WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Николай Фёдоров ВОПРОС О БРАТСТВЕ, ИЛИ РОДСТВЕ, О ПРИЧИНАХ НЕБРАТСКОГО, НЕРОДСТВЕННОГО, Т.Е. НЕМИРНОГО, СОСТОЯНИЯ МИРА И О СРЕДСТВАХ К ВОССТАНОВЛЕНИЮ РОДСТВА (Записка от неучёных к учёным, ...»

-- [ Страница 2 ] --

земля же, этот прах предков наших, должна быть возвращена тем, кому принадлежала.

(Для нас, воспитанных в каютах, дикою покажется мысль считать землю только исходным пунктом, а целое мироздание поприщем нашей деятель ности.) Все естествознание при таком изучении должно представиться еди ным, цельным, небесным;

небесная механика, небесная физика и такая же химия, ботаника — наука о солнечных лучах в форме растений, а что всего важнее, сама география есть наука о небольшой небесной звездочке. Подоб ное сведение сообщала и немецкая школа, но она никогда не проводила его в жизнь, не ставила его существенным интересом человечества. Нынешнее мировоззрение вовсе не имеет в основе своей системы Коперника;

по этой системе все тела подобны земле и находятся лишь в разных фазах развития;

этим и определяется наша задача сделать все земли небесными, т. е. управ ляемыми сознанием и волею. Мы должны быть небесными механиками, не бесными физиками и проч. Когда весь мир, оставленный вследствие паде ния человека своей слепоте, будет управляться сознанием, тогда все будет духовно, оставаясь и телесным, все будет небесами, оставаясь и землями.

Промышленность и торговля, вся эта мелочь, которою так гордится совре менный человек, которую он собирает со всех концов земли под неподходя щим названием "Всемирных (выставок)" и которая держит под гнетом чело веческую мысль и деятельность, самые даже физические кабинеты и лабора тории — все это лишь "детская" науки. Как мысль сама по себе не решает никаких вопросов, так и кабинетные опыты не решают их. Вопрос о движе нии земли тогда только разрешится, когда человечество сделается из празд ного пассажира прислугою, экипажем этого, как выше сказано, неизвестно еще какою силою приводимого в движение корабля — земного шара. Когда этот вопрос будет разрешен, тогда впервые в небесном пространстве явится звезда, или планета, управляемая сознанием и волею. Но не в этом одном мысль Коперника должна найти свое приложение, если только есть единство между мыслью и действием, разумом и волею. Противоречие между внеш ними чувствами и мыслью должно же побуждать нас к выходу из этого про тиворечия. Если геоцентрическая точка зрения ложна, мы должны стать на гелиоцентрическую. Пока земля считалась центром, мы могли быть спокой ными зрителями, принимая кажущееся за действительное, истинное;

но как только исчезло это убеждение, центральное положение мыслящего существа стало целью, проектом. По отношению к осуществлению его получают зна чение такие слои, группы человечества, которые при прежней форме жизни находились в презрении, крестьяне-пахари имеют наибольшее значение в деле небесном;

для банкиров же и фабрикантов нет места в мировой, небес ной деятельности. Для села менее препятствий сделаться гражданином все ленной;

Лондоны же и Парижи из первых делаются последними. Искусст венность городской жизни и все зло, связанное с нею, не раз вызывали про тесты против себя, приглашавшие возвратиться к дикой жизни, а не к небес ной;

звали подчиниться природе, отказаться от мысли (ибо мыслящее суще ство есть развращенное животное, как уверял Руссо), а не внести ее в приро ду, обещали тихую идилию, жизнь легкую, покойную, а между тем нужен тяжелый труд во благо всего человечества, и не живущего только поколения, а действительно всего человечества, в совокупности всех прошедших поко лений.

Пред лицом космической силы умолкают все интересы, личные, со словные, народные, один только интерес не забывается, интерес, общий всем людям, т. е. всем смертным... Не трудно решить, когда народ стоял умствен но выше, мировоззрение его было шире — тогда ли, когда он создавал бы лины, религиозный эпос, обнимавший целый мир как единое целое, когда признавал в огне (в Сварожиче), в ветрах, во всех земных явлениях, в самом себе действие солнечной силы, т. е. имел тот самый взгляд, к коему прибли жается нынешняя наука;

или же когда фабричная жизнь оторвала его от сельской и обратила от единого, всеобъемлющего вопроса о смерти к мелоч ным вопросам цивилизации, если даже мы примем цивилизацию в самом обширном смысле? Как пусты и жалки все эти вопросы о гарантиях одной части народа против другой, все эти declarations des droits10, т. е. объявление всеобщей войны. Истинное образование имеет в виду обратить человека от всех этих свар (только усиливаемых грамотностью, знанием арифметики и досугом, даваемым заменою рук машинами) к общему труду, ибо только то гда человек будет образован, когда не только небо будет кормить его, но и солнечная сила, проведенная во все хижины, явится там в виде очага, до машнего солнца, освещающего, согревающего и созидающего телесный ор ганизм его;

тогда даже женский, сельский труд возвысится до знания миро вых, теллуро-солярных процессов;

космогонический эпос будет переходить тогда от слов к делу, и к делу такому же широкому, как эпическая поэма;

точно так же и былинный исторический эпос получит новое поприще;

не развлекаемый мануфактурными игрушками, народ во всех своих слоях по чувствует тогда единство.

Не для языческого удивления пред красотою и величием космоса всходили мы на вышку;

нет, здесь должно быть сознано, что громадное про странство, отделяющее нашу сравнительно небольшую обитель от других миров, так же как и слепое, фатальное движение нашей планеты, обуслов ливают смену поколений, т. е. наши утраты. Здесь должно быть сознано, что и сама космическая сила бессильна против смерти, потому что не имеет о се бе ни сознания, ни чувства;

но что эта космическая сила в нас, в человеке, начинает сознавать себя и чувствовать, и, конечно, это сознание обязывает человека, так как всякий человек есть сын, и эта обязанность есть долг вос крешения. Вышка сама по себе не могла бы, конечно, настроить души так, чтобы мироздание возбудило в нас вопрос о воссоздании, чтобы космос стал вопросом о воскрешении. Учащиеся подготовляются к этому в школе зако ном Божиим;

закон же Божий, выраженный в образе Триединого Бога, или в заповеди о воскрешении, раскрывается в сознании учащихся лигургиею по преимуществу и храмом, который есть тоже литургия, только не в действии;

и самое всеобщее воскрешение есть литургия, только литургия внехрамовая, внехрамовое пресуществление, — внехрамовое и не таинственное, а явное, действительное. (Школа перестает быть подобием человека, подобием суще ства, к небу обращенного, когда не имеет вышки.) Литургия, или общест венное служение (в смысле всечеловеческого служения), а также и храм объ единяют всю общину или приход в единой мысли, в общем чувстве и сово купной деятельности. Отвлекая общину от забот и попечений об исключи тельно личных интересах, о нуждах чисто искусственных, которые главным образом и тяготеют над людьми, занятыми торгово-промышленным делом, и направляя ее к делу мировому, к разрешению основных двух вопросов, продовольственного и санитарного, к которым так легко сводятся все заня тия земледельцев, литургия даже материально возвышает человека над зем лей "горе". Если литургия в настоящее время не вполне соответствует своему названию или значению служения общему делу, то только потому, что в жизни мы выказываемся не теми людьми, какими являемся в молитве. В мо литве мы возвышаемся, по-видимому, до скорби об общих бедствиях, удру чающих человеческий род, деятельность же наша ограничивается такими интересами, что, называя их нашими личными, мы даем оскорбительное определение и нашей личности, и личности вообще. Как же может быть разрешено это раздвоение между молитвою и жизнью? Рассматривая литур гию как строительницу церкви, мы видим, что она при обращении минут ного настроения в прочное единство, или церковь, встречает препятствия в самых занятиях и образе жизни христиан. Действительно, занятия, состоя ния или сословия дают особый склад мысли и чувству и, таким образом, внутренно разделяют людей;

а занятия некоторых находятся даже в полном противоречии с делом церкви и делают невозможным внутреннее общение.

Это прискорбное раздвоение, весьма понятное при разделении интересов, не оставляет людей и в самой церкви. Купец, фабрикант могут, конечно, от рываться минутно от своих забот и попечений, могут, следовательно, и с крестьянами быть в одной церкви;

но могут ли они быть с ними и одною церковью, т. е. находиться с ними не в минутном только, а постоянном еди нении, тем более что торгово-мануфактурная промышленность, не ставя се бе задачею обращение гниющих веществ в живые и здоровые тела, тем са мым отказывается от литургии, которая имеет свое начало в земледелии и концом которой будет возвращение гниющих веществ в те именно тела, ко торым они принадлежали? Торгово-мануфактурная промышленность не только не ставит себе задачею разрешение продовольственно-санитарного вопроса, что составляет сущность земледелия и литургии, но она действует прямо в противоположном разрешению этого вопроса смысле, т. е. она есть обращение живого в мертвое. Единение между торгово-промышленным классом и земледель- цами состоится, когда торгово-промышленная дея тельность сделается зимним промыслом сельских общин, тогда не будет противоположности интересов, и нынешние особые классы людей, посвя щающих себя исключительно — одни земледелию, а другие — торгово промышленной деятельности, составят тогда единую церковь. Способство вать такому соединению составляет долг торгово-промыш- ленного класса, который, как и помещики, должен сделаться учителем народа технике раз личных промышленно-ремесленных занятий и распределения их согласно с местными условиями, которые людям этого класса должны быть лучше, чем кому-либо, известны. Не могут же эти люди не сознавать сказанного раз двоения их с другими людьми, и под влиянием настроения, производимого на них литургиею, не могут же они не искать выхода из этого раздвоения, ибо литургия своею художественною стороною не может не производить впечатления даже на неверующих!

Если для верующих литургия — божественное служение, то для не верующих она — художественное воспитание, и как для тех, так и для дру гих она имеет одинаково священный характер по важности вопросов продо вольственного и санитарного, входящего в евхаристию. Что для верующих тело и кровь Христа, то для неверующих хлеб и вино, или только символ те ла и крови Христовой, но как для тех, так и для других — глубокая тайна, в разрешении коей и состоит наша задача. Объединение народов произойдет в общем деле, в литургии, приготовляющей трапезу всем (вопрос продо вольственный) для исцеления души и тела всех (вопрос санитарный), и эта всем человечеством совершаемая литургия будет молитвою, переходящею в действие, мысленным воспоминанием, переходящим в действитель- ность;

престолом этой литургии будет вся земля, как прах умерших, "силы небес ные" — свет, теплота — будут видимо (а не таинственно) служить для обра щения праха в тело и кровь умерших.

Во всяком случае, найдут ли люди торгово-промышленного класса разрешение вышеозначенного раздвоения или нет, но несомненно, что долг требует от них такого разрешения. Но кроме долга нужно принять во вни мание и самое величие вопросов санитарного и продовольственного как со ставных частей общего вопроса о воскрешении, а также должно обратить внимание и на бедствия, кои необходимо должны произойти от пренебре жения этими вопросами.

Над разрешением вопроса о выходе из вышеозначенного раздвоения работают также и науки экономические, которые могут быть названы отри цательными или переходными, как об этом будет сказано ниже. При обра щении промышленности в побочное, зимнее занятие при земледелии самый характер производства изменится;

продукты не будут иметь такой красивой внешности, как теперь, зато выиграют в прочности и, конечно, найдут сбыт у тех, которые сущность предпочитают красивой внешности, т. е. у крестьян всех стран. Вместе с тем не будет той изменчивости, как теперь, не будет мо ды;

промышленность и капитал займут свое надлежащее место, т. е. не пер вое, а последнее, ибо назначение их не расти, а умаляться по мере того, как земледелие, управляя метеорическими процессами земли, будет все глубже входить в жизнь растительную, усвоять себе растительные процессы, пользо ваться созидающею силою живого организма, чтобы самому себе фабрико вать всю свою телесную оболочку со всеми органами, кои делали бы ненуж ными искусственные покровы и орудия, т. е. всю мануфактурно промышленную деятельность.

Литургия может дать такое широкое и глубокое образование, какого не может дать никогда наука, если останется при своей отвлеченности. Ли тургия, обнимая своими молитвами постоянные нужды человека, не оста нется равнодушною и к великим вопросам дня. Конечно, в этом последнем случае многое зависит от жизненности и чуткости к этим вопросам самих служителей церкви.

В августе 1877 года, когда мы переживали страшные минуты в ожи дании известий с Шипки, где решалась судьба болгар и всего славянского племени, мы не слыхали особенных молитв об этом именно месте, о шип кинских стояльцах или страдальцах за весь род славянский и даже за тех, против кого они, невидимому, боролись, так что молитва церкви оставалась бы все-таки вселенской, хотя видимо она и приносилась бы лишь за часть рода человеческого (не переставала бы быть кафолическою). Если бы наше духовенство тотчас по получении известий о нападении целой армии на горсть наших воинов созвало бы народ и, пояснив ему потрясающую важ ность этой минуты, пригласило бы помолиться, такая минута не забылась бы никогда, вся Русь молилась бы, как один человек, а народ, молящийся как один человек, будет и действовать как один человек. Такие случаи не часто повторяются в жизни народов (в деле же объединения они имеют большую важность), а молитвенное участие народа в текущих событиях должно быть постоянным;

и в нынешнем (1878) году, когда уже не на Балканских прохо дах, не у Плевны, а на Берлинском съезде решается вопрос о бытии славян ского племени, молитвенные пожелания могли бы дать твердость и берлин ским нашим стояльцам.

Нужно, однако, твердо стоять на высоте всеобщего долга, чтобы цер ковь не сделалась поприщем политических агитаций.

Литургия, предполагая предварительное оглашение, или школу, воз водит нас на "Божественную стражу" и заставляет мысленно совершить ут ренний обход всех пределов русско-славянской земли. Обращая взоры к Вос току, мы видим "Дальний Запад", откуда долетали до нас случайные голоса об единении, но пропасть большая, чем сам Великий Океан, отделяет нас от заатлантических друзей. Сочувственно остановившись на зарождающейся японской церкви, пожелав, чтобы Япония сделалась мостом для православия ко всему "Дальнему Востоку", мы с глубоким вздохом за свое бессилие отве дем глаз от безотрадной картины Китая и Индии. Вспомнив о монгольском иге и вообще о нашествии диких кочевников, отодвинутых и стрегомых на всем пространстве от Великого Океана до Каспия, но не обращенных еще к мирной жизни, мы отнесем вопрос о монгольском иге, о нашествиях гуннов и др. к вопросам еще не решенным и не будем равнодушны к тем, кои стере гут эту линию и отодвигают ее все далее. А если представим себе, что Анг лия, погубив Китай и снабдив оружием кочевников, может открыть новую эпоху нашествий, то поймем, что мы действительно стоим на народовержу щем вулкане. Англичане и тогда, конечно, будут говорить об европейских интересах и общечеловеческом благе, и им будут верить даже у нас. Взгля нув на ненадежную Персию (хотя все должно бы было располагать ее к прочному союзу с нами), мы открываем в один из утренних обходов страш ное или, лучше сказать, решительное явление: Англия, до сих пор охваты вавшая нас со всех сторон, но нигде непосредственно не соприкасавшаяся с нами, внезапно оказывается у самых границ наших, заменив собою слабую Турцию и войдя в непосредственную связь с другим угнетателем славян, с другою Турциею, носящею только христианское имя, с Австро-Венгриею или Венгро-Австриею. Вот мы достигли того великого момента, когда две силы земного шара, океаническая и континентальная, выступили друг про тив друга. Все прочие могут быть только нейтральными маклерами или со юзниками той или другой из этих сил. Но мы не будем продолжать этого об зора, потому что все совершающееся в мире, все, о чем было говорено выше, может и должно быть предметом общей молитвы;

и церковь к неизменной части литургии, чтобы войти в живую связь с составляющими ее членами, необходимо должна присоединить молитвы о вопросах дня, которые имеют теперь убежище в газетах, и тогда чтение газет из праздного любопытства, политиканства обратится в нечто священное, а молитвенный обзор, который ежедневно делается в церкви, будет руководящим, он поможет верующим, проникшимся долгом воскрешения, дать надлежащее значение каждому со бытию, понять, к чему оно должно их побуждать, обязывать, как они долж ны им воспользоваться для достижения цели, выраженной двумя словами ектений: "о соединении всех".

Непосредственное соприкосновение двух сил, океанической и кон тинентальной, может разрешиться или в постоянную борьбу, нескончаемую резню, более свирепую и обширную, чем до сих пор с магометанством (мож но сказать — во вселенскую борьбу);

или же весь мир из поля битвы обра тится в один храм и вся история будет общим служением, литургиею.

Пока центром стремлений всех народов служит Индия, немыслима постановка продовольственно-санитарного вопроса как общечеловеческого священного дела литургии, потому что, пока существует означенное стрем ление, земледелие и гигиена останутся специальными занятиями, отдель ными одна от другой профессиями, из которых первое будет служить для добывания сырых продуктов, предметов наслаждений для города, а вторая будет давать только облегчение от страданий, только некоторое улучшение гигиенических условий;

при существовании такого стремления земледелие и гигиена не сделаются одним занятием, обращающим все науки в искусство полного обеспечения существования и совершенного избавления от болез ней. А между тем земледелие, обращающее гниль в растительное и живот ное вещество, есть естественное гигиеническое средство, тогда как городская гигиена есть лишь средство искусственное, паллиативное.

Стремление народов к Индии, сближая их лишь внешне (сближение, основанное на корысти, отравляет человеческое общение, потому что торго вое сближение есть профанация, искажение евхаристии, т. е. общения, осно ванного на знании), в санитарном отношении производит травматические эпидемии и, как естественные их последствия, другие заразы, которые в силу удобств сообщения еще усиливаются, распространяются. Это стремление, способствуя разделению народов на сословия, производит профессиональ ные болезни, а развивая городскую жизнь, не только устраняет человечество от разрешения продовольствен- но-санитарного вопроса, но и создает самую антигигиеническую форму общественной жизни, потому что город антиги гиеничен по существу, он источник и рассадник болезней, и если бы дерев ня чрез постоянный прилив лучшей, чистейшей крови не возрождала его, он не мог бы и существовать. Но город не только обновляется деревенскою кро вью, но и снабжает село своею, испорченною. Вопрос в том, какой из этих токов, городской ли, болезнетворный, или же сельский, здоровый, возьмет перевес, допуская даже, что отношение сельского населения к городскому не перейдет принимаемой некоторыми гигиенистами нормы трех к одному.

Деревня совершенно не нуждалась бы в искусственной гигиене, если бы не подвергалась эксплуатации города, благодаря коей пользуется и тесным по мещением, и часто нездоровой пищей. Деревня была бы даже радикальным средством всеобщего оздоровления, если бы город своим знанием помог ей в этом, вместо того чтобы вынуждать ее обратить земледелие в способ извле чения наибольшего дохода, наибольшего истощения земли. Лучший меди цинский совет, который может дать гигиена городу, городскому Западу и всему миру, если она не будет служанкою торгово-промышленного направ ления, — это возвратиться в село из городов, этих, по выражению Руссо, оча гов нравственной и физической заразы, но не с целью, конечно, подчинения слепой силе природы, а с целью обратить ее в целебную, животворную силу, в орудие исцеления, оживления. Гигиенический вопрос возник в городах, потому что город антигигиеничен по существу;

болезнями сопровождается фабричное производство, но и потребление приносит болезни, т. е. вся ис кусственная жизнь города болезнетворна, конкуренция производит нравст венные боли;

словом, весь юридико-экономический быт есть столько же нравственное искажение родового, как и здорового сельского быта в патоло гический городской. Вся история, как история цивилизации, искусственной культуры (т. е. превращения села в город), есть уклонение от продовольст венного вопроса и развитие антигигиенического быта. Нынешнее политиче ское состояние мира есть самое крайнее уклонение от гигиенически продовольственной цели. Самый союз Англии и всего товаро промышленного Запада с фаталис- тическим исламом и неземледельчески ми кочевниками против земледельческой России есть борьба стран, произ водящих болезни и не производящих хлеба, против народа, вынужденного истощать землю и могущего давать здоровье, но дающего пока только бо лезни, как голодный тиф и т.п.

Если бы город передавал полям не только всю накопляемую им гниль (чего, однако, нет), но даже и пыль, и дым, то и тогда мануфактурный промысел, т. е. обращение живого вещества в мертвое, а родственных отно шений (родового быта) в болезненные, торговые (т. е. в быт юридико экономический), а также уклонение от животворного Дела села, делали бы его антигигиеничным и антихристианским. Между тем город не только не возвращает всей производимой им гнили полям, но, потворствуя фатали стическому исламизму, поддерживает вместе с тем чуму и другие болезни, так как ислам, означая буквально "безусловная покорность", в данном случае является покорностью чуме, богохульно отождествляемой с волею Божиею.

Если при непосредственном соприкосновении двух сил, океаниче ской и континентальной, весь мир из поля битвы обратится в единый храм, в этом храме соединятся и торгово-промышленная Англия, и весь Запад, ближний и дальний (носящий тот же меркантильный характер), а также и земледельческая Россия. Чтобы литургия могла объединить все эти народы в единой мысли, едином чувстве и действии, нужно, чтобы с ними соверши лась перемена или, правильнее, раскаяние в измене и возвращение к земле дельческому единству, подобно тому возвращению (соединению с земле дельческою общиною торгово-промышленного класса) о котором говори лось выше, так что, приглашая эти народы соединиться с нами на вечери любви, мы приглашаем их быть нашими учителями. Отношение земледель ческой России к Англии и западным народам, таким образом, совершенно то же, что и земледельческой общины к торгово-промышленному классу. Но пока не совершилось это объединение, мы, молясь о всеобщем соединении, можем без нарушения кафолического характера церкви молиться и о хри столюбивом крейсерстве, если оно останется верным своему долгу, о свя щенных путях к Памиру, к могиле праотца, и к другим прародинам, так как эти пути вместе с тем и средства к освобождению Китая и Индии;

мы можем молиться и вообще о всех средствах к обезопасению от Англии и к обраще нию ее на путь всеобщего долга.

Но в Англии, несомненно, много великодушных элементов, много личностей, способных возвыситься над материальными и частными народ ными интересами и поступить так, как поступил Закхей-мытарь11. Мытарь — это господствующая Англия;

и если она не последует совету евангельско му вольно, то вынуждена будет к тому невольно. Когда Англия поставлена будет в необходимость призвать всех на защиту, тогда и узнает она, что пар ламент ее был голосом не общего предка, не заветом земли, почему земля английская и была не для всех матерью. Между Россиею и Англиею гораздо больше точек к соединению и единству, чем к разделению и вражде;

и та вражда, которая между ними ныне, могла бы кончиться еще до захождения солнца первого дня воскрешения. Англия гораздо лучше знает тщету богат ства и власти, чем те, кои никогда ими не пользовались;

и она еще более мо жет обнаружить энергии при отречении от этих благ, чем было ею высказа но при их приобретении. Воспитанная широким простором океана, как Рос сия широким простором континента, мы в состоянии понять друг друга.

Англичанин, по-видимому, сам тяготится своими дымными фабриками, ту манными городами и спешит при первой возможности в сельские коттеджи и замки, окруженные парками. Британец в состоянии понять всю грандиоз ность предприятия обратить паровую силу океана в человеческое орудие, а подчиненные ему народы — в сотрудников этого предприятия;

при выпол нении же этого предприятия необходимы дружные действия России и Анг лии, континента и океана. И тот, кто в знаменательный для него день Рож дества Христова самое почетное место отводит своим предкам, тот не может остаться чуждым делу воскрешения, долг этот должен говорить его сердцу.

Как мелки и ничтожны те причины, которые разделяют нас ныне, и как глубоки и велики те, что могут и должны соединить нас!! А если бы та кой союз состоялся, то все другие народы волею, или сначала и неволею, присоединились бы к нему. Магометанский Восток, окруженный со всех сторон христианами, вступая в храм, оставит оружие, и Дальний Восток, ос вобожденный от антихристианского давления, вступит в единение с при нявшими на себя долг воскрешения и вместо нирваны разделить с ними этот долг. Тогда можно будет сказать, что литургия оглашенных уже кончилась, оглашенные сделались верными, третья часть литургии, литургия верных, начинается, т. е. наступает третий день воскрешения. Необходимо заметить, что и об отношениях всех народов друг к другу вообще и о наших отноше ниях ко всем другим народам в особенности можно также сказать, что при чины, нас разделяющие, мелки и ничтожны, причины же, которые должны вести к нашему соединению, велики и глубоки.

Местная литургия. Литургии местные приготовляют к литургии все ленской. Призывная комиссия и ее испытательно-воспи- тательное значение.

Но прежде чем приступить к изложению этой священнейшей части служе ния, мы должны возвратиться к общине, к приходу и рассмотреть действие литургии в этом небольшом кругу, коего численность определяется возмож ностью личного знакомства всех его членов и от надлежащего устройства коего зависит строй всей церкви.

Литургия должна знакомство превратить в дружество, а наука долж на всех сделать и познающими, и предметом знания;

в этом случае и субъ ект, и объект знания будут тождественны. Под руководством врачей душ, т.

е. священников, и врачей тела, медиков, учащиеся должны производить психофизиологические опыты над своими собственными личностями, т. е.

исследования органических отправлений, темпераментов и способов подчи нения чувственных наклонностей (пост в религиозном смысле, а диэтетика в научном освобождают образ жизни от состояния или богатства и ставят его в зависимость от исследования);

исследования над осязанием, зрением и во обще внешними чувствами в каждом организме (Вундт, Фехнер, Вебер), ис следования физиогномические и наблюдения над психическими состоя ниями в видах открытия соотношения между наружными и внутренними явлениями, чтобы по первым можно было знать о последних;

исследования наследственности, темпераментов, наклонностей, ощущений и вообще всех отправлений, из которых слагается личность. Руководство при производстве этих исследований принадлежит врачу и священнику, потому что только такие исследования и дадут им возможность исполнить надлежащим обра зом их обязанности и вложить душу в их деятельность.

В литургию первоначально входили все таинства, т. е. эти таинства были общим делом всех;

чтобы восстановить старину и устранить новшество (состоявшее просто в послаблениях), нужно, чтобы вся община-приход была восприемником при крещении, крестным отцом каждого новорожденного сочлена, т. е. чтобы вся община принимало на себя обязанность давать всем воспитание, завершением которого будет публичное, всею общиною приходом производимое испытание. Как и крещение, испытание должно производиться между литургиею учащихся (оглашенных) и литургиею со вершеннолетних (окончивших курс, верных);

учащийся должен дать объяс нение храма и всей иконописи, т. е. сдать экзамен из всеобщей и местной священно-всемирной истории. Испытание не ограничивается храмом и оканчивается на вышке, в больнице, на кладбище, в поле;

учащийся объяс няет значение суточной и годовой литургии в храме и вне храма, т. е. свое тягло и подушную повинность в санитарном и продовольственном вопро сах, или долг воскрешения. При браках община-приход занимает место па саженного отца, ибо брак заключается для исполнения родительского дела;

при погребении община делается душеприказчиком, строителем душ и тел.

(У некоторых отцов церкви (Феодор Студит?) погребение причисляется к числу таинств.) Если литургия внутри храма есть таинственное исцеление душ и тел, то вне храма она должна быть врачебным и всяким другим чело веческим пособием (утешением, напр., скорбящих, т. е. понесших утраты, осиротевших, овдовевших), ибо если расположение, настроение, даваемое литургиею в храме, не будет выражаться вне храма, то и молитва, и вера бу дут бесплодными, т. е. не будет ни веры, ни молитвы.

При вышеизложенных исследованиях каждым себя, и притом по стоянных, при взаимном сообщении этих исследований соучениками друг другу чужая душа не будет уже такими глубокими потемками, т. е. души не будут взаимно чуждыми и наружность не будет так обманчива. Тогда станут возможными сближение людей по внутренним, душевным свойствам, пси хическая группировка, классификация, психический подбор или, правиль нее, выбор в виде дальнейшего труда. Знание даст прочное основание для дружества, и психология найдет свое приложение в психократии, которая есть общество, держащееся внутреннею силою, а не внешним законом, как государство или общество юридическое, из которого изгнано чувство, выну та душа. Психократия держится силою, направляющею человека к труду воскрешения;

она такое общество, в котором знание определяет как нужды каждого, так и его способности к тому или другому делу в общем отцовском деле;

и на этом основании определяются как подушная подать каждого (т. е.

его служба обществу), так и душевой его надел. Психократия, таким обра зом, есть не царство бестелесных, бесплотных духов, а вложение души во все материальные отправления.

Конечно, нечего думать при нынешних средствах о полном проявле нии души во внешности;

невозможно это, во-первых, по причине наследст венной склонности к скрытности и вообще ко всем порокам и, во-вторых, потому, что наружность не располагает достаточными средствами для все стороннего выражения души. Человек не обладает в настоящее время ни полной способностью самооткровения, ни способностью проникнуть во внутреннюю глубину другого существа. Для того чтобы раскрыться, пока зать и вместе понять себя, человечество должно воспроизвести себя из про стейших элементов, и не в подобном только, или сокращенном, порядке, но в действительном, чрез все индивидуальности, чрез кои проходили эти эле менты (исследование сынами самих себя в отцах, отцами — в сынах, узнава ние братьями себя в близких и дальних своих братьях), иначе не будет пол ного взаимознания, как без палеонтологии не может быть и полной зоологи ческой классификации, т. е. без внесения в классификацию посредствующих исчезнувших видов.

Вопрос психократический есть вопрос о всеобщем воскрешении. По раженные трудностями, которые для многих покажутся непреодолимыми, мы не должны забывать, что в случае неосуществимости полной взаимности мы осуждены на такое одиночество, на такое разобщение, что не можем быть даже уверенными, что тот внешний мир, который мы только созерца ем, есть общий у всех нас, т. е. не можем быть убеждены даже во взаимном существовании друг друга;

нам остается на выбор: или полное одиночное заключение, или всеобщее воскрешение, в котором и полное взаимознание.

Иначе: или ни Бога, ни мира, ни людей, или же все это в совершенной пол ноте!

Недостатки нашего начального объединения выказываются в его бес силии против смерти, а потому оно и служит только средством для высшего объединения, всеобщего воскрешения.

Благоприобретенное в нас сравнительно с наследственным незначи тельно, а потому, высказываясь сами, мы выражаем и жизнь наших родите лей, наших предков, а вышеупомянутые (психофизиологические) наблюде ния, производимые повсюду, послужат средствами или данными для выво дов законов наследственности. Руководствуясь же сими последними, мы по лучим возможность мысленно восстановлять образы предков как необходи мое условие действительного воскрешения.

Внутренние источники истории. Всякий приход, или община, в коем каждый член — историк и летописец, а вместе и длинная летопись своих пред ков, есть историческое общество, т. е. общество истории и древностей, а так же и новостей, если можно так выразиться, так как общество это, изучая древности, должно следить и за текущими явлениями, ибо и то и другое равно необходимы, да в новом-то и живет старина. Но прежде чем каждая личность станет историческою, или, вернее, одновременно с этим должно ввести в историю каждый городок и село, как бы незначительны они ни бы ли;

каждый поселок должен открыть свою непосредственную мать, метропо лию, и проследить свою генеалогию до известного нынешней истории места.

Церковь не гражданское общество, она не исключает из своих спи сков умерших, а побуждает своих членов вспоминать отцов и предков, не ог раничиваясь какими бы то ни было степенями;

это воспоминание и есть ис торическая работа, получающая свою санкцию от религии. Только не долж на историческая наука принимать мысленные образы за действительные, за конечную цель, творить себе из них идолов;

исторический труд есть только средство, и притом не единственное, ибо и земледелие в окончательной форме есть обращение праха предков в их тело и кровь.

Обращаясь к живущим, т. е. к еще не умершим, но приближающим ся, идущим к смерти (выражения "живущий" и "умерший" указывают как бы на противоположность, которой в действительности нет;

церковь есть обще ство еще не умерших, имеющее своим предметом, целью уже умерших, т. е.

всеобщее воскрешение), литургия призывает к молитве не только вообще о людях, находящихся в немощах, болезнях, скорбях и других положениях, требующих особой о них заботы, но и называет их поименно, оживляя тем молитву и указывая, куда должно быть направлено вызванное ею деятельное сочувствие. Мы говорим поименно, потому что только тогда, когда можно будет назвать в церкви каждого по имени и отчеству, само общество станет некоторым братством, будет основано если еще и не на взаимной любви, то уже на взаимном уважении. Точно так же церковь молится поименно и об отсутствующих, т. е. плавающих, путешествующих, о всех выселившихся на новые места, о сохранении с ними тесной и непрерывной связи, потому что приход должен составлять такое единство, которое не уничтожалось бы ни расстоянием, ни временем;

а чтобы поддержать эту связь с отсутствующими, церковь и напоминает о них в своих молитвах, и чем историк и летописец, а вместе и длинная летопись своих предков, есть историческое общество, т. е.

общество истории и древностей, а также и новостей, если можно так выра зиться, так как общество это, изучая древности, должно следить и за теку щими явлениями, ибо и то и другое равно необходимы, да в новом-то и жи вет старина. Но прежде чем каждая личность станет историческою, или, вернее, одновременно с этим должно ввести в историю каждый городок и село, как бы незначительны они ни были;

каждый поселок должен открыть свою непосредственную мать, метрополию, и проследить свою генеалогию до известного нынешней истории места.

Церковь не гражданское общество, она не исключает из своих спи сков умерших, а побуждает своих членов вспоминать отцов и предков, не ог раничиваясь какими бы то ни было степенями;

это воспоминание и есть ис торическая работа, получающая свою санкцию от религии. Только не долж на историческая наука принимать мысленные образы за действительные, за конечную цель, творить себе из них идолов;

исторический труд есть только средство, и притом не единственное, ибо и земледелие в окончательной форме есть обращение праха предков в их тело и кровь.

Обращаясь к живущим, т. е. к еще не умершим, но приближающим ся, идущим к смерти (выражения "живущий" и "умерший" указывают как бы на противоположность, которой в действительности нет;

церковь есть обще ство еще не умерших, имеющее своим предметом, целью уже умерших, т. е.

всеобщее воскрешение), литургия призывает к молитве не только вообще о людях, находящихся в немощах, болезнях, скорбях и других положениях, требующих особой о них заботы, но и называет их поименно, оживляя тем молитву и указывая, куда должно быть направлено вызванное ею деятельное сочувствие. Мы говорим поименно, потому что только тогда, когда можно будет назвать в церкви каждого по имени и отчеству, само общество станет некоторым братством, будет основано если еще и не на взаимной любви, то уже на взаимном уважении. Точно так же церковь молится поименно и об отсутствующих, т. е. плавающих, путешествующих, о всех выселившихся на новые места, о сохранении с ними тесной и непрерывной связи, потому что приход должен составлять такое единство, которое не уничтожалось бы ни расстоянием, ни временем;

а чтобы поддержать эту связь с отсутствующими, церковь и напоминает о них в своих молитвах, и чем продолжительнее или опаснее предпринятое путешествие, тем чаще церковь напоминает о пред принявшем его сочлене, и чем дальше от родины выселившиеся, тем забот ливее должно сохранять наши с ними связи. Церковь молится также и о не раздельности семей, как и вообще о вопросах дня, касающихся всей общины.

Словом, нет такого положения, состояния, в котором может находиться при хожанин и на которых церковь не обращала бы в своих ектеньях молитвен ного внимания, сочувствия, деятельности всех без исключения членов при хода, а потому и нет никакой надобности в частных молебнах при таких все и всех объемлющих молитвах;

ибо молиться только о себе (частный моле бен), как и думать только о себе, знать самого себя (т. е. только себя), так же не согласно с религиею Триединого Бога, как и не молиться всем о каждом в приходе, коего численность определяется возможностью личного знакомст ва. Отсутствие частных молебнов — признак высокого нравственного успеха, сделанного приходом.

Не одни печали, но также и радость находит сочувствие, отзыв;

так, тезоименитство каждого прихожанина делает его предметом молитв целого прихода;

на литургии имя его вспоминается на каждой ектенье, и тем паче, если он находится в отсутствии, если отбывает воинскую повинность в отда ленном краю или даже сослан по обвинению в каком-либо преступлении.

Если наш народ видит в преступнике только несчастного, то тем бо лее церковь, вспоминая притчу, запрещающую исторгать плевелы из опасе ния исторгнуть и пшеницу, не назовет преступником хотя бы и осужденно го законом юридическим. Не исключая из своих списков умерших естест венною смертью, церковь не исключает из них подвергшихся гражданской смерти, разве усиливает лишь за них свои молитвы. Строгое же знание, не обладая еще никакими безусловно верными доказательствами, не может считать кого бы то ни было преступником, несмотря ни на собственное при знание, ни на другие доказательства, как бы вески они ни были. Но, не при знавая преступника, наука признает преступление и, напутствуемая благо словениями церкви, отыскивает условия, его вызвавшие, и, искореняя таким образом преступление, не касается лица преступника. Даже установивши факт преступления, для признания виновности требуется такое знание ду шевной глубины, что разве только одно легкомыслие способно присвоить себе право осуждать, закон же действует по нужде.

Подобным же образом, как относительно преступления, общин ное знание действует и при возникновении болезни;

оно отыскивает условия ее происхождения, которые могут скрываться или в недостатках самой об щины, или же обусловливаются самою местностью. Таким образом, община есть постоянная санитарная комиссия, как в то же время она есть историче ское и сельскохозяйственное общество.

Но если приход, как нравственное и познающее общество, не может признать за собою права наказывать, то, с другой стороны, он не может не признавать себя виновным в каждом преступлении, как и в каждой болезни, а наконец, и в смерти каждого члена своей общины. Каждый смертный слу чай есть признак, доказательство нашего умственного и нравственного несо вершенства. Хотя мы и присутствуем при погребении не краснея, тем не ме нее мы не можем же не признавать себя виновными в смерти каждого в об ширном смысле, потому что каждый смертный случай показывает недоста ток забот друг о друге, как способность переживать умерших показывает не достаток любви к ним;

в смерти же близкого нам мы виновны даже и в тес ном смысле, потому что смерть есть результат, кроме общих причин, еще и суммы мельчайших неприятностей, перенесенных умершим от своих близ ких, присных. Поэтому всякое мельчайшее оскорбление есть уже смертный грех, т. е. грех, наносящий смерть. Но такое сознание своей виновности должно вести не к бесплодному сокрушению, а служить побуждением к труду воскрешения.

В общине-приходе никто никого другого не называет преступником, но каждый себя считает виновным во всем, что совершается в ней (чрез кого бы то ни было) преступного и вообще ненормального. Самоосуждение есть единственное средство к выходу общества из нынешнего детского его со стояния, при коем оно нуждается в дядьках, судьях и проч. Есть народы, ко торые, как и люди, не избалованные судьбою, всегда считают себя винова тыми;

так, русский народ не только всегда бывает виноват перед европейца ми, но даже татары и мордва всегда оказываются перед ним правыми. Это свойство, которое ничего, кроме вреда, до сих пор нам не приносило, когда наступит время обратиться, под давлением естественных бедствий, от вза имных пререканий всякого рода (т. е. борьбы) к общей деятельности, тогда только это наше свойство получит настоящую цену.

Признание каждым себя правым создает извращенное общество, ве дет к столкновениям и заставляет призывать посредников, судей;

признаю щие же себя виновными сами делаются неумытными для себя судьями обвинителями;

и чем глубже самообвинение, тем шире исправление, или восстановление. Потому-то церковь и свята, что она состоит из признающих себя грешниками мытарей, а не из кичащихся своей справедливостью фари сеев.

Вместо того чтобы делать народ источником закона и власти, следует заботиться о том, чтобы народ или каждый из нас не был источником пре ступлений, ибо сими последними обусловливается необходимость закона и власти.

Перед нами два народа: один — загнанный судьбою, не избалован ный ни природою, ни историею, и народ этот не признает за собою никаких прав;

другой же — иной, и занимаемое им на земле место — одно из самых благословенных, и судьба почти всегда ему благоприятствовала;

этот народ приписывает себе право давать законы, сменять власти. Но первый, если твердо пойдет путем самоосуждения и самоисправления, может достигнуть такого состояния, при котором не будет иметь нужды во внешней власти;

другой же, сам поставляющий себе власти, придающий такую важность пра ву избирать себе дядек, тем самым может увековечить свое состояние несо вершеннолетия, при котором ссоры и тяжбы являются необходимостью;

а эта необходимость вызывает другую необходимость тюрем, наказаний и во обще всего, чем победители здесь выражают свое торжество над побежден ными...

И такое состояние, при котором одни превознесены, а другие низ вергнуты, попраны, признается нормальным, тогда как оно ближе всего на поминает нам об аде и рае, и, конечно, о таком рае, какой может быть лишь при существовании ада, т. е. довольство немногих, созерцающих скудость многих, большинства, — игрушки и забавы, даваемые богатством, знание без силы, искусство без действительности.

И в самом деле, путем самоосуждения и критики открывается, что место, лишенное света, т. е. ад, и есть весь мир. природа как слепая сила, и в особенности мы сами, не смотря, и даже тем больше, чем просвещеннее мы себя считаем;

потому что при настоящем состоянии, когда люди больше все го заботятся быть непроницаемыми для других, когда и слово и гласность чаще употребляются, чтобы обморочить, когда души самых близких людей — потемки друг для друга, когда состояние всеобщей борьбы делает такую скрытность даже необходимостью, о каком просвещении можно говорить при этом?.. Должно, однако, заметить, что различие между самоосуждением (покаянием) и критикою заключается в том, что, критикуя, отрицая внемирное существование ада и рая и объясняя их внутренними, душевными явлениями, останавливаются на этом объясне нии и не признают действительности ада ни в мире естественном, ни в мире общественном, т. е., собственно, не признают за нравственным самоосужде нием и знанием силы превратить этот мрак в свет, ад в рай, слепую силу в сознательную, юридико-экономическое общество в психократию;

и это по добно тому, как, отвергая существование языческих богов в качестве живых личностей, критика забывает, что тем не менее эти боги весьма действитель ны, если принимать их за слепые силы, и что власть их в этом отношении вовсе не номинальна только. Точно так же действительны и мучения ада, происходящие вообще от невежества;

они действительны независимо от то го, признает их действительность или нет;

разве столкновения народов, со словий, отдельных, наконец, личностей не производят действительных му чений, а самые столкновения происходят разве не из мрака или ада, разде ляющего и народы, и сословия, и отдельных людей? От того лишь, что наро ды не будут называть друг друга немцами, варварами и т.п., они еще не ста нут понимать друг друга, и от того, что все будут объявлены равными, братьями, положение сословий и их взаимные чувства не изменятся, все ос танется неизменным, пока природа остается адскою силою, т. е. пока есть в ней что-либо неисследованное, неизвестное, следовательно, непросвещен ное, не направляемое разумною волею.

Вообще во всей истории, во всех внутренних и внешних враждах нельзя не признать действия темных сил. Однако отвлеченное знание не рассеивает еще мрака, одно такое знание не делает еще человека просве щенным, и оно весьма соединимо с понятием злого, т. е. темного, духа.

Настоящим, действительным просвещением может быть признано не индивидуальное только, но и общее, конкретное, деятельное знание;

само осуждение и есть не просто знание, а знание, соединенное с нравственным чувством, следовательно, деятельное;

оно то же покаяние, которым и сама церковь начинает приготовление верующих к воскрешению.

Это приготовление начинается с недели Мытаря и Фарисея, когда общество верующих переживает то состояние, которое послужило оправда нием Мытарю, т. е. оно так же, как и Мытарь, признает себя грешным и в политическом, и в экономическом, и в естественном отношениях. Следую щая затем неделя заставит нас с распростертыми объятиями принять не праведников, а возвращающихся грешников, она возбудит в нас большую радость об одном кающемся, чем о 99 праведниках, и вместе предостережет от признания за собою каких-либо прав, как это сделал старший брат, не по кидавший отца.

Подобна этим притчам и притча о работниках, трудившихся один час и получивших такую же плату, как и трудившиеся целый день, и если притчам о Мытаре и Фарисее и о Блудном сыне, размышлению о них цер ковь посвящает по целой неделе, то означенной притче следовало бы отвес ти две недели, потому что понимание ее слишком трудно в правовом обще стве, где зависть возведена в добродетель, где говорится даже: "Кто не защи щает свое право, тот и не достоин его". Те, которые находят, что притча в Талмуде о рабочем, получившем за два часа работы столько же, сколько дру гие за целый день труда, потому что он в два часа сделал столько же, сколько те в 12 часов, гораздо справедливее приведенной евангельской, очевидно, не понимают, что евангельская притча осуждает зависть ("или глаз твой завист лив, что я добр"), а притча в Талмуде превозносит качество, успешность ра боты. Те, которые гак думают, и сами принадлежали бы к этим ропщущим рабочим, в притче же о Блудном сыне были бы вместе со старшим сыном, а в притче о Мытаре и Фарисее они были бы с Фарисеем, который такой же ревнитель правды, как и старший сын, и ропщущие рабочие. В своей притче Христос как бы говорит ропщущим: "А я думал, что вы братья и порадуетесь за ваших братьев, которые получили одинаковую с вами плату!" Не так, как обыкновенно, как вышеизложено, понимал эту приучу Златоуст в известной проповеди "Аще кто благочестив";

не так понимала ее и церковь, если дала место этой проповеди Златоуста в Великий день Воскресения. Но если эта проповедь Златоуста сделалась неотъемлемою принадлежностию пасхаль ной службы, если ни одна из предыдущих не удержалась, ни одна из после дующих проповедей не заместила ее, следовательно, проповедь Златоуста составляет наилучшее выражение праздника Пасхи, и потому пасхальную неделю мы можем признать неделею о работниках, трудившихся один час и получивших такую же плату, как и трудившиеся целый день...

Следующая за неделей о Блудном сыне неделя Страшного суда делает каждого своим страшным судиею;

представляя взорам картину Страшного суда, она заставляет, так сказать, каждого зрителя назначить себе место в ней, так что сами они представят из себя живую картину этого суда.

Наш церковный год ставит напоминание о Страшном суде прежде Воскресения. Неделя перед постом и первые два дня Страстной посвящены напоминанию суда, тогда как день Пасхи не омрачается напоминанием веч ного наказания;

оно даже немыслимо при этом. Принимая во внимание, что обряд несравненно трудней изменить, чем догмат (последний чаще рожда ется из первого, т. е. из обряда рождается догмат), мы можем сказать, что суд как предварительная угроза, а воскресение как предмет труда укоренились в обряде, хотя и не приведенном еще в сознание. Только в так называемых догматических богословиях и катехизисах драма человеческая имеет фа тальную развязку в виде deus ex machina;

истинная же догматика, выражен ная в Символе веры, более сообразна с церковным годом, чем с катехизиса ми. Цареградский Символ состоит из двух частей, из коих первый оканчива ется седьмым членом, говорящем о суде;

но затем следует вторая часть о Св.

Духе, говорившем чрез пророков (очевидно, в Ветхом завете), в Новом же действующем чрез церковь, и действие это совершается в чаянии достигнуть цели всеобщего воскресения. К этому присоединить следует, что 4-е Еванге лие "славным" называет первое пришествие и к этому времени относит и Суд ("ныне суд миру сему");

фатальная же развязка есть вымысел книжников и разных академий. Эта фатальность, этот deus ex machina, вносит неразре шимое противоречие в богословие. Только кабинетная ученость могла пре вратить искупление от смерти, воскресение, в метафору, в какое-то духовное воскресение. Гораздо проще понять, что слово о воскрешении вышло в I веке как указ об освобождении, например, крестьян 19 февраля 1861 года;

но как этот указ и теперь не вполне еще приведен в исполнение, и теперь еще не все расчеты крестьян с помещиками окончены, так и указ о воскрешении не приведен еще в исполнение. Как крестьяне не даром получают землю (даро вое всегда дурно и должно быть выкуплено), так и всеобщее, вce-личное вос крешение есть дело труда всего христианства, всех сил, всех способностей человека, т. е. соединенных науки, искусства и проч. Хотя и народ на масле ницу делается фаталистом, как и ученые- богословы, и кутит целым миром, думая: "Коли погибать, так всем погибать", а на Пасху забывает обо всем от радости;

но иначе и быть не может, когда народу вместо великого дела дают слова, и только слова, и когда воскресение есть праздное время;

народ поне воле предается разгулу всем миром, потому что и хорошее, и дурное само собой придет! Так уже учат его ученые и неученые пастыри!

Все вышеуказанные функции общины: историческая (или психофи зиологическая), земледельческая и санитарная — объединяются в труде вос крешения, и эта цель общины заключается в самом ее определении;

ибо если государство мы называем отечеством, то и общину, как и все человечество, не можем не называть также отечеством, а этим и определится долг ее отно сительно отцов, предков и цель ее — воскрешение отцов и вообще прежде живших поколений. А чтобы прийти к еще более точному и убедительному определению цели общины, должно обратиться к ее началу, к ее происхож дению.

Страсть, обуявшая в последнее время некоторую часть интеллиген ции, походить как можно более на животных, уничтожать всякое различие между этими последними и человеком, мешает трезвому воззрению на нача ло человеческого общества. (Не только теория Дарвина, но и теория Кювье нашла свое выражение в культурно-исторических типах, в которых племена превратились в касты без всякой надежды на объединение.) Заметим прежде всего, что фактическая сторона вопроса не изменится от того, скажем ли мы, что в животных есть уже все, что есть в человеке, или же примем, что в чело веке есть еще все, что есть в них. Но отстаивающие первое положение тем самым доказывают, что человек не может и не должен выходить из состоя ния животного, что различие между ними не качественное, а лишь количе ственное, что средства к прогрессу и у человека остаются те же, как и у жи вотных, т. е. наследственность, борьба, половой подбор и проч., иначе ска зать, прогресс совершается лишь путем бессознательным. Второе же поло жение есть обыкновенный и в то же время самый сильный укор, который бросали в лицо человеку великие провозвестники нравственных истин, про роки, отцы церкви и проч., указывая тем, что задача человека состоит в том, чтобы в нем не осталось ничего животного, т. е. бессознательного. Нужно сделать выбор между этими воззрениями, и от него будет зависеть, составит ли вся история человечества одну страничку в зоологии, или же мысль, осу ждающая человека на животное состояние, будет одной строчкой в истории развития ума человеческого. Нельзя не признавать фактов, но не следует преклоняться пред ними! Нельзя не признать, что человек смертен, что в нем много животного и проч., но нельзя сказать, что это и должно быть так, хотя бы мы и желали этого! Нужно сознаться, что животная сторона делает в человеке страшные успехи;

в человеке была всегда рабская наклонность вы казывать благоговение ко всякому обнаружению силы, ко всякому успеху, как бы безнравственен он ни был;

так, поклонился он и этому выражению и усилению животности, мысль же рабски последовала за жизнью, ибо она со ставляет только ее сознание.

Нынешнее время можно считать переходом от язычества классиче ского, антропоморфического к зооморфическому. Понятно, какое предрас поло- жение вносится при этом в вопрос о начале человеческого общества...

Итак, что же послужило началом человеческого общества: половое ли влечение, соединившее самца и самку и удерживающее их в союзе до совер шеннолетия птенцов? Или же сыновнее чувство сожаления к слабеющим родителям заставило детей в возрасте силы и крепости не оставлять их? Для Запада едва ли может быть в этом вопрос;

но в первом случае человек явля ется лишь орудием природы для сохранения рода;

в последнем же он про тиводействует ей, поддерживает жизнь в осужденном ею на смерть, или же, можно сказать, сама природа в этом новом чувстве сознает свое прежнее не совершенство и усиливается воссоздать себя в новом виде, т. е. человек дела ется орудием воскрешения. Для зооморфистов оставление детьми родителей — естественное явление, тогда как по-человечески это измена. Со смертию родителей поддержание их жизни естественно переходит в вопрос о восста новлении, если допускать последователь- ность, ибо чувство есть также сила, которая не уничтожается;

если же она, выражавшись в поддержании, не пе рейдет в востановление, то это будет уже измена.

Но и прежде, чем природа пришла к сознанию своего несовершенст ва, как природы, — в вышесказанном чувстве сострадания к стареющим и умирающим родителям, в чувстве смертности, она начинает как бы сты диться, отказываться от своего самого существенного свойства — от акта ро ждения. В растениях оплодотворение есть высший, последний акт;

органы оплодотворения стоят во главе растения, окружены особенным блеском;

в животных же этот акт теряет первенствующее значение, органы сознания и действия заменяют их, становятся на первое и самое видное место. Если про гресс будет продолжаться в этом направлении, то должно наступить время, когда сознание и действие заменят рождение.

Заметим, что говорить о наступлении того, что должно быть резуль татом нашей деятельности, неправильно;

между тем некоторые натуралисты идут в этом отношении весьма далеко;

они предполагают, что природа по родит высшее, более совершенное существо, чем человек, признавая, однако, что мышление и деятельность уже совершеннейшие явления в мире. И вы ходит, что мышление будет производиться не трудом мысли, а рождением!..

Это высшее человека существо, без собственного труда и не зная, как это произошло, получит вместо глаз микроскопы, телескопы, спектроскопы и т.п. Нелепее же всего предполагать, что природа породит или наградит предполагаемое существо более и лучше организованным мозгом;

ибо и в настоящее время мозг совершенствуется не природою, а мышлением, при рода же только сохраняет и передает по наследству выработанный трудом мышления мозг. Именно сохранение и передача помимо труда человеческо го и составляет несовершенство человека, как и самой природы. Правда, ис кусственные орудия человека так же несовершенны, как и естественные ор ганы, и потому, конечно, что природа творит без знания, а человек бессилен.

То обстоятельство, что прогресс переносится в область бессознательного и слепого, может считаться характеристической чертой времени. В одних уче ниях прогресс идет путем полового подбора и борьбы, вызываемой слепыми влечениями;

в других же чрез слепые орудия, через медиумов надеются от крыть мировые тайны и даже возвращают якобы тела умерших, что называ ется у них материализацией;

это, конечно, темное, а не светлое воскрешение.

Таким образом, два учения, не имеющие, по-видимому, ничего общего, от носительно слепоты прогресса вполне согласны;

в этом смысле последовате лей их нужно причислить к обскурантам.

В учениях спиритических, мистических придается большое значение сновидениям, естественно и искусственно производимым, так что жизнь че ловеческая раздвояется и сонным видениям приписывается высшее, объек тивное значение. Если и нельзя вполне согласиться с теми, которые произво дят идею загробного мира из сновидений, во всяком случае сновидения со действовали извращению этой идеи.

Сновидения должно причислить отчасти к болезненным явлениям, отчасти к праздной жизни. Они составляют проявление тех сил, кои не пе решли в работу. Короткий, но крепкий, богатырский сон (без видений) предпочтительнее продолжительного, но не крепкого, прерываемого виде ниями сна. Сон должен быть интенсивный, а не экстенсивный. Жизнь бодр ственная должна взять перевес над сонною, как жизнь деятельная над созер цательною. Созерцания, видения, мысли должны заменяться проектами или, точнее сказать, участием во Всеобщем проекте.

К тому же бесплодному растрачиванию сил, как и в сновидениях, нужно причислить употребление опиума, гашиша, отчасти и вина, также и механические возбуждения, как скакания, кружения, кои употребляются у скопцов, хлыстов и в других мистических сектах... Но пока человеку не будет открыто обширное поприще для деятельности, до тех пор не истребятся мистические секты и пьянство. (Падучая болезнь и другие нервные болезни, обнаруживающиеся еще в детском возрасте, в зрелом возрасте производят кликуш в низших слоях общества, мистиков — в высших.) Существенною, отличительною чертою человека являются два чувст ва — чувство смертности и стыд рождения. Можно догадываться, что у чело века вся кровь должна была броситься в лицо, когда он узнал о своем начале, и как должен был он побледнеть от ужаса, когда увидел конец в лице себе подобного, единокровного. Если эти два чувства не убили человека мгно венно, то это лишь потом), что он, вероятно, узнавал их постепенно и не мог вдруг оценить весь ужас и низость своего состояния. Педагоги затрудняются отвечать на вопрос весьма естественный, как полагают, вернее же сказать, со вершенно праздный, у детей — об их происхождении, начале;

а ответ дан в писании — животноподобное рождение будет наказанием. Сознание же, вдумывающееся в процесс рождения, открывает нечто еще более ужасное;

смерть, по определению одного мыслителя, есть переход существа (или двух существ, слившихся в плоть едину) в другое посредством рождения. У низ ших животных это наглядно, очевидно: внутри клеточки появляются заро дыши новых клеточек;

вырастая, эти последние разрывают материнскую клеточку и выходят на свет. Здесь очевидно, что рождение детей есть вместе с тем смерть матери. Они, конечно, не сознают, что их рождение было при чиной смерти родительницы;

но придадим им это сознание, что они почув ствуют тогда? Сознав себя убийцами, хотя и невольными, куда будет уст ремлена их деятельность, если они будут обладать волею, способностью дей ствовать, полагая, что воля их не будет злая, что они не будут лишены совес ти? Несомненно, они не скажут, не испытав всех способов, что убитых ими невозможно воскресить, у них никогда не повернется язык сказать страшное слово "невозможно", что грех неискупим. И во всяком уж случае они не захо тят скрыть от себя концов своего греха и не примутся за пир жизни. В при веденном примере клеточка явилась на свет совершеннолетнею, человек же рождается несовершеннолетним;

во все время вскормления, воспитания он поглощает силы родительские, питаясь, так сказать, их телом и кровью (ко нечно, не буквально, не в прямом смысле);

так что, когда окончится воспи тание, силы родительские оказываются совершенно истощенными, и они умирают или же делаются дряхлыми, т. е. приближаются к смерти. То об стоятельство, что процесс умерщвления совершается не внутри организма, как, напр., в клеточке, а внутри семьи, не смягчает преступности этого тела ["Живорождение" — как в примере клеточки, распавшейся на новые клеточ ки, — "есть лишь частный случай паразитизма" (Фауссек). Но почему же ovi paria (яйцерождение) не причислить к паразитизму? Полагать же, что пита ние зародыша не ослабляет матери, более чем странно].

Итак, и стыд рождения, и страх смерти сливаются в одно чувство преступности, откуда и возникает долг воскрешения, который прежде всего требует прогресса в целомудрии. В нынешнем же обществе, следующем природе, т. е. избравшем себе за образец животное, все направлено к разви тию половых инстинктов. Вся промышленность прямо или косвенно возни кает из полового подбора. Красивое оперение, устройство гнезда (т. е. моды, будуары, мягкая мебель) — все это возникает и служит половым инстинктам.

Англия берет из обеих Индий материалы для тканей, краски для придания им особого блеска, а также пряности, косметики... Франция же, как модист ка, парикмахер, придает этим материалам ту форму, ту иллюзию, которая содействует природе в "обмане индивидуумов для сохранения рода" (так один философ определяет любовь.) Литература, художество, забыв свое ис тинное назначение, большею частью служат тому же инстинкту. Наука, как служанка мануфактурной промышленности, профанирует разум служени ем тому же половому подбору.

Замечательно, что французские и английские позитивисты видят в половом стремлении зародыш самопожертвования (altruism'a — как называ ет его позитивизм, бедный мыслями и богатый новыми словами)12 — бес сознательную добродетель. Принимая, что наше рождение есть смерть ро дителей, цель дается вместе с сознанием;

тогда как принимая положение по зитивистов, выводящих самопожертвование из акта рождения, нельзя по нять, почему самопожертвование предпочтительнее эгоизма, вытекающего из питания. (Если половая страсть называется любовью, то и пожирание хищником есть также страсть, любовь к мясу.) Признавать за собою неволь ный грех — если и не добродетель, то некоторый поворот к ней;

признавать же невольную добродетель, бессознательное самоотвержение есть просто порок. Альтруизм — термин отвлеченной, а не родственной нравственно сти. Знать только себя есть зло, знать только других (альтруизм, жертвовать собой для других) есть добродетель, которая указывает на существование зла в обществе, но не устраняет его. Нужно жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех.

Вопрос о целомудрии в обширном или даже вопрос лишь о нравст венном воздержании в тесном смысле, возникший в тех именно странах, ко торые своею всемирно-торговою деятельностью наиболее возбуждают поло вые инстинкты, не устранится даже и в том случае, если бы сошли со сцены и великие развратители, т. е. Франция и Англия. Проповедь не уничтожит страсти к нарядам;

только предавшись великому делу воскрешения, челове чество может освободиться от торгово-промышленной суеты. Если даже во прос социальный — который в том лишь и состоит, чтобы сделать доступ ными для всех или по крайней мере для большинства наряды, комфорт и т.п., — заставляет наиболее честных из его адептов забывать о наружных ук рашениях, то тем паче должен так действовать на своих последователей во прос, имеющий несравненно более возвышенную цель. Устраняя роскошь, вопрос о воскрешении делает доступным для всех хлеб насущный;

и именно потому, что не придает большого значения материальным благам, вопрос о воскрешении тождествен с вопросом о полном обеспечении средств к жизни.

Когда устранятся искусственные возбуждения полового инстинкта, тогда останется естественный инстинкт — сила могучая и страшная, ибо это вся природа. И пока эта слепая сила не будет побеждена целомудрием, т. е.

полною мудростью, сколько умственною, столько же и нравственною, иначе, пока природа не придет через человека к полному сознанию и управлению собой, пока существует рождение, пока у людей будут потомки, до тех пор и в земледелии не будет еще правды и полного знания, и земледелие должно будет обращать прах предков не по принадлежности, а в пищу потомкам, для чего не нужно знание прошедшего, а достаточно знать лишь настоящее.

(Хотя прах человеческий и смешан с гнилью, производимою при жизни и по смерти всеми животными, тем не менее присутствие в земле хотя бы незна чительной частицы праха предков дает нам право говорить о превращении праха предков в пищу потомков.) Вещество же, рассеянное в небесных про странствах, тогда только сделается доступным, когда и самое питание, еда, обратится в творческий процесс создания себя из веществ элементарных. И в самом человеке не будет не только любви, но и правды, пока излишек силы, процент на капитал, полученный от отцов, будет употребляться на невеже ственное, слепое рождение, а не на просвещенное, свободное возвращение его кому следует. Язва вибрионов не прекратится, ибо, пока будет рождение, будет и смерть, а где труп, там соберутся и вибрионы.

Литургия верных и есть превращение процесса питания и рождения в воссоздание, или Всеобщее Воскрешение. По католическим воззрениям, священник в таинстве евхаристии "творит тело". По мнению католиков, "худший священник достойнее Матери Господа", потому что если блаженна Богоматерь, однажды родившая Христа, то гораздо блаженнее всякий свя щенник, который творит ежедневно своего Господа (в пресуществлении да ров) и может творить его, когда захочет.

Целомудрие не может быть усвоено вполне процессом рождения, чрез наследственность, ибо передача по наследству совершается все же чрез нарушение целомудрия;

а потому борьба с половым инстинктом для приоб ретения целомудрия не может быть только личною (как и вообще всё лич ное не имеет искупительной силы, хотя оно и имеет предварительное значе ние), так как недостаточно сохранение невинности только, нужно полное торжество над чувственностью, нужно достигнуть такого состояния, чтобы виновность была невозможна, чтобы освободиться от всякого пожелания не чистого, т. е. не только не рождаться, но и сделаться нерожденным, т. е. вос становляя из себя тех, от коих рожден сам, и себя воссоздать в виде существа, в коем все сознается и управляется волею. Такое существо, будучи матери альным, ничем не отличается от духа.

Следовательно, целомудрие может быть достигнуто только чрез все общее воскрешение, и оно является в двух видах: отрицательное, или непо средственное, целомудрие и целомудрие положительное, восстановленное.

Первое — это невинность, девственность;

борьба за сохранение девственно сти есть борьба оборонительная, образ ее нам дан в лице Пречистой Девы, сохранившей девственность и по рождении. Этот образец дан не для неко торых только людей, а решительно для всех, ибо и после рождения душев ная, нравственная девственность должна быть сохраняема, хотя бывает и так, что невинность душевная теряется прежде телесной. Достигая целомудрия положительного, полного, человечество должно хранить и девственность непосредственную. Рождение должно быть очищено, сколько возможно, от всякой похоти, душа должна оставаться до и после рождения целомудрен ною, приснодевственною. Деревня в этом, как и в других случаях, представ ляет наиболее условий для сохранения девственной чистоты. Хотя, пока су ществует рождение, нельзя достигнуть полноты целомудрия, но и чистота, как и грязь душевная, способна передаваться по наследству и переходить в роды родов. Понятно, какой налагает долг эта передача всякого нечистого пожелания. В некоторые эпохи христианства девственное целомудрие было отождествляемо с самою премудростью Божиею, с Софиею, и изображалось под видом Богоматери с сонмом девственников;

эти эпохи, кажется, особен но соответствовали периодам борьбы с чувственным магометанством.

Итак, для восстановления непосредственного целомудрия необходи мо оцеломудрение всемирной торговли и обращение города в деревню. Ли тургия также имеет в виду поддержание девственной чистоты прихода, оканчивая каждую ектенью воспоминанием о Приснодеве и, наконец, из рядно выставляя для подражания Преблагословенную. Говоря об обраще нии города в деревню, мы разумеем собственно идеальные условия сельской жизни;

нынешняя же деревня, отчасти по влиянию города, отчасти же и по собственной грубости, далеко отстоит от этого идеала, да и приблизиться к нему не может, пока литургия в связи со школой не окажет своего очищаю щего действия. Хотя идея целомудрия и родилась в городе, но осуществить ся она может только в деревне. Село, в котором мануфактурная промыш ленность составляет зимнее занятие, заключает в себе свойства города и де ревни;

задача такой деревни-города — соединить достоинство города и села и устранить их недостатки. Выделение из природы, возвышение над слепой силою, развиваемые городской жизнью, так же необходимы, как и близость к ней, являющаяся в деревне.

Положительное целомудрие — это не оборонительная война, а на ступательное действие против того духа чувственности, т. е. пожирания и слепой производительности, который был обожаем в древности, который и ныне боготворится под видом ли "материи", "бессознательного", "воли", или, точнее, похоти. (Брама — бесконечное сладострастие, похоть;

Сива — пожи рание, а Кронос есть и Брама и Сива.) Этот же дух является и в учениях но вейших трансформистов (и их противников, не допускающих превращений, изменений, а вечность разъединения, касты) в секуляризованном, можно сказать, виде, без мифической своей оболочки. Согласно этим учениям, ро доначальником живых существ является какая-нибудь гастрея, т. е. орган пожирания, а излишек пожирания служит к размножению, является причи ною борьбы и, следовательно, прогресса.

Евангелие этих трансформистов могло бы начинаться так: "В начале была гастрея (желудок), и гастрея была у природы, и сама природа была же лудок". Таким образом, природное, естественное совершенно противопо ложно христианскому или даже человеческому;

природное — пожирание, христианское же в отрицательном смысле — пост, а в положительном — творчесскии процесс, воссоздание своего организма, заменяющее питание;

природному размножению в христианстве соответствует в отрицательном смысле — целомудрие, т. е. отрицание рождения, а в положительном — все общее воскрешение, т. е. воспроизведение из того излишка, который тратит ся на родотворение, и из праха, произведенного разрушительной борьбой, прежде живших поколений. Можно сказать, что между природным и хри стианским такое же отношение, т. е. такая же поразительная противополож ность, как между Троицею христианской и Тримурти индийской13, откры тию которой так обрадовались противники христианства, находя в ней изу мительное сходство с христианскою Троицею, и действительно, сходство по разительное — там три и здесь три….

Необходимость положительного целомудрия, не говоря уже о невоз можности для отрицательного целомудрия полной победы, явствует из того, что пост в смысле полного отрицания питания есть самоубийство индиви дуума, а всеобщая девственность — самоубийство рода. Если христианское учение не допускает самоубийства, даже когда оно совершается, когда ли шают себя жизни посредством подвига, посредством двух великих доброде телей, постом и девственностью, то именно потому, что по Божественному плану искупление должно совершиться чрез человеческий род ("Ибо как смерть чрез человека, так чрез человека и воскресение мертвых". Посл. 1-е к Коринф., XV, 21);

иначе, почему бы не допустить освобождение человечества от плотской жизни чрез подвиг девственности и поста. Такое освобождение произошло бы и не без участия воли, но воли отвлеченной, непосредствен ной. Эти-то противоречия, заключающиеся в отрицательном целомудрии, делают необходимым положительное целомудрие. Положительное цело мудрие должно проявиться не чрез непосредственную только силу воли, а чрез посредство всей силы природы, обращенной в действие разумом, зна нием, наукою, словом, полною мудростью. Положительное целомудрие дей ствует не чрез лишение пищи, а посредством земледелия как опыта, обни мающего постепенно и всю землю, и земли, т. е. планеты, и проч. и обра щающего весь этот материал на постройку как собственного тела, так и тел своих отцов и предков. Отсюда сама собою определяется сущность того ор ганизма, который мы должны себе выработать. Этот организм есть единство знания и действия;

питание этого организма есть сознательно-творческий процесс обращения человеком элементарных, космических веществ в мини ральные, потом растительные и, наконец, живые ткани. Органами этого ор ганизма будут те орудия, посредством коих человек будет действовать на ус ловия, от которых зависит жизнь растительная и животная, т. е. земледелие как опыт, чрез который открывается знание земной планеты, сделается ор ганом, принадлежностью этого организма. Органами его сделаются и те спо собы аэро- и эфиронавтические, помощью коих он будет перемещаться и добывать себе в пространстве вселенной материалы для построения своего организма. Человек будет тогда носить в себе всю историю открытий, весь ход этого прогресса;

в нем будет заключаться и физика, и химия, словом, вся космология, только не в виде мысленного образа, а в виде космического ап парата, дающего ему возможность быть действительным космополитом, т. е.

быть последовательно всюду;

и человек будет тогда действительно просве щенным существом.

Несмотря на такие, по-видимому, изменения, в сущности человек ничем не будет отличаться от того, что такое он ныне, — он будет тогда больше самим собою, чем теперь;

чем в настоящее время человек пассивно, тем же он будет и тогда, но только активно;

то, что в нем существует в на стоящее время мысленно, или в неопределенных лишь стремлениях, только проективно, то будет тогда в нем действительно, явно, крылья души сдела ются тогда телесными крыльями.

Но чтобы окрылиться, одухотвориться, сделаться сознательно дейст вующим, нужно полное воссоздание. Человек есть существо рожденное, а не непосредственно возникшее, он есть изображение и подобие отцовского и материнского организмов со всеми их недостатками и достоинствами. Хотя иногда некоторые из родительских свойств будут проявляться в нем в пре увеличенном, а другие в ослабленном виде, но в этом случае он есть как бы интерференция, происходящая от столкновения двух систем волн и произ водящая или потемнение, ослабление, или же усиление света. Человек, уг лубляясь в самого себя с целью самопознания, открывает, находит в себе са мом предрасположения, наклонности — явления, для коих нет основания или причины в его собственной жизни;

так что из намерения познать себя выходит познание своих составных частей, сознание того, что было прежде него, отчего он сам, познающий, произошел, что в него перешло, т. е. позна ние своих родителей.

Душа человека не tabula rasa, не лист чистой бумаги, не мягкий воск, из которого можно сделать все что угодно, а два изображения, две биогра фии, соединенные в один образ. Чем утонченнее будут способы познания, тем больше будет открываться признаков наследственности, тем ярче будут восставать образы родителей;

так что полный ответ на древний вопрос, на писанный над воротами Дельфийского оракула, — "познай самого себя" — мы будем иметь во всеобщем воскрешении, как это будет видно из дальней шего;

тогда "познай самого себя" не будет значить: знай только себя, от кото рого и произошел солипсизм. "Познай самого себя" заповедует одному, а не всем, говорит о знании и умалчивает о деле;

указывает на самого себя и за бывает о всех других.

Всякое знакомство начинается взаимным заявлением о своих отцах и матерях. Мы не можем даже обойти такого заявления, если хотим назвать се бя по имени и отчеству;

а называя фамилию, мы переносимся иногда в глу бокую древность;

называя себя по национальности и даже просто человеком, мы тоже определяем лишь свой род, свое происхождение. То, что считалось и считается еще пустою формою (именование по отчеству), приобретает все большее и большее значение. Генеалогия, которая до сего времени была са мою презренною, самою безжизненною наукою, оживляется, из юридиче ской она делается наукой естественною.

Биография и в прежнее время начиналась выпискою из метрическо го свидетельства, но то была пустая форма;

настоящая же биография силит ся делать выводы из происхождения;

идеалом же современного жизнеописа ния нужно считать такое изображение жизни, в котором во всех событиях жизни описываемого лица выделено наследственное от благоприобретенно го.

Без наследственности нет возможности объяснить самых простейших явлений в жизни живых существ;

без этого невозможно понять, почему цып ленок, только что вышедший из яйца, уже способен бегать и клевать.

Современное направление p науке идет вразрез с направлениями жизни, в основе коих положены принципы XVIII века. Прошлому веку не была известна самая простая истина, всеми считаемая за непреложную, — что от собаки родится щенок, а от курицы — цыпленок;

а сами философы, конечно, допускали ее в обыкновенной жизни, а в теории отвергали и на от рицании этой истины хотели построить общество и жизнь.

Для знания, допускающего наследственность, рабство негров должно казаться совершенно естественным, касты — понятны, замещение должно стей по наследству не будет странным, гордость предками — в порядке ве щей;

а между тем, кто же из современных людей, так отстаивающих свое происхождение от обезьян (хотя говорят, будто это пережитая фаза, но закон наследственности и в особенности закон атавизма вполне противоречат та кой оговорке), — кто согласится признать рабство негров, касты и проч. Как же примирить эти противоречия знания с нравственными началами;

не воз вратиться же к кастовому устройству, тем более что этим одним ограничить ся нельзя в деле ретроградности, соглашаясь с знанием. А между тем человек не может, да и не должен отрекаться ни от знания, ни от нравственных на чал;

знание и нравственность могут примириться на высшей ступени, при совершенной полноте знания и нравственности.

Нужно прежде всего признать, что никакими общественными пере стройками судьбу человека улучшить нельзя: зло лежит гораздо глубже, зло — в самой природе, в ее бессознательности, зло — в самом рождении и свя занной с ним неразрывно смерти. Уничтожив посредствующие ступени, смерть сделала невозможною психическую классификацию лиц и основан ную на ней группировку общества.

Требование знания отцов есть требование постоянное, вынуждаемое всеми обстоятельст- вами жизни. Знание жизни отцов получает все большее значение — всякий врач, давая совет, желает прежде всего знать о жизни в патологическом отношении родителей пациента. Жизнь отцов должна бы приниматься во внимание при определении рода занятий;

и педагогия для успешности обучения должна бы знать образ жизни родителей учащихся.

Итак, для обучения, для определения, что способен наилучше делать человек, для определения круга его занятий, для вступления в брак и т.п. — для всего этого нужно знать жизнь родителей.

Принимая во внимание громадную важность закона наследственно сти, должно признать самою священною обязанностью каждого вести пси хофизиологический дневник и первую религиозную обязанностью школы — научить вести такие дневники;

для составления же программы сказанного дневника нужно никак не менее, как целый международный съезд психоло гов, физиологов и проч. Эти дневники послужат основою для психократиче ского общества.

Первая христианская церковь, основанная только на чувстве, не мог ла удержаться на первоначальной высоте и должна была ввести внешний за кон под видом канонического права, потому что не имела в основе знания.

Так же и родовая община, не имея в основе знания, не могла перейти в такой союз, который держался бы внутреннею силою, чувством, без всякого внеш него принуждения, насилия. Наука в истинном, а не сословном смысле не может выразиться при юридико-экономическом устройстве;

наука должна состоять в психофизиологическом познавании челове- чеством самого себя чрез всех без исключения своих членов как мужского, так и женского полов, как высшего, так и низшего сословий;

и на этом познании или, точнее, взаи мознании человечество должно созидаться в союзы;

созданные же на таком прочном основании союзы будут неразрушимы, не подвержены разводу. Но пока между людьми существует борьба, пока люди будут считать себя за то вар, который нужно подороже продать, пока они признают навсегда нуж ным внешний юридический закон, до тех пор скрытность и обман будут со ставлять орудие самозащиты Экономическая оценка и юридическая истина не могут быть тождественны с научною истиною;

человечество, организо- ванное юридико-экономически, не может знать себя. Когда же общество бу дет основано на знании, на вышеозначенных дневниках, оно примет психо родовую форму, перейдет в новую фазу, столь же новую, как и самую древ нюю;

и задача России по делу воспитания диких кочевников для мирной жизни в сказанной программе найдет тогда твердую основу.

Когда христианские миссионеры, руководствуясь программою, вы работанною наукою, свободною от торгово-промышленного давления, сле довательно, христианскою же, проникнут повсюду, когда церковное устрой ство будет вместе с организациею знания, т. е. когда приход, благочиние, епархия, частный синод, до синода — международно-постоянного конгрес са, будут ступенями более и более общих выводов из психофизиологических дневников;

когда эти выводы о наследственности, получив в синодальном конгрессе характер закона, вселенской истины, низойдут в таком виде опять до первоначальных точек исхода, приходов, — тогда в каждой человеческой душе образы родителей получат точную определенность, и если бы всеоб щее воскресение зависело непосредственно от мысли, то оно тогда же и со вершилось бы.

В законе наследственности мы имеем дело с первородным грехом, принявшим органическую форму порока, обращающую любовь духовную в любовь чувственную с необходимою ее спутницею — смертью. Знание зако на наследственности может послужить для группировки людей в такие сою зы, при коих может выказаться наибольшая деятельность по делу воскреше ния. К числу таких союзов принадлежит и брачный союз. Не для половой страсти и слепого рождения соединяются два существа в браке, который должен быть соединением таких двух существ, которые наиболее пробуж дают деятельность друг в друге и наименее чувственное влечение;

иначе сказать, в этом союзе животный, половой инстинкт превращается в героизм, в подвиг, не как порыв, а как возвышенное продолжительное действие. Про гресс брака состоит в постепенном уменьшении чувственной любви и в уве личении деятельности. Очень возможно, что таким требованиям брака бу дут удовлетворять гораздо более (вероятнее же всего, что только такие союзы и будут удовлетворять этим требованиям) брачные союзы, заключаемые при посредстве образования между лицами разных народностей, даже рас. Обра зование, которое имеет целью приготовить не супруг, не невест, а дочерей, притом дочерей всех отцов, как одного отца, будет, безусловно, необходи мым посредником таких международных, междурасовых, междусословных браков. Свойство есть первая ступень восстановления родства, а междуна родные брачные союзы столько же необходимы для предупреждения выро ждения, как и для предупреждения войн. Брак, основанный на знании от цов, по мере перехода знания в дело превращается в воскрешение, связывая все семьи в этом всеобщем деле. Превращение рождения в воскрешение есть совершенство брачного союза. Брак есть школа целомудрия и труда (с чем согласны и противники брака, когда говорят, что брак есть могила любви, конечно чувственной), а вместе вопрос психофизиологический и должен быть выводом из тех психических и физиологических наблюдений, о кото рых говорено было выше. Брак, имеющий целью не рождение только, но и труд воскрешения, не может выражаться в оставлении родителей. Если же них не любит родителей своей невесты, а невеста — родителей жениха, то прочного союза не может быть между ними по той простой причине, что во обще по закону наследственности жених и невеста в родителях друг друга могут приблизительно видеть то, чем они будут в старости или зрелых ле тах, т. е. будущность друг друга. Не по взаимным влечениям, вводящим в обман, а по тем чувствам, кои вступающие в брачный союз питают к родите лям друг друга, может быть решен вопрос о браке. В родителях они могут видеть образы друг друга разделенными или разложенными на их состав ные части. (Правда, недостатки родителей могут иногда нейтрализоваться в детях, и в этом случае, если только такой случай возможен, прочный союз брачной четы может, по-видимому, иметь место и без связи ее с родителями;

но недостатки, нейтрализованные во вступающих в брачный союз, могут обнаружиться в их детях.) Вступление в брак требует предведения;

пусть же нам укажут другую путеводную нить, которая могла бы дать твердые основания для заключе ний к будущему, кроме наследственности, хотя в ней весьма много неразъ ясненного;

но закон наследственности разъяснится тогда только, когда мы поймем всю важность его для разрешения брачного вопроса;

развод же есть не решение, а просто отрицание брака, разрушение его, так как брак есть союз бессмертный, не разрушаемый даже смертию.

Долг воскрешения требует, чтобы последствием брака было не ос тавление детьми родителей, а закрепление с ними связи. Человек "оставит отца и матерь" — не заповедь, а заявление факта глубоко безнравственного.

Деятельность брачной четы в качестве членов прихода как общества истории и древностей, или членов общества психофизиологического вос становления отцов и предков, выражается в их обязанности делать общую запись фактов, открывающихся из их сближения или сожительства (Приме чание 13-е). Обязанность эта налагается долгом воскрешения, потому что всякая брачная чета составляет необходимое звено в генеалогии человече ского рода. Кроме того, такая запись необходима для жизни душа в душу (а не слияние только в плоть едину), для уподобления тому единству, образ ко торого нам дан в единстве Отца с Сыном или, точнее, в единстве Сына и Ду ха, одинаково любящих, одинаково ведующих Отца, в ведении и любви к Отцу находящих свое глубочайшее единство. Разнородность, разносослов ность, разнопле- менность есть, может быть, даже необходимое условие та кой жизни, жизни душа в душу, невозможной без предварительного образо вания. По закону наследственности запись эта будет не историею только супругов, но и их родителей, и даже вообще историею их рода, поколику сия последняя выражается в жизни супругов.

Брак, основанный на любви к родителям, имеет главною целью уже не рождение, а воскрешение, и такой брак (с целью воскрешения) имеет ре шительную всеобщность;

ибо нет людей, у коих не было бы родителей, то гда как неимение детей — явление возможное и не очень редкое. Союз, ос нованный на совершеннейшей откровенности, на ежедневной взаимной ис поведи, без коей он немыслим, ибо и тень лжи делает невозможным воскре шение, — такой союз и в этом отношении имеет решительное преимущество пред союзом для рождения, который не заключает в себе безусловного тре бования чистоты и душевной откровенности. Точно так же брак для вос крешения требует значительной подготовки, просвещения, тогда как рож дение вовсе не нуждается в просвещении. Несмотря на такой тесный союз, в какой приводит долг воскрешения брачную чету, не может она враждебно относиться к другим подобным союзам, ибо всеобщее воскресение — ре зультат всеобщей любви;

церковь — общество, основанное на взаимознании, психократия есть для нее первое, необходимое условие.

Воскрешение не есть дело (результат) одного ума и даже воли, оно есть результат также и чувства, откуда и следует, что участие женского эле мента в деле воскрешения составляет необходимость. Мария Магдалина, ко торая первая удостоилась видеть Воскресшего, является представительни цею женщин с их лучшей, чистейшей стороны. Если бы даже явление Хри ста было только психическим фактом (как желают того те, для большей час ти коих вовсе не существует действительности и весь мир есть только факт психический), то и тогда подобный факт открывает в женщине неоцененное свойство для того дела, о котором идет здесь речь. Почти всех женщин мож но подвести под два типа;

в первом типе преобладает, можно сказать, ис ключительно властвует чадолюбие, способное воспоить и воскормить не лю дей, а деспотов;

тип этот очевидно низший, чувственный, нетерпимый, ко торого весь мир ограничивается детской;

женщины этого рода способны и к самоотвержению (которого не лишены, впрочем, и животные), может быть, и к другим добродетелям.

Ко второму типу принадлежат Антигоны, отчасти Корделии и т.п., тип, отличающийся преобладанием души, способностью к глубокому со страданию;

в противоположность первому типу добродетель, свойственную женщинам второго рода, следовало бы назвать отцелюбием. Недостаток сло ва для выражения этой добродетели (если только нет такого слова) доказы вает, кажется, что класс этот немногочислен. Есть, конечно, женщины, со единяющие в себе добродетели того и другого типа, как есть, впрочем, и та кие, которые не имеют ни одного из добрых свойств обоих этих типов. Про свещение имеет задачею во всех женщинах развить свойства второго типа, ибо только при этих свойствах можно приступить к труду воскрешения. (Мы не желаем унизить этим принадлежащих к первому типу, ибо отсутствие чадолюбия в женщине есть страшный порок, ставящий ее ниже животного, но потому-то, впрочем, чадолюбие и не добродетель еще.) Конечно, при надлежащие ко второму типу, когда услышат радостную весть о труде вос крешения, не поверят, как не поверила и Мария Магдалина, встретив Вос кресшего;

но неверие, слово "невозможно", которое мы услышим из уст женщин второго типа, будет звучать иначе, чем в устах женщин первого ти па.

Еще есть разновидность женщин — это женщины, которые желают казаться мужчинами;

быть мужчиною, быть подобными, во всем равными, равноправными мужчинам — идеал таких женщин. В основе этого стремле ния, конечно, лежит глубокое презрение к женской природе;

между тем, этим ревнительницам кажется, что они возвышают женщину. Причина это го анормального, тератологического явления лежит в городской жизни. Та кой тип отличается искусственностью и вызван необходимостью иметь заня тия вне семейной жизни. Конечно, пока достоинство человека, его самостоя тельность будут зависеть от денег, и женщина будет стремиться к преобре тению прав на участие во всей этой юридической и экономической жизни, доставляющей денежную самостоятельность;

а между тем эта жизнь является как нечто временное, допускаемое лишь в силу необходимости, можно ска зать, как необходимое зло. До сих пор женщина была избавлена от участия в этой жизни, которая никак уже не может быть настоящею, действительною жизнью (в смысле, которою должно жить). Освобождение от этой жизни со ставляет идеал даже мужчины, потому и нечего закабалять ей женщину, ко торая должна беречь свои силы, развивать их в целях иной жизни, в видах жизни, основанной на долге воскрешения. Если бы и женщина сделалась участницею жизни юридико-экономической, тогда можно было бы сказать, что конец близок.

Влияние женщин второго типа, остающихся девами и по рождении, которые, становясь дочерьми родителей своего мужа, не оставляют и своих родителей, должно придать иной характер и иную обстановку семейной жизни. Семейное жилище, дом не будет капищем, художественною игруш кою, принимаемою за осуществленную действительность, для коей уже все закончено, нет уже упования, нет будущности, остается одна безвыходность.

Оно, это капище, может быть и прекрасно, уютно, комфортабельно, но одно оно, и только оно, может привести к отчаянию, навести ужас. Таких домов фетишей особенно много в Англии, Голландии, где рядом с этими до безвы ходности законченными домами- идолищами еще больше таких жилищ че ловеческих, которые скорее похожи на груды развалин, чем на жилища че ловеческие или на что-либо законченное, отчего замкнутость, закончен ность, игрушечный характер первых еще более поражает. Дома эти (первого рода) производят такое впечатление, как будто они созданы для того, чтобы заставить забыть, что смерть и тление еще существуют;

они, как маска, при крывают собой наше бессилие пред природой;

все в них так выглажено, вы лощено, все так блестит, что может казаться, будто естественная сила поте ряла способность производить тление, гниение, ржавчину и т.п. В этих до мах отведено место и предкам, и они в них живут, но только портретною жизнью.

При влиянии женщин второго типа семейные жилища не будут и замкнутыми крепостями, так как семьи составляют единицы прихода, об щины. Идея общины и теперь даже выражается в архитектуре, или построй ке, нашего села, что будет очевидно, если мы сравним наше село с немецким или вообще с западноевропейским;

последнее строится не сплошною ули цею с площадью посредине, как у нас, но отдельными домиками, или груп пами домов по разным фасадам. Что же касается до прихода, т. е. той же об щины, но в смысле священного союза, то он не имеет архитектурного выра жения. Правда, с принятием христианства на площади был воздвигнут храм, но единство храма с жилищами прихожан не было выражено;

вероятно, единство это не было настолько сильно, чтобы выразиться архитектурно.

Если бы христианство было принято не внешне только, а преобразовало бы общину в церковь в том смысле, как это было сказано выше, тогда и самые избы своими фасадами составили бы стену храма, которая могла бы быть украшена священными изображениями (в образах, крестах, которые нередко можно видеть на воротах крестьян, купцов и т.п., нельзя ли даже видеть на чало такого архитектурного выражения церкви). Тогда самый храм обратил ся бы в святилище прихода, в общий киот с образами, в общий передний угол всех прихожан;

на кровле же этого невысокого храма мог бы быть воз двигнут престол для совершения службы летом;

и тогда вся площадь, окру женная домами прихожан, обратилась бы в храм. Кладбище, помещенное на площади, около святилища, в сердце общины (внутри самого летнего хра ма), верно выражало бы идею об отношении живущих к отшедшим;

школа поместилась бы в раду домов в таком месте, где был бы вход на площадь, т. е.

в храм, внутри которого не может, конечно, быть места ни судебным, ни ад министративным учреждениям, которые ничего общего с церковью не име ют и если существуют, то лишь потому, что церковь не успела еще объеди нить всех людей в союз без принуждения и внешней силы;

означенные уч реждения существуют как внешняя сила, связующая людей до тех пор, пока церковь не соединит их внутренно. Словом, чем больше будет возрастать церковь, тем дальше будут отодвигаться, умаляться, приходить в запустение суды, волостные и всякие другие правления и управы. И тогда, конечено, семейные жилища не будут уже капищами, не имеющими будущности, не будут и английскими крепостями (мой дом — моя крепость) и турецкими, вообще мусульманскими, тюрьмами (без окон на улицу), но представят вер ное изображение общения, единства прихода.

Само собою разумеется, прежде — нравственное преображение, ар хитектурное же выражение придет за ним само;

или лучше сказать, что нравственное преображение и архитектурное выражение необходимо должны последовать одно за другим, и притом последнее должно служить закреплением первого. Препятствия (для архитектурного выражения) явля ются не с художественной, не с технической стороны, а с нравственной;

и пока воскрешение не оставлено целью, пока отцы не помещены внутри хра ма, в сердце общины, не будет и братства, и будут, следовательно лачужки рядом с домами зажиточных, притча о богаче и Лазаре будет представлена еще наглядно и приход не будет еще многоединством.

Какая противоположность между Россиею и Англиею и в жизни, и в их архитектурных проявлениях! Англия, окруженная океаном, на "отоце" моря, может считаться превосходной крепостью, внутри которой, под защи тою моря, живущие могли свободно предаваться собственным делам, жить для самих себя. Россия же не имеет никакой естественной защиты, отсюда и служилый характер ее населения;

жить для себя, для личного наслаждения, как в Англии, было невозможно;

постройки при таких условиях приняли временный характер, жилища не могли принять вид законченности, обра титься в идолов, кумиров;

при всяком нападении их оставляли почти без со жаления. С другой стороны, на наших постройках лежит характер родовой общины, ибо что такое наш русский дом? По словам одного нашего архео лога (Примечание 14-е), русский дом есть совокупность клетей, соединенных сенями или покрытиями. Он мог расширяться неопределенно вместе с рас ширением рода;

оттого он и носит собирательное название "хоромы", "пала ты". И когда христианство не будет у нас одним только обрядом, тогда ряд своеобразных клетей (не как казарма, которая есть ряд совершенно одинако вых клеток), не замкнутых (не крепостей), а соединенных сенями, ряд таких клетей составит тогда внешнюю оболочку храма с населением умерших внутри, и храм этот будет свободен, открыт со стороны неба, призрак небес ного свода в виде крепких, неподвижных сводов, куполов, не закроет от взо ра действительных явлений, происходящих в небесном пространстве, и они не будут казаться нам столь недоступными, как теперь, И весь домашний скарб по тем же причинам постоянного опасения грабежей, не мог сделаться у нас кумиром, как он сделался у западных наро дов и особенно у голландцев и англичан. Произведения мануфактурной промышленности (домашний скарб, хлам) также нужно причислить к идо лам или идольчикам, как, напр., одежды, это несовершенное подобие естест венных покровов (также, впрочем несовершенных по причине бессознатель ности происхождения), эти тленные, и еще более тленные, оболочки нашего тленного одеяния, т. е. тела.

Мануфактурная промышленность и ecть истинное, действительное идолоделание в противоположность земледелию, которое гниющие вещест ва обращает в живые, здоровые тела (т. е. может служить к разрешению са нитарного и продовольственного вопросов и даже в настоящем состоянии служит началом литургии, дающей священное значение этим вопросам);

мануфактурная промышленность в противоположность земледелию есть обращение живого в мертвое, она увеличивает только гниль и, не увеличи вая продовольственных запасов, умножает число потребителей, т. е. ману фактурная промышленность действует антигигиенически и вопреки разре шению продовольственного вопроса;

или, лучше сказать, мануфактурная промышленность не принимает никакого участия в разрешении вопросов санитарного и продовольственного в настоящем смысле, т. е. так, как они должны быть разрешены.

Но если прежде мы не сделали себе идолов из наших жилищ, из на шего скарба по нужде, то теперь мы должны уберечься от сего вследствие сознания истинного отношения человека к вещи. В действительности не че ловек владеет вещью, а вещь обладает человеком, связывает его, делает не свободным, вносит раздор в среду людей. Мы разумеем здесь как вообще вещь, так и ту, которая получила отпечаток труда человеческого;

этот отпе чаток заставляет думать человека, что он овладел уже вещью, тогда как отпе чаток этот закрывает от человека истинную сущность вещи, которой человек не знает, потому что не владеет ею. Называя уже теперь вещь своею, мы при сваиваем не принадлежащее нам, грешим, следовательно, против восьмой заповеди14;

только принимая то, чем мы пользуемся, как полученное нами в долг с обязанностью уплаты, мы снимаем с себя обвинение в нарушении восьмой заповеди;

но зато можем навлечь на себя другое обвинение, не ме нее тяжкое, обвинение в несостоятельности, так как все, чем мы пользуемся, есть произведение земли, т. е. проценты с капитала, который не принадле жит нам. Чтобы не быть обвиненным в краже или чтобы не стать несостоя тельными должниками, что должно повлечь тяжкие для нас последствия, мы должны посредством труда приобрести этот капитал, приобрести его имен но трудом, а не хищением или грабежом.

Совокупность вещей, носящих на себе отпечаток труда человеческо го (жилище со всем в нем скарбом), составляет особый мирок, приспособ ленный к жизни человека;

из этого-то мирка и не должно творить себе ку мира, потому что он есть лишь подобие другого, большого мира, который также не должен быть обожаем. Не соперничать, не равняться с лилиями до лин, с блеском солнца, как это мы делаем в наших позолотах, с голубизною неба в наших обоях, стенных украшениях, в наших одеждах, но вносить соз нание и волю в слепую силу — вот в чем задача человека.

Теперь должно решить, что мы выберем, будет ли наше жилище замкнутым, закрытым от Бога, общего нашего отца, и от других людей, на ших братьев, соработников в общем деле, будет ли оно со своими исключи тельными, семейными богами, со своими ларами и пенатами, или же наш дом будет самостоятельною клетью, принадлежностью храма воскрешения, с сенями, знаменующими узы братства, с теремом или вышкою (покрытием на четырех подпорах, род балдахина над сенями) для молитвы и воспита ния.

Нужно заметить, что семейная исключительность сделается невоз можною по причинам, так сказать, технического свойства;

когда электриче ская свеча заменит огонь очага, добываемый из старых, все более и более ис тощаемых запасов солнечной теплоты, когда электрическая свеча заменит эти запасы силою, получаемою не из искусственных батарей, а из атмосферы или же из самой земной планеты как одного электромагнитного или магни тоэлектрического аппарата, для управления которым нужно всеобщее и са мое тесное единение, — тогда эпоха агни, т. е. эпоха исключительности, за кончится.

Электрический ток, способный передавать голос, движение и т.п., не может быть лишен способности передавать и мускульные движения, и фи зиологические явления, а также и психические, если они имеют физиологи ческое выражение. Мы не видим также причины, почему бы явления, со вершающиеся в здоровом организме, не могли бы посредством передачи возвращать нормальное течение организмам заболевшим, патологическим.

Такая-то дивная сила будет в руках всех (подобно тому, как в настоящее время огонь), когда электрическая свеча загорится в сельской хижине.

Влияние женщины, если в ней будет воспитан тип Марии Магдали ны, отразится и на всей деятельности человека, так же, как оно отразится и на его жилище, в его семейной жизни. В женщине нужно воспитывать глав ным образом дочь человеческую, внуку, правнуку, и потом лишь мать. То чувство, зарождение которого сделало человека человеком и о котором гово рилось в начале сего труда, быть может, зародилось в первой дочери челове ческой даже прежде, чем в первом человеческом сыне, и прежде к матери, а потом к отцу. Но также и падение, забвение долга начато ею же, женщиною.

Так называемая эмансипация женщины не сопровождает ли всякое падение общества? Чем меньше будет домашних забот, чем проще семейное хозяйст во, тем более женщина должна будет преобразоваться из Марфы, заботя щейся о многом, в Марию, избравшую, благую часть — быть помощницею в труде воскрешения15. Точнее сказать, нужно соединение этих двух типов, Мария не должна оставаться при одном созерцании, а Марфа не должна ог раничивать свою деятельность пределами кухни.

В качестве помощницы в труде воскрешения, какую роль должна иг рать женщина в вопросах продовольственном и санитарном? Эти два вопро са находятся в такой зависимости один от другого, что без успеха в одном нельзя шага ступить в другом. Первый вопрос — о средствах к жизни, о ре гулировании процессом земной планеты и об открытиях в небесном про странстве — есть вопрос, надо полагать, по преимуществу мужской. Жен щина может участвовать в нем возбуждением к подвигу, утешением в неиз бежных при этом неудачах. Второй же вопрос, санитарный, нужно думать, есть по преимуществу женский;

женщина сумеет лучше следить за малей шими появлениями признаков жизни в умершем, наблюдать за молекуляр ным строением вещественной оболочки человека.

Смерть, можно сказать, есть анестезия, при коей происходит самое полное трупоразъятие, разложение и рассеяние вещества. Собирание рассе янных частиц есть вопрос космо-теллурической науки и искусства, следова тельно, мужское дело, а сложение уже собранных частиц есть вопрос физио логический, гистологический, вопрос сшивания, так сказать, тканей челове ческого тела, тела своих отцов и матерей, есть женское дело;

конечно, было бы странно, если бы физиологическая и гистологическая наука ограничива лась только живосечением и не могла бы перейти к восстановлению. Как ни велик труд, который предстоит при восстановлении рассеянного вещества, не следует, однако, отчаиваться, чтобы и те мельчайшие частицы, кои, по сказанию проникавших в них мыслью (занимавшихся вычислением величи ны атома, как Крукс, Томсон, напр.), заключают в себе столько еще более мелких частичек, сколько в земле может уместиться пистолетных пулек, — не нужно думать, что и эти частицы не откроют нам своих недр.

Все вещество есть прах предков, и в тех мельчайших частицах, кото рые могли бы быть доступными невидимым для наших глаз микроскопиче ским животным, и то лишь если бы они были вооружены такими микроско пами, которые расширили бы область их зрения настолько же, насколько наши микроскопы расширяют круг нашего зрения, и там, и в этих в квадра те, в кубе и т.д. микроскопических частичках, мы можем найти следы наших предков. Каждая частица, состоящая из такого множества частичек, пред ставляет такое разнообразие, в каком является для нас земля. Каждая среда, чрез которую проходила эта частица, оставила на ней свое влияние, свой след. Рассматриваемая с археологической или палеонтологической стороны, частица, может быть, представляет нечто вроде слоев, сохраняющих, быть может, отпечатки всех влияний, которым подвергалась частица, проходя разные среды, разные организмы. Как бы ни дробилась частица, новые, происшедшие от этого дробления частицы, вероятно, хранят следы разлома:

они, эти частицы, подобны, может быть, тем знакам гостеприимства у древ них, которые назывались символами, сфрагидами: при расставании разла мывалась вещь, и куда бы ни разошлись минутные друзья, унося каждый половину разломанной вещи, при новой встрече, складывая половинки, они тотчас же узнавали друг друга. Представим же себе, что мир, вдруг или не вдруг, осветился, сделался знаем во всех своих мельчайших частицах — не будет ли тогда для нас ясно, какие частицы были в минутной дружбе одна с другой, в каком доме или организме они гостили вместе или какого целого они составляли часть, принадлежность. И ныне даже какой-нибудь валун, лежащий в южной России, своим составом и другими признаками не откры вает ли нам, что он есть только обломок с каких-нибудь Финских гор, уне сенный оттуда льдинами. Если исследование таких громадных сравнительно тел, как валуны, еще не окончено, то какой труд и сколько времени потребу ется для исследования частиц величиною в миллионную долю линии, и притом для исследования не настоящего только их состояния, строения, но всей истории каждой такой частицы? Трудно открытие способов исследова ния, трудно также исследование первых двух-трех частиц, но затем работа становится доступною для многих и, наконец, для всех людей, освобожден ных от торгово-промышленной суеты. Наконец, самое исследование так уп рощается, что то, для чего требовались прежде годы труда, делается дости жимым для одного взгляда, достаточно становится одного взгляда, чтобы определить место и время нахождения частиц в том или другом теле. Хотя частицы и могут сохранять следы своего пребывания в том или другом ор ганизме, в той или другой среде очень долгое время, но следы эти могут из глаживаться и исчезать, может быть;

в таком случае нам нужно знать закон сохранения и исчезновения следов.

Трудность восстановления для каждого поколения того поколения, которое непосредственно ему предшествовало, совершенно одинакова;

ибо отношение нынешнего поколения к своим отцам и того поколения, которое первое достигнет искусства восстановления, к его отцам точно такое же, как наших прапрадедов к их отцам. Хотя первый воскрешенный будет, по всей вероятности, воскрешен почти тотчас после смерти, едва успев умереть, а за ним последуют те, которые менее отдались тлению, но каждый новый опыт в этом деле будет облегчать дальнейшие шаги. С каждым новым воскрешен ным знание будет расти;

будет оно на высоте задачи и тогда, когда род чело веческий дойдет и до первого умершего. Мало того, для наших прапрадедов воскрешение должно быть даже легче, несравненно легче, т. е. нашим пра правнукам будет несравненно труднее восстановить их отцов, чем нам и нашим прапрапрадедам, ибо мы воспользуемся при воскрешении своих от цов не только всеми предыдущими в этом деле опытами, но и сотрудничест вом наших воскресителей;

так что первому сыну человеческому будет легче всех восстановить его отца, отца всех людей.

Для воскрешения недостаточно одного изучения молекулярного строения частиц;

но так как они рассеяны в пространстве солнечной систе мы, может быть, и других миров, их нужно еще и собрать;

следовательно, вопрос о воскрешении есть теллуросолярный или даже теллурокосмиче ский. Для науки, развившейся в торгово-промышленном организме, для науки разложения и умерщвления, такая задача недостижима, такая задача не может быть и целью подобной науки, если только наука не перерастет торгово-промышленного организма и не перейдет в иную среду, в среду сельскохозяйственную, где она сделается уже наукою не разложения и умерщвления, но наукою сложения и восстановления. Сельское хозяйство, чтобы достигнуть обеспечения урожая, не может ограничиваться пределами земли, ибо условия, от коих зависит урожай, или вообще растительная и жи вотная жизнь на земле, не заключаются только в ней самой. Если верно предположение, что солнечная система есть переменная звезда с одиннадца тилетним электромагнитным периодом, в течение коего и количество сол нечных пятен, и магнитные (северные сияния), и электрические грозы дос тигают то своего максимума, то минимума, а с сими явлениями находится в связи весь метеорический процесс, от коего непосредственно зависит урожай или неурожай, — в таком случае весь теллуросолярный процесс должен бы войти в область сельского хозяйства. Если верно также, что все переходы от одного явления к другому совершаются чрез посредство электричества, силы подобной или даже тождественной нервной силе, служащей орудием воли и сознания, то нынешнее состояние солнечной системы можно уподобить тем организмам, в коих нервная система еще не образовалась, не отделилась от мускульной и других систем. Хозяйственная задача человека состоит именно в устройстве такого регулирующего аппарата, без коего солнечная система остается слепою, не свободною, смертоносною силою;

т. е. задача состоит в проложении, с одной стороны, тех путей, при пособии коих доходило бы до человеческого сознания все совершающееся в подсолнечной, а с другой, в проложении таких проводников, при посредстве коих все происходящее в ней, рождающееся, обращалось бы в действие, в восстановление.

Пока же не существует таких путей сознания и таких проводников действия, не говоря уже о периодических потрясениях и переворотах, мир будет представлять странный, извращенный порядок, который лучше бы, кажется, называть беспорядком. "Равнодушная природа", нечувстующая, не сознающая, будет "красою вечною сиять", личность же, сознающая благоле пие нетления, будет чувствовать себя не только вытесняемой, но и вытес няющей. Существо, в коем нет ни вытесняющего, ни вытесняемого, могло ли быть творцом такого не космоса, а хаоса?

Мир, каким он был изначала, мы не можем, конечно, знать, потому что мы знаем его только таким, каков он есть теперь;

но, судя по Творцу, мы можем себе составить хотя отчасти и хотя некоторое только представление или предположение об этом мире невинности и чистоты. Не должны ли мы себе представить отношения первых людей к миру подобными тому отно шению, в коем находится ребенок к своим органам, которыми он еще не владеет, не научился еще управлять ими;

т. е. не были ли первые люди су ществами, которые должны были (и могли это сделать без страдания и боли) создать себе органы для существования во всех мирах и во всех средах и та ким образом сделаться существами всеобщими, способными жить всюду?

Отдав предпочтение наслаждению, человек не принял в обладание этих ор ганов и не создал себе органов, соответствующих средам;

и они, эти органы, т. е. все стихии, миры, атрофировались, парализовались, земля обратилась в резко изолированную планету, и уже с тех пор мысль и бытие перестали со ответствовать друг другу. Вместо творческого процесса создания себе орга нов, соответствующих средам, явилось питание, а потом и пожирание.

Человек сам себя поставил в зависимость от рока (т. е. от годового об ращения земли), подчинил себя земле, причем рождение заменило художе ственный процесс воспроизведения себя в других существах, процесс, по добный рождению Сына от Отца, исхождению от Него Св. Духа. Далее раз множение обратилось в необузданную родотворную силу, усилило борьбу, с увеличением рождения усилилась и смертность. Те проводники, коими мог ли быть регулируемы переходы явлений одних в другие, не принятые в управление, исчезли, и постепенные переходы обратились в перевороты, в грозы, засухи, землетрясения, словом, солнечная система обратилась в мир, в переменную звезду с одиннадцатилетним или иным каким-либо периодом всевозможных бедствий. Такою и знаем мы теперь эту систему. Так или ина че, во всяком случае для самой достоверности знания солнечная система должна быть обращена в хозяйственную силу. Колоссальность солнечного мира в состоянии навести страх, и возражение естественно будет указывать на нашу малость. Когда же мы обратим внимание на малые частицы, со стоящие из колоссально громадного числа частичек, кои также должны быть обращены в человеческое хозяйство, тогда возражение будет указывать на нашу громадность, ибо для инфузории, для коей эти малые частицы кажут ся слишком великими, они все-таки более доступны, чем нам.

Вопрос, очевидно, не в величине, и наша сравнительная малость и громадность указывают лишь на трудность, на чрезвычайную трудность, но не на невозможность. "Обширный ум, который обнял бы в одной и той же формуле и движения самых больших тел вселенной, и движение самого лег кого атома, — для такого ума ничего не оставалось бы неизвестным, и буду щее, так, же как и прошедшее, было бы ему открыто". Собирательный ум всех людей, работающих в течении многих поколений, конечно, был бы дос таточно обширен, нужно только полное согласие, многоединство. (В том мире, где есть литературная собственность и плагиат, или литературное во ровство, полемика, или литературная война, в таком мире невозможно, ко нечно, согласие, многоединство, при котором ум всех людей был бы одним обширным, собирательным умом.) Хозяйственное действие, о котором гово рилось выше, только облегчило бы труд собирательного ума, или, говоря точнее, без этого действия работа собирательного ума даже невозможна.

Мы не обольщаемся мнимыми успехами, тем, что ныне называется торжеством над природою, и не эти мнимые успехи заставляют нас припи сывать науке ту важную роль, которую ей предстоит совершить. Взять ведро воды и, обратив его в пар, заставить работать — это не значит победить при роду, эго не значит одержать победу и над ведре ч воды. Нужно видеть, как эта побежденная сила рвет пальцы, руки, ноги у прислужников машины, чтобы поумерить свои восторги;

очевидно, что эта сила не наша еще, не со ставляет нашего органа. Конечно, и истребление топлива (без восстановле ния его), необходимое при упомянутом торжестве над природою, тоже мож но причислить к победам, но к победам, конечно, Пирра. И не это, однако же, самое важное, мы несем неисчислимую потерю, приводим к бездействию ум многих миллионов многих поколений людей, ибо мануфактурная про мышленность, какой бы досуг ни был выговорен рабочим, не может дать приложения стольким умам, не говоря уже о бесплодности самого приложе ния к мнимым победам над природою и к производству по большей части пустяков (безделушек). Эта промышленность требует одного ума на тысячу рук, долг же воскрешения, действующий чрез сельское хозяйство, требует и голов, а не одних только рук.

Вопрос об обращении солнечной системы в хозяйство есть вопрос об отношении сознательной силы к силе слепой, к слепым движениям. Чем больше выставим мы разумных сил, тем успех надежнее, вероятнее. Если бы разделить всю солнечную систему на число погибших умов, то оказалось бы, что на каждый ум придется небольшая ее часть;

хотя мы не имеем меры для определения силы ума, его деятельности (что, конечно, и несоизмеримо с пространством), однако и приведенное сравнение может дать некоторое по нятие о великости потери и о громадности результатов, которые могли бы быть достигнуты в противном случае.

Выставляя на вид страшный вред, приносимый мануфактурною промышленностью, должно указать и на некоторую пользу, которую она принесла: вопрос о механическом эквиваленте теплоты был вызван прило жением паровой силы к мануфактурной промышленности, точно так же, как вопрос о наследственности — улучшением пород скота, производство инструментов для наблюдений и исследований может долго еще приносить пользу, и усиление такого производства на счет других отраслей промыш ленности, служащих роскоши и комфорту, укажет на прогресс в жизни, та кое усиление и необходимо как переходная ступень.

Если произойдет означенная перемена в производстве, то несомнен но, что самый взгляд на жизнь изменится, цель жизни будет поставляться не в наслаждении, и наука перестанет быть служанкою мануфактурно-тор- го вого класса;

сама промышленность облагородится, получив звание служанки знания. В настоящее время наука считает себя счастливою, что купеческие корабли завели у себя некоторые наблюдения;

и хотя такое преимущество барыша над знанием может показаться странным, но имеет, однако, причи ны, не лишенные основания. Наука тогда только будет иметь право обра тить промышленность и торговлю себе на службу, когда она сама сознает свое истинное назначение;

знание само себе не может служить целью, это значило бы мысль принимать за действительность, мертвое за живое, из мысли или идеи творить себе кумира или идола. Пока наука находилась в услужении, не имела самостоятельности, она могла ограничиваться страда тельным наблюдением неба, ибо только это от нее и требовало торговое мо реплавание;

она также могла ограничиваться кабинетными опытами, имеющими все свойства детских игрушек, ибо настоящее свое значение эти опыты получали в приложении к фабричным производствам;

лаборатории и физические кабинеты — прихожая к фабрикам и заводам. Но науке пред стоит, быть может, еще худшая участь, если мечта социализма когда-либо осуществится и наука сделается рабою фабричных рабочих;

тогда все, не имеющее непосредственного приложения, должно будет исчезнуть. Не при дется ли тогда науке искать спасения под кровом религии;

впрочем, социа лизм и в этом отношении принял свои меры, соединившись с материали стами;

последние же, чтобы фанатизировать массы, убеждают их, что нет другого блага, кроме материального (т. е. кроме того, что производят фаб рики).

Вымирание наук, не имеющих приложения, уже начинается;

такой участи подвергается философия, мы присутствуем при ее смерти. Явление это легко объяснить себе: принцип, что все, не имеющее приложения, долж но исчезнуть, имеет свое основание, должен быть признан истинным, если мы выразим его так: все, не имеющее приложения, должно не исчезнуть, а получить свое приложение. Философия, если она считает себя идеею для идеи, может иметь только следующее, очевидно, предсмертное утешение:

дитя нисколько не смущается, когда ему говорят, что его куклы неживые существа;

они живы в душе дитяти. И философы могут спокойно продолжать свою игру с понятиями и идеями, сознавая, что эти понятия и идеи только мечты философского воображения и реальны только как психические состояния.

Мысль и бытие не тождественны, т. е. мысль не осуществлена, а она должна быть осуществлена. Мысль, или вообще представление, есть образ, остающийся в душе после того, как самый предмет исчез. Такое определение совершенно верно для философа;

в душе философа действительно ничего не остается от исчезнувшего предмета, кроме мысленного образа. В душе же человека, вернее, сына человеческого с этим образом соединяются чувство утраты и стремление возвратить утраченное. Хотя философы имеют дело с образами не живых существ, а с отвлечениями, но тем не менее если бы фи лософ не изменил человеческому чувству, если бы он не забыл, что человек есть существо действующее, а не мыслящее только, то вышеприведенное оп ределение имело бы другой вид. В мире все изменяется, все исчезает, и это изменение определяется не волею сознающего и чувствующего существа, а слепою силою (такою она сделалась после падения), поэтому в сознающем и чувствующем существе обобщение, представление будет проектом обраще ния слепой силы природы в сознательную, или проектом всеобщего воскре шения. Если бы философия была продолжением первой мысли первого сы на человеческого, если бы она не отрешилась от плана искупления второго Адама, то и ей не грозила бы смерть и не сделалась бы она игрою в понятия.

Такая же участь (т. е. смерть, или игра в классификацию наук) грозит не метафизике только, но и позитивизму, в коем действие также не соответ ствует знанию. Мир дан не на поглядение, не миросозерцание — цель чело века. Человек всегда считал возможным действие на мир, изменение его со гласно своим желаниям. Мифическая стадия развития состоит не в знании только, мифизм есть действие при предположении, что мир состоит из сово купности сознающих существ, на кои можно действовать просьбами, моль бами, заклинаниями, т. е. человек в этой стадии развития приписывал сво ему слову силу непосредственного действия на мир. Такое понимание выра зилось и у браминов, когда они говорили, что человек зависит от природы, природа от богов, боги от молитв и заклинаний, следовательно, брамины-то и есть боги. Индусы думали также, верили, что жертвами и молитвами мож но низводить дождь на землю, доить небесных коров. Не ясно ли, что все мифические образы были проектом действия на мир, причем проект этот постоянно изменялся по мере того, как люди приходили к убеждению в не действительности тех или других богов, которых они и заменяли новыми.

Если бы в сознании и жизни сохранилась непрерывность, единство, то ми фический проект прямо перешел бы в положительный и не осаждали бы нас докучливые и в то же время весьма, однако, естественные вопросы "к чему!", вопросы, которые позитивизм, не имея возможности разрешить, устраняет, затыкает от них уши. И только благодаря тому обстоятельству, что первона чальный смысл человеческих стремлений утрачен, позитивизм мог полагать произвольные границы человеческой деятельности;

позитивизм является выражением дряхлости, мирится со злом;

прогресс, по позитивизму, заклю чается не в расширении человеческой деятельности, а в сужении ее.

Разделение на периоды мифологический, метафизический и пози тивный (т. е. положительный), очевидно, неверно;

разделить прошедшую историю человечества и будущую до объединения во всеобщем деле вос крешения возможно только на два периода: мифологический, т. е. митоур гический, или теургический (мифическое искусство) (Примечание 15-е), и метафорический, и к последнему должны быть отнесены как метафизиче ский, так и позитивный, потому что как метафизикою, так и позитивизмом одинаково полагается в основу, ставится целью не действие, а одно лишь мысленное знание;

и самые термины действия превращаются ими в метафо ры;

так, слово понимать, что значило брать, теряет свой реальный характер;

так, говорят о проекте эфира в смысле лишь гипотезы эфира и т.п. Встреча ется даже самое понятие о воскрешении, пишутся целые картины воссозда ния всего протекшего, но в конце концов все это оказывается лишь метафо рой, как у автора "Писем о природе" (стр. 83-я XXXIX т. Отеч. Записок) в от рывке, приведенном в начале этой статьи.

Но нигде не высказывается так резко анормальность положения фи лософа, т. е. существа исключительно мыслящего, как в нравственной фило софии, в этике. Одни из философов принимают одно лишь стремление к свободе за действительную свободу, другие же, не находя свободы в действи тельности, отрицают ее и в идее, третьи же, хотя и признают свободу в идее, но считают ее за фикцию. В действительности же эти мыслители ни наблю дением, ни опытом (пассивным, конечно) не могли открыть свободы;

да и можно ли представить себе что-либо нелепее попытки открыть свободу, си дя в кабинете: задумайте сшить сапоги мысленно, и получится иллюзия са пога, а не сапог;

без действия, без освобождения свобода, оставаясь знанием только, будет фикциею.

Свободными делаются, а не рождаются;

знание, как лишь таковое, оставаясь знанием только, может открыть, конечно, одно лишь рабство, а не свободу. Когда все изменения в мире будут определяться разумною волею, когда все условия, от коих зависит человек, сделаются его орудиями, органа ми, тогда он будет свободен, т. е. проект воскрешения есть и проект освобо ждения. Идея вообще не субъективна, но и не объективна, она проективна.

Высшее благо, как и свобода, составляет проект в настоящее время под свободою разумеется полное подчинение природе и такая же полная не зависимость друг от друга, от общего дела, от долга, если понимать его в надлежащем смысле, т. е. измена общему союзу, союзу на жизнь и смерть, каким он должен быть. Не видят зла в отчуждении друг от друга и видят да же благо в подчинении слепой силе, считая все это естественным и необхо димым. А между тем сама природа не подтверждает, не оправдывает такого взгляда;

человек — крепостной земли, праздный пассажир, паразит, захре бетник ее и совершает с нею невольные рейсы вокруг солнца, которое тоже не свободно в своих движениях;

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.