WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Николай Фёдоров ВОПРОС О БРАТСТВЕ, ИЛИ РОДСТВЕ, О ПРИЧИНАХ НЕБРАТСКОГО, НЕРОДСТВЕННОГО, Т.Е. НЕМИРНОГО, СОСТОЯНИЯ МИРА И О СРЕДСТВАХ К ВОССТАНОВЛЕНИЮ РОДСТВА (Записка от неучёных к учёным,

духовным и светским, к верующим и неверующим) ЧАСТЬ IV. В ЧЁМ НАША ЗАДАЧА?

Воскрешение, как акт совершающийся, объединяет не только все религии, все исповедания, оно объединяет в одном действии, во всеобщей родственной, праотеческой любви как верующих, так и сомневающихся, ученых и неученых, сословия, город и село. Время споров приходит к концу, ибо слова или мысль не имеют доказательной силы;

обращая же догмат в за поведь, в сыновний, в прасыновний долг, мы переходим из области теорети ческой, наиболее спорной, из области знания вообще, в область нравствен ную, наименее спорную, в область действия. Сомневающиеся находятся в положении апостола Фомы: сомнение не лишает его звания последователя Христова, и другие ученики не поверили одному слуху и убедились только тогда, когда увидели воочию;

для Фомы же недостаточно было и десяти сви детелей-очевидцев;

но сомнение в этом случае равнозначаще глубочайшей любви, жаждущей видеть и слышать возлюбленного Учителя (или же удо стовериться самыми осязательными доказательствами), а любовь выше веры, выше надежды, с верою без любви мы "ничто" (См. I Кор. 13, 2).

Союз веры и любви, или единство трех так называемых богословских добродетелей, т. е. всеобщая добродетель, есть верность Богу, которая не может быть, однако, без верности всем отцам, как одному отцу, и без верно сти братьям;

точно так же как верность отцам и верность братьям немысли мы одна без другой. Все зло заключается в измене, в несчастье, по понятиям нашего народа;

но и тот "несчастный", с именем которого слилось представ ление о высшей степени этого преступного предательства, тот, которого За пад в лице Данта поместил в самую глубину безвыходного ада, мог бы быть поносим только тем, кто сам чист от измены ("Кто без греха из вас, пусть первый бросит камень").

Как сомнение ап. Фомы равнозначаще любви, так, наоборот, вера нынешняя равнозначаща равнодушию. Равнодушию нужно приписать об стоятельство, что явления воскресшего Христа считаются законченными, во преки прямому обещанию Спасителя, сказанному в ответ на глубоко чело вечный (а м[ожет] б[ыть], и на грубо иудейский) вопрос Иуды не Искариот ского: "Господи, и что бысть, яко нам хощеши явитися, а не мирови?" (Иоан.

XIV, 22). Соблюдение слова ставится условием явления, — "аще кто любит Мя, слово Мое соблюдет: и Отец Мой возлюбит его, и к нему приидема и обитель у него сотворима" (там же, XIV, 21, 23) (Примечание 1-е). Не нужно, кажется, делать вопроса, явится ли Христос, когда весь мир сделается испол нителем слова, совершителем заповеди всеобщего воскрешения. Мы полага ем, позволительно желать, чтобы весь мир пришел в разум истины, чтобы весь мир мог избежать вечных наказаний. Можно надеяться, что такой исход дела не найдет себе противников между людьми и, конечно, совершенно со образен с христианской идеей о Боге, как о любви. Труд всеобщего воскре шения, начатком которого было воскресение Христово, не прекращался, хо тя в то же время не останавливалось и противодействие ему. Труд Запада в деле воскрешения в коем и мы принимали некоторое участие, может быть назван воскрешением мертвым;

ибо какое другое имя может быть дано это му собиранию различных памятников, вещественных и письменных, кои со хранились от самых отдаленных времен с целью восстановить образ только мира в области мысли (т. е. совершить мысленное или мнимое воскреше ние)? Кроме этого собирания различных остатков, или останков (реликвий), прошедшего наука имеет в своем распоряжении, для попыток воспроизве дения явлений жизни в малом виде, лаборатории, физические кабинеты и т.п. Затем остаются еще страдательные созерцания, или наблюдения, над теми условиями, небесными и земными, от которых зависит жизнь. Этими тремя способами исчерпываются в настоящее время все средства науки для мысленного восстановления целого образа мира.

Но если довольствоваться только мысленным восстановлением, в та ком случае мы или никогда не можем быть убеждены, что этот образ соот ветствует действительности (это субъективное только знание), или же, если мы его примем за действительный образ мира, в таком случае этот образ, как его знает настоящая наука, будет изображением всеобщего шествия к смер ти, сопровождаемого всякого рода страданиями;

т. е. такое представление будет истинным мучением для человека, ибо созерцать страдания и смерть, не иметь возможности помочь и при этом не чувствовать мучения от такого созерцания могут только ученые, по самому своему положению не обязан ные иметь ни сердца, ни воли, а один только ум. К тому же должно заметить, что, пока наука находится в своей языческой, т. е. юродской, стадии разви тия, пока она есть только образ мира, каким он дается нам в нашем ограни ченном опыте и остается в лабораториях и кабинетах, истинного единства между нею и религиею быть не может. Сомнение для науки в таком состоя нии обязательно (и это есть сомнение, не жаждущее видеть и слышать, со мнение бесчувственное, не из любви проистекающее);

религия же при этом сама ограничивает свое дело храмом, пресуществлением вместо воскреше ния, и самое собирание, производимое ею, будет бесцельно. В такой науке народ не принимал никакого участия, ибо для него, как не лишенного ни чувства, ни воли, живущего сердцем и нуждающегося в деятельности, нужно не мертвое, не мнимое или мысленное, а живое, действительное воскресе ние, он не может найти утешения в воскрешении мнимом, в какие бы пыш ные фразы оно ни было облечено и как бы ни были соблазнительны эти фразы для сословий вроде адвокатов, ораторов, живущих фразами. Вот, на пример, как изображают это мнимое воскрешение: "Мир прошедший, по корный мощному голосу науки, поднимается из могилы свидетельствовать о переворотах, сопровождавших развитие поверхности земного шара (подни мается из могилы не для себя, не для жизни, а лишь для того, чтобы удовле творить наше праздное любопытство), почва, на которой мы живем, эта над гробная доска жизни миновавшей, становится как бы прозрачною, камен ные склепы раскрылись;

внутренности скал не спасли хранимого ими. Мало того, что полуистлевшие, полуокаменелые остовы обрастают снова плотью!

Палеонтология стремится раскрыть закон соотношения между геологиче скими эпохами и полным органическим населением их. Тогда все некогда живое, воскреснет в человеческом разумении, все исторгнется от печальной участи бесследного забвения, и то, чего кость истлела, чего феноменальное бытие совершенно изгладилось, восстановится в светлой обители науки, в этой области успокоения и увековечения временного" (Герцен "Письма об изучении природы"). Впоследствии, впрочем, тот же писатель логику назвал кладбищем и в этом ближе подошел к истине.

Все сказанное относительно того, что сделано Западом для мнимого, или мертвого, воскрешения, относится, конечно, к одной лишь чистой, не прикладной науке. Но приложения науки случайны и не соответствуют ши роте ее мысли, иначе она вышла бы из рабства торгово-промышленному со словию, которому в настоящее время служит;

в этом служении и заключается характеристика западной науки, которая с тех пор, как из служанки бого словия сделалась служанкою торговли, уже не может быть орудием действи тельного воскрешения. Если бы наука имела в виду быть вполне прилагае мой, то, развившись внутри торгово-промышленного организма, она должна была бы выйти на свет, родиться в новую жизнь.

Начало настоящей, нынешней науки положено вместе с образовани ем особого городского сословия, с отделением города от села, имеющего де ло с живою природою, живущего одною с природою жизнью;

вместе с отде лением мануфактурного промысла от земледелия полагаются основы мерт вого, так называемого субъективного знания, мысленного или мнимого вос становления. Всякое ремесло должно прежде всего лишить жизни растение или животное, выделить из общего хода или строя предмет или вещь, чтобы произвести над ними свои операции. Среди таких-то работ и родилась нау ка;

мастерская была колыбелью физики и химии. За этими эмпирически от влеченными науками последовали, пошли тем же путем анализа, разделе ния, и умозрительные. Все развитие этих последних состоит в разделении и отвлечении: человека наука рассматривает отдельно от условий его жизни, антропологию от космологии;

точно так же душу отделяют от тела, психоло гию от соматологии;

последняя также разделяется на физиологию и анато мию;

словом, чем далее идет анализ, тем мертвеннее продукты его. Выше всего, казалось бы, стоит в этом отношении метафизика, эта мертвеннейшая из мертвых, отвлеченнейшая из отвлеченных. Однако есть еще онтология, наука о самом отвлеченном бытии, равнозначащем уже небытию. Поэтому понятно выражение Плотина (который в данном случае является представи телем вообще спиритуализма — откуда и аскетизм), что состояние смерти есть самое философское понятие;

и еще более ясно, почему воскресение есть самое нефилософское понятие: воскресение все собирает, восстановляет и оживляет, тогда как философия все разделяет, все отвлекает и тем умерщв ляет, в конце же концов философия не только восстановление делает лишь мысленным, т. е. самым отвлеченным, но даже самый внешний, существую щий мир благодаря созерцательной, сидячей, недеятельной жизни обраща ется в представление, в психический лишь факт, в фантом;

и такое превра щение действительного мира в субъективное явление есть результат сослов ной жизни, функция мыслящего органа человечества.

Но тем не менее все это необходимый, предшествующий момент, ибо прежде нужно все разложить, разделить, чтобы потом сложить и соединить, так как только смертью может быть попрана смерть. Нужно было дойти именно до такой глубины сомнения, чтобы только воссоздание, восстанов ление всего исчезнувшего и бессмертие исчезающего признать полным до казательством действительного существования, и для такого доказательства необходимо, чтобы мышление стало действием, чтобы мысленный полет превратился в действительное перемещение.

Собирание начинает и современная наука;

она собрала лишенных жизни животных, высушенные растения, минералы и металлы, извлеченные из их естественных месторождений, — все это в виде обломков, осколков, гербариев, чучел, скелетов, манекенов и проч. — в особые кладбища, на званные музеями. Не изумительно ли при этом то обстоятельство, что это собрание, если бы даже оно было приведено в такой порядок, что могло бы служить полным отображением развития всей жизни мира, могло считаться окончательною целью знания (музеолатрия)?

В противоположность искусственному собиранию лишенных жизни животных, растений и других предметов, производимому современной нау кой, в противоположность кабинетным ее опытам и пассивному наблюде нию является сельское знание, которое не отделяется от жизни, составляет с ней одно.

Впрочем, сельское знание в строгом смысле не может быть названо знанием, так как оно не вышло еще из мифической стадии развития. Город ское знание уже высказалось, можно сказать, все;

и тем не менее попытки введения его в село (так как другого образования, кроме городского, пока нет) не имели успеха;

это доказывает, что городское знание для сельской жизни не пригодно и не полезно и что оно должно принять иное направле ние, чтобы войти в сельскую жизнь, сделаться сельским знанием. От такого изменения знание не только не потеряет, но бесконечно выиграет, потому что сознание всех условий растительной и животной жизни в видах управ ления процессами ее (в чем и заключается задача сельских жителей) потре бует приложения знания во всей полноте его, что особенно очевидно для ес тествознания.

В основе сельской жизни, сельского дела лежит астрономия, т. е. дви жение солнца по Зодиаку с его проявлением в метеорическом процессе (конкретная физика и химия), в явлениях растительной и животной жизни.

(В какой связи находятся степная зоология с астрономиею, доказывает суще ствование Зодиака;

с началом земледельческой жизни вошли, вероятно, в небесный круг и растения, от которых остался теперь только "Колос" в "Де ве".) По верованиям сельских жителей, они сами были участниками в про цессе восстановления жизни растительной, животной, который они видели, и даже в процессе возвращения к жизни предков, который они предполага ли только. Византия, столица греко-славянского мира, соединив возвраще ние солнца к весне с празднованием Воскресения, полагала в основу знания Пасхалию;

но, несмотря на это, Византия не могла примирить городского идилопоклонни- ческого знания с сельским;

начало такому примирению, примирению религии с знанием, т. е. объединению верующих и сомневаю щихся, положил, можно сказать, Коперник. Быть может, не простая случай ность, что славянин Коперник произвел переворот в астрономии, который должен послужить исходным пунктом нового направления всего знания и в свою очередь произвести переворот и в сельской жизни, направив ее от мнимого управления движением солнца к действительному управлению движением земли, так чтобы весеннее возрождение превратилось в действи тельное Воскрешение, ибо такое направление знания, по-видимому, могло бы дать только земледельческо-общинное славянство (Примечание 2-е).

Выше мы заметили, что городское знание, городское образование для сельской жизни не полезно;

но даже мало сказать, что оно не полезно, оно действует на село губительно, потому что, давая сельским жителям такие знания, которые могут быть пригодны лишь в городе, оно отрывает от села, для жителей которого и без того слишком много приманок представляет го род;

таким образом, город разрушает село тем, что, так сказать, всасывает его в себя;

кроме того, город, сам ничего не производя, прививает и остающимся в селе коммерческие, городские свойства. Таким образом, можно думать, что дело идет к превращению всего в город, а это было бы окончательною пор чей, падением. В прежнее время обновление производилось путем нашест вия варваров, путем опустошения, после чего вновь возникала первобытная сельская жизнь, которую, впрочем, ожидала та же участь, допустим, что и в настоящее время возможны еще подобные погромы, но желательно ли, что бы таким путем продолжалось дальнейшее движение человечества? Фатали сты, конечно, ответят: "Таков закон развития, т. е. ответят в сущности то же, что и те, которые говорят (и которых обзывают за это "просвирнями"): "Таков предел, его же не прейдеши";

а к таким фаталистам принадлежат все, ду мающие, что задача науки состоит лишь в том, чтобы констатировать факты, узнавать болезни, а не лечить их.

Отдаленнейшую причину обращения знания только в мысленное восстановление, причину отделения ею от жизни, нужно искать в изначаль ном нарушении целостности человеческого рода, т. е. в забвении своего дол га к отцам. Вследствие этого забвения произошли народы, не помнящие сво его родства, враждебные друг другу языки, или язычники, и тот междуна родный раздор, при коем воскресение стало предметом лишь ожидания, а не деятельности, сделалось выражением мщения, суда.

Язычниками назывались именно те племена, которые в противопо ложность семитическому племени наименее сохранили единства в языке (т.

е. наиболее забыли родство, единство происхождения), так что утратили всякую возможность ко взаимному пониманию. У этих же племен утрати лось и понятие об Едином Боге, ибо прилагательные, обозначавшие свойства Единого Существа, сделались названиями особых существ, богов. Семиты же сохранили даже имя родоначальника арийского племени Иафета, Япетоса, Юпитера;

нет народа правее семитов пред своим родоначальником Симом, и нет преступнее народа против общего отца всех людей, которого они на зывают Адамом. Если христианство есть действительная взаимность, то оно не может ограничиваться сохранением лишь возможности понимания при некоторых усилиях и притом между некоторыми лишь народами;

оно должно создать всечеловеческий, всенародный язык и тем устранить одно из важнейших препятствий к установлению взаимности между ними.

Вследствие забвения долга к отцам произошли сословия, забывшие общее происхождение, неспособные даже понимать друг друга, потому что одни говорили искусственным, книжным языком, другие же — живым, на родным;

и чем глубже различие между сословиями, тем мертвее становится первый и грубее второй. Из этих сословий одно, интеллигенция, удовлетво ряется мнимым, или мертвым, воскресением наукою и искусством), а другое, народ, и самих мертвых признает живыми. Знание, отделенное от действия, превратилось в созерцание, а действие без знания — в механическую работу.

(Отсюда и борьба между идолопоклонниками, признающими недействи тельное воскрешение, и идолоборцами, отвергающими его, борьба Востока с Западом, которая и составляет содержание всемирной истории.) Новейшие лингвистические исследования показывают, что первыми отделившимися и забывшими своих отцов были нынешние западные наро ды: кельты, пелазги (вероятные предки греков и римлян), фракийцы, гер манцы и проч.;

славяне же и зенды1 последними оставили родину арийского племени, и это выселение их случилось в то время, надо полагать, когда по клонение естественным силам начало заменяться почитанием нравственной силы (так Бог и по-персидски Богас, также и железо имеет один корень с персидским названием железа), когда человек начинал уже сознавать обя занность борьбы со злом, следовательно, заключал уже в душе своей заро дыш мысли о воскресении, которая и была развита зендами1. Племена, от делившиеся прежде славянского и зендского, не только забыли об общем происхождении, но и выработали презрение ко всему иноплеменному и да же одно к другому. Этим характером особенно обозначилось племя крайне восточное (индусы, составившие высшие касты в Индии) и крайне-западное (гордые британцы). Напротив, славяне (хотя и забыли об общем происхож дении) не чуждались общения даже и с не принадлежащими к арийскому племени народами, они роднились со всеми инородцами. В континенталь ной глуши совершалось великое явление сближения двух отдаленных по ге неологической таблице племен, арийского и чудского, за что мы и получили кличку "туранцев" (Примечание 3-е).

Это распространение славянского племени по материку и сближение его с инородцами, стоившее огромных трудов и страданий, не записано ис ториею (Примечание 4-е);

ибо история следила за другими объединениями и колонизациею, за объединением через порабощение в бойких местах океанической, богато одаренной полосы, коей два полюса составляют Индия и Англия, слившиеся в одно через порабощение первой последнею. Англо индийская колония основана не на родовом, конечно, начале, а родство тем не менее между ними существует, и названо оно индогерманским, или ин доевропейским, и напрасно не названо индобританским. Такая же связь су ществует и между всеми народами земли. В науке это открытие (родства всех народов) самое недавнее и еще не доказано;

в религии же не только христи анской, но и иудейской — старая истина. А у нас чувство родства со всеми составляет отличительную черту народного характера, выработанного фор мою быта (родового), в который мы до сего жили. По этому признаку нас и относят к отсталым, деревенщине, необразованным;

и эти названия будут действительно (справедливо) укоризненными, и даже вполне укоризненны ми, если деревня, не переставая быть собою, не создаст лучшей жизни, если из нее не выйдет спасение городу. Соглашаясь, что родовая форма самая первобытная, примитивная, архаическая, дикая, детская, мы тем не менее должны отдать ей решительное преимущество пред самыми развитыми, юридическими формами. Родовая форма в идеальном, т. е. проективном, смысле есть такой союз, который держится внутреннею силою (чувством), не употребляя внешнего принуждения, насилия, она тот союз, образ которого дан нам в Троице. В действительности родовой союз такого идеального со вершенства, какой дан в Троице, иметь не мог, ибо внутреннее чувство, на коем он основан, есть чувство темное, происходящее из бессознательного и невольного процесса рождения;

и чем более размножался род, тем менее становились ощутительными признаки родства по причине той же темноты или, лучше сказать, трудности постигнуть процесс размножения (рожде ния). Однако трудность постижения не давала человеку права отказываться от тяжелого, трудного пути знания и заменить родственный союз принуди тельной силой, в чем бы она ни выражалась, в личном ли насилии или в юридическом законе. (Замечательно, что именно слова, обозначающие род ство, сохранили наиболее сходства во всех языках арийского происхожде ния.) Существование юридического, внешнего закона оправдывается неве дением внутреннего, естественного;

но такого оправдания допустить нельзя, если уже нельзя оправдываться незнанием даже закона юридического, при думанного, сочиненного. Из этого видно, почему грехи неведения, т. е. во обще невольные, бессознательные, — первородный грех, суть грехи смерт ные, наказуемые смертью;

не признающие же этого становятся на сторону неведения, делаются обскурантами, противниками знания, противниками обращения бессознательной слепой силы природы в сознательную, управ ляемую разумною волею. Несмотря на наше неведение, родство все-таки существует, и как ни велико различие особей разных племен, но все они произошли от одного родоначальника, между всеми существует родство как физиологическое, так и лингвистическое, и из последнего должно произой ти собирание для раскрытия первого. Как естественная задача, так и Божест венная заповедь требуют обратить бессознательное, невольное рождение во всеобщее воскрешение и психофизиологическое знание в психократию.

Объединение в языке не может не быть результатом сознания родст ва, потребности взаимного понимания при общем деле. Стремление запад ной науки открыть единство всех языков может быть поставлено ей в боль шую заслугу, если из этого произойдет действительное объединение в одном языке. Мы разумеем не создание языка искусственного, а такого, который был бы результатом всеобщего сравнительного языкознания. Языки чрез разделение подвергаются порче, слова, которыми говорим, делаются непо нятными, а потому всемирный язык будет не новым, а усовершенствовани ем, возвращением каждого частного языка к первоначальным чистоте и по нятности, что увеличит его силу и выразительность. Нельзя, конечно, счи тать объединением те уродливые языки, которые образуются при торговом сближении, как воляпюк, или язык, на котором объясняются русские с ки тайцами в Кяхте. Такое смешение происходит и происходило во всяком Ва вилоне, т. е. во всяком торговом городе, и служит лишь к затемнению смысла слов, это наказание за искажение языков отеческих (Примечание 5-е). Поли тическое и экономическое преобладание может, конечно, изменить язык, уподобить в этом отношении подчиненный народ преобладающему;

но не в этом состоит лингвистическое объединение, филологическая пятидесятни ца2, это священное дело, литургия собирания (оглашенных), дело миссио нерское. Если смотреть на христианство как на собирание, как на миссио нерское дело, т. е. оглашение, как на первую только часть литургии, то и то гда совершение богослужения на понятном только для каждого отдельного народа языке будет далеко не полным исполнением задачи, будет общением лишь в чувствах, отчасти в мысли, но не в слове;

общение в слове будет зави сеть от успехов лингвистики, которая далека от исполнения и теоретической своей задачи, словаря корней всех языков. Причина малой успешности лин гвистики и вообще наук зависит от того, что человечество считает главным своим делом общественное, а не общее;

наука же принадлежит к общему де лу, хотя в настоящее время она и составляет предмет занятий лишь немно гих. Пятидесятница, после которой началось собирание, т. е. первая часть литургии, есть праздник лингвистики;

но то, что совершилось тогда чудом, теперь должно совершиться трудом. Съезд лингвистов есть уже начало тру довой пятидесятницы. Перевод Священного Писания на какой-либо народ ный язык есть вместе и начало изучения его;

изучение же языка есть откры тие родства его с другими языками;

таким образом, по мере распростране ния христианства и лингвистика делалась бы более и более христианскою, т.

е. всемирною, и собор представлял бы съезд лингвистов со всего мира;

общее в языках вы длилось бы и составило бы всемирный, всенародный, т. е. все языческий, или христианский, язык. (В этом деле семинарии имеют гораздо больше значения, чем гимназии;

семинарии все-таки еще помнят, что долж ны образовать учителей для народа, и потому все почти семинарии, кроме центральных, имеют в числе своих предметов местные языки, гимназии же задаются целью уничтожить в своих воспитанниках всякий след даже мест ного говора.) Пока же не будет единства в слове, до тех пор люди будут братьями, которые не говорят друг с другом, точно так же, пока люди не бу дут сближены лучшими средствами сообщения, не на основании экономи ческих интересов созданными, до тех пор люди будут братьями, которые даже не бывают один у другого.

Местные литургии суть миссионерские действия, действия собира ния, приобщающие местные населения ко всеобщему союзу для всеобщей литургии;

и если каждая местная литургия не приводит местное население к общему делу, то служит лишь к большему осуждению;

мы живем в период оглашения, покаяния, и называть себя верными было бы дерзостью.

С войны 1877 года, казалось, должна бы начаться для нас новая эпо ха;

собирание русской земли должно бы было, по-видимому, расширится в собирание целого славянского племени;

казалось, что узы, соединяющие свободные народы с нами, будут теснее, глубже;

исчезнет все принудитель ное, все насилие в этом новом собирании. Плачей, подобных плачам Новго рода и Пскова, которые доходили, конечно, до слуха Иоанна III, не услышит новый собиратель. Связь умственная, нравственная, художественная соеди нит нас с освобожденными народами. Ближайшею же нашею целью должно быть раскрытие родства всех народов славянского племени.

В проект церкви в научном смысле входит прежде всею проект все общего переоружения, т. е. употребления оружия для метеорической регу ляции, что только и может привести к устранению причин вражды и борь бы. Нет надобности скрывать, что нынешние передовые сделаются отсталы ми, обскурантами, защитниками сословного знания, юридической лжи и экономической продажности: "Всякий труд есть товар, каждый шаг должен быть оплачен", — будут повторять они;

"Весь мир торжище, борьба закон на"., Нынешние прогрессисты, утратившие всякий нравственный смысл бес сознательно, простодушно-циничны, а будущие консерваторы, т. е. эти же нынешние прогрессисты, будут наглыми циниками. Настоящее человечест ва благодаря своему устройству есть ложь, и ложь организованная;

но чело вечество станет, сделается истиною, когда переоружится. Долг ученого и ин теллигентного сословия быть деятелями, посредниками при этом переору жении. Истина может принадлежать не сословию, а только всему человече ству в совокупности всех поколений. Разум всего человечества и наука долж ны быть тождественными, тогда и будет истина.

Византия была столицею греко-славянского мира;

история Москов ского государства, как справедливо замечено, являлась отражением истории Византии, но Византии времен упадка. Москва, собирательница России, можно сказать, дочь Византии, но рожденная в старости, потому-то и храм собирания был в ней храм Успения Богоматери (Примечание 6-е), а не храм Софии — Премудрости Божией, которая была символом Троицы и храм ко ей, созданный в цветущую эпоху Константинополя, был как бы художест венным выражением этого догмата. В образе Троицы Царьград создал идею собирания человечества, как в иконописи и вообще в священном искусстве, или обряде, создал средство к этому собиранию, которого совершить, однако, не смог, потому что на выработанное им уже учение о Триединстве смотрел лишь как на догмат, а не как на проект соби рания, на иконопись же и на обряд даже и не смотрел как на средство к со биранию. И Москва, находившаяся под опекою Византии до самого почти падения ее, не могла усвоить иного взгляда на собирание, кроме того, какой был у ее воспитательницы;

поэтому-то московское собирание и отличалось такою суровостью;

она, как говорили, "вынимала души из областей". Если православие есть иконопись, обряд или вообще искусство как средство на родообразовательное, то в настоящей, временной столице православия все наглядные средства образования должны быть соединены, т. е. должны быть соединены все музеи: исторический, этнографический, антропологический (или путь к объединению всеславянскому и к всенародному) и музей земле дельческий (или естествознание, как образовательное средство к разреше нию вопросов продовольственного и санитарного). Все эти музеи должны быть соединены и обращены в храм премудрости, в чем и будет выражаться объединение светского и духовного, научного и религиозного, классическо го и реального в христианском, потому что христианство не сторона, не пар тия, оно само объединение. И таким образом объединяющим храмом пре мудрости будет выражено объединение всего того, что не могло быть объе динено Константинополем, всего того, что после падения его разошлось в разные стороны: одно (классическое, языческое и проч.) перешло на Запад, а другое стало наследием России;

Запад получил капитал древнего знания, Москва же наследовала лишь долг, приняла на себя обязанность освобожде ния Востока и просвещения его (Милетий Пигас3);

но исполнить этот долг Москва может, только получивши умственные средства от Запада. Музей и должен представлять соединение всех этих средств в видах достижения од ной общей христианской цели. Создание музея, коего центром, основанием и венцом будет храм Премудрости Божией, и укажет человеку дальнейшую его цель и долг. Создание такого народовоспитательного храма есть пре вращение промышленной, художественной и научной (хаотической) розни в одно общее отеческое, прародительское дело (Примечание 7-е), есть воссо единение объединенной таким образом интеллигенции с земледельческим трудом. Строение этого храма премудрости есть в то же время и внесение стройности в общество. Созидая храм, создают из себя церковь. Функция этого храма, как и созидательница его, есть литургия.

Первая вещь, сохраненная на память об отцах, была началом музея, как сыновняя любовь, благочестие, была началом премудрости. Музей и храм премудрости, т. е. храм Софии с храмом Афины или муз, будет скри жалью, на коей начертается план, или проект, всеобщего воскрешения и, та ким образом, сделается всенародным иконописным университетом. Тогда обязательное посещение каждым этого святого места просвещения будет иметь смысл завершения, запечатления образования, замены кругосветного или всесветного путешествия;

побывать там — значило бы побывать везде, а не в Иерусалиме только или на Самарянской горе. Такое посещение будет не предпочтением, не обожанием одного места перед другими, а расшире нием мысли на целый мир, мысли, обнимающей прошедшее и отдаленное и видящей во всем этом многоразличное единство, руководящее в общем, со вместном труде. Посещение такого храма было бы не поклонением только в духе и истине, но вело бы к обращению слепой силы в сознательную, разум ную, в орудие служения Духу и Истине. Этот храм-музей был бы бесплоден, если бы он не был эквивалентным замещением торгово-промышленного идоло- поклонства, потому что он не объединял бы, если бы не уничтожал поводов к разрыву, если бы художественные силы, употребляемые на отдел ку предметов, вещей частного, домашнего употребления, не обращались бы на создание этого храма и на свойственное ему отправление, т. е. на осуще ствление объединения;

ибо обращение художественного произведения в личную, частную собственность есть святотатство, а создание храма на день ги — симония. Называя симониею строение храма при посредстве денег, мы не хо тим этим осуждать нынешний способ созидания и поддержания храмов, ко торый, правду сказать, доходит до крайнего неприличия (так, в настоящее время уже не скрывают, что храм и служба имеют главною целью приобре тение денег);

но самое неприличие служит к оправданию;

оно указывает, по крайней мере, на отсутствие лицемерия, ибо, что бы ни делали, чем бы ни прикрывались, сущность дела от того не изменится, и в настоящее время со зидание и поддержание храмов только от денег и может зависеть;

и такой способ неизбежен, пока строение храма не станет вместе и строением церк ви.

Началом премудрости, во имя которой создается храм-музей, будет не ветхозаветный страх, но и не хула, или порицание и осуждение, не кри тика, а сыновняя любовь, т. е. благочестие, как это следует из вышесказанно го;

создание такого образовательного храма будет концом критико революционного периода и началом периода объединения, восстановления, сознательного движения. Критико-революци- онный период кроме влияния, которое он производил на нас, являлся против нас и вооруженною силой в лице Наполеона I и III. Наполеон I сам отождествлял себя с принципом этого периода и в то же время объявлял, что мир в Москве был бы завершением задачи века. Точно так же и Наполеон III являлся провозвестником принци пов 89 года, полным торжеством которых было бы узаконение раздора, анта гонизма, что и называется конституцией. Мы должны ожидать и третьего нашествия этих принципов в лице немцев, Англии и вообще всего Запада, который есть орган того же критико-революционного принципа. Мысль же, выраженная в христианском храме языческих муз (не по греческой мифоло гии, а по западноевропейской или, иначе сказать, в храме муз всех ветвей знания и искусства, так как с появлением новых наук и искусств увеличива ется и число муз), есть предложение с нашей стороны мира, условия которо го были выработаны нашим общим наставником Константинополем на все ленских соборах и были приняты предками нынешних западных европей цев, но лишь как теория, а не как условия, на коих могли бы воссоединиться разрозненные и враждебные друг другу народы. Всенародный храм всех му зеев третьего Рима, Кремля, будет по преимуществу всеславянским храмом, потому что славянскому племени принадлежит раскрытие мысли о всеоб щем соединении и принятие ее как руководства, как плана, проекта дея тельности, жизни.

Создание такого храма будет внешним выражением согласия строи телей, единства их мыслей, чувства и всего миросозерцания, результатом со глашения всех во взглядах на все настоящее и прошедшее;

без такого согла сия и без личного участия всего ученого, художественного, промышленного, ремесленного, вообще всех классов людей невозможна постройка такого храма, ибо если бы на построение его жертвовались только деньги, это по строение не было бы выражением внутреннего согласия (деньгами мы, соб ственно, откупаемся от работы);

не принимая же участия в самой работе, мы исключаем, отключаем себя от церкви, от единства в мысли, в чувстве, в об щем действии, обрекаем себя на бесследное исчезновение, предаем себя смерти, отлучаемся не только от настоящего союза, но и от будущего бла женства (т. е. сами себя анафематствуем). Воссоздавая других, мы воссоздаем себя, как, говоря о других, мы сами высказываемся, раскрываем самих себя;

скажи мне, как ты думаешь о тех или других лицах, о том или другом пред мете, и я скажу, кто ты таков;

и если ты выскажешься обо всем и обо всех, то ничего сокровенного в тебе не останется, ты раскроешься вполне. Создавая храм премудрости, мы сами умудряемся, потому что через это создание вступаем в согласие друг с другом, и таким образом трансцендентный обра зец общества делается имманентным: мы сами создаем себе памятник, и не памятник, а силу, которая возвратит нам жизнь, мы приготовляем свое соб ственное воскресение. Ибо в чем заключается отправление храма? Оно есть литургия, литургия же состоит в том, что берут прах предков в виде хлеба, из хлеба вынимаются части, называются по имени, напояются вином и затем претворяются в тело и кровь;

и это было бы действительно тело и кровь, если бы наша вера была живая, если бы она выражалась, обнаруживалась в деле, если бы литургия не ограничивалась храмом, если бы внутреннее общение переходило в общее всечеловеческое дело Соединение всех в одном деле и одной задаче и есть отправление этого храма, или литургия, т. е. всеобщее действие. Интеллигенция всех муз, воссоединясь с сельским людом, имею щим дело с прахом предков будет обращать этот прах уже не в пищу только потомкам. От силы этого братского воссоединения во имя отцов зависит дальнейший ход литургии, принимая, что литургии всех стран и мест вхо дят в одну, еще не оконченную, продолжающуюся.

Так называемая интеллигенция должна необходимо пройти курс этого храма, чтобы сделаться миссионерами нового объединения не по типу организма, а по образцу Триединого Бога (Примечание 8-е). Объединение по типу организма обезглавливает большинство людей и обращает их в ме ханические орудия;

тогда как истинное единство, или родство по мысли и чувству, не может допустить такого противородственного, преступного изу родования;

напротив, оно возглавливает всяческая. Истинное единство по образу Троицы есть теснейший союз личностей, в коем выражено то начало, которое мы называем нравственностью;

объединение же по типу организма построено прямо на отрицании нравственного начала, потому-то оно и мо жет держаться только насилием, принуждением. Общество по образу Трои цы не нуждается во внешнем принуждении, в насилии, которое удерживало бы людей в обществе, и тем не менее это глубочайший союз личностей;

дер жится он психическою, душевною силою, взаимознанием;

следовательно, в таком обществе знание не может оставаться достоянием только некоторых, оно необходимо принадлежит всем, так как взаимознание есть основа обще ства, без него и не будет такого общества. Наоборот, в обществе по типу ор ганизма, в котором, чем больше разделяются занятия, тем больше оно при ближается к своему идеалу, т. е. к типу организма, и по новейшим воззрени ям делается совершеннее, в таком обществе знание становится достоянием одних, меньшинства, а дело, действие, работа — уделом других, большинст ва. Поэтому, чем такое разделение в обществе совершеннее, тем менее оно делается способным к просвещению, ибо посвещение, не поддерживаемое главным занятием, не имеющее ничего общего с ним, не обращающее в ис следование главного занятия человека (а таким занятием может быть лишь труд земледельческий и ни в каком случае не мануфактурный), просвеще ние на досуге, такое просвещение не может быть плодотворным. Для рабо чего, исполняющего роль руки в течение шести дней, голова точно шляпа, которую он надевает по праздникам (если он только будет ее надевать;

не предпочтет ли он этой шляпе что-либо другое, разгул, например?). В обще стве по типу организма одни, так сказать, имеют право производить иссле дования, а другие могут только читать на досуге, если умеют, или же слу шать популярное изложение этих исследований. Не напоминает ли это кас товое устройство, при котором одни могли читать и толковать, другие толь ко читать, третьи только слушать и т.д.? Конечно, все это неизбежно;

обой тись без этого нельзя;

разве без такого разделения возможно произвести та кие горы брошек, сережек и т.п. безделушек, горы, неизмеримо превосходя щие пирамиды и другие сооружения древних? Откажется ли когда человек от всех этих пустяков, осуждающих его на египетскую работу?.. Красивое оперение (разумеем фабрикацию хлопчатобумажных и других тканей), раз виваемое в человеческом роде, как и в царстве животных, половым подбо ром, обходится чрезвычайно дорого, наряды покупаются утратою взаимно сти (т. е. внешнее заменяет внутреннее).

Эти два типа общественного строя (по типу организма и по образу Троицы), один в полном расцвете сил, другой же в зачатке, представлены в настоящее время, первый — Англиею или Западом вообще, а второй — Рос сиею (если только Россия не окончательно еще объевропеилась) и всеми земледельческими народами. Второй тип, как зачаток, принадлежит всем без исключения, потому что он истинно человеческий и истинно Божественный (в Боге же он полная действительность);

но сохранился этот тип наиболее у отсталых, у дикарей, в захолустьях.

Запад с Англиею во главе считает учение о Троице самым антифило софским учением и потому-то даже мистическим. Если бы Христос сказал:

"Я не в Тебе и Ты не во Мне, и те в вечной розни, вне нас, да будут" или же "Я на Тебя и Ты на Меня" и т.д. — тогда это учение не было бы мистическим, антифилософским, ибо никакого другого единства, кроме экономического и юридического, ныне не допускается и борьба во всех видах считается даже условием прогресса. Россия же хочет (если только хочет?) быть тем, что За падом отвергнуто, отброшено;

и если она примет этот образец (обратится к нему сознательно) то возьмет на себя только долг, обязанность, и, долженст вуя в таком случае служить кадром для объединения по образу Триединого Бога (т. е. для раскрытия родства всего человечества), она не может уже быть стороною, партиею, она должна будет избегать войны и направить свою деятельность на устранение причин ко вражде, и прежде всего в себе самой, конечно.

Нет вражды вечной, устранение же вражды временной составляет нашу задачу. России остается на выбор: 1) или примирить Европу и Азию, Запад и Восток (Ближний и Дальний), и примирить не теоретически только как это сделал Константинополь, но и практически, устраняя причины к раздору;

2) или же самой разложиться на Азию и Европу. Даже и замечено уже было, что народ в России уйдет в раскол, а верхние слои обратятся в ка толическое суеверие или в протестантское неверие.

Не вечно также разделение на немых, или немцев (варваров), и сло весных, или славян, потому что в основе взаимнонепонятных слов лежат корни (эти общие предки), понятные для всех народов арийского происхож дения, обзывающих друг друга варварами, т. е. бессловесными. Устранение этой временной непонятности есть задача филологии (если не считать ее не имеющей практического приложения) и воспитания. "Еще свят не переста нет быть святом, как славянин станет немцу братом" — таков краеугольный камень панславизма.

Но не смешение языков только не вечно;

умрет и конкуренция;

будет иметь конец и революция;

даже внешняя борьба и естественный закон борь бы не имеют права на вечное существование! Закон, который признает со вершеннейшим того, кто материально сильнее и умственно хитрее и вообще кто искуснее подделывается под природу, — такой закон может держаться только невежеством и слепотою. Должна быть умерщвлена, наконец, и смерть сама — самое крайнее выражение вражды, невежества и слепоты, т. е.

неродственности.

Итак, нет вражды вечной, устранение же временной составляет нашу задачу, задачу России, как задачу, долг и всех народов (но нельзя же гово рить о долге другим, когда не исполняем его сами), задачу России, которая поздно вступила в европейский союз (правильнее было бы сказать — в раз дор), вступила в качестве посредницы, в качестве миротворца.

В чем же должен состоять миротворный, посреднический план?

Англия имеет целью посредством так называемого свободного торга, поддерживаемого, однако, новоусовершенствованным оружием, обратить человечество в международный организм, т. е. дать всему человечеству ан тихристианскую форму, в которой "субординация", даже "слияние" при ве личайшем взаимном отчуждении, "раздельности", найдут свое полное вы ражение, — Англия стремится дать роду человеческому такую форму, при которой все народы будут исполнять роль низших сословий, чернорабочих, производящих сырые или полусырые продукты, сама же она, как мастеро вой, будет прилагать последнюю руку к ним. Но для всего этого необходимо обезземеление большинства населения;

и ни в одной стране не произведено оно в таких больших размерах, как в Англии. Это обезземеление не просто экспроприация, это экспатриация, нечестивое дело отлучения детей от пра ха отцов, лишение их возможности исполнить долг к ним (Примечание 9-е).

Называя обезземеление экспатриацией, лишением отечества, мы это делаем для уяснения, почему возникший из экспроприации пролетариат (болезнь, не обещающая Англии благоденствия) есть наказание, соответст венное вине, хотя и невольной. Но всю силу этого бессознательного греха мы поймем тогда лишь, когда представим себе долг к отцам в истинном его зна чении, т. е. как долг воскрешения. Тогда экспроприация будет, во-первых, лишением детей материала, из которого они, подобно художникам, могут осуществить свою мысль, выразить свою отцеподобную, единосущную от цам душу! Во-вторых, это будет лишением разумного существа предмета, на который может быть обращена его мысль, его знание, ибо только земледелие может быть исследованием природы и только земля — предметом археоло гии в обширном смысле, науки, которая, руководимая чутким сердцем сы новей, разыскивает рассеяные частицы отцовского праха;

и, в-третьих, экс проприация есть лишение предмета любви, заставляющее забывать отцов и тем уничтожающее и братскую любовь, возможность выразиться ей во всей силе, что может иметь место только в воскрешении. Естественным последст вием всех таких лишений будет атрофия всех способностей души, разума, чувства, воли, способностей познающей, чувствующей, действующей, т. е.

все эти лишения суть полное вынимание души. Подобное же дело Англия совершила и в других странах — в Ирландии, в Индии и проч.

Подчинение себе мира посредством свободного торга Англия счита ет своею миссиею, призванием, помазанием, т. е. своим будто бы христиан ским делом, как и революция считала свое дело настоящим христианским делом, распространением братства. Торговля хотя и не может зваться делом христианским, тем не менее именно в ней проявляется в настоящее время историческая деятельность, а не в католической или англиканской пропа ганде, которая есть только тень дела. Эта пропаганда распространяет Биб лию но книга, хотя и священная, все-таки остается только книгою;

чтение, например, о смешении языков, о Пятидесятнице, не уничтожает разделения языков и не дает возможности понимания друг друга;

мы все язычники в полном, буквальном смысле слова, пока не понимаем друг друга. Евангелие есть только программа объединения, которая не приводится в исполнение.

Христиане сокрушаются о грехах сего мира, не вникая в условия, делающие зло неизбежным, грозят миру страшным судом, не замечая, что зло и в них самих, этих проповедниках, живет в той же силе, как и во всем мире, ибо при нынешних естественных условиях (а их принято почему-то считать непре одолимыми) нельзя делать добро, не делая этим самым зла.

Долг, вытекающий из всех вышеизложенных задатков, врожденных и историко-геогра- фических, т. е. сама природа и история, требует от России, от нас (Примечание 10-е) (несмотря на трудности и опасность, сопряженные с исполнением такой миссии) не только не содействовать осуществлению антихристианского идеала, но и принять на себя долг посредничества за ин дусов и за всех эксплуатируемых народов, не отказываясь при этом из угод ливости к Англии и от исконного долга — обращения кочевников (за коих Англия принимает на себя долг ходатайства) в оседлый, земельческий на род. И если исполнение этой миссии навлечет на нас войну, то и необходи мые способы войны мы должны, или по крайней мере желательно, сделать бескровными. Способы эти: 1) крейсерство и 2) проведение железной дороги до Индии.

1. Крейсерство.5 Волга и вся удивительная сеть наших рек, воспи тавшая удаль ушкуйников, разинцев, всех этих богатырей, дух которых не умер еще, конечно, в миллионе людей, работающих на 150 тысячах судов и плотов по всем нашим рекам и озерам, но способен преобразиться и, остава ясь бесстрашным, удалым, не быть жестоким, каким он был тогда;

— вся эта речная сеть, можно сказать, создает на континенте силы, которые найдут свой исход и приложение только на океане, с которого в настоящее время мы совершенно вытеснены. Таким образом, сама природа, так сказать, создает для континента необходимость искать выхода в океан, вынуждает нас к борьбе с воспитанными океаном мореплавателями и дает средства к созда нию крейсерства, которое только и может бороться против эксплуатации со стороны Англии. Конечно, эта необходимость выхода может найти иное приложение (как о том и будет сказано ниже), кроме войны, во всяком слу чае не желательной;

но и крейсерство, чтобы стоять на высоте изложенной миссии, должно, насколько возможно, быть бескровной войной. Крейсер, за владевший кораблем без пролития крови, удостаивается высшей почетной награды, которая служит в этом случае выражением того, что признается са мым лучшим, самым желательным в видах достижения цели. Взятое крейсе ром имущество не становится добычею, оно обращается на содержание ра неных и семей убитых воинов, как своих, так и неприятельских, т. е. на зале чение ран, неизбежных при всякой войне, и притом без различия, которой бы из сторон они нанесены ни были. На море мы должны следовать той же традиционной политике, как и на суше;

у нас нет приобретений, которые служили бы доходною статьей, возьмем Кавказ, Туркестан и проч… Да и ка кая иная политика может быть у народа, который дает такое наставление своему богатырю: "Не помысли злом на татарина, не убей в чистом поле христианина", и при этом не обещает ему за это никакой награды. Крейсер ство, если оно будет таким, как сказано, оставит по себе иное воспоминание, создаст себе другой памятник, чем прежние войны;

из добычи не сделают трофеев, не обратят ее на создание триумфальных арок и колонн и побед ных музеев, т. е. на увековечение вражды;

добыча должна быть обращена на увековечение лишь доблестных примеров великодушия и бескорыстия.

2. Проведение железной дороги до Индии. Moжно надеяться, что од но проложение этой дороги избавит Россию от кровопролития и придаст большую силу, особое значение нашему посредничеству в деле репатриа ции, в деле всеобщего сельского ополчения, или сельской воинской повин ности, в деле наделения индусов землею. Такое посредничество Англиею со чтется, конечно, за вмешательство в се внутренние дела;

но мы принимаем же, и весьма смиренно, вмешательство Англии в наши среднеазиатские дела.

Одно наше приближение к Индии избавит нас от необходимости делать ка кие-либо прямые предложения Англии в интересах индусов;

оно будет го ворить сильнее всяких слов. Наделить землею — это значит вложить опять душу, которую вынимают, когда родной прах делают чужим, т. е. когда от чуждают землю, когда самих земледельцев обращают лишь в орудие, лиша ют их и разума и воли, без коих земледелие не может стать исследованием природы, не может сделаться обращением слепых сил природы в сознатель ные;

отнимая прах предков, делая его чужим, вместе с тем и этот прах из предмета любви, в который также должна быть вложена душа, превращается лишь в доходную статью. Индусы признают только одно средство для улуч шения быта лиц отверженных каст — смерть, ибо только она дает возмож ность, по их убеждению, возрождаться в высших кастах, т. е. в Индии при знается нужною смерть для того самого, для чего в христианском мире счи тается нужным крещение, уравнивающее во Христе раба и свободного и ко торое должно сделать крещеного нравственно и умственно способным чле ном церкви. Гражданский закон совершить этого, конечно, не может, но он должен поддержать акт крещения актом, подобным положению 19 февраля 1861 года, соединенным притом с законом всеобщей воинской повинности;

т. е. гражданский закон должен наделить крещеных землею и возложить на них обязанность защиты отечества, это должно подействовать благотворно и на высшие касты, отвлекая их от созерцательности и праздности.

Покровительствуя известным учениям Рам-Могун-Роя, Кешуб Чандер-Сена и друг., объявляя "деизм" естественною религиею всех племен и людей, англичане делали со своей стороны попытку объединить индусов с собою и со всеми народами. Это объединение, при коем сохраняются и меж дународный и между сословный раздоры, в сущности весьма невинного свойства. Если бы это шуточное объединение не вызывало упорного проти водействия со стороны действительно натуральной, т. е. свойственной Ин дии, религии брамаизма, а с другой стороны, если бы адепты этого мнимого объединения (большая часть интеллигенции) не придавали ему серьезного значения, то оно и не стоило бы упоминания. Рам-Могун-Рой сделал попыт ку, продолженную Дебендра-Нат-Тагаром, Кешуб-Чандер-Сеном, Анан-да Моган-Бозе, создать общую религию. В сущности, это попытка обратить ин дусов в англичан и вместе с тем "соединить евангельское благочестие с уни тарною теологиею". "Брамаизм, — по мнению индийских деистов, — отли чен от других религий, и, однако, он сущность всех". Люди, исповедующие эту натуральную религию, какой бы стране или народу они ни принадле жали, суть брамаисты.

Но в чем же выразится это единство людей разных стран и народов?

Не говоря уже о вековых антипатиях, люди разных стран и понимать-то друг друга не могут. Возможно ли, чтобы международная вражда прекратилась только оттого, что все народы будут исповедовать деистическое credo? В от влеченном единстве нет и не может быть ответа на вопрос: как прекратить наши раздоры? Что можем мы узнать от существа, которому не свойственно никакое определение? Из соединения во имя единого, отвлеченного сущест ва получается и общество тоже отвлеченное, бессильное. В унитарном дог мате (деизм признает два лишь догмата: существование только Бога и бес смертие душ) не заключается ни заповеди, ни образца для нас;

унитаризм ограничивается словами без дела;

он не примиряет, а только игнорирует все различия, все причины к раздору, все основания, на которых держатся касты не в Индии только, а всюду. Гимны, молитвы, речи и проповеди, чем только и ограничивается служение Богу унитариев, не подвигают к единству.

Деизм — самая искусственная, ненатуральная религия;

натуральною может быть названа только религия, свойственная природе страны, которая в ней родилась;

так брамаизм, или индуизм, есть религия, натуральная Ин дии, потому что она в ней родилась. Считаясь браминскою, Индия имеет столько религий, сколько в ней каст, сколько профессий ("солдат обожает свое оружие, ремесленник — свои орудия"), как и всякая другая страна в большей или меньшей степени, если только имеют привязанность к своей профессии.

Но религия натуральная, т. е. поставляющая предметом обожания природу (то, что ниже человека), собственно, не может быть названа нату ральною, или свойственною человеку;

но освободиться от такой религии, как и от господства природы, одними только словами, переменою лишь мнений, само собою, разумеется, невозможно.

Ввести деизм в Индию — значит обратить двести миллионов индусов в кабинетных ученых. Деизм вовсе не высшая форма религии, как и ученый или философ отнюдь не высшая ступень, не идеал человечества, а только его одностороннее, уродливое развитие.

В своих попытках Рам-Могун-Рой еще не совершенно отрешился от натуральной индийской религии;

отрицая брамаизм, он признавал Веды.

Дебендра-Нат-Тагар отрекся и от них, но полной отвлеченности и безжиз ненности еще не достиг;

он признавал еще личного Бога, бессмертие души, молитвы и вместе признавал действительным только нравственное, внут реннее раскаяние;

признавал также за всеми и право слушать и читать Свя щенное Писание, право, нужно заметить, совершенно мнимое для тех, кто не умеет читать и не может понимать читанного или слышанного.

Кешуб-Чандер-Сен вступил в борьбу с кастовыми предрассудками;

но эти предрассудки основаны на различии занятий и происходящем отсю да различии образа мыслей, чувств и понятий;

необходимо заметить, что причин, от коих зависят различия, гораздо больше, чем оснований к единст ву, — и пока не будет общего дела и общей цели, до тех пор и касты не уничтожатся, и люди не будут иметь общего Бога. Но ни там, в Индии, да и нигде, нет не только общего, но даже одинакового дела. Началом общего де ла могла бы быть всеобщая воинская повинность, как наилучшее средство против каст, основанных на образе жизни: пища создает касту.

Англия гораздо более содействовала бы объединению внесением в Индию науки, естествознания, если бы только наука противодействовала тому влиянию природы которое брамаизм возводит в естественную, нату ральную религию Индии, т. е. если бы всесословное, всекастовое войско ста ло естествоиспытательною и регулирующею силою;

и тогда Индия могла бы сделаться христианскою на деле прежде, чем сделалась бы таковою по име ни, могла бы преобразоваться из типа организма, который в ней получил санкцию (хотя и не очень древнюю) в самом Браме (создавшем из своей го ловы сословие браминов, из рук — воинов и проч.), в тип Богочеловеческий.

Наше предложение улучшить или, точнее, обеспечить быт земле дельцев, наших соработников по делу воскрешения и единственных союз ников во всем мире как на Западе, так и на Востоке, без сотрудничества ко торых мы не можем достигнуть цели, будет иметь большой вес, особое зна чение, потому что оно будет сделано на самом рубеже Индии.

Впрочем, "наше предложение" выражение неточное: мы должны дей ствовать обаятельным влиянием того образца совершеннейшего общества, подобие коего следует более и более принимать на себя, выражать его в себе;

мы обязаны действовать влиянием, а не угрозами во время мира, как вели кодушием и бескорыстием во время войны. Такова должна быть борьба двух типов, которую даже и борьбою называть нельзя;

ибо если мы будем верны Богу, то великодушие и бескорыстие, не жаждущие ни добычи, ни торжест ва, но сколько можно оберегающие и во время самой войны жизнь и имуще ство своего временного неприятеля, притом во время войны, которой цель лишь отнятие орудий, наносящих вред другим, сделают нас не партиею, не воюющею стороною, а силою дружественною, братственною, по существу устраняющею только поводы к неприязни с другими, в видах установления полного братства. Для государства с населением в 100 миллионов, занимаю щего шестую часть материка, великодушие не может быть какою-либо осо бою добродетелью, оно лишь необходимое, обязательное свойство такого го сударства;

без великодушия оно было бы только страшилищем.

Не надо забывать, что рубеж Индии, возвышенность Памира с ее ок рестностями, есть место одинаково священное как для нас, так и для англи чан, и после Палестины и Византии нет места на земле более священного;

здесь покоятся забытые предки всех арийских и анарийских племен (Иафе та, Сима и Хама) (Примечание 11-е). От того, будем ли мы и англичане по нимать значение этого священного места, на котором предстоит наша встре ча, проникнет ли в нас чувство ужаса при одной мысли, как бы не осквер нить ту почву, в которой столько тысячелетий покоится прах наших пред ков, чрез которых мы и англичане — братья, от этого зависит, будет ли на этих священных местах заключен мир и союз, или же прах предков обагрит ся кровью потомков, и, быть может, колыбель рода человеческого сделается и могилою его. И почему пролитие братской крови в этом случае будет ме нее безнравственно, преступно, менее ужасно, чем убийство непосредствен ных братьев? Почему колыбель нашего рода, могилы наших предков не ка жутся нам местом священным, а могут служить лишь предметом любопыт ства, и то для немногих? Почему кровопролитие в этих местах не возбудит священного ужаса или хотя некоторого беспокойства? Не указывает ли это на узкость, неразвитость, на детскость понимания. На России вместе с Анг лией лежит долг снарядить экспедицию на высоты Памира с целью розыска останков наших предков;

и если только эта экспедиция будет успешна, то богатства, извлеченные ею из могил, состоящие из сухих костей, из остатков первобытных орудий (этих предков всех нынешних машин), будут слишком достаточною наградою за трудный, паломнический подвиг, потому что эти реликвии должны пролить яркий свет на нераздельную еще семью праотцов ныне враждебных друг другу народов, должны быть источником тепла, ко торое соединит сердца этих родственных врагов. Почему бы не принять на себя исполнение долга, лежащего на России, антропологическому обществу?

Тогда перенесение останков наших предков в Москву было бы началом но вого соединения всего рода человеческого, соединения гораздо более широ кого, чем даже панарийское, не говоря уже о всех прежних соединениях, в том числе и о всеславянском, которое имело связь с Этнографическою Вы ставкою 1867 года;

и тогда день внесения этих реликвий в Москву был бы от блеском, хотя и слабым, быть может, зари светозарного, светоносного дня воскресения. Во всяком случае принесенные реликвии были бы памятником нашего пребывания на могиле наших предков, или, иначе сказать, началом, основою музея всего рода сынов человеческих. Но почему самое это предло жение покажется в высшей степени наивным даже для тех, кои желают, что бы знание не было отделяемо от чувства, чтобы между религиею и знанием не было разрыва? Неужели наука потерпит ущерб, если, например, собира ние статистических сведений будет считаться священным делом и будет производиться с религиозною точностью? К раскопкам же могил это отно сится еще больше. Питать благоговейные чувства к отдаленным предкам нынешнее поколение, конечно, не может, потому что оно не питает их к ближайшим, как и вообще к отцам;

но оно может убедиться, и даже очень легко, что не иметь таких чувств не только не составляет достоинства, а есть самый великий порок. Это сознание будет уже началом исправления;

нача тое по сознанию долга, оно кончит пробуждением отеческого чувства, когда возвратятся к сельской жизни и земледелию, т. е. когда вопрос продовольст венный станет главным делом.

Народ знамения ищет, желает видеть проявление жизненной силы, т.

е. мощи в останках, в мертвых костях;

в ученых же нет согласия, и даже ме стонахождение колыбели арийского племени и всего рода человеческого не пользуется общим признанием. Конечно, кости не могут дать достоверного свидетельства;

нужно, чтобы они облеклись плотию, чтобы в этом теле поя вилось сознание, которое засвидетельствовало бы о себе, о том, кто оно есть.

Всеобщее воскрешение будет последним, несомненным доказательством;

в нем только заключается несомненный критерий достоверности, ибо только во всеобщем воскрешении мыслимое воспроизводится, делается осязаемым, и тогда самые ничтожные останки проявят свойственную жизни мощь. Хри стианство, по словам Фаустина Манихея6, обратило культ идолов в культ мощей. Оно не отвергало, конечно, некоторой жизненной силы в останках;

да такое отрицание и невозможно, если не будет доказана безусловная дей ствительность смерти;

но христианство и не ограничивалось жизненностью, признаваемою в мощах, ибо имело впереди Всеобщее Воскресение. Не от вергая жизненности в самых останках, мы можем положительно утверждать, что останки отцов или вообще людей, чем-либо славных, могут пробуждать в нас силы;

это и проявлялось при защите могил отцов или в подражании их делам, подвигам. Между отвергающим мощи протестантизмом и суеверным католицизмом православие должно стать в иное положение;

не отвергая не которой жизненности мощей, оно должно открывать их, как иконы, для вос питания народа, для пробуждения тех доблестей, кои необходимы на пути к осуществлению полной жизненности. В данном случае открытие костей предков всех народов должно действовать в целях примирения, объедине ния для общей цели.

Когда будут наделены землею индусы, в видах исполнения всеобщей всекастной воинской повинности, в связи со всеобщеобязательным образо ванием, т. е. исследованием, тогда Англия силою самих обстоятельств при нуждена будет к справедливости и относительно собственных земледельцев;

и тогда исчезнет эта удивительная аномалия, при которой население в миллионов находится на постое у 30 тысяч человек. Россия стоит за земле дельческую Англию, и за обезземеленных англичан, против Англии про мышленной, за старую Британию против новой;

но и тут нет строгой проти воположности. Что же касается Западной Европы, там изменение в пользу земледельцев последует еще скорее. Не нужно опасаться, чтобы требование о наделе земледельцев землею могло продлить войну, потому что и без того самою главною затаенною причиною войны служит опасение такого влия ния России. Само собою разумеется, что Россия не должна искать владений в Индии, ибо такое обладание неизбежно влечет народ к гибели;

надо наде яться, что кашмирские шали и пряности не обольстят нас, как не обольстили они и нашего соотечественника Афанасия Никитина, хотя и обольстили все народы. Требование же поземельного надела заключается в деле воскреше ния, ибо земля — прах наших предков, материал воскрешения, а поземель ный надел с общиною есть первое его условие;

таким образом, это требова ние не юридического, а нравственного характера. Только община, прими ряющая в себе все касты, может возвратить Индии единство и свободу после такого многовекового ига почти всех народов, от древних персов, может быть, даже ассириан, до англичан, которые овладели Индиею уже вполне.

Освобождение Индии необходимо для того, чтобы человечество могло уст роиться по образу Триединого Бога, ибо с освобождением Индии вся торго во-промыш- ленная организация, во главе которой стоит Англия, должна пасть;

тогда Англии не нужны уже будут ни Гибралтар, ни Мальта, ни так беззастенчиво приобретенный Кипр, ни все другие ее станции к Индии;

то гда все народы, служащие Англии чернорабочими (а на нее работают и Ю.

Америка, и Африка, и Австралия), возвратят себе экономическую независи мость и, можно надеяться, промышленность соединится с земледелием как побочный промысел, и тем самым мир будет избавлен от борьбы города с селом, четвертого сословия с пятым, борьбы, которая, по-видимому, уже на чинается.

Всемирное влияние Индии. Индия играла до сих пор роль искуси тельного древа познания добра и зла, все народы, имевшие значение в исто рии, вкушали от него, и эпоха такого вкушения была порою их процветания и вместе падения. Все великие, так называемые всемирные, монархии, как Вавилония, Ассирия, возникли на перепутье в Индию;

Финикия, Царство Соломона также обязаны своим возвышением и падением сношениям с нею;

пятиградие, потопленное водами Мертвого моря, могло бы служить приме ром влияния Индии, если бы было доказано, что и оно лежало на пути к ней, что, впрочем, вероятно. Греко-Македония, Рим и Византия лежали на тех же путях. Италия и Германия в средние века своим возвышением были обязаны тому же пути чрез них в Индию;

они пали, когда были открыты иные пути, и теперь опять возвышаются благодаря открытию Суэцкого ка нала. Пиринейские государства, Голландия, Франция, Англия сменяют друг друга в обладании этими новыми дорогами. Все исчисленные государства играли всемирную роль, когда обладали путями к Индии, но только Англия в настоящее время, когда Россия, единственный ее противник, так унижена (писано летом 1878 г.), по справедливости может назваться всемирною импе риею.

Стремление к обладанию богатствами Индии есть факт естествен ный (но не нравственный), оно возникает само собою, подобно тому как са мо собою совершается падение тел, и это стремление ведет к распадению общества. Индия есть притягательный центр, куда стремятся все нечистые пожелания человечества, центр, вносящий вражду в него и преобладание или иго богатства;

словом, центр, дающий человеческому роду антихристи анскую форму, отвлекающий его от истинного долга. С освобождением же Индии освободится и Царьград, этот другой истинный центр, где могут найти свое выражение чистейшие стремления человеческого рода и где должен быть поднят вопрос о международном переоружении.

Характер влияния Индии. Натуралистический тип. Разумные суще ства берут образец для отношений друг к другу у слепой силы, т. е. изгоня ют из своих отношений нравственность и разум. Вредное влияние Индии объясняется очень просто;

сношения с нею вызывают торговлю и промыш ленность, вместе с коими и начинается обезземеление;

возникают много людные города с неизбежным пролетариатом;

общество распадается на рез ко разделенные сословия;

взаимное отчуждение, "раздельность" увеличива ется, а вместе увеличивается и порабощение, т. е. "субординация";

словом, государство устраивается по типу организма и, как все органическое, неиз бежно умирает, ибо нельзя удаляться от бессмертного образца, не подверга ясь смерти, т. е. падению. Наступающая эпоха составляет, может быть, ре шительный момент в истории всего человеческого рода;

увлечется ли Россия общим потоком и, вместо того чтобы быть стражем индийской свободы, не пожелает ли и она обладать богатствами Индии? Если же Россия удержится от этого влечения, тогда настанет переход от истории человечества, как фак та естественного, к истории, как к нравственному деянию, и тогда откроется возможность обратить внешнее сближение во внутреннее объединение. Для Западной Европы непонятно, почему иго Англии так тяжело, так невыноси мо для Индии, как не было ни одно из предшествовавших;

хотя Англия на делила Индию свободою прессы, почти конституционными учреждениями, в которых Европа видит верх возможного для человека совершенства и не принятие коих индусами никак уже не отнесет к ограниченности самих уч реждений, а скорее к неспособности племени или недостаточности его раз вития для принятия этих форм жизни, в которых нашли свое выражение идеалы европейцев, не имеющих сомнения в их всемирности, общечеловеч ности. Но, уничтожив общину, а с нею и орошение, англичане сделались ис тинными виновниками голода и эпидемий в Индии. Последние не ограни чивались пределами ее, а, кажется, более всего обрушивались на Россию и менее всего на Англию. И это справедливо! Россия в силу общей солидарно сти народов справедливо терпит такое наказание, она не защитила Индию от Англии и потому на нее обрушиваются бедствия, которые, постоянно усиливаясь, должны или обратить ее к долгу или же привести к гибели. К этому нужно прибавить, что англичане в Индии составили из себя самую гордую, самую недоступную касту, какая никогда не существовала даже в этой классической стране каст;

а Европа умиляется между тем, когда слы шит, что благодаря англичанам индусы уже не бросаются под колесницу Джагерната, а находят иные способы, чтобы освобождаться от жизни, кото рую кроткая власть англичан сделала им невыносимою. Стремлениям, кото рые выражаются в бросании под колесницу Джагерната и тому подобных подвигах, указывающих на способность к великому делу, необходимо дать соответствующий исход в таком деле, как общее, которое соответствовало бы великости подвигов, для коих нет приложения на уровне посредственности и пошлости, удовлетворяющих европейские идеалы. Запрещением же таких подвигов нельзя уничтожить, задушить самые стремления, и они всегда найдут иной себе исход.

Оканчивая индийский вопрос, нужно сказать, что христианское дело, как общее всего нашего рода, не может выразиться ни в политике, ни в вой не, которые составляют предмет общественного дела;

христианское дело, в самой войне действуя против неприятеля путем великодушия, бескорыстия, путем, так сказать, полубратским, имеет своею задачею вовлекать всех в об щее дело, и не уничтожением лишь поводов к вражде или неверности (что опять-таки предмет общественного дела), а установлением необходимости постоянного сближения и сотрудничества в вопросах, как продовольствен но-санитарный, который есть внехрамовая литургия верных;

таким сотруд ничеством и будут уничтожены не поводы только, но самая возможность войны.

Если же Россия будет вынуждена вести войну, то и себя не может считать правою, ибо становиться воюющею стороною значит утрачивать братство, хотя это и может быть смягчено великодушием и бескорыстием.

Вина России заключается в том, что тот общественный тип, коего задаток со держится в родовом быту, не выражен ею во всей полноте в самом устройст ве общества или государства и даже не формулирован надлежащим обра зом;

напротив, мы подражаем вовсе несвойственному нам западному образ цу. По западному же взгляду, утратившему сознание истинной цели, цель соединения людей состоит в достижении материального и нравственного благосостояния;

но таковое невозможно для общества, устроенного по типу организма, ибо это устройство по существу своему безнравственно;

при та ком строе большинство делается механическим орудием с вознаграждением за односторонность красивыми нарядами и тому подобными благами, а также правом на досуге, если будет охота, составлять мнение о чем угодно;

незначительному же меньшинству предоставляется заниматься познанием, носить в себе целый мир в виде мнимом или мысленном, подчинять поня тию всю вселенную, ибо приложения знания лишь случайны и незначи тельны. Усовершенствование подобного общества, так называемое развитие, состоит в наибольшем разделении занятий, т. е. цель состоит в том, чтобы оставить за каждым человеком только одну какую-либо способность и ли шить его всех других, так что лишь в совокупности люди составляют целого человека. Такое общество состоит не из личностей, не из людей, а из органов производства. Просвещение является только задержкою естественного раз вития этого организма, искусственным внесением чего-то чуждого, инород ного, из другого мира взятого. Хотя просвещение со своей стороны и стара ется приладиться к новой родине, обращаясь в грамотность, счет, катехизис, популярные рассказы, и не переходит в дело, но, несмотря и на такое иска жение, оно все-таки плохо прививается к несвойственной ему среде. При та кой бесцельности общества никакое распределение занятий между особями не может улучшить положение человека. Если бы даже каждый употреблял одинаковое время как на механическую, так и на умственную работу, то и тогда от мнения, каково бы оно ни было, положение несамостоятельное не изменится;

оно и останется несамостоятельным, пока действие человека ог раничивается подделкою под природу, т. е. мануфактурною промышленно стью, которою напрасно думают создать материальное благосостояние. Дело в том, что при таком строе общества одинаково парализованы и знание, и деятельность: первое вращается безвыходно в области мысли, а вторая, экс плуатируя природу, дает лишь сырому материалу все более и более краси вый вид. В таком виде этот материал способен в высшей степени возбуждать и усиливать вражду в обществе. Вся задача промышленности, как и совре менного искусства, — скрыть настоящее положение человека, отвлечь его от истинного назначения;

если даже и на трупы наводят лоск жизни, белят и румянят мертвецов, то действуют весьма последовательно.

Совершенно иная наша задача;

она не изобретенная, не выдуманная, не может служить для нас и предметом гордости (она была для нас предме том порицания со стороны западного соседа и тех из нас, кои не устояли против этого порицания);

все наше преимущество заключается лишь в том, что мы сохранили самую первобытную форму жизни, с коей началось ис тинно человеческое существование, т. е. родовой быт. В основе его лежит пя тая заповедь, и тем не менее мы пережили смерть предков! Мы одного толь ко греха не совершили — это то, что весь народ не отрекся еще от отеческого завета. Христианство, можно сказать, придало окончательную форму пятой заповеди;

и в этой окончательной форме пятая заповедь есть самая сущность христианства. Откровение о предвечном рождении Сына заключается в том, что Сын, рождаясь, как Дух исходя, и будучи оба самостоятельными лицами, не отделяются, однако, от Отца, а пребывают с Ним в неразрывном единстве;

и это как противоположность отживающей формы вселенной, не пришед шей еще через человека к самосознанию, в коей всякое последующее погло щает предыдущее, чтобы быть поглощенным в свою очередь, и где жизнь вследствие изолированности миров не может проявляться иначе как сменою поколений;

личности чувствующие, сознающие умирают, живет же только род, он один не умирает, не исчезает, сохраняется. С пятою заповедью на ступает новая эпоха во вселенной, устанавливаются новые отношения между последующими и предыдущими, между отцами и детьми, а в христианстве эта заповедь переходит в заповедь о воскрешении, которая долг к родителям не ограничивает уже только почтением, европейским ли то или китайским;

и последствием исполнения этой заповеди будет уже не долгоденствие, а бессмертие. Сыны, поставленные между умирающими отцами и расцве тающими дщерями человеческими, не увлекаются последними до оставле ния первых, а дщери, поставленные между отходящими родителями и цве тущими сынами, не оставляют первых ради последних;

сочетание сынов и дочерей тогда только будет приближаться к своему образцу, когда союз для рождения будет превращаться в союз для воскрешения.

В десяти заповедях нет заповеди о любви к детям, к жене, как нет за поведи и о любви к самому себе;

по разуму Декалога следует ожидать скорее ограничения этих трех родов любви;

он вводит строгость в воспитание, ог раничивая этим непосредственное (естественное) чувство чадолюбия;

он дисциплинировал любовь к женщине, усматривая в женолюбии слабость, наклонность к чувственности. Это ограничение не так естественно, животно, зато более человечно. Наше время отличается глубочайшим разрывом меж ду детьми и отцами. Дети, утратив связь с отцами, утратили и цель в жизни.

Пятая заповедь подтвердилась: дети, утративши связь с отцами и естествен ную цель в жизни, при всяком ничтожном случае лишают себя ее;

потому-то настоящее время нуждается уже в заповеди о любви к самому себе или, луч ше сказать, о любви к жизни, к сохранению ее. Такая заповедь будет проти водействием усиливающемуся самоубийству, которое можно рассматривать также как любовь к самому себе, выразившуюся в желании избавиться от не приятностей жизни. Напрасно думают, что материальное улучшение жизни, наслаждения могут уменьшить число самоубийств;

человек не дорожит да ровым, а жизнь, конечно, есть дар, и напрасный и случайный, нужно приба вить — и бесцельный, если только он не будет выкуплен трудом, объеди ненным в общей цели, — для человека дорого лишь то, что он сам вырабо тал, приобрел трудом. Любовь к детям увеличивается преимущественно продолжительным трудом воспитания. Дети для родителей не только плод их рождения, но и их труда, забот и проч. Любовь же детей к родителям не имеет таких сильных побуждений. Поддержание угасающей жизни родите лей не может усилить любовь к ним, как дело отчаянное.

Вот почему нельзя ограничивать долг к родителям одним почтением.

Христианство устраняет этот недостаток ветхозаветной заповеди, превращая дело отчаянное в дело упования, надежды, в дело воскрешения, и из долга воскрешения выводит самый долг к детям. Дети — надежда будущего и прошедшего, ибо будущее, т. е. воскрешение, есть обращение прошедшего в настоящее, в действительное. И любовь братская может получить твердую основу только в воскрешении же, ибо только оно объединит каждое поколе ние в работе для общей цели;

и чем ближе к ней будет подвигаться эта рабо та, тем более будет усиливаться братство, ибо воскрешение есть восстанов ление всех посредствующих степеней, кои и делают из нас, братии, единый род, уподобляя наш род тому неразрывному единству, в котором пребывает Отец, Сын и Св. Дух. Если наш род распался и мы обратились в непомнящие родства народы и сословия, и если тот же процесс распадения продолжается внутри самих народов, сословий и отдельных обществ, то причину этого яв ления нужно искать в отсутствии, в недостатке прочной основы, т. е. общей цели и общей работы;

а иной высокой цели, естественной, невыдуманной, неискусственной, кроме воскрешения отцов, или восстановления всеобщей любви, нет и быть не может. Итак, долг воскрешения, или любовь к отцам, и вытекающая отсюда любовь братии, соработников (разумея оба пола), и лю бовь к детям как продолжателям труда воскрешения — этими тремя запове дями и исчерпывается все законодательство. Нет в человеческом роде чуж дых, оттого и весь закон заключается в одной богоподобной заповеди о род стве (Примечание 12-е).

Но пока человечество не достигло воскрешения, оно составляет еди ный род только в представлении, в мысли, и то неопределенной;

оно не мо жет еще иметь полного взаимознания и совершенной любви, а потому необ ходима власть, которая представляет прошедшие поколения, становится в отца- или праотца-место, блюдет и представляет интересы всех прошедших поколений, — и Христос, как царь и первосвященник, назван вторым Ада мом и стал для нас в нового Адама-место. Только такая власть, такое пред ставительство и имеет законное основание;

власть же, представляющая ин тересы лишь одного поколения, заботящаяся об одних материальных выго дах, не может иметь нравственной основы. (Обещание долгоденствия за поч тение к отцам еще более приложимо к обществам, государствам.) Поколе ние, отрекшееся от своих отцов, написало на своем знамени: свобода, равен ство и братство;

но из свободы следовать своим личным влечениям и из зави стливого равенства неизбежно должна произойти вражда, а не братство.

Нужно искать братства, а все прочее само собою приложится, ибо при ис тинном братстве немыслимо порабощение и неравенство. Удивительно при этом то обстоятельство, что поколения, которые наиболее отрекались от прошедшего, наиболее и потрудились для изучения его (прошедшее, из гнанное из жизни, переселилось, можно сказать, в науку). Эти поколения от крыли и арийское родство таких, по-видимому, несходных народов, как немцы, славяне и проч., изучали гиероглифы, клинообразные письмена, са мым прилежным образом искали и ищут останки доисторического человека.

Санитарный вопрос. Впрочем, интересы прошедших поколений не противоположны интересам настоящих и будущих, если главною заботою будет прочное обеспечение бытия человеческого, а не наслаждение сущест вованием. Но прочное существование невозможно, пока земля остается изо лированною от других миров. Каждый обособленный мир по своей ограни ченности не может иметь бессмертных существ. На каждой планете средства к жизни ограничены, не бесконечны, хотя и могут быть очень велики, а сле довательно, и смерть должна в конце концов явиться уже по недостатку средств к существованию, если бы она не успела явиться раньше по причи нам случайным.

Больший или меньший недостаток пищи, голод производит скорую либо медленную смерть. Смерть есть результат голода в смысле или недос таточного питания, или же полного его прекращения. Недостаток произво дит борьбу, которая ограничивает жизнь существ, т. е. делает их ограничен ными во времени и пространстве. Смерть происходит и от болезни, в смысле менее или более вредного, смертоносного влияния природы (смерть как разложение, заразы). Вообще смерть есть следствие зависимости от слепой силы природы, извне и внутри нас действующей и нами не управляемой;

мы же признаем эту зависимость и подчиняемся ей.

Голод и смерть происходят от одних и тех же причин, а потому во прос о воскрешении есть вопрос и об освобождении от голода. Человек, что бы быть обеспеченным от голода, должен настолько познать себя и мир, чтобы иметь возможность производить себя из самых основных начал, на ко торые разлагается всякое человеческое существо;

а чрез это он не только приобретет возможность, но и станет в необходимость воспроизвести и все умершие существа, т. е. живущие должны будут подвергать как себя, так и умерших одному и тому же процессу воскрешения, и только чрез воскреше ние умерших живущие могут воссоздать и себя в жизнь вечную.

За вопросом о средствах существования, вопросом о голоде или про довольственным поднимается вопрос санитарный.

Процесс гниения, необходимый (по причине той же обособленности земной планеты) для жизни сменяющихся поколений, своим влиянием про изводит различные эпидемии, и в случае недеятельности человека должен ускорить гибель рода. Вопрос о способах погребения составляет часть сани тарного вопроса об ассенизации (оздоровлении) земного шара. Сожигание трупов, проведенное последовательно, как истребление огнем всех гниющих веществ, привело бы нас к истощению средств к жизни, т. е. к смерти от го лода. Для человеческого рода остается, таким образом только выбор рода смерти — от голода или от эпидемий. Вопрос об эпидемиях, как и о голоде, выводит нас за пределы земного шара;

труд человеческий не должен огра ничиваться пределами земли, тем более что таких пределов, границ, и не существует;

земля, можно сказать, открыта со всех сторон, средства же пере мещения и способы жизни в различных средах не только могут, но и долж ны изменяться.

Радикальное разрешение санитарного вопроса состоит в возвраще нии разложенных частиц тем существам, коим они первоначально принад лежали;

всякое другое решение этого вопроса не представляет полной га рантии безвредности частиц (молекул), подвергавшихся процессу смерти в целом ряде существ. Таким образом, вопрос санитарный, как и продовольст венный, приводит нас ко всеобщему воскрешению. Обращая бессознатель ный процесс рождения, а также и питания в действие, во всеобщее воскре шение, человечество чрез воссозданные поколения делает все миры средст вами существования. Только таким путем может разрешиться формула Мальтуса, противоположность между размножением и средствами сущест вования. С другой стороны, только таким путем избавится человечество и от всеобщей смертности, явившейся как случайность, от невежества, следова тельно, от бессилия, и чрез наследство сделавшейся врожденною, эпидеми ческою болезнью, пред которой все прочие эпидемии могут считаться спо радическими болезнями. Смертность сделалась всеобщим пороком, уродст вом, которое мы уже не замечаем и не считаем ни за порок, ни за уродство.

(Смерть некоторые философы не хотят признать даже злом на том основа нии, что она не может быть чувствуема, что она есть потеря чувства, смысла;

но в таком случае и всякое отупение, безумие, идиотство нужно исключить из области зла, а чувство и разум не считать благом.) Кроме того, смертность еще постоянно усиливается внешним гниением, разложением, которое мы должны обращать чрез посредство растений в пищу себе и потомкам. Оче видно, что разрешение вопросов продовольственного и санитарного зависит исключительно от земледельческого класса. Городской ничего не произво дит;

он дает лишь утонченную форму всему добываемому вне города. Про довольственный вопрос для города представляется только с экономической стороны, т. е. со стороны распределения. Город игнорирует зависимость че ловека от природы, он равнодушен к урожаю и неурожаю, он и не вообра жает, не хочет знать, что недостаточное количество нельзя разделить так, чтобы все были довольны, что нельзя разделить 100 фунтов хлеба на 100 че ловек так, чтобы каждому досталось по 2 фунта. В этом и выражается вся странность предлагаемых решений социально-экономических вопросов. От деление города от села, независимое существование мануфактурной про мышленности от земледелия и даже господство над последним составляют главную причину пролетариата. Кроме взаимного страхования, город ниче го не придумал для обеспечения существования, а так как природа не при нимала при этом никакого обязательства, то и нельзя считать действитель ным подобное застрахование.

Цивилизация, умеющая брать с земли большие барыши, не умеет обеспечить даже необходимого минимума навсегда и для всех. Судя по рав нодушию города к земледелию, к урожаю или неурожаю, можно подумать, что город верит в буквальное значение выражения, что можно "питаться от всякого ремесла". Но неурожаи в больших размерах напоминают городу об его зависимости от села, напоминают, на каком непрочном основании дер жится существование всего человечества. Ничтожная тля, жучок, муха могут положить конец жизни человечества. Какое место занимает в общем миро вом ходе явление этих насекомых? Будет ли оно идти, прогрессивно возрас тая, или же наоборот, во всяком случае мы в полной зависимости от этих случайностей;

потому-то на всех питающихся и лежит обязанность прини мать участие в деле ограждения, обеспечения человечества от подобных случайностей. Уничтожать жучков посредством посева грибков, производя щих эпидемии в среде их, не значит предупреждать появление жучков, пре дупреждать извращение природного процесса, вследствие которого органи ческая сила принимает энтомологическую форму;

а между тем самое произ водство хлебных растений, превратившее степи в непрерывное поле пшени цы, способствует размножению насекомых, питающихся этими растениями.

Признающие прогресс в природе, а не в разумном труде отнесут ли это яв ление (размножение фауны, живущей чужим трудом) к явлениям прогрес сивным? Для поклонников слепого прогресса австрийский жучок имеет та кое же право на существование, как и человек. Борьба должна решить, кто из них имеет большее право на существование. Последователи естественного прогресса должны признать незаконными, т. е. неестественными, самые средства, употребляемые человеком для борьбы. Признавая же, что прогресс состоит в обращении само собой производящегося (рождающегося) в дейст вие, в труд, мы должны признать чужеядных коренным пороком, свойствен ным слепой природе. Приведенное средство борьбы против жучка не может считаться безусловно нравственным, ибо пользуются пороком природы, распространением эпидемий;

не может быть названо нравственным и вооб ще истребление насекомого какими бы то ни было средствами. Истинно нравственно только полное обращение слепой силы — рождения в созна тельное действие. Второе средство (против гессенской мухи), изменение времени посева, даст, вероятно, преимущество особям, позднее выводящим ся, так как время посева может быть изменяемо только в ограниченных, весьми тесных пределах, время же вывода насекомых едва ли ограничено та кими узкими границами, как это предполагают. Наконец, культурные сред ства, лучшая обработка земли, плодопеременность могут ослабить, но не уничтожить развитие этой чужеядной фауны;

надо предполагать, что с об ращением необработанных земель в пашни будет совершаться и превраще ние насекомых в исключительно хлебоядные, и таких хлебоядных образует ся столько видов, сколько видов будет разводиться культурных растений, и они приспособятся ко всякого рода плодопеременности. Существенный биологи- ческий вопрос заключается в объяснении условий, которые выну ждают органическую силу принимать энтомологическую форму.

В санитарном отношении города производят только гниль и затем почти не превращают ее в растительные продукты;

следовательно, отдель ное существование городов должно давать перевес процессам гниения над процессами жизни. Города производят фауну вибрионов, бактерий и т.п., борьба с некоторыми будет несравненно труднее борьбы с мамонтами и мастодонтами, этими исполинами допотопного мира. По мере увеличения городов вопросы санитарный и продовольственный будут принимать все более острую форму, становиться все жгучее и жгучее. Существование горо да есть вообще признак того, что человек предпочитает роскошь, минутное наслаждение прочному обеспечению существования. Отдельное существо вание города и преобладание его над селом развилось по преимуществу в океанических странах;

в континентальной же глуши установилась иная форма жизни;

здесь перевес должен перейти на сторону земледелия, а ма нуфактурная промышленность должна обратиться в побочный промысел. В континентальной глуши установилось общинное владение, при котором со смертью отца соединена потеря участка земли, что должно усиливать свой ственное человеку чувство утраты и, следовательно, воспитывать то чувство, которое лежит в основе долга воскрешения;

вместе с тем община, наделяя семьи новыми участками не на каждое новорожденное дитя, а лишь на дос тигших совершеннолетия, воспитывает в членах общины целомудрие, кото рое также требуется долгом воскрешения в наивысшей степени. Но самая великая выгода общинного землевладения состоит в том, что земледелие не может принять промышленного характера, будет заботиться не об извлече нии наибольшего дохода, а об наиболее верном доходе, т. е. главная забота общины — обеспечить урожай. Этим община воспитывает стремление прочно обеспечить существование, окончательным выражением коего явля ется бессмертие вместо временных удовольствий и наслаждений. В странах мануфактурных наука не может раскрыться во всей полноте, не может по лучить приложения, соответственного широте мысли, там действительность не совпадает со знанием, ибо первая ограничена производством мелочей (пустяков), тогда как последнее, т. е. знание, стремится охватить всю приро ду. Очевидно, наука перерастает свою колыбель, ей тесно в мастерской, и фабрика не дает ей должного простора. Положим, наука достигла бы, как некоторые надеются, возможности производить зерно фабричным путем (это идеал городского Запада), но тогда и разнообразная деятельность зем ледельца приведена к однообразному исполнению роли клапана, рычага и т.п., фабричная тюрьма вместо поля, неба! Не говоря уже о том, что измене ние в способе производства не может дать обеспечения, ибо средства земно го шара не безграничны;

как все это ничтожно, чтобы не сказать гадко (ибо это было бы окончательною нравственною и умственною гибелью народа), в сравнении с тем безграничным простором, который открывается в деле обеспечения урожая, так как условия, от коих зависит урожай, вообще рас тительная жизнь, не ограничиваются даже пределами земной планеты. "Не земля нас кормит, а небо", — говорят крестьяне ("Податная десятина" Три рогова, Вести. Европы, 1878 г., Й 11);

т. е. урожай зависит не столько от поч вы, сколько от метеорических явлений. Проект Каразина (I. Русск. Старина, 1873 г., февраль;

2. Сборник историч. материал., извлеченных из Архива I Отделен. собств. Е. И. В. Канцелярии 1876 г., вып. 1-й, стр. 460, 461;

нечто по добное предлагал и Араго для предохранения от градобитий. Гром и мол ния.). Регулировать метеорическими явлениями природы посредством гро моотвода, поднятого на аэростате, как бы создано для земледельческой об щины, которая, к счастью для человеческого рода, далеко еще не везде убита цивилизациею в нынешней ее форме, так что можно думать, что большин ство даже тех народов, внешние слои коих объевропеились, в более глубоких слоях продолжают жить еще и общине;

а потому мудрено себе представить, что Западная Европа и Америка не восстановят у себя общину, когда боль шинство человеческого рода удержит эту форму жизни не вследствие косно сти только, как теперь, а сознав преимущество ее пред формами цивилизо ванной жизни. Когда же предлагаемое Каразиным орудие будет в руках всех общин, тогда весь метеорический процесс земного тара будет регулируем, ветры и дожди обратятся в вентиляцию и ирригацию земного шара как об щего хозяйства. "Человек, вооруженный электрическою силою, — говорит Каразин, — станет производить если не все, то по крайней мере великую часть тех чудес, кои природа до сих пор предоставляла себе одной. Напр., свет есть причиною цветов, запахов, пряности и сладости соков растений, производимых теплыми странами. Искусным приспособлением сей силы мы можем производить свет, изливаемый природою в южных лучах. Я нимало не сомневаюсь, что преобразование мучных веществ и меду (?) в сахар и по добные тому преобразования, в которых отчаялись химики, сделаются воз можными и весьма удобными, притом в самых больших количествах". Оста вив сладости и пряности, цветы и запахи, которыми, быть может, Каразин хотел только привлечь к своему предприятию людей, неспособных пойти ни на что другое, кроме подобной приманки, должно эту силу (электрическую) преобразования, пресуществления обратить на другое, на дело общее всем людям, должно обратить ее в орудие литургии.

От дождей и туч естественный переход к ливням падающих звезд, к тучам метеоритов. "Когда мы видим массу падающих звезд, мы проходим через ту или другую часть кометы, а наблюдая ее на небе, мы в сущности наблюдаем издали тучу метеоритов" (27 стр. лекций Локьера "Почему таков состав земли?"). Не отрешившиеся еще от общего родового чувства во всех открытиях ищут и будут искать только средства восстановления и обеспече ния существования, в противоположность канто-лапласовской теории, кото рая имеет целью только объяснить образована мировых систем без всякого участия, без всякого когда бы то ни было действия на эти миры творческой силы разума;

задача не отрешившихся от общего родового чувства состоит в отыскании способа восстановления угасающих миров силами действующего разума, и только таким путем будет объяснено и самое образование миро вых систем, так как без действительного восстановления их всякие объясне ния будут только предположениями. Только для большего уяснения проти воположности между двумя сказанными воззрениями, а не для того, чтобы сделать хотя бы малейший намек на способ действия, который требуется за дачею не отрешившихся от общего родового чувства, мы приведем следую щий пример действия разумных существ в области мировых систем. Про должая мысль Каразина, допустим, что электрические токи на земле полу чили определенные направления посредством ли то телеграфных проволок, обвивающих землю в виде спирали, или другим каким-либо способом, и земля, этот огромный сидеролит, естественный магнит, преобразилась в электромагнит;

тогда область деятельности земли была бы усилена и рас ширена, и мелкие сидериты и сидеролиты, облегающие, как полагают, зем ную орбиту и представляющиеся нам под видом зодиакального сияния, под влиянием регулируемой силы земного магнетизма могли бы быть, подобно парам, сгущаемы, разрежаемы и, следовательно, в свою очередь, могли бы служить для регулирования солнечного лучеиспускания и на увеличение массы земли, а также на образование колец, спиралей на пути движения земли или кругом солнца, — могли бы служить на созидание как бы нового небесного свода, арок, и, таким образом, мы могли бы управлять магнитною силою самого солнца. Словом, способ действия не отрешившихся от общего родового чувства, требующего восстановления угасающих миров, не только не будет ограничиваться кабинетными опытами, но будет безграничен в полном смысле этого слова. И как бы ни казались предположения, подобные вышеизложенному, невероятными, невозможными с точки зрения совре менной науки, но отказаться от них было бы величайшим преступлением, это значило бы отказаться и от устранения преступлений, если перевороты, всякого рода нестроения, потрясения, войны считать преступлениями;

и преступниками в этом случае были бы люди не худшие, а скорее лучшие, наиболее способные, силы которых, воспитанные ширью континента и океана, требуют наибольшего простора;

тогда нужно было бы также унич тожить, порвать всякую связь органов зрения с органами движения, дейст вия, чтобы уничтожить и это стремление, т. е. стремление обратить видимое в доступное движению, действию.

Всесословная земледельческая община, в коей интеллигентный класс исполняет и должность наставников, с мануфактурным промыслом на зим нее время ослабит и наконец уничтожит конкуренцию, спекуляцию, соци альные смуты, революцию и даже внешние войны, ибо для всей той силы, которая тратится во взаимных распрях, найдется широкое приложение;

в мировой деятельности всесословной сельской общины оно найдется как для мирного труда, так и для беззаветной отваги, удали, жажды самопожертво вания, желания новизны, приключений. Известный процент характеров с подобными наклонностями выделяет всякая община. Тот материал, из коего образовались богатырство, аскеты, прокладывавшие пути в северных лесах, казачество, беглые и т.п., — это те силы, которые проявятся еще более в крейсерстве и, воспитанные широкими просторами суши и океана, потре буют себе необходимо выхода, иначе неизбежны перевороты и всякого рода нестроения, потрясения. Ширь русской земли способствует образованию подобных характеров;

наш простор служит переходом к простору небесного пространства, этого нового поприща для великого подвига. Постепенно, ве ками образовавшийся предрассудок о недоступности небесного пространст ва не может быть, однако, назван изначальным. Только переворот, порвав ший всякие предания, отделивший резкою гранью людей мысли от людей дела, действия, может считаться началом этого предрассудка. Когда терми ны душевного мира имели чувственное значение (когда, напр., "понимать" значило "брать"), тогда такого предрассудка быть еще не могло. Если бы не были порваны традиции, то все исследования небесного пространства име ли бы значение исследования путей, т. е. рекогносцировок, а изучение пла нет имело бы значение открытия новых "землиц", по выражению сибирских казаков, новых миров. Но и в настоящее время, несмотря на рутину и пред рассудки, при всех исследованиях подобного рода, даже при самых умствен ных, отвлеченных операциях, эта мысль о пользовании исследуемыми путя ми и мирами втайне присутствует в умах исследователей, ибо человек не может отрешиться от себя, не может не относить к себе всего и не ставить се бя всюду (разумеем философов, ученых). Для сынов же человеческих небес ные миры — это будущие обители отцов, ибо небесные пространства могут быть доступны только для воскрешенных и воскрешающих;

исследование небесных пространств есть приготовление этих обителей. Если же такие экспедиции в исследуемые миры невозможны, то наука лишена всякой дока зательности;

не говоря уже о пустоте такой науки, низведенной на степень праздного любопытства, мы даже не имеем права утверждать, что небесное пространство имеет три, а не два измерения. Распространение человека и по земному шару сопровождалось созданием новых (искусственных) органов, новых покровов. Задача человека состоит в изменении всего природного, дарового в произведенное трудом, в трудовое;

небесное же пространство (распространение за пределы земли) и требует именно радикальных изме нений в этом роде. В настоящее время, когда аэростаты обращены в забаву и увеселение, когда в редком городе не видали аэронавтических представле ний, не будет чрезмерным желание, чтобы если не каждая община и во лость, то хотя бы каждый уезд имел такой воздушный крейсер для исследо вания и новых опытов. (Должно заметить, как ни велики здесь замыслы, но исполнение их стоит не дороже того, что тратится на увеселения, и даже не вводится никакого нового расхода, а изменяется лишь назначение того, что прежде служило одному увеселению.) Аэростат, паря над местностью, вызы вал бы отвагу и изобретательность, т. е. действовал бы образовательно;

это было бы, так сказать, приглашением всех умов к открытию пути в небесное пространство. Долг воскрешения требует такого открытия, ибо без облада ния небесным пространством невозможно одновременное существование поколений, хотя, с другой стороны, без воскрешения невозможно достиже ние полного обладания небесным пространством. К этому нужно прибавить, что время, когда будут колонизированы наши азиатские владения, есть именно тот срок, в который открытия в небесных пространствах должны привести к положительному результату, ибо к тому времени, нет сомнения, все остальные части света будут переполнены населением. Этот великий подвиг, который предстоит совершить человеку, заключает в себе все, что есть возвышенного в войне (отвага, самоотвержение), и исключает все, что есть в ней ужасного(лишение жизни себе подобных).

Вопрос об участи земли приводит нас к убеждению, что человеческая деятельность не должна ограничиваться пределами земной планеты. Мы должны спросить себя: знание об ожидающей землю судьбе, об ее неизбеж ном конце, обязывает ли нас к чему-либо или нет? Или, иначе сказать, такое знание естественно ли, т. е. необходимо ли и нужно ли оно на что-нибудь в природе, или же неестественно и составляет бесполезный придаток? В пер вом случае, т. е. если такое знание естественно, мы можем сказать, что сама земля пришла в нас к сознанию своей участи и это сознание, конечно, дея тельное, есть средство спасения;

явился и механик, когда механизм стал пор титься. Дико сказать, что природа создала не только механизм, но и механи ка;

нужно сознаться, что Бог воспитывает человека собственным его опытом;

Он — Царь, который делает все не только лишь для человека, но и чрез че ловека;

потому-то и нет в природе целесообразности, что ее должен внести сам человек, и в этом заключается высшая целесообразность. Творец чрез нас воссоздает мир, воскрешает все погибшее;

вот почему природа и была остав лена своей слепоте, а человек — своим похотям. Чрез труд воскрешения че ловек как самобытное, самосозданное, свободное существо, свободно привя зывается к Богу любовью. Поэтому же человечество должно быть не празд ным пассажиром, а прислугою, экипажем нашего земного, неизвестно еще, какою силою приводимого в движение, корабля — есть ли он фото-, термо- или электроход. Да мы и знать не будем достоверно, какою силою движется наша земля, пока не будем управлять ее ходом. Во втором же случае, т. е. ес ли знание о конечной судьбе земли неестественно, чуждо, бесполезно для нее, тогда остается сложить руки и застыть в страдательном (в полном смыс ле этого слова) созерцании постепенного разрушения нашего жилища и кладбища, т. е. погубить не себя только, не живущее лишь поколение, но лишить будущего и все прошедшее, совершить грех, преступление не про тив братьев только, но и против отцов. Естественно ли это?! Такое положе ние может быть нормальным только для кабинетного ученого, который и сам есть величайшая аномалия, неестественность.

Фантастичность предполагаемой возможности реального перехода из одного мира в другой только кажущаяся;

необходимость такого перехода несомненна для трезвого, прямого взгляда на предмет, для тех, кто захочет принять во внимание все трудности к созданию общества вполне нравствен ного, к исправлению всех общественных пороков и зол, ибо, отказавшись от обладания небесным пространством, мы должны будем отказаться и от раз решения экономического вопроса, поставленного Мальтусом, и вообще от нравственного существования человечества. Что фантастичнее: думать об осуществлении нравственного идеала в обществе и закрывать глаза на гро мадность, обширность препятствий к тому или же трезво признавать все эти препятствия? Конечно, можно отказаться и от нравственности, но это значит отказаться быть человеком. Что фантастичнее: построение нравственного общества на признании существования в иных мирах иных существ, на при знании эмиграции туда душ, в действительном существовании чего мы даже и убедиться не можем, или же обращение этой трансцендентной миграции в имманентную, т. е. поставление такой миграции целью деятельности чело вечества?

Препятствия к построению нравственного общества заключаются в том, что нет дела настолько обширного, чтобы поглотить все силы людей, которые в настоящее время расходуются на вражду;

во всей всемирной исто рии мы не знаем такого события, которое, грозя гибелью обществу, соеди нило бы все силы и прекратило бы все раздоры, всякую враждебность в нем.

Во все периоды истории очевидно стремление, которое доказывает, что че ловечество не может удовлетвориться тесными пределами земли, только земным. Так называемые экстатические хождения, восхищения на небеса суть выражения этого же стремления;

не доказывает ли это, что, пока не от крыто более широкой деятельности, не общественной, а естественной, до тех пор за эпохами трезвости, собственно, усталости от бесплодных стремлений, будут наступать вновь эпохи энтузиазма с экстатическими восхищениями на небеса, всякого рода видениями и т.п.? Вся история и заключается в таких бесплодных переходах из одного настроения в другое;

наше же время может служить еще большим доказательством сказанного положения, так как те перь мы видим рядом с проявлением "царства мира сего" во всей его грязной действительности и царство Божие в виде самообольщении (ревивали, спи ритические фокусы и т.п.). Если не будет естественного, реального перехода в иные миры, будут фантастические, экстатические хождения, будут упи ваться наркотиками;

да и самое обыкновенное пьянство в большинстве слу чаев можно, по-видимому, отнести к тому же недостатку более широкой, чистой, всепоглощающей деятельности.

Три частных вопроса: о регулировании атмосферных явлений, об управлении движением земли и об отыскании "новых землиц" — входят в один общий вопрос об обеспечении от голода, в продовольственный вопрос, или, точнее, в вопрос о восстановлении жизни предков. Как же отнесется ро довая община (составленная даже не из однородцев, она приписывает себе общее происхождение, в чем, конечно, и не делает ошибки) к другому суще ственному вопросу — санитарному, или гигиеническому;

разумеем пре имущественно вопрос о погребении? Вопрос этот растет, можно сказать, с каждым днем. Чем шире и теснее становятся сношения, тем более увеличи ваются эпидемии, заразы, как бы ни была различна племенная восприимчи вость к болезням. Обязанность каждого человека участвовать в разрешении этого вопроса основывается на том, что нет человека, который и при жизни, и по смерти не увеличивал бы заразы. И спиритуалисты, в этом отношении не составляющие исключения, ибо и они также производят гниль, не могут считать себя изъятыми от этой обязанности;

материалисты же, которые счи тают свое учение самым здравым, тогда только будут правы, когда поставят своею задачею возвратить гнойной материи прежнюю жизнь, а не будут орудиями производства материи в медицинском смысле. Ученые с сознани ем собственного превосходства говорят о дикарях, выказывающих страх к трупам, опасающихся посещений мертвецов, а между тем вопрос о способах погребения доказывает, что и цивилизованные люди не чужды этого страха.

Напрасно только думают ученые и цивилизованные, что основа страха у ди карей другая, а не то же опасение, как у цивилизованных: заражение от тру па и посещение мертвецами живых в виде газов, миазмов и т.п., действую щих не менее заразительно самого трупа;

только дикари представляют себе все это в иных образах, они и мертвых облекают в живые формы, как оду шевляют и неодушевленную природу;

но нельзя же считать их ниже себя за то только, что они говорят другим, чем мы языком! Некоторые дикари вби вают кол в трупы, а цивилизованные довольствуются словом: "Спи, — гово рят, — в могиле и не мешай нам наслаждаться жизнью";

но и слово оказава ется так же бессильно, как и кол, мертвецы не оставляют нас в покое, они по стоянно напоминают нам о своей солидарности которой мы изменили, за что и наказываемся;

и кара будет все тяжелее, пока мы снова не войдем в единство с мертвецами, которое их смертью разрушилось и в которое, оче видно, нельзя войти ни словами, как это делают цивилизованные, ни угоще ниями, к которым прибегают дикари. Несмотря на толстый слой земли, труп не остается спать в могиле, а проникает в атмосферу в виде миазмов, заро дышей, оставляя необходимое условие жизни и даже красоты (производя, напр., голубой цвет неба) и грозя при недеятельности человека завладеть всей землей, заменить собою все ее население и вытеснить наш род. Напрас но в порыве дешевого великодушия некоторые завещают (считая себя впра ве делать распоряжения о не принадлежащем им ни при жизни, ни по смер ти теле) сжечь свое тело по смерти;

не вне только, а и внутри предки против своей воли властвуют над своим потомством (закон наследственности, ата визм), доказывая тем солидарность всех поколений, доказывая, что не для наслаждения, а для какой-то высшей цели назначен человек. Сожигание трупов, так странно противоречащее утилитарному направлению века, а по следовательно проведенное, осуждающее все человечество на голодную смерть, вместе с тем доказывает трусость, эгоизм поколения. Сожигать не значит развязывать узел, а разрубать его. Для разрешения вопроса нужна смелость, для коей нет мотива у нынешнего поколения, не только не сожи гать трупы, но да же не выбрасывать их за ограду населенных мест, какими бы лицемерно почтительными знаками ни сопровождалось это выбрасыва ние, напротив, должно поместить их в самый центр каждого поселения и за няться исследованием еще совершенно неизвестного явления, которое назы вается смертью.

Вопрос, есть ли смерть нечто безусловное или же нет, для позитиви стов представляет неразрешимую дилемму. Придав смерти безусловное зна чение, они признают существование ненавистной им абсолютности;

в про тивном же случае, т. е. если смерть не безусловна, нужно будет признать, что она не выходит из области, доступной нашему ведению и деятельности.

Впрочем, учение позитивистов, не признающее в жизни ничего, кроме явле ний, не распространяется, по-видимому, на область смерти, иначе (т. е. если бы они были последовательны и в этом случае) им пришлось бы изменить всю систему. Все философии, разноглася во всем, сходятся в одном: все они признают действительность смерти, несомненность ее, даже не признавая, как некоторые из них, ничего действительного в мире. Самые скептические системы, сомневающиеся даже в самом сомнении, преклоняются пред фактом действительности смерти. Только некоторые дикие племена стоят твердо на позитивной почве;

они знают явления, как, например, пре кращение дыхания, неподвижность членов, охлаждение и т.д., и если им случится констатировать появление в трупе вновь этих признаков, то они не скажут, что человек не умирал, что в нем оставалась еще жизнь и действи тельная смерть не наступала. В некоторых случаях, когда действительность смерти была уже признана, удавалось возвращать жизнь посредством галь ванизма: как бы незначительны подобные случаи ни были, все же они за ставляют нас дать более строгое определение так называемой действитель ной смерти. Действительною смерть может быть названа только тогда, когда никакими средствами восстановить жизнь невозможно или когда все средст ва, какие только существуют в природе, какие только могут быть открыты человеческим родом, были уже употреблены. Не нужно думать, чтобы мы надеялись на открытие какой-либо силы, специально для этого назначен ной;

мы полагаем, что обращение слепой силы природы в сознательную и есть это средство. Смертность есть индуктивный вывод;

она значит, что мы сыны множества умерших отцов;

но как бы ни было велико количество умерших, оно не может дать основание к безусловному признанию смерти, так как это было бы отречением от сыновнего долга, от сыновства. Смерть есть свойство, состояние, обусловленное причинами, но не качество, без кое го человек перестает быть тем, что он есть и чем должен быть. Увеличиваю щееся количество умерших отцов не уменьшает, а увеличивает сыновний долг. Для нашего притупившегося чувства непонятно, какая аномалия, ка кая безнравственность заключается в выражении "сьны умерших отцов", т. е.

сыны, живущие по смерти отцов, как будто ничего особенного, ничего ужасного не произошло! Нравственное противоречие "живущих сынов" и "отцов умерших" может разрешиться только долгом всеобщего воскрешения.

Итак, мы столь же мало знаем сущность смерти, действительную смерть, как и действительную жизнь;

но, ограничивая себя знанием только явлений жизни, мы суживаем свою деятельность;

не признавая же за собой гордого права решить действительность смерти, мы расширяем нашу дея тельность, становимся исполнителями воли Божией и орудиями Христа в деле всеобщего воскрешения. Легковерное отношение к рассматриваемому явлению мыслящего класса, это философское суеверие, никак не может быть отнесено к числу невинных. Когда дело идет о бессмертии души, мыслящие люди становятся недоверчивыми, требуют строгих доказательств;

почему же, когда дело коснется смерти, философы впадают в ребяческое суеверие и легковерие и тем суживают область деятельности? Гниение считается при этом таким признаком, который не допускает уже дальнейших опытов.

Приходится, однако, напомнить кому следует, что гниение — не сверхъесте ственное явление и самое рассеяние частиц не может выступить за пределы конечного пространства;

что организм — машина и что сознание относится к нему, как желчь к печени;

соберите машину — и сознание возвратится к ней! Ваши собственные слова обязывают же вас, наконец, к делу. Может быть, впрочем, что воскрешению не должно быть, потому что "умирать — значит отдавать последний долг природе" (это псевдонатурализм), но выра жение это, очевидно, неточное: во-первых, смерть есть банкротство, конфи скация, а не свободное возвращение долга;

во-вторых, признавать долг при роде, т. е. подчиняться природе — явное нарушение первых двух заповедей.

"Умирать и платить налог всем должно" — сколько грубейшего эгоизма в этом выражении американского мещанина Вашингтона;

если налог, это служение обществу, приравнивается к смерти, то не значит ли это, что за жизнь признается только существование для узкой, личной выгоды? Такая постановка вопроса о смерти обязывает нас превратить усыпальницы, где царствует пассивное ожидание (не оживет ли мертвец сам?), и самые могилы в предмет исследования и деятельности.

Меры же предосторожности, кои должны быть приняты при таких опасных исследованиях, требующих героизма, так же как и исследования небесных пространств, не должны мешать нам исполнять наш долг воскре шения и требования, из него вытекающие;

ибо если бы забота наша была лишь о том, как бы не заразиться, то пришлось бы всех больных бросить на произвол судьбы, потому что теперь почти доказано (насколько вообще в силах доказать что-либо), что всякая болезнь заразительна и пребывание с больным, если и полезно для больного, то во всяком случае вредно для здо рового. Для родовой общины такая деятельность будет наиболее сообраз ною с самим ее определением родовой, сыновней. Таким образом, мы со вершенно лишены способности, желательной для пессимистов, доказать действительность смерти, т. е. невозможность воскрешения. Смерть есть яв ление, внешнее для нас, а потому и может быть познаваема лишь индуктив но, тогда как воскрешение есть естественный всей природе нашей ответ на это чуждое нам явление. Смерть относительно наших умерших есть факт в вышеозначенных пределах, т. е. в пределах разложения, рассеяния праха, но это не конец;

относительно же нас, живущих сынов, смертность есть лишь наведение. То же самое орудие, которое по проекту Каразина назначено для управления атмосферными явлениями, не может ли послужить и для регу лирования зародышами, плавающими в атмосфере, или озонируя кислород воздуха, если только он может таким образом озонироваться, или производя какое-либо иное действие? Как вообще естественная наука, так и приложе ние ее, медицина, должны от кабинетных, аптечно-терапевтических опытов, производимых в области больнично-клинической, перейти к употреблению теллуросолярной и психофизиологической силы, регулируемой знанием, должны перейти к уничтожению болезненности вообще, а не ограничивать ся только лечением отдельных лиц. Не может ли также орудие, указанное Каразиным, быть употреблено для прямого действия на трупы в видах ис следования и даже, быть может, оживления, и не будет ли это первым шагом по пути к воскрешению.

Настоящее время едва ли не самое критическое;

предстоит решить основной вопрос: выделившиеся из общины должны возвратиться в нее, или же община должна разрушиться? В последнем случае судьба наша известна;

настоящее Запада есть наше будущее, точно так же как настоящее Китая есть будущее Запада;

и на Западе, как ныне на Дальнем Востоке, "вещь" бу дет все, а человек — ничто;

иначе сказать, совершенное уничтожение всяко го доверия и любви между людьми;

различие будет состоять только разве в том, что на Западе будет делаться то же с отцами, что в Китае делают с деть ми. В случае разрушения общины подражать, а не думать будет нашим уде лом, нашим девизом. Если же выделившиеся из общины возвратятся в нее, то нам предстоит большой, вполне самостоятельный труд. Те, которые возвра тятся, составляют по преимуществу интеллигенцию, и потому на их обязан ности будет лежать внести в общинно-земледельческий труд те исследова ния, которые поведут к разрешению вопросов продовольственного и сани тарного во всеобщее воскрешение;

интеллигенция должна будет принять на себя труд, подвиг всяческих исследований, и вместе на ней же будет лежать обязанность руководить, быть наставником, учителем в деле исследований всех сочленов общины земледельцев, будет лежать обязанность сделаться служилым сословием наравне с крестьянами (помещики и крестьяне). Так, помещики, долг которых быть агрономами, и, конечно, не в смысле увели чения дохода, получаемого от земли, но в видах обеспечения урожая, в видах того, чтобы земледелие, производимое на авось, обратилось бы в такое, при котором ожидаемый результат не мог бы обманывать, — помещики должны будут регулировать земледелие или посредством способа Каразина, или же иным каким-либо образом. Вместе с тем на них же лежит обязанность при влечь к участию в управлении земледелием — и не в качестве лишь слепых орудий, но к участию сознательному — их членов по общине, крестьян, сле довательно, сделаться учителями их в этом деле, органами естествознания в своей местности. Подобным образом, как помещики стоят к продовольст венному вопросу, медики станут к санитарному, землемеры будут местными органами астрономии и т.д. Таким образом, все виды знания получат свя щенное значение и участие в деле всеобщего воскрешения, в деле литургии;

приобретет великое обширное значение и священство в противоположность протестанству и католицизму, так как при этом представители всех знаний, все учительство будет и священством, т. е. это будет не простым уже учи тельством, в которое протестанты обращают и самих священников;

это не будет также и таким священством, которое становится посредником между Богом и людьми;

это священство будет не отделять верующих от Христова дела, а посвящать их в него.

При таких учителях какова должна быть наша школа, чем она будет отличаться от немецкой и вообще западноевропейской, которая, давая есте ственные объяснения, вместо мифических, в виде популярных рассказов, имеет целью привести учащихся к верованию, что природа есть слепая сила и что повиновение разумного существа слепой силе есть наш долг? Автори тет какого бы то ни было разумного существа, даже авторитет всего челове ческого рода, говорят нам, можно и даже должно отвергать;

но слепая сила природы — святыня! (К чести нынешних учителей нужно, однако, сказать, что они, закрепощая человека природе, проповедуя язычество, сами не дают себе ясного отчета о деле, коему служат.) В нашей же школе не может быть антогонизма между верой и наукой, как это теперь. Впрочем, образование вносимое современною школою, есть также вера, или, правильнее, суеверие, ибо не только учащиеся, но и сами учащие, если они не специалисты астрономы, приняли на веру учение Коперника, наглядно же и сами учащие незнакомы с движениями небесных тел, и в этом отношении они нередко стоят даже ниже сельских ребятишек, своих учеников. Немецким педагогам точно не нравится вертикальное положение человека, возможность обра щать взоры к небу;

они действуют как раз в противоположность тому на правлению, которое заставило человека принять его настоящее, вертикаль ное положение;

они употребляют всевозможные усилия, чтобы отвратить его от неба и поместить в изобретенные и созданные Фребелем7 миры, эти мизерные каюты. Отсюда и их вражда к вере. Итак, в нашей школе не будет антагонизма между наукой и верой. Закон Божий есть требование, выра женное в символе Христовом (как есть символ апостольский, Никейско Цареградский, так, можно сказать, есть символ и самого Христа): "Шедше убо научите вся языки, крестяще их во имя Отца, Сына и Св. Духа" ("крестя ще", т. е. очищая от греха, в наказание за который явилась смерть);

это тре бование многоединства или всеединства, т. е. такого прочного союза, при котором никакая внешняя сила, хотя бы то была и сама слепая сила всей природы, не могла бы исхитить даже единого из среды нас, — требование такого союза, при котором не было бы и внутри стремления удалиться, ра зойтись, а вместе с тем не было бы и ни малейшего принуждения, насилия, удерживающего в союзе. Очевидно, что этот закон, требующий такой заботы друг о друге, такой охраны каждого всеми другими, постоянно нарушается.

Есть какая-то сила, систематически, последовательно похищающая, нанося щая нам утраты, так что некоторые считают действие ее законом, и законом неизбежным, и творят себе из него кумир. Мы же не имеем права признать законность этого явления после победы Христа над смертью;

мы должны следить за этой силой, наблюдать ее, воспользоваться ею самою для возвра щения наших утрат. Сила эта — природа. Таким образом, в нашей школе нет другого закона, кроме Божия, а между тем из преподавания не исключа ется ни одна наука, даже естественная;

напротив, наша школа снабжена да же вышкою для того, чтобы преподавание было наглядно, причем нагляд ность будет приобретаема не путем показывания со стороны наставника, а участием самих учеников в наблюдении явлений небесного свода;

эта на глядность и создаст цельность воззрения. Закрыв от себя небо, нынешняя (городская) школа может быть уподоблена каюте, в которой пассажиры ос таются во все время переезда чрез океан. Наше же образование может быть уподоблено выходу на палубу. Нужно сознать движение земли, принять, так сказать, участие в космической жизни, что совершенно противоположно участию в рыночно-граждан- ской жизни;

частое пребывание на палубе (т. е.

на вышке) даст учащемуся почувствовать себя пловцом, то прорезывающим своим движением на земном корабле хвосты комет и осыпаемым целым лив нем падающих звезд, то плывущим чрез пустыни неба, где лишь изредка упадет несколько капель космической материи или пыли. Только совокуп ными наблюдениями со всех вышек может быть изучена эта масса мельчай шие планеток, имеющих, быть может гораздо большее значение в жизни солнечной системы, чем самые большие планеты. Но не вдруг можно дос тигнуть сознания движения земли;

нужно изучить ту науку, которая впер вые открыта пастухами Месопотамии и других равнин. На вышке же можно ознакомиться и с положением, которое мы занимаем на нашей земной горе.

Высоко стоящая звездочка (полярная) показывает, что не далеко то место, где стоит она над самой головой, т. е. недалеко вершина нашей земной горы, полюс, а вместе и поучает, к чему обязывает нас пребывание на суровых вы сотах.

При обращении народного мировоззрения (которое Памир призна вало кровлею мира, а Меру8, которая своею вершиною достигает неба, осью мира) в колумбо-коперниканское сама земля будет соединением двух Меру у которых вершинами будут полюсы, а экватор будет общим основанием, подошвою этих соединенных Меру. Земной шар и есть земная гора, дейст вительная Меру наших предков. Только восходя на вышки, эти мирные сто рожи, составляющие центр и основу всех острожков и Кремлей и служившие прежде сторожевыми башнями, а потом обратившиеся только в колокольни, мы сознаем себя на горе предков Меру, сознаем себя продолжателями мысли предков. Называя себя сынами, мы должны назвать и наше материковое по лушарие Меру или же Памиром, если вершину, или полюс, назовем Меру.

Такое название будет лишь восстановлением порванного предания, ибо первоначальные Кремли (как Вавилон, Экбатана, даже Иерусалим с горою Мория9) были памятниками Эдема, или Памира. Но земля тогда только бу дет действительно Меру и Памиром, или Эдемом, когда все человечество будет родом;

тогда и география будет родиноведением, и так называемая всеобщая история станет отечественною или праотечественною. Мы забыли о происхождении, значении и назначении Кремлей (соединенных центров), мы забыли, что Кремль есть, или ставится, в Памиро-место, т. е. вместо моги лы праотца с воздвигнутым над этою могилою храмом — обсерваторией), которые (т. е. храмы и обсерватории) у нас отделились одни от других;

на значение же Кремля состоит в восстановлении Эдема, потерянного нами рая, не в смысле висячих садов (как в Вавилоне), а в видах соединения всех сынов в храме с обсерваторией) для воскрешения отцов.

Вышка так же необходима для религиозного, как и для научного, воспитания;

здесь очень может быть указано, что эти самые, наблюдаемые с вышки, звезды назначены не для того, чтобы служить и поклоняться им, но что они большею частию также земли, также соединение двух Меру, назна ченные для распространения области нашего труда. Вся земля наша мала и ничтожна, и мы должны искать средств к жизни в иных мирах;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.