяжку кожи лица

.

Я молчал

.

Я уже не знал, зачем я здесь

.

Не знал, затем ли, чтобы навести справки, попросить ее разыскать кого-то, или чтобы застраховаться от себя самого

.

Я, конечно, не переставал улыбаться, и ничего не было заметно

.

Я чувствовал капли холодного пота на своем лбу

.

Не хватало воздуха

.

– Что-нибудь не в порядке?

– Сердце, – отозвался я

.

– У меня слишком крепкое сердце

.

Из тех, что не умеют вовремя остановиться

.

Мои руки вспотели в карманах плаща

.

– С тех пор как мы не виделись

.

.

.

– Как твои дела, Лили Марлен?

– Жаловаться не на что

.

Покровители есть

.

Но я занимаюсь этим ремеслом слишком долго, так что порой теряю терпение

.

.

.

Знаешь, чего я не понимаю, так это мужчин, которые при ходят сюда, усаживаются в креслах и говорят, говорят

.

.

.

О своих делах, о детях

.

.

.

О всякой всячине

.

.

.

Понимаешь, они больше не могут, вот и таскаются сюда ради обстановки, чтобы окунуться в воспоминания, приходят, чтобы всплакнуть на своей могиле

.

Стоит им услышать журчание в биде за стеной, им кажется, будто они оживают

.

Вынуждают меня терять время, а поскольку они порой люди добропорядочные, с большим состоянием, то не могу же я выста вить их за дверь

.

.

.

Или просят у меня всякие фокусы, кого-нибудь на замену

.

.

.

Ну, знаешь, того, кто бы делал это вместо них, а они бы смотрели

.

.

.

Я кивнул:

– Ну и ну

.

И такие находятся?

– У меня целый список

.

Это нелегко, нужно быть уверенной, чтобы не было шантажа, всяких историй вроде дела Марковича

.

.

.

О югославах я теперь и слышать не хочу

.

– И где же ты их откапываешь?

– Девочки подсказывают

.

А у тебя как дела?

– В порядке

.

Она гладила пуделя, глядя на меня

.

Потом опустила его на пол

.

– Тебе ничего не нужно?

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен – Нет, спасибо

.

Просто хотел повидаться, и все

.

Надо было остаться еще на какое-то время, чтобы не показалось, будто я сбегаю

.

Она молча рассматривала меня

.

У нее был взгляд, который не проведешь

.

– Если тебе что-нибудь нужно

.

.

.

что угодно

.

– Она улыбнулась мне

.

– Такое ведь не забывается

.

.

.

– Да, Лили Марлен, такое не забывается

.

Прошлое

.

.

.

– Прошлое

.

.

.

Прошлое и будущее

.

Порой они бывают странной парой

.

Я встал, как человек, сказавший все, что хотел сказать

.

– Может, попрошу тебя об одной услуге

.

– Не сомневайся, полковник

.

Ты был славным малым, и если я еще могу быть тебе чем-то полезной

.

.

.

чем бы то ни было

.

Она ждала

.

– Успокойся

.

Я пришел к тебе не затем, чтобы просить

.

.

.

заместителя, сама знаешь

.

По крайней мере не сейчас

.

.

.

Мы оба от души рассмеялись

.

– Но, быть может, мне придется сделать одну трудную вещь, и я боюсь, что не смогу рассчитывать на себя самого

.

Мне тогда понадобится помощь, Лили Марлен

.

.

.

Немного вроде той, что раньше

.

Не спрашивай меня, что это такое, потому что я, может, обойдусь и без этого

.

– Я никогда ничего не спрашиваю

.

Когда решишься

.

.

.

– Да, точно

.

Когда решусь

.

Я сейчас очень счастливый человек, а это делает положение немного

.

.

.

отчаянным

.

Она гладила своего пуделя

.

Делала она это безостановочно

.

Возможно, гладить пуделя было ее манерой умывать руки

.

Я вышел от нее вполне довольным, словно мне удалось избавиться от себя самого

.

Я знал, что есть на свете одно существо, способное оказать мне эту услугу – в каком-то роде из верности памяти, из верности воспоминанию о том, кем я был когда-то, – именно эта женщина сказала мне однажды, тридцать лет назад: «Мужчины приходят ко мне, чтобы сделать пшик

.

Делают пшик и уходят

.

Мужчина – это быстро»

.

Я знал, что, когда настанет момент, она не поколеблется помочь и мне сделать пшик

.

Я наконец нашел свое окончательное решение

.

Я пошел к Лоре в состоянии душевного спокойствия, почти безмятежности, в котором уже давно не бывал

.

Не осталось и следа от смутных душевных волнений, от того неясного, взявшегося невесть откуда, что копошится в вас и гложет, пока не наступит паралич воли и тупая покорность, что является одновременно и экскрементами этих душевных волнений, и их пищей

.

Я только что застраховался сам от себя

.

Я нашел Лору среди разбросанных по ковру книг и пластинок;

ее горячая, выражавшая бурный гнев жестикуляция объединяла в себе античную Грецию, неаполитанские улочки и фавелы Рио: я не звонил ей со вчерашнего дня

.

Мне доставляло слишком большое наслажде ние слушать, как она хватает через край в выражении своих чувств, чтобы могло в голову прийти прервать ее

.

Все популярные мелодии похожи друг на друга, но у нас в Европе голоса живут скорее словами, нежели чувствами

.

Так что я отдался удовольствию

.

– Я даже не осмелилась выйти из гостиницы, все ждала, ждала

.

.

.

– Ее бразильский ак цент порой становился сильнее, когда она говорила о своих радостях и горестях

.

– Я даже не одевалась, весь день слушала музыку моей страны, чтобы доказать себе, что у меня еще что-то осталось, что я могу обойтись и без тебя

.

Прочитала половину «Архипелага ГУЛАГ» и сообщаю тебе, что ты три часа провел в сибирском концентрационном лагере

.

Я видела тебя на каждой странице, за колючей проволокой

.

Ты умолял меня, но я осталась непреклонна

.

Ты даже не представляешь, что вытерпел

.

Ты мерзавец – во Франции, думаю, говорят «полный Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен мерзавец», тут во всем любят полноту – и я велела послать тебе цветы, чтобы ты это про чувствовал и устыдился

.

Если такое случится еще раз, я соберу чемоданы

.

Соберу чемоданы и отправлюсь за тобой

.

Нет, не гладь меня по волосам, не нужны мне телячьи нежности, я тебе уже говорила раз двадцать, тебя не спасет этот отеческий вид, у меня уже есть роди тели, спасибо

.

Дерьмо и еще раз дерьмо

.

Ведь это же наверняка значит что-нибудь, даже по-французски

.

– Лора

.

.

.

– Нет, не лги

.

И молчи, когда я страдаю

.

Знаешь, в чем трагедия Франции? В том, что эта страна когда-то имела огромное влияние в целом свете

.

.

.

У Франции было столько влияния, что ей самой ничего не осталось

.

Все промотала на свое влияние

.

В одной только любви у нее все забрали, и теперь у вас на душе ни шушу

.

.

.

– Ни шиша за душой

.

– Все, что вы, французы, можете сделать, это импортировать еще пять миллионов ино странных рабочих, чтобы они вам вернули ваше влияние

.

.

.

Она ходила взад-вперед босиком, в бледно-голубом пеньюаре, и ее грива, казалось, росла на глазах, как всегда, когда она гневалась

.

Но я знал ее слишком хорошо и слишком нежно любил

.

И знал, что это не гнев, а отчаяние, что она превосходно изображает самое себя, чтобы меня успокоить

.

И что я сам только что собирался заговорить так, будто ничего не изменилось, будто все еще могло продолжаться как прежде, со счастьем и смехом

.

Когда она остановилась передо мной, со слезами в глазах, со смятением на лице, с тем выражением полной беспомощности и потерянности, которое требовало немедленной помощи, отправки на этот сигнал SOS вертолетов, кораблей, которые спешат, сходят со своего курса;

лицо это требовало объявления чрезвычайного положения и выступления главы государства, которое бы призывало к спокойствию, – я знал, что мы опять становимся самими собой

.

– Жак, где ты был?

– Думал о тебе весь день

.

– Вместо того чтобы прийти? У нас теперь что, садомазохистские отношения?

– Я поставил опыт: сел в кафе и попробовал не думать о тебе

.

Опыт провалился, и я оставил официанту пять тысяч франков

.

Он посмотрел на меня подозрительно, поскольку ничего не одалживал богачам

.

Тогда я сказал ему: «Я люблю и никогда не смог бы согласиться жить без нее»

.

И ты знаешь, что он сделал, этот француз, все-потерявший-ради-влияния? Он заплакал и вернул мне мои пять тысяч шальных франков со словами: «Эх, месье, мать вашу, как здорово, что такое существует!» – Врешь ты все, лицемер

.

– Ладно, может, это произошло и не совсем так, потому что пять тысяч франков, в конце концов, это пять тысяч франков, но клянусь, что это правда, я действительно так чувствую, и мне даже не пришлось за это платить!

Мы еще были вместе, но уже пытались вновь обрести друг друга

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XV Мне еще остается хорошо если несколько дней в этом беге наперегонки с часами, который я затеял

.

Я запечатаю эту тетрадь в конверт и запру в сейф в конторе, где ты ее и найдешь, Жан-Пьер, «согласно обычаю древнему и торжественному»

.

Сразу же хочу уточнить, что мысль о самоубийстве никогда меня не посещала, по простой причине, понятной любому мелкому и среднему предпринимателю в затруднительном финансовом положении: страховку не выплатят

.

Я пока еще стою четыреста миллионов, так что и речи быть не может, чтобы выбросить себя на ветер

.

Я бы хотел наконец сказать, что если и имею право на какую-нибудь симпатию, Лора, то всего лишь потому, что боюсь потерять тебя из-за любви, а не как собственник

.

Я знаю, что мой страх на этих страницах очевиден

.

Он чувствовался даже в моих отношениях с сыном: желание обрести продолжателя, не лишиться всего окончательно

.

Когда я понял, что фантазий мне уже недостаточно, я попытался оставить Лору

.

Мне казалось, что Жан Пьер смотрел на нее с большим дружелюбием, быть может, даже с нежностью

.

И он так похож на меня, мой сын: тоже не уступит ни пяди своей территории, как и все в нашем роду

.

Мне так часто говорили: «Он вылитый вы, Жак, только на тридцать лет моложе

.

.

.

» В общем, я объединил Лору и Жан-Пьера у себя за обедом

.

Надо было дать шанс удаче

.

Она норой любит, чтобы к ней чуточку поприставали, подмигнули, приволоклись за ней, и нередко показывает, что чувствительна к воображению

.

Я ощущал, что дошел в своих отношениях с Руисом и самим собой до предела возможного, и уже готов был смириться, лишь бы только получить какой-нибудь благожелательный знак судьбы

.

Так что я ловил взгляды Лоры и моего сына, которыми они могли обменяться, или немного затянувшееся молчание, которое прерывают прежде, чем оно станет красноречивым

.

Не знаю, что бы я сделал, если бы недели через две Лора сказала мне: «Тебе надо знать

.

Мы с Жан-Пьером любим друг друга»

.

Думаю, что оказался бы на высоте, потому что это был бы прекрасный способ покончить со всем, он предоставлял идеальные возможности для иронии, элегантности и изысканности чувств, позволяя, некоторым образом, быть брошенным так, что это разбивает сердце самим бросающим

.

Быть может также, я бы тайно подверг Лору испытанию, ибо, чтобы завлечь ее так далеко, как я собирался зайти, не признаваясь в этом самому себе, надо было не ошибиться в глубине привязанности, которую она ко мне хранила

.

Лора была с Жан Пьером столь естественна и непринужденна и столь безразлична в своей любезности, что я поймал себя на мысли, слитной известной, чтобы не привести ее здесь, – великие комики редки на наших экранах, и даже сам Чарли Чаплин без колебаний дал себя облагородить – Лора наверняка считала, что Жан-Пьер еще слишком молод для нее: она хотела чувствовать рядом с собой присутствие человека зрелого и рассудительного, чтобы ее направляла опытная рука

.

.

.

Я не смог удержаться от смеха

.

– Что за таинственные смешки? – спросила Лора

.

– У моего отца довольно насмешливые отношения с самим собой, – заявил Жан-Пьер

.

– Родная, я собирался вас поженить, тебя и моего сына

.

.

.

– Боже, какой ужас!

– Спасибо, Лора, очень мило с вашей стороны, – заметил Жан-Пьер

.

Я вернулся к своей рыбе

.

– Страх потерять тебя, – пояснил я

.

– Так что играю на опережение

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен – Другая черта в характере этого господина, – сказал Жан-Пьер

.

– Он считает, что существует искусство проигрывать, которое называется «юмор»

.

Это нередко ведет к тому, чтобы отказываться от победы из страха поражения

.

.

.

– Только не говорите мне, что во Франции тоже делят людей на «победителей» и «неудач ников»

.

Я думала, это только в Америке

.

.

.

– Лора прелестна, дорогой отец

.

Но она создана для радости жизни, веселья, счастья

.

Ты же считаешь, что не на этих основаниях можно создавать семью

.

.

.

– Он становится желчным, – сказала Лора

.

.

.

.

Как-то раз я прочел в газете одно «личное» объявление: «Ищу подругу жизни, хорошо знающую бухгалтерский учет, расценки, составление баланса и управление предприятием

.

.

.

» – Это не ново, – отозвался я

.

– Так было всегда

.

– А может, потому и стоит прекратить? – сказала Лора

.

– Можно, например, полагать, что мужчина моего возраста уже не рентабелен, в инвести ционном смысле, для очень молодой женщины

.

Нет ни достаточного будущего, ни возможного расцвета, ни перспектив

.

.

.

Лора встала:

– Я вас оставляю, раз вы начали говорить о делах

.

.

.

– Ее голос дрожал

.

Она силилась улыбаться

.

– Почитаю тут рядышком Карла Маркса

.

Пока

.

До свиданья, Жан-Пьер

.

– Брось заодно взгляд на «Одномерного человека» Маркузе и на Грамши, – сказал я

.

– Они на той же полке

.

Я сидел закрыв глаза

.

Молчанию было сто лет

.

– Меня это не касается, но, может, это не было уж столь необходимо? – спросил Жан Пьер

.

– Ладно

.

Согласен

.

Сожалею

.

Так о чем бишь мы?

– Я только что два часа говорил с адвокатом Кляйндинста

.

Он изменил свое предложе ние

.

.

.

Я тут набросал для тебя вкратце

.

Он достал из своего бумажника листок бумаги и развернул его: всего несколько строчек

.

Жан-Пьер мастер краткости

.

Я быстро взглянул на цифры и сунул свой смертный приговор в карман

.

Жан-Пьер наблюдал за мной

.

– Ну?

– Я подумаю

.

– Ты ведь не собираешься это принять? Ты на слом стоишь в два раза больше

.

– Не уверен

.

– Но как же! Площади в Нанте, здания, машины, запасы на складах

.

.

.

Он тебя берет за горло

.

– Он хорошо осведомлен, вот и все

.

Конечно, это непорядочно

.

Но не всегда удается кончить красиво

.

.

.

– Мы можем продержаться до октября

.

А потом, глядишь, конъюнктура изменится

.

– Она не изменится

.

Вернее, изменится не для нас

.

Помнишь про «слабаков», от которых избавляются? Фуркад официально утвердил выживание сильнейших

.

Он прав

.

Чтобы устоять в конкуренции, нужны колоссы

.

.

.

Это век гигантов мирового масштаба, борьба за завоева ние рынков

.

.

.

Европейская держава, вот что

.

Конечно, это фальшивка, потому что все наши источники энергии, почти все запасы сырья – больше восьмидесяти процентов, – все эти пи тательные вещества, без которых мы не можем обойтись, находятся не в наших подвалах, а у других, за океанами, в странах таких новых, что мы едва знаем их названия

.

.

.

Но мы продол жаем поступать «как если бы» и разглагольствовать вслух о «независимости»

.

.

.

Показываем Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен фокусы, блефуем

.

.

.

Этим летом я крутил ручку своего радиоприемника и наткнулся на ин тервью с Жобером

.

Журналист ему говорит: «Но вы же были тогда министром иностранных дел!» А Жобер отвечает: «Простите, я был иллюзионистом на посту министра иностранных дел!» Ничего себе признаньице, а?

Жан-Пьер не спускал с меня глаз

.

Я хорошо знал этот взгляд: он внимательно слушал мои рассуждения, но в первую очередь пытался определить степень моей психологической «надежности»

.

.

.

– Я не могу бороться против транснациональных компаний

.

Стало быть, не вижу другого решения, кроме как принять предложение Кляйндинста

.

Если этого не сделать, то не пройдет и трех месяцев, как вмешается фонд поддержки и приберет дело по франку за акцию

.

Есть одна вещь, которую ты не учел в своей бумажке

.

.

.

С твоей стороны это не забывчивость, о нет! Это элегантность: ты целомудренно избежал упоминания о моей страховке за подписью трех компаний

.

Это составляет четыреста миллионов – для тебя и твоей матери

.

.

.

Я встал:

– Вот она, моя цена на слом!

Я проводил его до двери, прошел через гостиную и заглянул в библиотеку

.

Лора только что ушла: в пепельнице еще тлела сигарета

.

Я потушил ее

.

Рядом с пепельницей на столе – клочок бумаги, покрытый ее танцующим почерком

.

.

.

«Я знаю

.

Понимаю

.

А также то, что ни к чему говорить об этом, это – вещи без слов

.

Но Боже мой, что с нами будет, Жак? Я не хочу потерять тебя по причинам столь

.

.

.

материальным

.

Да, физическим, это одно и то же

.

Я подозреваю, что для тебя в этом смешались гордость, благородство, достоинство, но клянусь тебе, я не понимаю, что это значит, когда любишь

.

Я хочу и дальше быть счастливой с тобой, по ту сторону всего этого

.

А впрочем, кто тебе говорит о счастье? Я тебе говорю только о любви

.

Не бросай меня ради своего образа, Жак, ради собственного представления о себе самом

.

Это слишком нечестно

.

Не говори мне об этом письме

.

Не говори мне обо всех этих вещах

.

Я хочу, чтобы все между нами было по ту сторону

.

.

.

» Я скатился по лестнице и прыгнул в такси

.

В гостинице ее не оказалось

.

Я обошел все бра зильские заведения, куда она порой заходила «хлебнуть» своей музыки

.

Нашел ее в «Панго», она сидела в темном уголке, слушая, как какой-то негр заставлял плакать свое фортепьяно

.

Я ничего не сказал, просто сел рядом

.

Взял ее за руку, чтобы слова помолчали

.

Мы сидели там до рассвета и слушали музыку

.

Всему нужно начало

.

Думаю, мы могли бы выиграть еще несколько месяцев, и я, быть может, даже нашел бы в себе достаточно любви и настоящей силы, чтобы покинуть тебя, Лора, если бы не вмешался случай

.

Случай, рок, ирония судьбы – неважно, какое имя дают этой мелкой монетке, которую нам оставили греческие боги, а также этим предприятиям по слому, объектом которых мы вовсе не являемся, как это известно каждому, потому что нельзя иметь умысел и план там, где нет ничего и где ничему до нас нет дела

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XVI Я уже несколько недель откладывал свой визит к Вилельмам, что было весьма неучтиво

.

Генри Вилельм много раз брал меня компаньоном на хороших условиях в свои индонезийские сделки, и я не мог больше откладывать этот визит вежливости

.

Лора отказалась сопровож дать меня: «Эти люди, как говорят по-французски, смерть солнца»

.

Не знаю, в какой уголок Бразилии занесло это «французское» выражение, но в Сен-Жермен-ан-Лэ мне пришлось от правиться одному

.

Поместье занимало несколько десятков гектаров, а дом, принадлежавший прежде герцогу Стэнфорду, находился в глубине парка

.

В аллеях и перед крыльцом было припарковано машин тридцать, так что я напрасно искал место, Я объехал вокруг дома и оставил свой «ягуар» среди малолитражек и грузовичков, принадлежавших слугам и постав щикам

.

Вместо того чтобы проделать обратный путь, я воспользовался служебным входом

.

Проходя по коридору рядом с кухней, заметил справа от себя вешалку, а там, на плечиках, шоферский френч, Я сразу узнал его, едва мой взгляд наткнулся на пару перчаток с хищно согнутыми пальцами, просунутую под правый погон кителя

.

Мое сердце забилось с юноше ским волнением, и мне пришлось призвать на подмогу весь свой юмор, чтобы привести его в порядок

.

На плечиках висела и другая одежда, без сомнения принадлежавшая временным слугам, нанятым на вторую половину дня, которые здесь переодевались, облачаясь в белые куртки и черные брюки, Я быстро огляделся вокруг, словно вор: никого, все двери закрыты

.

Перчатки под погоном были удостоверением личности, исключавшим ошибку

.

На этот раз мы на самом деле познакомимся, подумал я

.

Я подошел к форменной куртке и порылся в карма нах

.

То, что я искал, обнаружилось в бумажнике из зеленого пластика: испанский паспорт, вид на жительство и водительские права на имя Антонио Монтойи

.

На фото был точно Руис

.

Я сунул документы себе в карман и пошел по коридору

.

Салон в стиле Людовика XV был пуст: погода стояла великолепная

.

Приглашенные толпи лись на лужайках, слуги в белых куртках сновали от группы к группе, без устали подсовывая подносы с напитками и закусками, с тем настойчивым и важным видом, который на миг об наруживает их существование

.

Я надел очки, но сомневался, что найду среди них Руиса

.

Это было не в его духе

.

Он в этот момент наверняка подчищает содержимое ящиков в покоях Вилельма

.

Впрочем, мне неважно было, здесь он или нет

.

Он был у меня в кармане, его имя и адрес

.

В моей власти

.

В конце концов, он угрожал мне смертью и не сдержал обещания: удо влетворился тем, что украл мои часы

.

Он не был достоин своей внешности степного варвара – просто-напросто жалкий тип

.

Но нам обоим предстояло уладить одно маленькое дельце

.

Я поздоровался с миссис Вилельм, поговорил с ее мужем, обменялся обычными любез ностями с несколькими знакомыми, уклонился от попытки втянуть меня в политическую дискуссию

.

.

.

– Ренье, а я вас повсюду ищу уже три дня!

Я узнал скорее акцент, чем голос: Джим Дули

.

Он стоял на фоне зелени: загорелое лицо и завитки волос римского патриция с мраморного бюста, рубашка распахнута на атлетической груди, а под руку с ним то, что принято называть «роскошное созданье», с тех пор как слово «богиня» оставило свои перья и орхидеи у Дюма-сына

.

Я попытался опознать ее, опасаясь очередной звезды

.

У нее было личико, сошедшее прямо с рекламного плаката, однако я был не в состоянии сказать, шла ли там речь о кино, продуктах питания или косметическом креме

.

– Вы, конечно, знакомы

.

.

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Он избегал произносить ее имя: она была слишком знаменита, чтобы нуждаться в этом

.

– Ну конечно

.

.

.

– Мы встречались в прошлом году, в Каннах, – сказала она

.

Уже несколько лет ноги моей не было в Каннах, но какое это имеет значение

.

Джим Дули обнял ее за талию

.

– Это моя невеста, – заявил он

.

– Вот как? Мои поздравления

.

.

.

Появился поднос, и Дули взял бокал с оранжадом

.

– Я больше не пью спиртного, – сообщил он, – Надо уметь выбирать, старина, верно?

Нельзя сражаться сразу на всех фронтах

.

Алкоголь с некоторого возраста снижает показате ли

.

.

.

– О, мистер Дули, – ввернула девица, – уж вам-то опасаться нечего

.

– Для перепихона, дорогая, нет ничего хуже, чем алкоголь

.

Я закрыл глаза: нет, это не жаргон, это акцент

.

.

.

– Так что предпочитаю отказаться от спиртного

.

.

.

Похоже, он напрочь забыл свои признания в «Гритти»

.

Говорят: «врет как дышит»

.

Но Дули врал, чтобы дышать

.

Только глаза продолжали кричать правду о его страхах

.

– Извините меня, darling, нам надо поговорить о делах

.

.

.

– О, конечно

.

.

.

До скорого, месье

.

.

.

– Она заколебалась

.

– Ренье, – подсказал я

.

– Была очень рада

.

.

.

Она протянула мне руку, сохраняя какой-то момент свою позу – бледно-голубое платьице, берет, розовое боа, – и удалилась, слегка откинувшись назад, рука на бедре

.

Дули мрачно проводил ее взглядом, потом обернулся ко мне:

– Что это за шлюха?

Я еле пришел в себя

.

– Но

.

.

.

как я понял, это ваша невеста?

– Да нет же, черт, я так всегда говорю, чтобы сделать людям приятное

.

.

.

– Послушайте, Дули, где вы учили французский?

– В Жансон-де-Сайи

.

А в чем дело, он отвратен?

– Нет, напротив, но это так забавно, с вашим акцентом

.

.

.

– Нельзя иметь все сразу, приятель

.

Надо же что-нибудь оставить французам

.

Девица вернулась:

– Вы не отвезете меня, Джим? Я отослала свою машину

.

.

.

Дули посмотрел на нее тяжелым суровым взглядом:

– Скажи-ка, милочка

.

.

.

Мой друг не хочет верить, что прошлой ночью я три раза зани мался с тобой любовью

.

.

.

Это правда или я хвастаюсь?

Девица, казалось, была сбита с толку, покраснела, затем храбро улыбнулась:

– Правда

.

– Ладно

.

Спасибо

.

Очень мило

.

А как ты тут оказалась? Тебя кто-нибудь из слуг привел, чтобы ты завязала полезные знакомства?

Теперь слезы были у нее в глазах

.

И, несмотря на юность, вид у нее был жалкий – такой вид умеют принимать одни старики

.

– Отвечай, киска

.

Это пустяки

.

Каждый крутится как может

.

Мы никому не скажем

.

– Бросьте, Дули

.

– Она хочет подняться классом повыше, понимаете, в том-то все и дерьмо

.

.

.

Но он действительно бросил пить

.

Это была жестокость, и она бросалась в глаза

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен – Думаю, мы строим себе иллюзии, старина, – сказал я ему

.

– Ни «рабочий класс», ни разнузданные орды с Востока не положат конец нашим проблемам

.

Не надо рассчитывать ни на какую внешнюю помощь

.

Эту работу нам придется сделать самим

.

Может, государственный военный переворот?

– French talk, – сказал Дули

.

Девица вынула носовой платок из своей сумочки и тщательно вытирала уголки глаз, чтобы не испортить макияж

.

– Мой друг работает у одного кулинара и

.

.

.

Он предложил провести меня сюда

.

.

.

Я так часто видела ваше фото в газетах, мистер Дули

.

.

.

С Мариной Пюньи

.

Ее голос осекся

.

Однако она была одета, причесана и накрашена согласно лучшим реклам ным рекомендациям

.

Это и в самом деле было несправедливо

.

– Мой друг делал сюда поставки и

.

.

.

– Дули порылся в своем бумажнике

.

– Я не хочу от вас денег, месье Дули, – заявила маленькая француженка

.

– Я всего лишь даю тебе свою карточку, – возразил Дули

.

– Я знаю, тут дело не эконо мическое

.

Это социальное

.

Ты не шлюха

.

Загляни ко мне

.

Тебя как зовут?

– Маривона

.

Он обнял ее за плечи:

– Не горюй, Маривона

.

Все хотят местечко под солнцем

.

Это называется социальный рост

.

Загляни ко мне

.

Я тебе подсоблю

.

Беги давай, глупышка

.

Девица просияла:

– О, спасибо, месье Дули

.

– И не прибавляй фамилию людей к «месье» и «мадам», когда к ним обращаешься

.

Отдает простонародьем

.

– Вот как? Я не знала

.

– Да, это тебя сразу выдает

.

Он поглядел ей вслед поверх своего стакана с оранжадом:

– Подумать только, как готовое платье ломает социальные барьеры, вы не находите, Ренье?

– Хм

.

– Значит, по-прежнему в дерьме?

– Не знаю, Дули, что вы называете «быть в дерьме»

.

Дерьмо штука субъективная

.

У каждого – свое

.

– Почему вы отказываетесь от предложения Кляйндинста? Он вам предлагает семьсот миллионов и восемь тысяч акций СОПАРа

.

Не так уж плохо

.

– А почему вас так интересует мое положение?

Он подмигнул:

– Из-за Омаха-Бич и партизанства

.

.

.

– Cut out the shit

.

Почему?

– Потому что я хочу, чтобы вы продали Кляйндинсту и взяли восемь тысяч его акций

.

– Его последнее предложение – триста миллионов и восемь тысяч акций

.

Это неприемлемо

.

– Соглашайтесь

.

– Джим, я знаю, что вы человек очень сильный и трезвый

.

.

.

в деловом плане

.

.

.

Он хохотнул:

– Я вам слишком много наболтал в Венеции

.

.

.

Продавайте

.

Я вам гарантирую разницу между тем, что дает Кляйндинст, и ценой ваших акций по самому высокому курсу семьдесят Здесь: Вам, французам, только бы болтать (англ

.

)

.

Бросьте это дерьмо (англ

.

)

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен четвертого

.

По самому высокому

.

А они упали в цене на шестьдесят восемь процентов

.

Это твердое предложение

.

Но вы мне уступите восемь тысяч Кляйндинстовых акций

.

– Я начал понимать

.

– И заткнетесь

.

Никому ни слова, даже вашему сыну

.

– Восьми тысяч акций достаточно, чтобы наложить лапу на СОПАР?

– Я умею считать

.

И я считаю уже три года

.

Мне нужна Кляйндинстова шкура, и я ее получу

.

– Можно спросить почему? Или это слишком личное?

Некоторое время он рассматривал меня с симпатией

.

– Не уверен, что вы сможете понять, дружище

.

Вы слишком

.

.

.

как это говорят? Малы?

Малый и средний бизнес, так, что ли?

– Ага

.

– Думаю, что Буссак, Флуара, Дассо или Пруво меня бы поняли

.

Тут все дело в силе, дружище

.

Сила

.

Вам знакомо это слово?

– Вы чертовски доходчиво изъясняетесь, старина

.

– Да, между Кляйндинстом и мной вопрос силы

.

Хотите, чтобы я вам малость растолковал?

– Я очень хорошо понимаю, о чем пошел бы толк, Джимми

.

Он и бровью не повел

.

Умел держать удары

.

– Ну так как?

– Мне нужны серьезные гарантии

.

– Через неделю получите письмо от моего адвоката

.

Вы его вскроете, прочтете и опять запечатаете

.

О’кей?

Некоторое время я молчал, а потом в его глазах промелькнуло своего рода дружелюбие

.

– Так вам по крайней мере не придется зависеть от тридцатимиллиардного торгового оборота, который Франция собирается вроде бы наладить с Ираном в ближайшие годы

.

Смех, да и только!

Он швырнул стакан с оранжадом в олеандровые кусты и удалился своей походкой люби теля побродяжить

.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя

.

Я и мечтать не мог о том, чтобы лучшим образом ликвидировать свое дело

.

Думаю даже, что моей первой реакцией были слова: «Все-таки есть Бог», что, в общем-то, является наибольшей честью, которую один президент компании может оказать другому

.

Я побродил еще некоторое время среди гостей, отдавая дань гостеприимству хозяев, Руиса я заметил в тот момент, когда уже собрался уходить

.

Он шел через лужайку в белой куртке слуги, держа в руках поднос с пустыми стаканами

.

Я помню момент удовлетворения и почти торжества, который испытал, сам не знаю почему, при виде этого андалузского хищника, на пялившего лакейскую ливрею

.

Быть может, потому, что этот наряд обезличивал его и он терял ауру звериного великолепия, которую приобрел в моем воображении и от которой я собирал ся наконец освободиться

.

Я был уверен, что размахом физических достоинств наделили его мои фантазии, это делало его неуязвимым, хотя в реальности он был просто ничтожеством:

жалкий тип, от которого можно потребовать чего угодно

.

Я проследил за ним взглядом: он был в тридцати шагах от меня и направлялся к дому, собирая по пути пустые стаканы, – и я разрывался между желанием избавиться от него и страхом его потерять

.

Я видел, как он вошел в салон

.

Я приблизился к одной из застекленных дверей и заглянул внутрь

.

Руис опустошал дамские сумочки, лежавшие на диване и в креслах

.

Я сам удивился, как на это отреагировал: повернувшись к лужайке, удостоверился, что никто из приглашенных или слуг не направляется к дому

.

Я некоторым образом встал на стрёме

.

Знаю, что трудно Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен понять такую заботу с моей стороны, но, в конце концов, Руис, хотя и не знал об этом, был моим сообщником, и я хотел, чтобы он оставался на свободе

.

В тот момент я успокоился на достигнутом: то ли хотел получить удовольствие от игры, на которую еще претендовал, то ли по недостатку храбрости или честности в отношении самого себя, – не знаю

.

Мне пришлось также бороться с желанием напугать его

.

От неожиданности он, возможно, выхватил бы нож и, если бы немного повезло

.

.

.

Жизнь – не всегда лучшее решение

.

Но я его уже достаточно изучил и знал, что родства с нашими завоевателями и дикими ордами у него было не больше, чем у его лакейской куртки

.

Мелкий подонок, готовый на любую низость, который согласится на все, что угодно

.

Я вспомнил его «s, seor», брошенное мне в гости ничном номере, когда я велел ему воспользоваться служебной лестницей

.

.

.

Он проник сюда благодаря своей шоферской форме, а затем напялил официантскую куртку, чтобы потрошить сумочки

.

Я решил не выдавать своего присутствия

.

Так лучше: я сохраню над ним свою власть, как хозяин, хотя он даже не подозревает о моем существовании

.

В соседней комнате раздались чьи-то голоса, Руис обернулся к двери и застыл, насторо жившись

.

Мне был виден его профиль

.

У меня тогда мелькнула забавная мысль: я сказал себе, что мужчина столь мужественной красоты, удовлетворяющийся воровством, почти по рядочен

.

Он мог бы зарабатывать гораздо больше денег другим способом

.

Я ощутил досаду, легкое беспокойство: моему воображению нечего было делать с такой порядочностью

.

Он осторожно положил на софу сумочку, которую только что опустошил, и бесшумно дви нулся к двери в прихожую

.

Видимо, собирался надеть свою шоферскую форму и преспокойно смотаться

.

Я застыл, прислонившись к стене

.

Его документы лежали у меня в кармане

.

Я распрощался с хозяевами и вернулся в Париж

.

За рулем я насвистывал

.

Встреча с Джимом Дули и его предложение давали мне блестящий выход из положения

.

Речь сейчас шла о том, чтобы как можно скорее претворить все в реальность

.

Я решительно выбросил Руиса из своей головы

.

Мне нужно было как можно быстрее увидеть Лору и объявить ей, что я нашел наконец решение всем нашим проблемам

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XVII Несмотря на спешку, я завернул в контору, чтобы сообщить Жан-Пьеру о своем решении

.

Я хотел избавиться от всего этого, и сразу

.

Я больше и слышать не хотел о «конъюнктуре»

.

Главное, наступал конец этой постоянной обязанности искать решение на грани законности, беспрестанным уловкам, комбинациям, полумерам и крайним средствам

.

Отныне я смогу лишь как зритель наблюдать за барахтаньем все более и более бессильной Европы, не изводя себя вопросом, буду ли зависеть от арабов, иранского шаха, Киссинджера или Амина Дады

.

Я оставил свою машину у тротуара на авеню Фридланд и поднялся наверх

.

К счастью, бра та на месте не оказалось: я больше не мог выносить его хождений вокруг меня с энергичным видом человека, который завтра бросит курить

.

Я вошел в кабинет Жан-Пьера

.

Он сидел склонившись над бумагами

.

Меня поразила мо лодая усталость его лица

.

Во взгляде, который он поднял на меня из-под очков, была насто роженность, почти опаска, свойственная людям, любящим порядок, перед непредсказуемым

.

– Жан-Пьер, мы соглашаемся

.

Я увидел, как он побледнел

.

Его лицо осунулось, постарело, и сходство с моим собствен ным стало, таким образом, еще более разительным

.

Мне показалось также, что я различил в глубине его глаз суровость, которая, вероятно, выражала и его суждения обо мне

.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь

.

Я почувствовал, как мои челюсти сжались

.

Шесть месяцев назад он ни за что не поз волил бы себе подобное замечание

.

Мне вдруг вспомнился молодой Ширак, отстранивший Шабан-Дельмаса, человека моего поколения и моей войны, завладевший руководством Сою за в защиту Республики и выставивший вон старых голлистов

.

.

.

Мой сын моложе меня на двадцать пять лет, но я не уверен даже, что он мог бы заниматься любовью так же, как я в моем возрасте

.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы постичь всю скрытую глубину разочарования и озабоченности, коварно завладевших мной в столь короткое время

.

– Дай мне еще несколько дней

.

И потом у тебя двадцать четыре процента акций и право подписи

.

Можешь отказаться

.

– Полно тебе, ты меня все-таки лучше знаешь

.

.

.

Он снял очки и уперся локтями в стол

.

Поколебался немного

.

– Послушай, мой старенький папа, если хочешь угробить себя

.

.

.

– Ты говоришь о Лоре?

– Вовсе нет

.

Это меня не касается

.

Я говорю о деле

.

О моей матери, обо мне, обо всех нас

.

.

.

– Вам остается страховка моей жизни, подписанная совместно тремя компаниями

.

Это входит в договор, и Кляйндинсту придется соблюдать условия

.

После моей смерти получите четыреста миллионов

.

– А чем нам жить до тех пор?

– Терпением

.

Он пожал плечами

.

Я раскрыл рот и сам был удивлен еле сдерживаемой яростью своего голоса:

– Кляйндинст будет отдрючен, и хорошо отдрючен

.

Можешь мне поверить

.

Союз в защиту Республики – французская политическая партия, первоначально основанная для поддержки де Голля

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Жан-Пьер закрыл папку

.

– Ладно

.

Завтра отправляюсь во Франкфурт

.

Я наклонился и положил руку ему на плечо:

– Уж ты-то должен бы знать, что я никогда не брошу вас с матерью в передряге

.

Жан-Пьер опустил глаза

.

У него был немного смущенный вид, как раньше, когда мы с Франсуазой обменивались слишком резкими словами

.

И к тому же я узнал себя в его улыбке

.

– Оба уха и хвост, – сказал он

.

– Что?

– Тебе всегда надо уйти с арены победителем

.

.

.

Он поднял на меня взгляд, и, быть может, на этот раз в нем была симпатия и даже неж ность

.

Впрочем, он был слишком умен, чтобы выказывать мне нетерпимость и упрямство в компании, где процентная ставка по ссуде составляла четырнадцать процентов, при ростов щической в двадцать четыре

.

– Не понимаю

.

– Да нет, все ты понимаешь

.

Вечное стремление показать свою силу

.

.

.

Могу я поговорить с тобой

.

.

.

по-братски?

Я подошел к комоду, взял бутылку виски и два стакана, вернулся и присел на край стола:

– Валяй

.

На меня уже навалилось столько информации о себе самом, что чуть больше, чуть меньше

.

.

.

В любом случае сегодня не знать самого себя уже невозможно

.

Избыток самонаблюдения

.

Между Фрейдом и Марксом проводишь время, знакомясь с собственным «я»

.

.

.

Но если думаешь, что можешь открыть мне глаза

.

.

.

– Может, нам лучше оставить этот разговор

.

.

.

– сказал Жан-Пьер

.

– Ты собираешься объяснить мне, что если я так стремлюсь обеспечить будущее тебе и твоей матери, то это не потому, что нежно забочусь о тех, кого люблю, но из желания показать свою силу

.

.

.

Точно?

– В общем, да

.

Но я вовсе не исключаю любви

.

Ты чувствуешь себя сильным, когда оказываешь помощь и покровительство

.

.

.

.

.

.

Из феодализма, в некотором роде

.

Все, что мне близко, должно быть защище но

.

.

.

Королевство моего Я

.

Я защищаю замок и угодья

.

Вы – часть моей территории

.

Если я должен умереть, зная, что оставлю вас без гроша, у меня будет чувство, что я умираю побежденным

.

И мое достоинство самца запрещает мне покидать арену иначе, нежели три умфатором

.

Оба уха и хвост, как ты говоришь

.

Fiesta brava

.

Вот уже пятьдесят лет Запад одержим мужской силой, а одержимость – неоспоримый признак утраты

.

.

.

Ты всегда очень хорошо рассуждаешь, Жан-Пьер

.

– Замечу, что это говоришь ты

.

Я поднял на него глаза, но он отказал мне в помощи

.

Я отставил свой стакан и подошел к окну

.

Было еще светло

.

– Ладно, так, и конец, – сказал я

.

– Объяснишь Жерару

.

– Постараюсь

.

Я вышел

.

Остановился на Елисейских полях и купил пластинок на всю ночь

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XVIII Я постучал в дверь и вошел

.

Никого

.

– Лора?

Она сидела в синем кресле, в спальне, с лицом, залитым слезами

.

В глазах было такое выражение отчаяния, катастрофы и почти страха, что я застыл, не осмеливаясь пошевелиться, так все было хрупко

.

– Родная, родная

.

.

.

Что случилось?

Она покачала головой и ответила слабым голосом, силясь улыбнуться:

.

.

.

Так уже не первый день, Жак

.

Постель не убрана

.

Она в пеньюаре

.

Шторы задернуты

.

– Ты не выходила?

– Когда тебя здесь нет, Париж чужой город

.

Открытые чемоданы

.

Она бросила туда несколько вещей

.

Я положил свои пластинки и сел

.

Остался в плаще и шляпе – мне требовалось вокруг себя чье-то дружеское присутствие

.

У меня всегда были очень хорошие отношения с моей одеждой – защитная оболочка

.

.

.

Мне бы шкуру покрепче

.

Шкафы и ящики были открыты

.

– Я даже заказала место в самолете

.

.

.

Некоторое время я сидел внутри своего гардероба, потом встал, снял телефонную трубку и вызвал консьержа

.

– Жан, отмените это место в самолете на Рио

.

.

.

– Понял, месье

.

А как быть со следующим рейсом?

– То есть?

– Видите ли, мадемуазель Суза заказала одно место для себя и одно для вас, на следующий самолет

.

Я повесил трубку, обернулся к Лоре, и все эти слова, не умеющие говорить, должно быть, теснились в моем взгляде

.

Уже давно я не был счастливее, чем в этом молчании

.

Когда я опустился на колени рядом с тобой, а ты прижалась лбом к моему плечу, когда я ощутил твои руки вокруг моей шеи, слова любви, которые я шептал, вновь обрели свое детство, словно только что родились и с ними еще ничего не произошло

.

В комнате было достаточно темно, чтобы остался лишь вкус ее губ

.

.

.

«Когда ты чуть шевелишься и твоя голова опирается о мое плечо вместо скрипки, каждое движение твоего тела наполняет мои ладони пустотой, и чем крепче мои руки удерживают тебя, тем больше ищут

.

.

.

» – Я хотела уехать сразу, чтобы было не так больно, но поскольку ты тут же бросился бы за мной вдогонку, заказала место и для тебя, в следующем самолете

.

.

.

.

.

.

Была бы у меня дочь, я бы, может, и выпутался

.

Я вернулся к себе поздно ночью

.

Руис отказался прийти

.

Я надел халат и уселся в кресле

.

О том, чтобы спать, и речи быть не могло

.

Что мне сегодня труднее всего объяснить, так это то, что я считал себя хозяином по ложения

.

Ни в один миг этой бессонной ночи у меня не возникло ощущения потери воли, того состояния, будто меня куда-то несет, которое в стольких признаниях выражается клас сическими формулами: «неодолимая сила влекла меня

.

.

.

», «толкала меня

.

.

.

»

.

Никогда я не Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен чувствовал большей уверенности в себе

.

Я хотел лишь соприкоснуться с опасностью, вот и все

.

В девять часов утра я переоделся и приготовился

.

Нашел свой кольт под стопкой бумаг в письменном столе

.

Я почтительно хранил этот сувенир в течение тридцати лет

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Глава XIX Соседнее с домом семьдесят два по улице Карн здание было снесено, а другим своим боком он лепился к меблирашкам: «Приют иностранцев»

.

Я и забыл, что есть еще в Париже уголки, столь населенные чужаками

.

У игравших на улицах детей были лица Касбы, лица будущих метельщиков улиц

.

Из окон лилась арабская музыка и словно оплакивала собственную судьбу

.

Не знаю почему, но я чувствовал себя очень свободно среди этих лиц, столь непохожих на мое

.

Здесь я был не у себя дома, а у них: тут было не так важно

.

Тут взгляды не оценивали меня так, как на улице Фэзандери

.

Ощущение новизны немного смягчало ощущение моей собственной чужеродности

.

Я сам не знал, зачем отправился сюда на поиски Руиса

.

Я написал, что хотел прикоснуть ся к опасности, приблизиться к реальности, но был не способен сказать, ради чего: чтобы избавиться от наваждения, раз и навсегда положить конец выстрелом из револьвера моим опасным, все более требовательным фантазиям или же, наоборот, на* питаться ими у самого истока

.

Входной коридор заканчивался возле мусорных бачков

.

У стены валялась пустая клетка для канарейки

.

В глубине, слева, – застекленная дверь с занавеской из серого мольтона

.

Я постучал

.

– В чем дело?

Голос женский

.

– Я к Антонио Руису

.

– К кому?

Не знаю, почему я цеплялся за это имя: Руис

.

– Нет тут таких

.

– Он потерял свои документы

.

Я пришел вернуть их ему

.

Дверь приоткрылась

.

Злобное женское лицо

.

Пятьдесят лет злобы

.

Я протянул ей води тельские права

.

Она взглянула на фото

.

– Это Монтойя, а не

.

.

.

Как вы там сказали?

Я сунул права в свой карман

.

Сказал:

– У них в Испании много имен

.

– Монтойя, это на пятом

.

– Какая дверь?

– Рядом с отхожим

.

Я пошел наверх

.

На каждом этаже было по три двери

.

На пятом одна-единственная, в глубине коридора

.

Я спустился на несколько ступенек и стал ждать, прислонившись спиной к стене

.

Закурил сигарету

.

Позволил времени течь

.

Я хотел полнее насладиться этим коротким ожиданием, предвосхищением, игрой, слегка участившимся ритмом моего сердца

.

Это был наилучший момент

.

Это всегда наилучший момент – до того

.

Я раздавил каблуком сигарету и уже вошел было в коридор, когда услышал скрип от крывшейся двери

.

Чьи-то приближавшиеся шаги

.

.

.

Я приготовился взбежать по оставшимся ступенькам, чтобы внезапно появиться перед Руисом

.

Моя рука сжимала в кармане рукоятку кольта

.

Ромен Гари Дальше ваш билет недействителен Но шаги остановились, и я услышал, как открылась и закрылась другая дверь

.

Я выглянул:

та, что в глубине, осталась открытой

.

Руис был в уборной

.

Я тихонько миновал коридор и вошел

.

Я оказался в мансарде

.

Окно в глубине

.

Слева – белая пластиковая занавеска и душ

.

Разобранная постель с грязным бельем в углу

.

Штуки четыре-пять радиоприемников, веро ятно вырванных из автомашин

.

Кожаная куртка и костюм горчичного цвета на вешалках, прицепленных к гвоздям

.

На стене – приколотые кнопками голые девицы и афиша Эль Кор добеса

.

У изножия кровати, под скосом потолка, зеленое виниловое кресло

.

В него я и сел

.

Между дверью и тем местом, где я сидел, было, наверное, метра четыре, но я застыл в такой неподвижности, что, когда Руис вошел, он не сразу заметил мое присутствие

.

Закрыл за собой дверь

.

Он был в черных кожаных штанах, голый по пояс

.

Только затворив дверь, он заметил меня

.

И тогда проявил такую яростную стремительность, что моя собственная диверсантская ловкость показалась неуклюжестью

.

В одно мгновение, ничуть не удивившись, он прыгнул вперед, и тут же у него в руке появился нож

.

Мой глаз едва успел заметить, как он выхватил его из кармана

.

Но я уже держал в руке кольт

.

Он застыл, прервав полет, но без малейшей неловкости, поскольку это тело еще играючи справлялось с силами тяготения

.

Колени слегка согнуты, руки расставлены, нож выставлен вперед

.

Он был в двух метрах от меня – со вздрагивающими губами, уставившись округлив шимися глазами на ствол моего оружия

.

Я держал палец на спуске

.

Кровь прилила к лицу

.

Я смотрел на него

.

Только теперь, при виде этого тела, столь богатого силой, которую время похитило у моего, я впервые понял смысл своей вылазки: это была реконкиста, отвоевывание

.

Я пришел забрать назад орудие, некогда принадлежавшее мне, хорошо мне служившее и которого я лишился

.

Я должен был вновь завладеть им, навязать ему свою волю, подчинить себе и воспользоваться им

.

Он попятился

.

– No, seor, no! – взмолился хрипло

.

– No!

Он выронил нож и поднял руки

.

Выдающиеся скулы, в глазах след того, что могло быть монгольским наследством

.

Один из наших завоевателей

.

.

.

Но полуоткрытые и дрожащие губы потеряли свою жесткость: страх цивилизует

.

.

.

На его запястье были украденные у меня золотые часы

.

Я смотрел на часы

.

Только тогда он меня узнал

.

Отступил на шаг

.

– No me haga dano, seor!

.

.

– Испанскому ты меня научишь в другой раз, – сказал я ему

.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.