WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«МИРЧА ЭЛИАДЕ ГАДАЛЬЩИК НА КАМЕШКАХ ImWerdenVerlag Mnchen 2005 СОДЕРЖАНИЕ Двенадцать тысяч голов скота. Перевод Т. Ивановой........................... 3 Дочь капитана. Перевод Т. Свешниковой ...»

-- [ Страница 2 ] --

Вот видите, хотя с тех пор минуло более тридцати лет, я все помню. Память о каждом классе у меня связана с какими-нибудь учениками, не всегда самыми лучшими, — че рез силу улыбнулся старик, — но такими, в ком я чувствовал что-то особенное. Я и потом, насколько это было возможно, старался следить, как они учатся в гимназии, в университете... Правда, вас я потерял из виду: в шестнадцатом году * началась война, и это многое объясняет. Вас увезли в провинцию...

Майор время от времени поглядывал на дверь в соседнюю комнату.

— Послушайте, господин директор, — произнес он не столь раздраженно, хотя и сурово. — Я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете, ни лицеев, ни университетов я не кончал. Я выходец из народа. Многое довелось мне в жизни испытать, но никогда у меня не было ни времени, ни денег, чтобы болтаться в высших учебных заведениях...

— Я же говорю про начальную школу на улице Мынтулясы.

— А я вас предупреждал, что меня не следует прерывать, когда я говорю. Все эти штучки с учеными степенями и факультетами нам известны, чепуха все это! Прошли времена разных степеней, дипломов и прочего вздора! Мы похоронили этот ваш ре жим! — воскликнул майор, словно обращаясь к соседней комнате. — Режим эксплуа таторов! — Голос его зазвучал еще громче. — Теперь взял слово трудовой народ! Зару бите это на носу, пока не поздно! Понятно?

— Понятно, — склонил голову старик. — Прошу меня извинить. Произошла ошибка, не по моей вине...

* В 1916 г. Румыния вступила в Первую мировую войну на стороне России, Англии и Франции.

Майор пристально посмотрел на него и ухмыльнулся:

— Надеюсь, что это ошибка, иначе вам было бы худо. А теперь благодарите Бога, что я не разозлился, и мотайте отсюда!

Короткая лапа майора указала на дверь.

— Всего вам доброго, — проговорил Фэрымэ, — счастливо оставаться. Еще раз прошу извинить меня...

Пятясь задом, старик выбрался из кабинета и, испуганно семеня, пересек гости ную. Борза расхохотался, тут же придя в хорошее настроение.

— Анета! — крикнул он от двери. — Принеси нам быстренько кофе! — Подошел к другой двери и распахнул ее. — Что ты скажешь, Думитреску, ну и ахинея!

Из столовой вышел еще довольно молодой шатен с прилизанными волосами, коротко подстриженными усиками, маленьким ртом и такими тонкими губами, что казалось, будто их вовсе нет. На болезненном, землистом лице выделялись желтые глаза под синеватыми веками.

— Что-то подозрительное, — натужно улыбнулся Думитреску. — Мне это кажется подозрительным.

Борза мгновенно изменился в лице.

— Мне тоже кажется, — согласился он. — Уверяет, что ошибся, но можно ли ему верить?

— Версия с перепутанными именами шита белыми нитками. Чтобы было два Василе по фамилии Борза, примерно одного возраста, в одном и том же городе — не очень-то верится. Этот тип что-то знает. — Думитреску улыбнулся. — Ему что-то нуж но. Обрати внимание, он узнал твой адрес, хотя ты только-только сменил квартиру.

— Я его арестую! — взорвался Борза. — Немедленно!

— Подожди, не торопись. — Думитреску подошел к окну. — Если он что-то выню хивает, лучше мы сами начнем за ним следить.

Отогнув край занавески, он выглянул на улицу.

— Еще не спустился. Все это кажется очень подозрительным, — проговорил он, продолжая наблюдать за улицей. — Вполне возможно, что здесь кроется что-то серь езное. Возможно, он тебя ни с кем не путает, а преследует какую-то цель, потому что знает, кто ты такой. Возможно, он прав и ты учился у него, в школе на улице Мынту лясы.

— Что за шуточки! — нахмурился Борза. — Все знают, что вышел я из народа и не ходил в школу...

— Борза, — прервал его Думитреску, не поворачивая головы, — ничего постыд ного нет, если ты ходил в начальную школу на улице Мынтулясы. В начальной школе и при старом режиме могли учиться бедные и честные люди...

— А я утверждаю, что не ходил в начальную школу на улице Мынтулясы! — воз мутился Борза. — И даже не знаю, где такая находится.

— Она здесь, совсем рядом, — проговорил Думитреску, упершись лбом в стекло.

— Возможно. Но я тебе сказал и повторяю, что не знаю никакой школы. Детство мое прошло в Тей. Отец был возчиком... Что еще стряслось, почему нету кофе? — про цедил он сквозь зубы и шагнул к двери. — Вот-вот явится инспектор, а я хочу спокой но выпить кофе.

— Наконец-то выбрался на улицу, — сообщил Думитреску и, открыв створку окна, выглянул наружу. — Надо бы позвонить, чтобы установили слежку... Не торо пись, — предостерег он, оборачиваясь и пристально глядя на Борзу. — Он что-то зна ет. Будь начеку.

На рассвете следующего дня Фэрымэ разбудил офицер Службы безопасности:

— Пройдемте со мной. Нужно получить от вас некоторые сведения. С собой ни чего не берите. Вы там пробудете недолго.

Во дворе стояло еще несколько людей в форме, а перед домом ожидала машина.

Все уселись, не проронив ни слова. Старика била дрожь.

— Жаркий будет денек, — выдавил он из себя, пытаясь улыбнуться.

Машина остановилась перед зданием Министерства безопасности. Фэрымэ про вели по длинным коридорам, а потом в грузовом лифте, который доставлял строи тельные материалы на еще недостроенный этаж, подняли наверх. Он и не заметил, на каком этаже остановились. Вся группа вышла из лифта с противоположной стороны и двинулась по сумрачному коридору, освещенному редкими тусклыми лампочками.

Потом спустились на несколько лестничных маршей вниз и попали как бы совсем в другое здание: здесь были широкие чистые окна, блестящий паркет, стены выкраше ны белой краской. Перед одной из многочисленных дверей офицер подал знак оста новиться, но внутрь вошел один. Через некоторое время он вышел в сопровождении сутулого чиновника, зажавшего под мышкой папки. Все снова двинулись вперед по коридору, который, казалось, описывал правильный прямоугольник, остановились перед другим лифтом и на нем спустились вниз. Фэрымэ хотелось посчитать этажи, но он был зажат между двумя офицерами, а спиной чувствовал папки в руках чинов ника, и ему было ни до чего. Выходя из кабины, они столкнулись с группой служащих, скопившихся в ожидании лифта. Краешком глаза Фэрымэ заметил несколько фигур в форме Службы безопасности, замешавшихся среди штатских. На этот раз путешествие по коридору не было продолжительным. Чиновник с папками остановился у первой же двери справа и без стука вошел в кабинет. Вскоре оттуда вышел молодой человек в очках, культурного вида и жестом пригласил одного из офицеров за собой. Через не которое время дверь снова открылась и появился другой чиновник. Пристально пос мотрев и глаза старику, он спросил:

— Вы утверждаете, что являетесь Захарией Фэрымэ, бывшим директором... на чальной школы номер семнадцать по улице Мынтулясы?

— Да, — торжественно подтвердил Фэрымэ. — Я был также и школьным инспек тором, — добавил он, прокашлявшись.

Чиновник еще раз внимательно посмотрел на него, слегка нахмурился и прого ворил как бы про себя:

— Странно!.. — и тут же исчез за дверью.

Прошло много времени, прежде чем он появился вновь. Фэрымэ переминался с ноги на ногу — болели колени.

— Прошу заходить.

Они оказались в приемной с одним окном и несколькими дверями. По стенам стояли скамейки. Чиновник направился к самой дальней двери, бросив на ходу:

— Следуйте за мной.

Все вошли в кабинет. Единственный стол был уставлен телефонами. Откинув шись на спинку стула и играя карандашом, их ожидал Думитреску.

— С какого времени вы знаете товарища Борзу?

— С той поры, когда он был вот таким, — улыбнулся Фэрымэ, показывая рукой над полом. — Он учился в моей школе.

— А откуда вы знаете, что это был он?

— Видите ли, именно в этом весь вопрос. До вчерашнего дня, до двух часов дня, я мог поклясться, что это был он, господин майор Василе Борза. Но я побывал у него, и он мне заявил, что ничего не помнит.

— Что же вам понадобилось у товарища майора? Как вы узнали его адрес?

— Я вам скажу, как это произошло, — начал Фэрымэ, словно приготовился рас сказывать длинную историю. — Это было несколько недель назад, еще в июле. Как-то раз прогуливался я по бульвару, потому что именно там я люблю гулять, возле шко лы. Шел я от памятника Паке Протопопеску, чтобы вернуться по улице Мынтулясы.

Присел на скамейку отдохнуть, вдруг вижу — перед домом номер сто тридцать восемь, можно сказать прямо перед моим носом, останавливается грузовик. Соскакивают мо лодые люди, несколько милиционеров и начинают сгружать вещи. Потом кто-то вы шел из дому и распорядился, чтобы все грузили обратно. Он крикнул: «На четвертый этаж въезжает товарищ майор Василе Борза!» Я тут же вспомнил, каким он был, этот мальчик, Борза Василе. Вспомнил и о том, что случилось с ним и сыном раввина...

— Что же с ним случилось? — полюбопытствовал Думитреску.

— О, это длинная история. Длинная и странная, можно даже сказать — таинс твенная. В свое время о ней писали в газетах, но могу заверить, она так и осталась тайной.

— Что это за история? — настойчиво повторил Думитреску. — Почему вы думае те, что она осталась тайной?

— Осталась тайной, потому что никто не обратил на нее внимания. - Фэрымэ, казалось, даже оживился. - Но чтобы вам все было понятно, я должен вам сообщить, что сначала Борзы там не было, то есть в погребе вместе с сыном раввина. Петру Дар вари — вот про него действительно можно сказать, что он был в гуще событий. Этот мальчик был весьма изобретательным. Я следил за его жизнью до последнего дня, пока он не исчез вместе со своим самолетом между Змеиным островом и Одессой, про пал бесследно. Этот Дарвари, о котором я вам рассказываю, узнал, что его приятель Алдя, учившийся в другой школе, на Каля-Мошилор, познакомился в Текиргьоле с одним татарчонком, который зарабатывал себе на жизнь тем, что ходил с одной дачи на другую и истреблял мух. Да, я могу подтвердить, слово это точно выражает смысл, он именно истреблял их. Не видел бы я этого собственными глазами, я бы не поверил.

Потому что, должен вам сказать, на следующий год я сам был в Текиргьоле и позна комился с ним. Этот татарчонок был существом совершенно исключительным. Я его вижу как сейчас: бритая голова, глаза, словно черные бусины, не мальчишка — огонь.

Кажется, так и слышу: «У вас в доме много мух?» По-румынски он говорил прекрасно, ведь учился в Констанце, хотя и с татарским акцентом. «У вас есть мухи?» — спра шивал он. Сначала он стучался в дверь, потом, не заходя в комнату, спрашивал из коридора: «У вас много мух?» Голос его звучал чуть-чуть насмешливо, словно он на меревался этих мух покупать, но раз уж по случаю, то, значит, и по дешевке. Но я расскажу вам, что произошло со мной. Я уже слышал о нем, но еще не встречал. Дача, где я снял себе на лето комнату, стояла на холме. И была она самой крайней в селе.

«Вилла Корнелия» — так она называлась. Поэтому татарчонок добрался до нее позже всех. Но все-таки добрался, потому что истребление мух было его занятием, так он за рабатывал себе на хлеб. Было часа два пополудни. Я спал. Вдруг слышу стук в дверь.

«Мухи есть?» Я вскочил с постели. У меня тоже были мухи, как и во всем Текиргьоле, но больше всего мне хотелось завести с ним знакомство, с этим мальчишкой. «Вполне достаточно. А что ты хочешь с ними делать?» — «Я их выгоню, и ни одна не появится в течение недели. Если появится хоть одна, вы не дадите мне ни гроша». — «Сколь ко ты просишь?» — «Один лей. Половину сейчас, остальное через неделю. Если вы мне покажете в комнате хоть одну муху, я возвращаю деньги». — «Согласен, — гово рю — Посмотрим, что получится...» — Вдруг голос Фэрымэ совсем изменился. — Про шу прощения, если это вас не очень затруднит, то у меня будет к вам просьба...

— Что вы хотите? — подбодрил его Думит-реску.

— Я бы попросил вас разрешить мне отдохнуть немного на стуле. Я падаю от ус талости. У меня что-то вроде ревматизма.

— Садитесь, — разрешил Думитреску и кивнул на стул.

Фэрымэ поклонился и, глубоко вздохнув, сел.

— Премного вам благодарен, — вымолвил он. — Я с самого начала заметил, что у вас доброе сердце. Вы очень похожи на одного моего доброго приятеля, некоего До робанцу...

— Это к делу не относится, — оборвал его Думитреску. — Я вас спросил, что вам понадобилось у товарища майора Борзы. Вы начали издалека, но на мой вопрос так и не ответили.

— Понимаете, как раз об этом я и хотел сказать. Я сидел на скамейке перед домом номер сто тридцать восемь и вспоминал о нем, как он учился в моей школе по улице Мынтулясы. Там мне и пришло в голову: схожу-ка я посмотрю на него. Он многого достиг, теперь он майор... Побеседуем немножко, вспомним школу. Я поинтересу юсь, не знает ли он чего-нибудь о Ликсандру. Ведь в четвертом классе он сдружился с Ликсандру — водой не разольешь. Ликсандру этот тоже был странным мальчиком, мечтателем, своего рода поэтом. Учился он в четвертом классе, хотя было ему уже лет тринадцать-четырнадцать. Он поздно пошел в школу, потому что несколько лет под ряд все болел. Но когда он попал в мою школу, то оказался блистательным учеником.

Он мог бы за год пройти не два, а целых три класса, что, впрочем, он и сделал позднее, когда поступил в лицей... Вот я и хотел спросить господина майора, не знает ли он чего-нибудь о нем.

— Как, вы сказали, его зовут? — вздрогнул Думитреску, словно пробуждаясь от сна.

— Ликсандру. Георге Ликсандру.

— Так в чем же дело? Какое отношение он имеет к товарищу Борзе?

— Самое прямое, — заверил Фэрымэ, покачивая головой. — Они были как бра тья. Когда Ликсандру убежал из дому, Борза скрывал его. Конечно, не в своем доме, а в погребе на Майдане. Потому что, надо вам сказать, все эти мальчишки после случая с сыном раввина питали огромную слабость к заброшенным погребам и подвалам. В те времена перед Университетом был большой пустырь, который называли Майда ном возле примэрии *, там были сложены каменные блоки, из которых после войны построили новое крыло университетского здания. Как сейчас вижу: огромные блоки из белого с голубоватым оттенком камня.

— Это к делу не относится, — прервал его Думитреску. — Вы что-то говорили о погребе, а также упоминали о тайне сына раввина. Какая здесь связь?

— А связь такая, что сын раввина исчез в подвале. Исчез бесследно. Будто сквозь землю провалился. Но я должен уточнить, что правда, то правда: этот мальчик, Иози, знал, что исчезнет. Он со всеми попрощался, всех обнял и потом бросился в воду. С тех пор его никто больше не видел.

— Что вы говорите?! Где это произошло?

— В заброшенном подвале неподалеку от Церкви-под-липами. Но для того что бы вам все стало понятно, надо знать всю историю, а она очень длинная... Вы мне разрешите закурить? — попросил Фэрымэ.

— Пожалуйста.

— Я вам очень признателен, — поблагодарил старик, доставая из кармана таба керку. — Всю жизнь я был страстный курильщик, но теперь могу сказать, что бросил * Мэрия (рум.).

курить. Лишь изредка балуюсь. Я сам кручу папиросы, — пояснил он. — А вы, вероят но, не курите?

— Нет.

— И правильно делаете, — заметил Фэрымэ, — я слышал, что курение вызывает рак.

Заклеив самокрутку, он прикурил и жадно затянулся. Губы его тронула улыбка, и он мечтательно прикрыл глаза.

— Это длинная история, — заговорил он. — Чтобы в ней разобраться, следует знать, что все началось с Абдула, этого татарчонка, о котором уже шла речь. Как я го ворил, его я видел за работой Он вошел в комнату, сел по-турецки, достал из-за пазухи нечто вроде кожаного кошеля и принялся бормотать на своем языке. И тут я увидел такое, чего не видывал за всю свою жизнь: я увидел, как мухи черным роем закружи лись над его головой и, когда они все собрались в один черный клубок, Абдул загнал их в кошель. Он закрыл кошель, снова спрятал его за пазуху и, улыбаясь, поднялся на ноги. Я дал ему монетку, и должен сказать, что целую неделю, но только ровно неделю, я не видел ни одной мухи в своей комнате. Они жужжали в коридоре, вились возле окна, но ни одна не решалась влететь в комнату. Через неделю Абдул явился за деньгами. А на следующий день, то есть на восьмой после его колдовства, комната наполнилась мухами, даже в большем количестве, чем раньше. Вполне понятно, что я снова позвал Абдула, чтобы избавиться от них. Так он приходил ко мне трижды, пока я жил на «Вилле Корнелия»... Алдя же подружился с Абдулом годом раньше. Потом я узнал от Ликсандру, что, вернувшись осенью в Бухарест, Алдя обладал секретом, который открыл ему Абдул. Насколько я понял, секрет этот состоял примерно вот в чем: если попадется какой-нибудь заброшенный подвал, залитый водой, нужно при смотреться, не обнаружатся ли там некие знаки, а если они обнаружатся, значит, этот подвал — заколдованное место, оттуда можно попасть в иной мир.

— Что вы говорите? — воскликнул, усмехаясь, Думитреску.

— Да, похоже, что этому научил его Абдул. Возможно, он научил его и еще кое чему, но мне Ликсандру об этом ничего не рассказывал. Ведь всю эту историю именно от Ликсандру я и узнал. Алдя и Ликсандру вместе с Йози, сыном раввина, проживав шим на Каля-Мошилор, начали в том году шататься по пустырям вокруг Бухареста в поисках заброшенных погребов и подвалов. Много их оказалось, но только два были наполнены водой. И, как рассказывал Ликсандру, только в одном обнаружили они знаки, о которых говорил Абдул.

— Какие знаки? — спросил Думитреску.

— Этого я не знаю, в эту тайну меня не посвящали. Потом я узнал, что мальчиш ки ходили с длинной палкой, повесив на конец ее старую сумку. Палку потом, после несчастья, нашли сломанную пополам, а сумка бесследно исчезла. Возможно, что сын раввина прихватил ее с собой. Все это изложено в протоколе допроса, так же писали и газеты. Ликсандру первый бросился в воду вниз головой и пробыл под водой несколь ко минут. Когда он вынырнул, то был белый как мел и дрожал от холода. Он сказал то варищам: «Пробудь я там еще немного, вы бы меня больше не увидели». И добавил:

«Знайте, что там красиво как в сказке». Потом, тоже головой вперед, нырнул Дарва ри, но он тут же выскочил, лязгая зубами. «Я лучше завтра нырну, а то сегодня уже поздно». Потом ныряли Алдя и Ионеску. Ионеску выскочил очень скоро, дрожа всем телом. Алдя был хороший пловец, он нырял несколько раз. Под конец сказал: «Вроде мелькнуло зарево, а больше ничего». Он в последний раз погрузился на дно, пробыл под водой довольно долго и вынырнул изумленный. «Была как брильянтовая пеще ра, вся светилась, будто горели тысячи свечей...» — «Я тоже хочу посмотреть!» — вос кликнул сын раввина. Попрощавшись со всеми, обняв Алдю и Ликсандру, он бросил ся вниз головой и больше не появился. Мальчики ждали его до самого вечера, потом, поклявшись друг другу не выдавать никому знаков, какие были им известны, разо шлись по домам. На следующий день Ликсандру пошел к раввину узнать, вернулся ли его сын. Йози не вернулся, и полиция разыскивала его по всем пустырям. Когда мино вал третий день, а Йози так и не нашелся, Ликсандру явился ко мне рассказать, что же произошло. Пришел он вместе с Борзой, хотя тот и не был причастен к этой истории.

Снова возобновились поиски, и сразу же возникли разные недоразумения. Хотя все мальчики утверждали, что воды в погребе было много и глубина там была более двух метров, когда же полиция стала замерять, воды оказалось менее чем на метр. Маль чика искали всюду, увы — тщетно. Потом привезли насос, выкачали из погреба воду, но тела там не оказалось. Тогда стали копать, и на дне обнаружилась древняя кладка.

Вмешалась археологическая комиссия и продолжила раскопки. Были найдены остат ки средневековых укреплений, потом, еще ниже, следы стоянки древнего человека.

Но никаких следов мальчика не нашли.

— Когда это произошло? — спросил Думитреску.

— В октябре пятнадцатого года, в начале месяца, то ли пятого, то ли шестого.

Думитреску записал в блокнот.

— В какой части города находился погреб?

— Неподалеку от Обора, на пустыре, который в те времена тянулся от Обора до начала бульвара Паке Протопопеску. Я видел этот погреб, осматривал и археологичес кие раскопки. Но теперь от всего этого ничего не осталось. Когда в ноябре шестнадца того пришли немцы*, они устроили на пустыре склад боеприпасов, а при отступлении взорвали его. От всего околотка ничего не осталось. После войны это место застроили заново. И теперь там только новые дома.

— В этих поисках принимал участие и Борза? — спросил Думитреску.

— Он приходил вместе с Ликсандру. Ему тоже все было известно, хотя прямого участия в этой истории он не принимал.

— Хорошо, — усмехнулся Думитреску. — На сегодня хватит. Мы еще с вами по говорим.

Лицо его выражало чрезвычайную озабоченность, когда он нажимал кнопку.

— Проводи его в зону Б,— сказал он вошедшему охраннику. — Пусть в столовой его накормят.

— Большое спасибо, — поблагодарил Фэрымэ, поднимаясь со стула и откланива ясь.

Через три дня Думитреску снова обедал у Борзы. Когда приступили к кофе, он, вертя между пальцами зубочистку и рассеянно оглядывая стену, на которой висело несколько деревянных резных блюд и керамических тарелок из Трансильвании, как бы между прочим сообщил:

— Третий отдел посылал запрос в библиотеку Академии. Они проверили под шивки газет за пятнадцатый год. Ты знаешь, ведь Фэрымэ прав. Все происходило именно так, как он рассказывал: Йози, сын раввина, прыгнул в подвал и исчез. Даже трупа его не нашли. Исчез бесследно... Ты никогда не слышал этой истории? Ничего не помнишь? — Думитреску повернулся и посмотрел Борзе прямо в глаза.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. — Борза выдернул заложенную за во ротник салфетку и вытер ею лицо.

— Я говорю о Фэрымэ, директоре твоей школы по улице Мынтулясы.

* В 1916 году, 23 ноября по старому стилю, немецкие войска оккупировали Бухарест.

Борза молча положил салфетку и откинулся на спинку стула.

— Да, — улыбаясь, продолжил Думитреску, — он у нас. Я задержал его для рас следования. Мне кажется подозрительным...

— Значит...— Борза открыл рот, наливаясь кровью, — значит, поэтому и приврат ника сменили?

— Одно с другим не связано, — возразил Думитреску. — Он просто получил дру гое задание. Однако, возвращаясь к твоему директору Фэрымэ, нужно сказать, что он престранный человек. У него исключительная память — помнит мельчайшие подроб ности. Он мне рассказывал, что ты в четвертом классе начальной школы...

— Я ведь тебе говорил, что не знаю его и в его школе никогда не учился! Я тебе уже говорил, что родился в Тей и детство мое прошло там же, в Тей!

— В этом-то вся закавыка. Уж раз ты заговорил об этом, я вынужден тебе сказать.

В твое время в Тей было три начальные школы, две мужские и одна смешанная...

— Ну и в чем же дело? — нервно перебил его Борза.

— А дело в том, что в списках учеников ни в одной из этих школ нет твоей фами лии.

— А ты откуда знаешь?

— Были проверены списки.

Борза побледнел. В упор глянув на Думитреску, он стукнул кулаком по столу.

— Анета! — крикнул он. — Приготовь кофе и принеси бутылку рома!

— Я же тебе говорил, что директор показался мне подозрительным, — все так же спокойно продолжал Думитреску. — Тогда я начал расследование.

— Где он, этот чертов директор, я его живьем съем! — снова грохнул кулаком по столу Борза. — Попадись он мне хотя бы на одну ночь, все эти списки учеников на его шкуре бы отпечатались! Я бы его научил, как наушничать да интриги плести!

Думитреску пожал плечами и натужно улыбнулся.

— Товарищ Борза, — заговорил он тихим голосом, — напрасно ты злишься на директора. По крайней мере к этой истории он вовсе не причастен. То, что он подоз рителен, это другой вопрос. И когда мы узнаем, с какой целью он являлся к тебе, мы тебя поставим в известность, и все будет в порядке... Что же касается тебя и школы на улице Мынтулясы, тут он не виноват. Ты числишься в списках школы по улице Мын тулясы с тринадцатого по шестнадцатый год, а в списках школ околотка Тей твоей фамилии нет. Но уж если ты признал, что окончил начальную школу, а без начальной школы тебя не могли бы назначить на пост майора, нет никакого смысла противоре чить Фэрымэ. С другой стороны, вполне возможно, что ты учился в школе на улице Мынтулясы, но забыл об этом. С тех пор прошло больше тридцати лет. Кто может помнить, что происходило тридцать с лишним лет тому назад?

— Ты говоришь, я мог забыть... — задумчиво произнес Борза. — А знаешь, ведь ты прав: я действительно забыл. У меня было тяжелое детство. Общество преследова ло меня.

— Да, что выпало на твою долю, так это просто ужас! — воскликнул Думитрес ку, и в голосе прозвучало восхищение. — Что за друзья у тебя были, какие странные типы! Будто из какого-то романа.

— Что с них взять — дети, — смущенно буркнул Борза.

— Нет, тут совсем другое, — продолжал Думитреску, и голос его зазвучал элеги чески. — Ты застал иные времена, твое детство протекало еще до той войны. Тебе вы пало счастье подружиться с умными, предприимчивыми ребятами. Особенно с Лик сандру и еще, как его там зовут, с тем, который стрелял из лука...

— Вроде бы что-то припоминаю, — мечтательно произнес Борза. — Но, по правде говоря, — тут же спохватился он, — самое интересное я позабыл. Теперь, когда ты упо мянул, я вроде бы вспомнил, что один мальчишка стрелял из лука, вот и все.

Вошла Анета с подносом. Принесла кофе и бутылку рому. Поставив поднос на стол, она и сама хотела присесть, но Борза так посмотрел на нее, что она смутилась, откупорила бутылку, налила две рюмки и удалилась. Борза, опрокинув рюмку, тут же торопливо наполнил ее до краев.

— И что же вы теперь думаете делать с этим директором? Долго продержите?

Думитреску задумчиво покрутил зубочистку между пальцами.

— Это не от нас зависит, — сообщил он. — Сначала нужно, чтобы он закончил писать свои показания. По мере того как он пишет, мы ведем расследование. В конце концов мы узнаем, чего он от тебя хотел. Пока ясно только одно: он вызывает по дозрение. Все эти истории про школу на улице Мынтулясы он рассказывает, чтобы оттянуть время. Но ничего, — улыбнулся Думитреску, — мы его заставим заговорить.

Время у нас есть. Мы не торопимся.

— Я и сам себя все время спрашиваю: что ему от меня нужно? — задумчиво про изнес Борза. — А когда вы его спрашивали, он вам что-нибудь сказал?

— Да. Вот тут, я думаю, он и совершил первую ошибку. — Думитреску вдруг ожи вился. — Он сам не заметил, как выдал себя. Когда я вторично прочел его показа ния, я убедился, что он что-то скрывает, но против собственного желания дает нам в руки важную нить. Он сказал, что пришел, чтобы повидать тебя и поговорить с тобой, вспомнить детство и спросить, не известно ли тебе чего-нибудь еще о Ликсандру. Не знаю, понял ли ты...

— Вроде бы...

— Этот Ликсандру, по словам Фэрымэ, был связан дружескими отношениями с тобой и еще с одним парнем — Дарвари. А Дарвари — я это сам проверил — исчез вместе со своим самолетом в тридцатом году между Змеиным островом и Одессой.

Есть некоторые указания на то, что он мог сбежать в Россию. И это в тридцатом году!

Не знаю, правильно ли ты это оцениваешь. Теперь мы этот факт расследуем. Впол не возможно, что Фэрымэ встречался с ним, и неоднократно, в течение многих лет, даже после того, как Дарвари окончил военную школу и получил диплом летчика.

Ведь, по его собственному признанию, директор очень часто виделся с лучшим дру гом Дарвари — Ликсандру... Думаю, что именно здесь нужно искать начало нити. — И Думитреску многозначительно подмигнул.

— Хоть убей, ничего не помню! — совершенно безнадежным голосом промямлил Борза.

— Когда же старик рассказал мне, как вы стреляли из лука, я убедился: повидать ся с тобой он хотел именно ради того, чтобы узнать о Ликсандру и Дарвари, выведать, не знаешь ли ты чего новенького о них. Потому что — об этом-то, я надеюсь, ты пом нишь — вы все встречались на Майдане возле примэрии и стреляли из лука.

— Да. Стреляли, — кивнул Борза.

— Хорошо. А не кажется ли тебе странным, что именно с ним, именно с Ликсанд ру, случилось то, что случилось? — Думитреску заглянул в глаза собеседника.

Борза конвульсивно сглотнул, взял рюмку и выпил ее одним духом.

— Да разрази меня гром, если я чего-нибудь помню! — воскликнул он и принял ся вытирать лицо салфеткой.

— Значит, ты склеротик! — ухмыльнулся Думитреску. — Совсем потерял память.

— Знаешь, ты прав. Я потерял память из-за побоев. Я ведь тебе рассказывал, как меня пытали в подвалах префектуры...

— Но то, что случилось тогда, вряд ли можно забыть даже тридцать с лишним лет спустя, — продолжал Думитреску. — Вы собирались на пустыре и стреляли из лука.

Тот случай заставил вас задуматься. Ваши стрелы обычно летели метров на двенад цать — пятнадцать. А когда выстрелил Ликсандру, вы увидели, что стрела пролетела над каменными блоками, которые, как ты помнишь, были там навалены для строи тельства Университета. Вы увидели, как она, пролетев над пустырем, полетела даль ше — прямо к памятнику Брэтиану. Вы бросились за ней, испугавшись, как бы она не попала в какого-нибудь прохожего. Вы искали ее на бульваре, возле памятника, но так и не нашли. С тех пор вы стреляли только вверх. Натягивали тетиву изо всех сил, и стрелы летели самое большее метров на двадцать. Все шло своим чередом, пока лук вновь не оказался в руках Ликсандру. Вы увидели, как стрела взвилась ввысь. Вы сле дили за ней, задрав головы, пока не заболели затылки. Совсем потеряв ее из виду, вы уселись на камни и стали ждать, когда же она упадет. Вам стало страшно, что стрела может обрушиться с невероятной силой, и вы спрятались между камнями. Вы про ждали часа два, но стрела так и не вернулась.

— Не может быть! — не поверил Борза. — Когда это случилось?

— По словам Фэрымэ, это случилось весной шестнадцатого года, в апреле—мае, во время пасхальных каникул. Ну, что ты скажешь? — многозначительно усмехнулся Думитреску. — Тебе не кажется это подозрительным? Ты не видишь здесь никакой связи?.. Именно из-за этого господин директор и захотел тебя увидеть, — неожиданно повысил он голос.

— Наверно, из-за этого, — растерянно пробормотал Борза.

Думитреску добродушно рассмеялся и налил себе рому.

— Не порти себе кровь. Мы его поставим на место. Нужно только немножечко терпения. Я заставил его написать все, что ему известно о Ликсандру и Дарвари. Он уже дважды просил бумагу, и это за три дня! Пишет он красиво, связно, можно сказать художественно, но почерк разбирать тяжело. Теперь все, что он написал до вчераш него дня, перепечатывают. По своей привычке он начал издалека. Я все утро читал и не дошел еще до Дарвари. Он описал целую историю с вашей подружкой из Обо ра, Оаной, дочкой корчмаря, если ты помнишь ее. Тоже была необыкновенная деви ца — рост два метра сорок два сантиметра. Фэрымэ начал историю с конца, с того, как она вышла замуж за великана эстонца и оба они завещали свои скелеты Дерптскому университету. Я распорядился, чтобы послали туда запрос. Посмотрим, что окажется правдой в этой истории.

Всю неделю, что последовала за арестом, Фэрымэ провел склонившись над до щатым столом — писал. Его перевели в другую камеру, в старом крыле здания. Здесь была железная койка без тюфяка, табуретка и стол. В окошко ничего не было видно, кроме серой стены. Два раза в день охранник приносил из столовой еду. Иногда Фэ рымэ вставал из-за стола и стучал в дверь. Охранник забирал стопку исписанных лис тов и вскоре появлялся с пачкой чистой бумаги. Писал Фэрымэ с обеих сторон — тако вое указание последовало после того, как он истратил первую порцию бумаги. Всякий раз, когда его вызывали на допрос, ему указывалось на то, чтобы писал разборчивее.

Сначала Фэрымэ прилагал все усилия, выводил каждую букву, но вскоре, захвачен ный воспоминаниями, возвращался к своей привычной скорописи.

Старик подозревал, что именно из-за непонятного почерка его так часто вызыва ют на допросы. Иногда от него требовали, чтобы он ночью пересказал то, о чем писал днем. Приходил охранник, и они отправлялись каждый раз новым путем: тащились по длинным коридорам, спускались и поднимались по лестницам, пересекали ог ромные, то абсолютно темные, то слишком ярко освещенные, но совершенно пустые залы, где лишь изредка можно было заметить милиционера, сидевшего в углу и бо ровшегося со сном. Неожиданно охранник останавливался перед стеной, нажимал на кнопку, и за их спиной появлялась кабина лифта, в которой они или спускались вниз, или поднимались вверх. Потом охранник стучался в дверь и вводил Фэрымэ в каби нет, залитый ослепительным светом. В глубине кабинета, поигрывая карандашом, его ожидал улыбающийся Думитреску.

Так продолжалось в течение двух недель. Однажды утром охранник распахнул дверь и крикнул:

— На выход!

Фэрымэ удивленно поднял голову от стола.

— Я только что сел писать, — просительно заговорил он. — Мне бы так не хоте лось отрываться...

— Приказано! — отрубил охранник.

Фэрымэ аккуратно положил ручку на промокашку, заткнул пробкой пузырек с чернилами и вышел. На этот раз путь был короче, чем обычно. Охранник передал Фэрымэ милиционеру, который подвел его к совершенно новому лифту. Спустившись вниз, они вышли во двор, прошли несколько шагов по асфальту возле стены и вошли в другой корпус. Сопровождающий остановился перед дверью на первом этаже и пос тучал. Открыл молодой человек, весь так и сияющий улыбкой.

— Вы будете Фэрымэ, директор школы на улице Мынтулясы?

— Совершенно верно, — вежливо поклонился старик.

— Следуйте за мной, — пригласил молодой человек. — А ты подожди внизу, — кивнул он милиционеру.

Молодой человек провел Фэрымэ через зал, открыл дверь и пропустил его внутрь.

За дверью оказалась просторная, роскошно обставленная комната со множеством окон. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, с седыми висками, приплюснутым носом и необычно тонкими губами.

— Ну-ка, ну-ка, — начал он весьма оживленно, — расскажите-ка, Фэрымэ, что там было с Оаной...

— Это длинная история, — засмущался старик. — Чтобы вы все поняли, вначале нужно узнать, что случилось с ее дедушкой, лесником. По моему разумению, все на чалось с него: он нарушил клятву, данную старшему сыну паши из Силистрии. Деду этому, когда я с ним познакомился, сравнялось девяносто шесть лет. Еще мальчиш кой был он схвачен турками при попытке взорвать гарнизонный пороховой склад в Силистрии. По приговору его должны были сунуть в мешок и, привязав к ногам ка мень, бросить в Дунай, ибо только так поступали турки с детьми неверных, гяуров: их не вешали, не рубили им головы, их топили. Но этого мальчишку спас старший сын паши, который попросил отдать ему преступника в рабы. Были они примерно одного возраста, быстро подружились и стали жить как братья. Лет десять провели они не разлучно. Сына паши звали Селим. Он бы тоже стал в своей стране большим челове ком, если б его названый брат не нарушил клятвы. Но чтобы вам стало понятно, как все это произошло, я должен сказать, что паша женил своего сына Селима, когда тому было шестнадцать лет. Привел ему сразу двух жен: одна была отуреченной гречанкой из Фанара, а вторая — турчанкой...

— Не надо, Фэрымэ, — прервал хозяин кабинета. — Бросьте эту историю. Я вам задал конкретный вопрос: что случилось с Оаной?

— Мне весьма затруднительно ответить, — стал извиняться Фэрымэ, — посколь ку, по моему разумению, все произошло из-за ее деда, лесника...

— К черту лесника, — растягивая в улыбке тонкие губы, прервал его хозяин ка бинета. — Расскажите, что вы сами знаете про Оану. Когда вы с ней познакомились?

Как она выглядела?

Фэрымэ безнадежно покачал головой, давая понять, что его попросили раскрыть суть дела, при этом запретив рассказывать, что именно произошло.

— Когда в девятьсот пятнадцатом году я узнал ее, — наконец заговорил старик, — было в ней два метра росту и тринадцать лет от роду. Но не просто высокой она была.

Это была сильная, хорошо сложенная и красивая, словно античная статуя, девушка с черными глазами, длинными белокурыми волосами, откинутыми за спину. Ходила она босиком и прыгала на неоседланную лошадь прямо с земли, как казак. Любила только норовистых коней. Еще совсем ребенком брали ее барышники на ярмарки, чтобы она скакала там на лошадях и привлекала народ. А вот как я узнал о ней. При ходит как-то ко мне один из родителей, купец с Армянской улицы, и жалуется, что его сынок лежит в постели — мальчишки поколотили. «Где была драка?» — спрашиваю я. «Не говорит», — отвечает купец. «Ладно, пойду с тобой и узнаю что и как». Наде ваю шляпу и отправляюсь с ним на Армянскую улицу. Вхожу один в комнату мальчи ка. Тот лежит в постели бледный-бледный. «С кем это ты подрался, малыш?» — спра шиваю я его. «С Оаной, — отвечает, — с дочкой дядюшки Фэникэ из Обора. Да я с ней и не дрался. Мы стали бороться, потому как в борьбе я самый сильный, и мальчишки науськали меня на нее. А она даже и бороться не захотела, а взвалила меня на спину и стала кружиться. Так она меня вертела, просто для смеху, пока кто-то из мальчишек не крикнул: «Глядите, она без штанов!» Тут Оана перекинула меня через голову, и я грохнулся оземь. Потом ребята меня домой отнесли». Я поговорил с мальчиком, вышел и сказал отцу, который поджидал меня в коридоре: «Подержите его несколь ко дней дома, а как оправдать его отсутствие, об этом я сам позабочусь. Неплохо бы позвать и доктора». И сразу отправился в Обор... А сейчас, прошу меня извинить, если вас не затруднит, у меня к вам будет просьба, — изменившимся голосом произнес Фэ рымэ.

— Говорите.

— Я попросил бы вашего разрешения присесть, чтобы немножко отдохнуть. Меня мучает ревматизм.

— Присаживайтесь, — снизошел хозяин кабинета.

— Премного вам благодарен, — поклонился Фэрымэ и, сев на стул слева от стола, принялся растирать колени. Вскоре он вновь заговорил: — Я отправился в Обор в тот же день после обеда. Корчму Фэникэ Тунсу я нашел очень быстро — она была извес тна всей округе. Корчмарь оказался крепким, румяным и ничем не примечательным человеком. «У вас есть дочь, Оана, — начал я. — Она не совсем обыкновенная девоч ка». — «Мы с матерью сделали все, что могли, — ответил он. — Остальное от Бога...» Я не очень понял, что он хотел сказать. Но когда вышел во двор, мне все стало ясно.

Правильно было сказано — от Бога. А Бог ее наградил без меры. Оана взялась бороть ся с одним из работников, здоровенным парнем. Парень этот снял сапоги, рубаху и остался в одних портах. Он старался изо всех сил, но видно было, что едва переводит дух. Оана обхватила его, приподняла и чуть не задушила. Потом, не выпуская парня из объятий, повернулась несколько раз вокруг своей оси и бросила его в пыль. Мало того, она еще и села на него, чтобы плотнее прижать к земле. Тут я увидел, что маль чишка говорил правду. В те времена женщины надевали под юбку нечто вроде длин ных шароваров. На Оане же таковых не было. Она была как статуя, если вы понимае те, что я хочу сказать.

— Вы говорите, она была красива? — мечтательно произнес чиновник.

— Она была как статуя, — повторил Фэрымэ, утвердительно кивая. — Потому что статуя, если она прекрасно изваяна, вовсе не смущает своей величиной. Так и с Оаной:

если бы она была нагая, никто бы не замечал, какая она крупная. Когда же ее видели в платье, ее немножко пугались. Она казалась великаншей. Вот так и началась исто рия Оаны, с борьбы. А история эта длинная... Вы разрешите мне закурить? — спросил Фэрымэ, переводя дух.

— Пожалуйста, — ответил человек за столом, и голос его прозвучал словно изда лека. Казалось, он очнулся от воспоминаний.

— Благодарю вас.

Старик достал пачку и закурил сигарету.

— Откуда начинать? — спросил он, сделав глубокую затяжку. — Я сказал вам, что это длинная история, она тянулась много лет, вплоть до девятьсот тридцатого года. А по моему мнению, ее следует начинать с восемьсот сорокового. Так что этой истории почти сто лет... Но предположим, что начало вам известно и мы находимся в пятнад цатом году, когда я впервые увидел Оану. Мальчики встретились и подружились с ней несколько раньше, когда бродили по городским окраинам в поисках заброшен ных погребов. Больше всех Оана подружилась с Ликсандру и Дарвари. Как-то летом ребята в субботний день приехали в Обор. Оана запрягла бричку и повезла их к своему дедушке, в лес Пасеря, откуда они вернулись только утром в понедельник. Оане нра вились эти мальчишки, вольные как ветер, выдумщики. Ведь и она обладала вообра жением, хотя, как вы увидите, на свой лад. Много чего случилось в то лето в лесу Па серя. Всего мне не удалось разузнать, но и того, что я узнал, было вполне достаточно, чтобы понять, почему эти мальчишки пошли по жизни столь необычными путями.

Нужно вам сказать, что, кроме Ликсандру, которому в то время было четырнадцать лет, остальные пятеро были совсем дети, лет по одиннадцати, по двенадцати. О пер вом необычном случае мне рассказал Ионеску. Кажется, это случилось в то самое вре мя, июньской ночью. Ионеску проснулся, потому что ему захотелось пить, и вышел на улицу поискать ведро с водой. Все мальчишки спали в сарае возле дома лесника, в самом что ни на есть сердце леса. Напившись, Ионеску глянул в сторону леса и увидел привидение. Ему стало страшно, но тут он сообразил, что это Оана. Тогда он босиком пустился вслед за нею, потому что этот Ионеску тоже был необычный мальчик. Све тила луна, и следить за Оаной было нетрудно. Далеко идти ему не пришлось. Оана остановилась на краю небольшой поляны и, сбросив платье, осталась совсем нагая.

Сначала она встала на колени, что-то поискала в траве, потом вскочила и принялась танцевать, двигаясь по кругу, что-то напевая и бормоча. Всего мальчишка не слышал, но припев запомнил: «Ты, красавка, белладонна, будь к прошенью благосклонна:

чтоб не жить на всех с обидой, через месяц замуж выдай...» Совсем еще ребенок, он не понял, что это было брачное заклинание. Спрятавшись за дерево, он уже думал выскочить внезапно и напугать девчонку, как вдруг Оана остановилась, уперла руки в бока и закричала: «Обжени меня, а то мозги плавятся!» В следующий миг мальчишка окаменел: из высокой травы поднялось привидение в виде одетой в рванье старухи с растрепанными космами и золотым ожерельем на шее, которая с грозным видом дви нулась на Оану. «Ишь ты, безумная! Да тебе еще и четырнадцати нету!» Оана упала на колени и склонила голову. «Угомонись! — продолжала старуха. — Что тебе на роду написано, того я изменить не могу! Как настанет твой срок, отправляйся в горы, отту да придет к тебе твой муж. Богатырь, как и ты, два коня под седлом, на шее красная косынка...» После этого, рассказывал Ионеску, привидение исчезло в зарослях. С той поры Оана только и думала что о горах. Однако осенью того года Румыния вступила в войну, и Оана не успела уйти в горы, хотя и побывала в горных селах, но не одна, а с мальчишками...

— Как же разрешал ей отец в четырнадцать лет ездить в горы с мальчишками? — спросил тонкогубый человек.

— О, — улыбнулся Фэрымэ, — это долго объяснять. Об этом я написал позавчера.

Возможно, у вас будет случай заглянуть в мои записи. Отец разрешил ей поехать, по тому что в тот год к ее деду, леснику, вновь приехал Доктор, а этот Доктор был наделен чудесной силой...

— Доктор? А как его зовут? — тут же последовал вопрос. — Как его фамилия, вы говорите?

— Настоящее его имя знал один только лесник, так как они были знакомы с де тства. Люди звали его Доктором, потому что он разбирался в болезнях и путешест вовал по дальним странам. Он знал разные языки, множество наук и лечил людей и животных самыми простыми, народными средствами. Но великой его слабостью был иллюзионизм. Он был непревзойденным фокусником, иллюзионистом, факиром и бог его знает кем еще, ведь творил он самые невероятные чудеса. Занимался он этим ради собственного удовольствия и только на ярмарках в маленьких городках и ни когда в Бухаресте. Он собирал кучу ребятишек, запрягал пару бричек, на каждую по тройке лошадей, и кочевал из села в село месяц-другой: от праздника святого Петра до святой Марии. В том самом шестнадцатом году он поехал с Оаной, Ликсандру и Ионеску. Начали они с Кымпулунга, оттуда свернули к горам. Но не успели до них добраться, как Румыния вступила в войну... Великий был фокусник! — воскликнул Фэрымэ и покачал головой.

— А вы его видели?

— Видел, и много раз, как он работал, то есть показывал фокусы, хочу я сказать.

В первый раз — у лесника во дворе. Было это в воскресенье, к вечеру. Все мы, чело век десять, дожидались, когда запрягут лошадей: каждого на следующий день с утра ждали дела в Бухаресте. «Прошу немного внимания, я вам кое-что покажу!» — вос кликнул Доктор и хлопнул в ладоши, чтобы все замолчали. Он принялся вышагивать перед нами, сунув руки в карманы, насупленный, погруженный в свои мысли. И вдруг поднял руку и поймал что-то в воздухе. Мы увидели, что это длинная стеклянная лен та. Он осторожно положил ее на землю и стал растягивать. Вскоре лента превратилась в стеклянный лист шириной примерно метра в полтора. Уложив этот лист на зем лю, он загнул край и стал вытягивать дальше. Стекло так и тянулось за его руками, и через две-три минуты образовался стеклянный бассейн несколько метров длиной и шириной. Из земли забила вода и наполнила этот бассейн до краев. Доктор взмахнул несколько раз руками, и в воде появилось множество больших разноцветных рыб. Мы все окаменели. Доктор закурил сигарету и, повернувшись к нам, предложил: «Подой дите ближе, присмотритесь получше к рыбам и скажите, какую бы вы хотели полу чить!» Мы подошли к аквариуму и дружно нацелились на большую рыбу с розовыми глазами и голубым плавником вроде гривы. «Ага, — воскликнул доктор, — прекрас ный выбор! Это иктис колумбариус, редкая рыба из южных морей». Тут он, даже не вынув изо рта сигареты, прошел, словно тень, сквозь стекло и оказался в аквариуме.

Постояв среди рыб, чтобы мы могли получше рассмотреть его, и не переставая ды мить сигаретой, Доктор прогулялся по аквариуму и поймал колумбариуса. Выйдя из аквариума точно так же, как и попал туда, он еще раз затянулся сигаретой и протянул нам рыбину. Будто во сне, смотрели мы, как она бьется, но еще больше поразил нас Доктор: он был совсем сухой, ни капельки воды ни на лице, ни на одежде. Кто-то из ребят взял рыбину, но она вырвалась и упала в траву. Все бросились ловить ее. Доктор захохотал, схватил колумбариуса, подошел к аквариуму и сквозь стекло пустил его в воду. Потом хлопнул в ладоши, и аквариум вместе с рыбами исчез...

— Великий иллюзионист! — воскликнул человек за столом.

— Именно великий, — подтвердил Фзрымэ. — Но то, о чем я рассказываю сейчас, пустяки по сравнению с тем, что он показывал в городках и на ярмарках, особенно в то лето, когда возил с собой Оану и мальчишек. Вы, конечно, понимаете — после того, чему я был свидетелем в лесу Пасеря, мною владела одна лишь мысль: вновь увидеть Доктора. Я пустился по его следам. Поездом я доехал до Домнешть, что в сорока ки лометрах от Кымпулунга, и пробыл там целых пять дней, поскольку в городке была большая скотная ярмарка и Доктор устраивал представления по два-три раза на день и всегда разные. Каждый раз менялся и церемониал — ему нравилось окружать свои номера великой пышностью, словно торжественные действа. В первый день Ликсан дру появился на белом коне, разодетый, словно принц. Он ездил по всему городку, не произнося ни слова. Я говорю, что это был Ликсандру, потому что я его знал и даже разговаривал с ним утром того же дня. Его трудно было узнать, потому что Доктор из менил его внешность: Ликсандру стал выше, солиднее и выглядел парнем лет двадца ти. Пышные волосы спускались на плечи, как было принято в стародавние времена.

Черты лица вроде бы не изменились, но стали красивее, а взгляд приобрел глубину, благородство и какую-то отрешенность. Что уж говорить об одеянии и лошади, на которой он восседал! Народ так и валил вслед за ним. Не одна сотня людей тянулась хвостом до самого шатра Доктора. А шатер этот был огромный, и каких только цир ки выступают. И как его возил Доктор на двух бричках, переезжая с места на место, понять было невозможно. У входа зрителей встречал измененный до неузнаваемости Ионеску. Был он высокий, толстый, чернокожий и губастый, как арап, в одних шаро варах и с ятаганом. «Заходите! Заходите, поселяне! Собираем на приданое Оане!» — кричал он. Входивший тут же натыкался на боярский стол, за которым восседал Алдя с вызолоченными ногами, вокруг стояли мешки, набитые золотыми. «Пять банов!

Пять банов! * А я вам сдачу!» — выкрикивал Алдя. Люди отдавали монетку и получа ли в качестве сдачи золотой. «Только знайте, они старинные, хождения не имеют», — разъяснял Алдя, запуская руку в мешок и пересыпая золотые.

— Колоссальный иллюзионист! — воскликнул хозяин кабинета.

— Действительно колоссальный! — подтвердил Фэрымэ. — Я заглянул в мешки с золотыми. «Они, господин директор, уже не имеют хождения!» — предупредил меня Алдя. И вправду, там оказались талеры Марии Терезии, монеты времен Петра Вели кого и множество турецких... Но все это было пустяком по сравнению с тем, что мы увидели потом. Когда народу набилось в шатер до отказа, вышел Доктор. Был он во фраке и в белых перчатках. Длинные иссиня-черные усы тщательно закручены. Он хлопнул в ладоши, и из-за занавеса появилась Оана, Она единственная осталась та кой, какой я ее знал. Она ни в чем не изменилась, хотя и была одета по-другому. В белом трико, облегавшем ее тело, она казалась настоящим изваянием. Доктор поднял руку и поймал в воздухе коробочку, величиной не более тех, в каких продают в апте ках пилюли. Он принялся ее растягивать, и та на глазах стала увеличиваться. Доктор растягивал ее то с одного бока, то с другого, то сверху, то снизу до тех пор, пока не вырос ящик метра два в длину, а также в ширину и в высоту. Он дал этот ящик Оане, и она подняла его на вытянутых руках над головой. Теперь, Когда Оана стояла непод вижно, держа огромный ящик, она еще больше была похожа на статую, она казалась кариатидой. Доктор с весьма довольным видом прошелся перед ней, потом опять под нял руку и на этот раз поймал спичечный коробок. Достав из него несколько спичек, поколдовал над ними и сотворил лестницу, которую и прислонил к ящику. Потом, обращаясь к публике, воскликнул, делая широкий жест: «Уважаемые власти, прошу вас!» Но поскольку никто не решился выйти вперед, Доктор стал приглашать поимен но, словно знал этих людей с незапамятных времен: «Господин примарь, прошу, гос подин примарь, вместе с примарицей! И Ионела возьмите с собой... Начальник поста, господин старшина Нэмалосу, прошу вас сюда. И вас, господин учитель...» Одного за другим вызывал он людей из толпы, брал за руку и просил, поднявшись по лестнице, войти в ящик. Люди нерешительно топтались, но, оказавшись у лестницы, послуш но поднимались наверх и исчезали в ящике. Так в ящике оказались примарь и при марица с сынишкой Ионелом, школьный учитель, начальник жандармского поста, помощник примаря со своим многочисленным семейством, потому как явился он на * Бан — мелкая монета, составляющая одну сотую лея.

представление с тремя невестками, а те, соответственно, со своими детишками. Вслед за ними Доктор стал выкликать по именам всех подряд, без разбора, и таким образом в ящике исчезло еще человек тридцать-сорок. Самым последним Доктор пригласил священника, который только что явился. Шагнув навстречу толпе, он воскликнул:

«Прошу вас, батюшка, прошу, святой отец!..» Священник сначала противился: «Это что за дьявольщина, Доктор?» — «Прошу, ваше преподобие, все собственными глаза ми увидите...» Батюшка, некогда осанистый и видный мужчина, а теперь уже старик, как бы против своей воли медленно поднялся по лестнице и исчез в ящике. Оана все это время стояла совершенно неподвижно, словно держала на руках всего лишь какой нибудь платок. После того как пропал и священник, Доктор поднялся по лестнице и принялся манипулировать с ящиком. Он постукивал по нему то сверху, то снизу, то по бокам, поглаживал его и давил обеими руками. Когда ящик уменьшился наполовину, он взял его из рук Оаны и на глазах у собравшихся принялся вновь давить на него и постукивать. Через несколько минут ящик превратился в то, чем он был с самого на чала, — в аптекарскую коробочку. Повертев ее в руках, пока она не стала величиною с боб, Доктор спросил: «Кому дать?» Откуда-то из глубины раздался старческий голос:

«Дай ее мне, Доктор! Там все мои внуки». Доктор щелкнул по коробочке ногтем, но она была так мала, что, взлетев в воздух, мгновенно исчезла. Тут же раздался хлопок, и все, кто исчез в ящике, — и поп, и примарь, и все остальные — оказались среди тол пы, каждый на своем месте, где стоял и раньше.

— Удивительный иллюзионист!

— Небывалый, — подтвердил Фэрымэ, кивая головой. — Но все это детские игры по сравнению с тем, что было в Кымпулунге. Там Доктор, можно сказать, переусердс твовал. На представление явился весь гарнизон с генералом во главе, с офицерами и их семьями. Поскольку действо происходило после обеда в городском саду, а генерал был в прекрасном расположении духа, он разрешил присутствовать и рядовому соста ву, а также полковому оркестру. И вот всю эту массу народа Доктор пригласил укрыть ся в ящике. По, как мне кажется, он допустил ошибку, разрешив оркестру играть, пока он поднимался по лестнице. Дуя в медные трубы и тромбоны, — фанфары впереди, барабанщики сзади, — один за другим, постепенно затихая, исчезал в ящике оркестр, пока на верхней ступеньке не остался один-единственный, последний барабанщик.

Не знаю, что случилось с ним: оказавшись на самом верху, он продолжал бить в ба рабан, однако войти в ящик не решался. Тогда Доктор махнул рукой, чтобы тот пере стал бить в барабан, и спросил: «Ты что, солдатик? Почему не хочешь входить? Для тебя нету места? Почему же нету места, ведь ящик-то пустой...» Доктор расхохотался, поднял руку, и в тот же миг все оказались на своих местах. Оркестр грянул полковой марш, но тут рассердился генерал. «Кто дал приказ играть марш?» — взревел он. Дело кончилось тем, что Доктор не смог остаться в Кымпулунге до конца ярмарки... Фэры мэ замолчал и погрузился в воспоминания.

— Ну а что потом? Что же еще случилось с Оаной?

— Именно об этом я сейчас и думаю, — заговорил Фэрымэ, растирая колени. — Как вам рассказать все последующее, не возвращаясь назад, говоря только о Ликсан дру, Дарвари и особенно об их новых приятелях из корчмы Фэникэ Тунсу. Ведь это долгая история, и, чтобы понять ее, следует знать, что случилось с Драгомиром и За мфирой...

Тонкогубый начальник издал короткий смешок и нажал на кнопку.

— Хорошо, об этом мы еще поговорим. Дверь приоткрылась, и вновь появился молодой человек с сияющей физиономией.

— Благодарю вас, — произнес Фэрымэ, поднимаясь и раскланиваясь.

Уже на следующий день Фэрымэ стало известно, что побывал он у помощника государственного секретаря в Министерстве иностранных дел. Когда старик вновь оказался в кабинете Ду-митреску, тот, как всегда мрачно, заявил ему:

— Я прочитал еще двести страниц, но так и не узнал, что там с Дарвари. Нас ин тересует Дарвари и лишь постольку-поскольку — Ликсандру и все остальные. Помощ ник государственного секретаря товарищ Эконому питает слабость к вашим писани ям, а эта Оана прямо-таки заворожила его. Однако нас интересует только Дарвари.

Когда вы явились к товарищу Борзе, то хотели расспросить его о Ликсандру, а не об Оане. Так что сосредоточьтесь на Ликсандру и Дарвари... Несколько дней тому назад вы упомянули, что Ликсандру принялся обучать Дарвари древнееврейскому языку.

Однако, как известно, Дарвари поступил в военное училище. Что за необходимость была изучать древнееврейский язык?

— Никакой необходимости не было, — испуганно залепетал Фэрымэ. — Но я уже говорил, история эта длинная, и все, что тогда происходило, связано с Оаной. Разре шите, я расскажу... Ликсандру покинул Бухарест осенью шестнадцатого года, во время эвакуации, а когда вернулся в восемнадцатом году, то сразу же поступил в шестой класс лицея имени Спиру Харета, потому что сдал экстерном экзамены за предшествующие классы. Год спустя Дарвари поступил в военное училище в городе Тыргу-Муреш. Но в один прекрасный день — я так и не понял, в силу каких обстоятельств, — Ликсандру явился к раввину, проживавшему на Каля-Мошилор, и заявил: «Возможно, вы меня не узнаете. Меня зовут Ликсандру, я был приятелем Йози. Я хочу все-таки дознаться, что с ним случилось, потому и пришел к вам. Если бы Йози был жив, он давно бы знал древнееврейский язык. Я к вам и пришел, чтобы вы научили меня ивриту, как научили бы Йози». Раввин ничего не ответил и долго задумчиво разглядывал его.

Наконец он сказал: «Будь по-твоему. Приходи ко мне каждое утро за час до лицея и каждый вечер — за час до захода солнца». Так Ликсандру принялся изучать иврит, а поскольку был он мальчшсом умным и усидчивым, то за два года, к тому времени когда сдавал экзамены на бакалавра, знал этот язык настолько хорошо, что перево дил из Ветхого Завета так же легко, как переводил бы своих любимых поэтов. Я забыл вам сказать, что Ликсандру еще с начальной школы, будучи натурой мечтательной, проявлял явную склонность к поэзии, а в гимназии серьезно увлекся ею. Но и здесь у него проявлялся странный вкус. В шестнадцать лет он читал Кальдерона, Камоэнса, де Миранду...

— Хватит об этом, — прервал Думитреску. — Скажите, почему ему пришло в го лову обучать ивриту Дарвари? И как мог Дарвари, курсант военного училища, у ко торого голова забита столькими предметами, согласиться изучать еще иврит? На кой черт был ему нужен этот древнееврейский язык?! Ведь он мечтал стать летчиком.

— Когда Дарвари заявил, что намеревается стать летчиком, тут-то и осенила Лик сандру эта идея. «Значит, и тебе суждено отправиться со мной на поиски Йози. А для этого нужно выучить иврит. Я верю, Йози не умер, он должен быть где-то здесь, на земле, только мы его не видим или не умеем отыскать. Но я в конце концов узнаю, как его найти»... Вот почему и Дарвари принялся учить иврит. Ликсандру давал ему уроки только во время каникул, но Дарвари приобрел грамматику и словарь и старался за ниматься в своем военном училище в Тыргу-Муреше. Но я не думаю, чтобы Дарвари далеко продвинулся в языке. У него не было ни такой памяти, как у Ликсандру, ни та кого рвения. И еще кое-что. В те годы, то есть в девятнадцатом и двадцатом, Ликсан дру вместе с приятелями вновь отыскали Оану. Вечерами по субботам они заходили в корчму к Тунсу и забирали Оану с собой на прогулку. Но направлялись они не в город, а на окраину, туда, где познакомились с Оаной и где не стеснялись появиться вместе с ней. Порой они забредали в поля пшеницы, и Оана, распустив волосы по плечам, распевала песни, а ребята подпевали. Когда же в лунные ночи они присаживались отдохнуть среди бурьяна или под тутовым деревом, Ликсандру восклицал: «Оана, с твоей помощью я создам новую мифологию!» Потому что из всех мальчиков Оана больше всех любила Ликсандру.

— Не нужно про Оану, — остановил Думитреску. — Я же вам говорил, нас интере сует исключительно Дарвари.

— Именно о нем я и хотел рассказать, — смущенно улыбнулся старик. — Потому что во время летних каникул в девятнадцатом году и пасхальных в двадцатом Дарва ри участвовал во всех прогулках молодых людей с Оаной. С одной из этих прогулок и началась цепь событий, из-за которых, возможно, ему не удалось как следует выучить иврит. Мальчикам было лет по пятнадцать-семнадцать, им нравилось возвращаться после длительных прогулок как можно позднее, а потом пировать в корчме у Тунсу.

Иногда они возвращались в два, в три часа ночи, и корчмарь, убедившись, что они вер нулись, отправлялся спать, оставляя корчму на попечение Оаны и музыкантов, если те не успевали к тому времени уйти домой. Случалось, забредал в корчму и какой нибудь пьяница, но никогда не было скандалов, потому что все побаивались Оаны.

Молодежь пировала и развлекалась до утра. Вино пили, однако, в меру, а Ликсандру, хотя и был самым горячим и неуемным, вообще едва пригубливал. Он садился на стол, клал руку на плечо Оане и, поглаживая ее волосы, читал своих любимых поэтов, чаще всего испанских. Никто по-испански не понимал, но все слушали, не спуская с него глаз, а Оана сидела с мечтательным, отсутствующим видом, и часто, когда Ликсанд ру возвращал ее к действительности, казалось, что на глазах у нее слезы. Как-то раз, уже почти на рассвете, когда Ликсандру читал стихи, положив руку на плечо Оане, в корчму вошла парочка. Молодой человек был чуть постарше Ликсандру, стройный, элегантно одетый. На его мрачном лице блуждала надменная улыбка. Казалось, он слегка пьян. Услышав, как Ликсандру декламирует Кальдерона, он воскликнул: «Что такое? Вы что, не румыны?» А его спутница, уставившись на Оану, воскликнула: «Это она! Моя статуя!» Была она несравненной красавицей, но в ее манерах и одежде было что-то вызывающее, как говорили в те времена — экстравагантное. Обойдя вокруг Оаны, словно та была произведением искусства, незнакомка сдернула с руки браслет и протянула его девушке: «Скромный дар от Замфиры!» Как потом узнали мальчики, ее звали совсем по-другому, но ей нравилось называться Замфирой, а своего двою родного брата, с которым пришла, она величала Дионисом, хотя его звали Драгоми ром. Этим молодым людям, хотя они и происходили из боярского рода Ка-ломфиров, многое довелось претерпеть в жизни. И для того чтобы понять, отчего все это с ними произошло, необходимо знать историю их предка, боярина Каломфира...

— Фэрымэ! — строго прозвучал голос Ду-митреску. — Позволив вам разглагольс твовать, я хотел проверить, сколько еще вы собираетесь испытывать мое терпение. Вы несете всякую чушь на постном масле и думаете, что, за-талмудив нам голову своими россказнями, легче избавитесь от нас. Я уже сказал: ограничьтесь Дарвари!

— Именно о нем я и хотел рассказать, — извиняющимся тоном проговорил ста рик. — Ведь все последствия связаны с той ночью, когда Дарвари встретился с Зам фирой. Я уже сказал, что эта молодая женщина, именовавшая себя Замфирой, была необычайно красива. Дарвари просто окаменел, увидев ее, и мгновенно подпал под ее чары. И когда Ликсандру учтиво, но чрезвычайно холодно обратился к молодой паре: «Что вам угодно?» — а Драгомир ответил: «Я зашел в корчму, чтобы выпить, а прекрасная Замфира — в поисках модели», на что Ликсандру возразил: «Весьма со жалею, но сейчас, в три часа утра, когда даже Бог спускается на землю, мы хотели бы остаться одни», — именно в этот момент Дарвари жестом остановил Ликсандру, чтобы тот не выпроваживал пришедших, а Замфира подошла к Дарвари и, взяв его за руку, проговорила: «Какой добрый юноша, он приглашает нас вместе повеселить ся в вашей корчме». Дарвари побледнел от счастья. «Пусть останутся! — воскликнул он. — Ликсандру, может, и у них есть свои знаки!..» Тут вмешался и Драгомир: «Если вы занимаетесь ворожбой, то этого я не боюсь, потому что в одиночку мог бы одолеть всю вашу компанию. Но вот этой девушки, этой скульптурной модели, я боюсь, мне в нее пришлось бы стрелять из пистолета. Кто знает, куда бы я попал, но скандал разра зился бы наверняка». Оана расхохоталась и воскликнула: «Я не боюсь пули, боярин, свинец меня не берет...» — «Но тут не пули», — возразил молодой человек, вытаски вая из кармана револьвер и показывая его. Револьвер был сделан точь-в-точь как бра унинг, но стрелял не пулями, а шариками с цветной жидкостью. «Мне его только что прислали из Лондона, — пояснил Драгомир. — Специально для великосветских дуэ лей, прямо в салонах. Снаряды пяти различных цветов...» Так они и остались в ту ночь в корчме и веселились вплоть до восхода солнца, когда проснулся корчмарь. Уходя, Драгомир достал пачку денег и хотел расплатиться, но Оана остановила его: «После трех часов утра, когда, как говорит Ликсандру, сам Бог спускается на землю, все здесь мои гости». Перед корчмой стоял экипаж, в кото ром приехали Замфира и Драгомир. Вся компания, и конечно же Ликсандру с Дарва ри, втиснулась в пролетку. После той ночи между Драгомиром и Ликсандру, Дарвари и Замфирой завязалась тесная дружба. Замфира была весьма странной особой. Она никогда не носила модных причесок, как остальные женщины. Она стригла волосы не слишком коротко и не слишком длинно и то распускала их по плечам, то собирала на затылке. Никогда не красилась, фасоны платьев выбирала старомодные, но такие, какие были ей к лицу, и таким образом достигла того, что ни на кого не была похожа.

Дарвари был безумно в нее влюблен и поскольку носил мундир курсанта военного училища, то считал себя неотразимым, хотя Замфира и говорила ему...

В это время зазвонил телефон. Думитреску протянул руку и поднял трубку. Ему что-то сказали, и он покраснел как рак.

— Да, у меня, — проговорил Думитреску и замолчал, слушая, что ему говорят на другом конце провода. — Будет сделано. Понял, — отчеканил он, положил трубку на рычаг и повернулся к старику: — На сегодня хватит. Слишком много дел.

Фэрымэ вдруг проникся к нему симпатией.

— Вы еще неоднократно будете рассказывать свои истории, — поднял глаза Ду митреску. — Но в ваших же интересах не упоминать больше о Василе Борзе. Огра ничьтесь Ликсандру и Дарвари. Этот Борза никогда не учился в вашей школе на ули це Мынтулясы. Он вообще не учился, даже в начальной школе. Установлено, что он был известным хулиганом в околотке Тей и агентом сигуранцы *. Обманным путем он проник в партию. Надеюсь, вы меня поняли, — закончил он, нажимая на кнопку.

— Понял и премного вам благодарен. — Фэрымэ вскочил и почтительно покло нился.

В течение целой недели следователь Думитреску не вызывал Фэрымэ на допрос, но Фэрымэ продолжал писать, и охранник регулярно забирал исписанные листы и приносил чистую бумагу. Как-то утром он зашел в камеру и, улыбаясь, заявил:

— Попрошу вас немножечко прогуляться, вас ждет сюрприз...

Фэрымэ положил ручку на промокашку, заткнул пузырек с чернилами и поднял ся. В коридоре его ожидал элегантно одетый молодой человек.

* Секретная политическая полиция.

— Вы будете Захария Фэрымэ?

— Да, я.

— Пройдемте со мной.

Они спустились во двор, пересекли его и вошли в другой корпус. Потом подня лись на лифте. Фэрымэ заметил, что молодой человек с любопытством поглядывает на него, украдкой чему-то улыбаясь.

— Я тоже писатель, — сообщил он, когда лифт остановился. — Меня очень инте ресуют ваши воспоминания.

Миновав несколько коридоров, молодой человек остановился перед массивной дверью, постучался и сделал знак Фэрымэ, чтобы тот заходил. Старик вошел, по при вычке сгорбившись и опустив голову, но, увидев за столом женщину с надменной улыбкой, почувствовал, как у него дрожат колени.

— Ты меня знаешь? — спросила женщина.

— Как вас не знать? — с низким поклоном ответил Фэрымэ. — Госпожа министр Анка Фогель.

— Товарищ министр, — поправила женщина.

— Грозная Анка Фогель, — добавил Фэрымэ, пытаясь улыбнуться. — Так вас все называют: грозный борец...

— Знаю, — подтвердила женщина и повела плечами. — Но почему люди боятся меня, этого я никак не могу понять. Я мягка, точно хлеб. А если бываю жесткой, то только со своими домашними, да и то не всегда...

Фэрымэ впервые в жизни видел эту женщину, а потому с удивлением рассмат ривал ее. Она оказалась даже более суровой, чем на фотографиях в газетах. Выгляде ла она лет на пятьдесят, грузная, с широкоскулым лицом, прорезанным глубокими складками, большим ртом, короткой жирной шеей и седеющими волосами, стрижен ными под мальчика. Она сама курила и протянула Фэрымэ через стол пачку «Лаки Страйк».

— Куришь? Садись и возьми сигарету.

Фэрымэ еще раз поклонился и опустился в кресло. С опаской принял пачку си гарет.

— Зажигалка рядом. Ты даже не подозреваешь, зачем я тебя пригласила, — про должала Анка Фогель, пристально глядя на старика и улыбаясь. — Я прочитала не сколько десятков страниц твоих показаний. Больше прочитать не могла, потому что ты ужасающе многословен, а у меня мало времени для чтения. Но мне понравилось, как ты пишешь. Если бы ты мог контролировать поток воспоминаний, ты бы стал большим писателем. Но ты теряешь нить и вязнешь в подробностях. Я попросила вы делить все куски, связанные с Оаной, потому что мне хочется узнать всю эту историю от начала до конца, но мне так и не удалось понять, что же с ней случилось.

— Возможно, вы и правы, — стал оправдываться Фэрымэ, склонив голову, — я же не писатель и записываю все, что приходит в голову. Но историю Оаны нельзя вос принимать только как ее собственную жизнь, потому что Оана была дочерью Фэникэ Тунсу и, самое главное, внучкой лесника. И все, что случилось с ней, с Оаной, было обусловлено тем, что он нарушил клятву, данную им старшему сыну паши из Силис трии...

— Это ты расскажешь потом, — прервала его Анка Фогель. — Я бы хотела знать, что случилось с Оаной после войны, когда она отправилась в горы. Когда это про изошло?

— Летом двадцатого года.

— Ты ее видел в то время? Как она выглядела?

— Она была прекрасна, как богиня. Она была точно живая Венера. Светлые ры жеватые волосы рассыпались по плечам — она всегда ходила с обнаженными пле чами. Под блузкой обрисовывалась развитая упругая грудь, от которой нельзя было отвести глаз, выражение лица мягкое, ласковое, губы пухлые, яркие, а от взгляда жгу чих черных глаз бросало в дрожь. Да что толку? Ведь, надо вам сказать, ростом она была два метра сорок сантиметров. В обычном виде, одетая в платье, она повергала в ужас. Если бы она ходила обнаженной, к ней можно было бы привыкнуть, она была сложена как богиня, величественная и прекрасная...

— Ну, ну, рассказывай, — подбодрила Анка Фогель, закуривая очередную сига рету.

— В один прекрасный день Оана явилась к отцу и заявила: «Пришел мой срок, я ухожу в горы, потому что оттуда должен спуститься мой муж...» И ушла. Она села в поезд, но в Плоешти ее ссадили, потому что к ней привязались солдаты, а она поко лотила их и опозорила. Она была сильна, как Геркулес, невероятно сильна, даже для великанши в два с половиной метра ростом. Я сказал, что она опозорила солдат, и это правда: она спустила с них штаны и всех по очереди отшлепала, как нашкодивших детишек. Дальше она пошла пешком, от села до села, с котомкой за плечами, распевая песни, и через неделю добралась до Карпат. Останавливалась она в корчмах, покупала еду, поскольку отец снабдил ее деньгами, и шла дальше. Она купалась в речках, сняв с себя платье и заходя в воду совершенно нагая средь бела дня. Мальчишки в деревнях бросали в нее камни, натравливали собак, но Оана не обращала внимания. Она пела и упорно продвигалась к горам. Натравливать на нее собак было и вовсе бессмысленно, потому как стоило ей обернуться и позвать: «Куцу, куцу!» — собаки начинали ластить ся к ней. Вечером пятого дня Оана добралась до кошары под горою Пьятра-Краюлуй.

Чабаны просто обомлели, видя, как она приближается к ним, босоногая, с сумой за плечами, да еще распевая песню. Они науськали на нее собак, но Оана вошла в коша ру вместе с этими собаками, которые терлись об ее ноги. Подойдя к старшему чабану, она попросила: «Примите меня к себе, я буду бесплатно на вас работать, буду делать все, что прикажете. Мне нужно дождаться своего мужа...» Сначала старшой уперся и не разрешил ей остаться при кошаре: мол, никакая великанша ему не нужна. Но Оана, переночевав неподалеку, в какой-то пещере, на другой день опять явилась в кошару и принялась наводить порядок. Старшой сделал вид, что не замечает ее, и тем как бы разрешил ей остаться. А вечером, когда собрались все пастухи с овцами, Оана предло жила им устроить борьбу. Она опустилась на колени, а чабаны выступали против нее стоя. Одного за другим всех она уложила на лопатки. В сумерки Оана отправилась к источнику купаться, а чабаны смотрели на нее издали и не могли наглядеться. Оана их так распалила, что они по очереди подбирались к ней, когда она спала, и пытались овладеть ею, но Оана спускала их с горы и снова укладывалась спать. Как-то ночью парни собрались впятером, чтобы одолеть ее. Навалились на сонную, схватили ее за руки и за ноги, но Оана напряглась и скинула их с себя, а потом так отколошматила, что пастухи, охая и ахая, разбежались кто куда...

— Потрясающая женщина! — воскликнула, улыбаясь, Анка Фогель.

— Потрясающая, — повторил и Фэрымэ, качая головой. — С той поры никто уже не решался к ней приставать, только подглядывали. Когда она ходила к источнику, чабаны следовали за ней и обмирали, глядя, как она плещется. Когда светила пол ная луна, Оана бродила по поляне нагая, распустив по спине волосы. Она плясала, прыгала, пела, иногда складывала ладони и простирала их в молитве, но пастухи ни когда не слышали, о чем она молилась. Лишь однажды старший чабан выследил ее и, подобравшись поближе, перекрестился, расслышав, что она говорит. «Выдай меня замуж, великая госпожа, — умоляла Оана, вздымая руки к Луне. — Найди мне мужа по моему росту. Ненавистно мне мое девичество. Господь Бог ошибся, когда творил меня, а потом и вовсе забыл. А ты, великая госпожа Луна, владычица ночи, ты обхо дишь небосвод и видишь все, что вблизи и вдали. Поищи хорошенько и найди мне мужа. Пусть явится добрый человек и, обручившись со мной, станет моим мужем!» В эту ночь старшой принял решение. Он дождался, когда луна сошла на нет и у Оаны пропало желание бродить по ночам, и под покровом темноты явился к ней. «Оана!» — окликнул он. Девушка проснулась, подошла к нему, но, поскольку была сонная, не почувствовала опасности. И вдруг старшой хлестнул ее бичом из воловьих жил, да так, что тот обвился вокруг шеи. Оана безвольно повалилась прямо к его ногам. Чабан доволок ее до постели и овладел ею. Потом вылез из пещерки и крикнул в сторону кошары: «Идите сюда!» Прибежали все чабаны и последовали его примеру. А поутру Оана, очнувшись от забытья, отправилась к источнику. Вернувшись, она сказала стар шему чабану: «Спасибо тебе, старшой. Это злоключение мне в поучение». И расхохо талась.

— Потрясающая женщина! — вздохнула Ан-ка Фогель.

— Потрясающая. Да только старшой сам накликал беду на свою голову. Потому как со следующей же ночи Оана принялась зазывать всех чабанов на свое ложе и не давала им передышки до самого утра, а пастухи потом весь день бродили сонные, ду мая только о том, как бы где-нибудь спрятаться да завалиться спать. А овец так и вовсе забросили, оставив их под присмотром собак. Но Оана ходила за парнями по пятам и как увидит, что чабан прикорнул где-нибудь в тени, тут же будит и принимается му чить. Чабаны стали избегать ее, но у Оаны пылу не убавлялось. Она всех их теперь пре красно знала и не давала спуску никому. «Ты кто такой?» — спрашивала она во тьме, когда пастух просил отпустить его в кошару поспать. «Думитру», — отвечал чабан.

«Иди и приведи ко мне Петру, а не приведешь, буду тебя мучить до утра!» — угрожала Оана. Думитру плелся в кошару. «Вставай, браток, если ты не пойдешь, Оана одного меня будет терзать до самого утра, а я не выдержу». — «Что-то я устал, — отвечал Пет ру, — разбуди Марина». — «Марин уже был у нее, еще до меня. Иди, иди, ты лучше всех отдохнул...» За две недели Оана так измочалила чабанов, что они стали прятать ся от нее, кто в чащобе, кто в пещере, чтобы отоспаться, возвращаясь в кошару только к вечеру, когда нужно было загонять для дойки овец. Не один раз Оана являлась по ночам и в постель старшего чабана, но тот вскоре стал праздновать труса и ложился спать, положив рядом бич из воловьих жил. «Ты ко мне не подходи! — кричал он. — Я уже в годах и хочу, чтобы дети похоронили меня в родном селе, в долине. Не подходи, бичом ожгу!» Оане становилось жалко его возраста, и она отправлялась блуждать по горам, отыскивая молодых чабанов. Слух про норов Оаны вскоре разнесся по всей округе. Потекли к ней и другие пастухи, но Оана так умучивала их на своем ложе, что утром у них не хватало сил добраться до своих кошар, они валились с ног и засыпали где попало. Овцы, брошенные на собак, разбредались во все стороны, скатывались с крутых склонов в ущелья и жалобно блеяли там, покинутые всеми. Слух об Оане докатился и до сел в долине, откуда повалили в горы самые видные да тщеславные мужики. Оана принимала всех подряд и до того их умучивала, что на второй или тре тий день, изможденные и обессиленные, они валились где-нибудь на обочине дороги и отсыпались целыми сутками, словно после жестокой лихорадки. Всполошились по окрестным селам и женщины. Многие стали опасаться, не потеряют ли окончательно своих мужей, такими бессильными выпускала их из своих объятий Оана, помучив не сколько дней и ночей в своей постели.

И вот женщины сговорились избавиться от нее: сначала одурманить, а потом избить, растоптать, искалечить. Собралось с полсотни женщин из всех долинных сел, но, когда увидели, как она купается в источнике, оглядываясь вокруг, отыскивая гла зами на скалах или за кустами мужчину, какого еще не отведала, женщины снача ла окаменели, а потом принялись креститься. Оана вышла к ним в чем мать родила и спросила: «Что вам надобно?» Тогда шагнула вперед одна из женщин и ответила:

«Пришли мы заколдовать тебя, девушка, чтобы ты оставила наших мужиков в по кое. Но теперь, увидавши тебя, поняли, что никакое колдовство не поможет. Ведь ты совсем не такая, как мы, слабые женщины, создания Божий, ведь ты великанского племени. Сдается мне, ты из рода иудейских великанов, которые загубили Господа нашего Иисуса Христа, только они были такими большими и сильными, что смогли распять Сына Божьего. А если это так, то напрасна вся наша ворожба, ничто тебя не возьмет. Но мы просим тебя: оставь ты наших мужей в покое, потому как они созданы не для тебя, они, худородные, только для нас, богобоязненных женщин, и годятся.

Возвращайся туда, откуда пришла, там и ищи себе мужа, такого же великана, чтобы был тебе во всем под стать!» Но Оана им отвечала: «Неспроста пришла я в горы, хо зяюшки. Так мне на роду написано — искать мужа в горах. Было мне также сказано, как узнаю его: спустится он ко мне в один прекрасный день верхом, оседлав сразу двух коней... И если бы старший чабан не перехватил мне горло воловьей жилой, я бы так и не узнала мужчину, потому как ни один из пастухов, что хотели овладеть мною, не достоин меня. Но раз уж подлостью заставили меня попробовать мужика, теперь не моя вина, что я хочу перепробовать их всех, ведь и я не каменная». — «Невеста-деви ца, — закричала тут одна из женщин, — мужчину, что скачет разом на двух конях, та кого ты в наших краях не встретишь. Но если ты великанского роду-племени, поищи себе змея. Походи по горам нагая, как теперь ты есть, и увидишь, явится тебе змей, во всем для тебя подходящий». Оана пристально глянула на нее и усмехнулась: «Спаси бо тебе, хозяюшка, ибо слова твои будут мне в поучение».

Так и получилось. На следующий день отправилась Оана в путь. Надела на себя рваное платье, какое у нее еще оставалось, повесила на плечо суму, поблагодарила старшего чабана и пошла прочь. Все собаки бросились ее провожать. Уже к вечеру на подходе к селу увидала огромного, словно бугор, быка. А бык опустил голову, наста вил рога и двинулся на нее, чтобы забодать. Страшный был бык, невиданный. Всем быкам бык... Как из сказки, — пояснил Фэрымэ и смущенно закашлялся.

— Возьми сигарету, — предложила Анка Фогель.

— Большое спасибо, большое спасибо, — поклонился Фэрымэ. Он закурил сига рету и, сделав первую затяжку, продолжил свой рассказ: — С того вечера бык ни за что не хотел расставаться с ней. Словно тень ходил за Оаной и никого к ней не подпускал.

Было это в конце июля, а лето в том году стояло невероятно жаркое. Оана сбросила с себя остатки тряпья и ходила нагая. А по ночам рев быка разносился по семи окрест ным ущельям, люди от страха вскакивали и видели, как Оана бегает по холмам, воло сы у нее развеваются, а за нею гонится бык. И еще видели люди, как останавливалась она вдруг, слегка пригибалась и вскрикивала, когда бык наваливался на нее, и так стояли они, слившись воедино на долгое время, а бык мычал, роя землю копытами.

— Потрясающая женщина! — воскликнула Анка Фогель.

— Потрясающая! — подтвердил Фэрымэ. — Слух про занятия Оаны быстро разо шелся по всем окрестным селам, дошел он до Бухареста, достиг и лесника. Тот пере крестился и сказал: «Благодарю Бога, что продлил мои дни и я дождался, как сбылось проклятие Селима». Отправился он в монастырь, исповедался и причастился, после чего заявил: «Хоть я и староват, но да поможет мне Бог найти молодую жену, чтобы продолжить свой род, ибо не висит больше надо мной проклятие». Леснику в ту пору стукнуло сто лет, но был он еще крепок и в ту же осень женился на молодой вдовуш ке лет тридцати. Только не удостоил его Господь Бог ребенком. Вдовица эта, Флоря, была из Цигэнешть, и у ней была своя история.

— Оставь вдову в покое, — прервала его Анка Фогель. — Рассказывай об Оане.

— Прослышали про то власти и разослали по всем холмам жандармские патру ли, вышли и крестьяне с вилами и дубинами, каждый с тем, что под руку попало. К утру обнаружили их в расселине, где Оана устроила себе логово. Бык, издалека уви девший толпу, бросился, чтобы поднять людей на рога, но жандармы подстрелили его, и он упал. Оана молча прикрылась остатками платья и взяла свою суму, а когда жандармы захотели надеть на нее наручники, заявила: «Не надо, я по своей воле пойду!» Так она и спустилась вниз в сопровождении жандармов. Люди поносили ее на чем свет стоит, но она шагала гордо подняв голову и обратясь лицом к восто ку, словно ожидала восхода солнца. Ее обзывали потаскухой и байстрючкой, а она лишь огрызалась: «Не моя это вина. Бабы научили!» Когда они добрались до села, где поджидали примарь и жандармский капитан, взошло солнце. Пока жандармы передавали Оану властям, она стояла устремив взгляд вдаль, на дорогу. И вдруг там появилось небывалое видение: молодой белокурый великан, сразу на двух лошадях.

Оана сначала окаменела, потом бросилась вперед и упала на колени прямо в пыль, схватила за узду обеих лошадей и остановила их. Жандармы побежали вслед за ней, но великан мгновенно спешился и поднял Оану с земли. Жандармы, увидев, какой он высокий и здоровый, тут же отошли в сторонку. Великан оказался выше Оаны на целую ладонь. Он носил короткую белокурую бородку и одет был весьма необычно:

ни по-городски, ни по-деревенски. Взяв Оану за руку, он подошел с ней к представи телям власти. «Я доктор Корнелиус Тарвасту, — заговорил он по-румынски, — про фессор университета в Дерпте. Приехал я изучать язык, на каком говорят в Карпа тах, но, прослышав от чабанов об Оане, явился сюда, чтобы взять ее с собой. Если вы ничего не имеете против, я объявляю ее своей невестой». Оана стояла рядом и плакала. Люди не знали, что и делать. Молчали да переглядывались. Тогда вперед выступил примарь. «В добрый час, господин профессор, — сказал он. — Только не играйте свадьбу здесь, у нас». — «Для того у меня и две лошади, чтобы можно было уехать вдвоем», — отвечал профессор... Но они не вскочили на лошадей, — улыбнул ся Фэрымэ и пояснил: — Потому что побоялись, выдержат ли лошади. Пошли они пешком, рука об руку, а лошадей повели за собой в поводу...

— Потрясающая женщина, — мечтательно произнесла Анка Фогель. — Так они и покинули страну?

— Они не сразу уехали, потому что Оана сначала направилась в Бухарест, чтобы познакомить с женихом отца, а потом в монастыре Пасеря они сыграли свадьбу. Но главное, ради чего Оана отправилась в Бухарест, — ей хотелось показать жениха сво им ребятам и их новым друзьям. Действительно, все, что произошло потом, оказалось связано с ними. А среди новых друзей Ликсандру был некто Драгомир Каломфиреску, тоже весьма странный молодой человек.

— Ладно, об этом ты расскажешь в другой раз. Сигареты можешь взять с со бой. — Анка Фогель нажала на кнопку и добавила: — Если есть какое-нибудь желание, не стесняйся, говори.

— У меня была бы к вам одна просьба, — робко начал Фэрымэ. — Разрешите мне принести из дому теплую одежду, а то стало холодновато...

— Хорошо, — согласилась Анка Фогель и написала несколько строчек в блокноте, лежавшем перед ней. — Передай это охраннику. — И оторвала листок.

— Премного вам благодарен, — поклонился Фэрымэ, поднимаясь из кресла. — Спасибо и за сигареты.

На следующий день ему доставили из дому теплую одежду и словно забыли о его существовании: около двух недель не вызывали на допрос. Прошли затяжные дожди, но и после них небо осталось затянутым тучами. Сидя за столом, Фэрымэ упорно пи сал, склонившись над бумагой. Однако писал он уже не так быстро, как раньше. Иног да сидел целыми часами, зажав голову в ладонях и пытаясь вспомнить, описал ли он уже какой-нибудь эпизод или только рассказывал о нем на многочисленных допросах у Думитреску. Поскольку далеко не всегда удавалось вспомнить, Фэрымэ на всякий случай начинал его описывать.

Как-то ночью Фэрымэ разбудил охранник.

— Одевайтесь, — приказал он, но куда более вежливо, чем обычно. — Одевайтесь побыстрее.

Полусонный Фэрымэ дрожащими руками принялся натягивать на себя одежду.

— Как-то неожиданно похолодало, — проговорил он, стараясь заглянуть в глаза охраннику, словно ища сочувствия.

— Я не должен этого говорить, — зашептал тот, — но вас ждет машина. Поторо питесь.

Фэрымэ вдруг затрясло. И, только выйдя под охраной на улицу и увидев машину, он успокоился. «Хуже все равно не будет», — успокоил он себя. Два агента в штатском, ни слова не говоря, сели с ним в автомобиль.

— Вот и осень наступила, — произнес Фэрымэ словно про себя, не решаясь взгля нуть на спутников. — Сразу похолодало.

— Наверное, в горах выпал снег, — отозвался сидевший справа агент и протянул пачку сигарет. — Закурите, может, согреетесь.

— Большое вам спасибо, — закивал по привычке Фэрымэ. — Я, знаете ли, заснул, и мне снился сон. Я уже не помню, что снилось, но пришел охранник и разбудил меня.

Наверное, из-за того, что я так быстро вылез из постели, мне и стало холодно...

Минут через десять машину остановил милицейский патруль с автоматами. Не сколько милиционеров подошли к машине. Один из агентов быстро опустил стекло и, высунув голову, что-то проговорил, но что именно, Фэрымэ не разобрал. Машина медленно продвигалась вперед, и Фэрымэ увидел группки милиционеров, стоявших возле каждой виллы. «Это квартал, где проживает партийное руководство!» — до гадался Фэрымэ. Его бил озноб. Но вот машина остановилась, и агенты провели его сквозь строй милиционеров к запертым воротам.

Вся улица была ярко освещена. Один из агентов нажал на кнопку возле ворот, потом что-то сказал, и ворота сами отъехали в сторону, открывая проход.

В холле их тоже поджидали милиционеры. Какой-то тип, которого Фэрымэ сна чала не заметил, поскольку тот сидел на стуле за спинами милиционеров, подскочил к нему и принялся ощупывать со всех сторон. Потом, не сказав ни слова, махнул ру кой — мол, следуйте за мной. Они прошли через просторную, ярко освещенную гости ную, потом по внутренней лестнице поднялись на галерею. Тут агент жестом остано вил старика, а сам несколько раз отрывисто стукнул в дверь. «Войдите!» — раздался женский голос. Агент крепко схватил Фэрымэ за локоть, открыл дверь и впихнул внутрь.

— Добрый вечер, — произнесла Анка Фогель, отрывая глаза от стопы бумаг, ле жавших перед ней. — Иди сюда и закуривай.

Растроганный Фэрымэ подошел к столу и стал раскланиваться.

— Садись и кури, — повторила Анка Фогель.

Кабинет был уставлен дорогими книжными шкафами. На письменном столе лежали груды пачек «Лаки Страйк», стояли несколько пепельниц и большая ваза с цветами. Рядом, на низеньком столике, две бутылки шампанского, два бокала и ваза с фруктами.

— Я вызвала тебя сюда, поскольку в министерстве у меня слишком мало времени.

Там у меня дела поважнее. Хорошо бы тебя послушал и кое-кто из наших писателей.

Но это, возможно, потом. А теперь выпей бокал шампанского, чтобы прийти в себя...

Она взяла бутылку и наполнила бокал.

— Большое спасибо, — вскочил Фэрымэ, взял бокал и, не выпуская его из рук, принялся кланяться. — Насколько я понимаю, это «Вдова Клико», последний раз я пил его еще до первой войны. Помню, что мне сказал тогда Доктор. «Высокочтимый Захария, — заявил он, — всякий раз, когда увидите или будете пить «Вдову Клико», помните, что это шампанское может изменить судьбу человека». Я-то знаю, на что он намекал, — пробормотал Фэрымэ и, вновь опустившись в кресло, поставил бокал на край стола. — Поскольку я угадываю то, о чем умалчивают. Так было и с Доктором, ис торию которого я воссоздал полностью. Мать его была гречанкой из Смирны, а у отца было поместье в Бэрэгане, возле Дор-Мэрунт. Матери до смерти хотелось женить его на своей племяннице, тоже из Смирны, по имени Калиопа. Поэтому она и посылала сына каждую зиму на Рождество в Смирну, чтобы он получше познакомился с родс твенниками. Доктор, как я понимаю, влюбился в Калиопу и решил с ней обручить ся, для чего поджидал приезда родителей из Румынии. Но в конце концоп приехала только мать, потому что отец никак не мог расстаться с Монте-Карло. Для семейного вечера в честь помолвки Доктор, которому было уже иод тридцать, заказал «Вдову Клико». На помолвке присутствовал старинный друг родителей Калиопы, не знаю, кто он был: грек, армянин или еще кто, главное, что он знался с потусторонними си лами и любил устраивать в салонах различные шутки и фокусы. Когда все подняли бокалы, этот человек подошел к Доктору и спросил: «А почему вы не попросили ро зового шампанского?» Доктор лэглянул на спой бокал, остальные тоже посмотрели:

действительно, у пего было белое, чуть золотистое, самое обыкновенное шампанское.

Все семейство Калиопы, хорошо знавшее шуточки своего друга, хранило молчание.

Попросили принести другой бокал, снова налили вина, но шампанское продолжало оставаться золотистым. Видя, что жених задумчив и даже огорчен, хозяева дома рас хохотались и объяснили ему: «Это все шутка. Уважаемый имярек — великий иллю зионист». Тут Доктор вновь взглянул на свой бокал и увидел, что шампанское в нем розовое. «Как это вы сделали?» — спросил он, сгорая от любопытства. «О, это длин ная история. Для этого нужно много учиться и напрягать свою голову», — отвечал старик. «Но я тоже хочу научиться!» — настаивал Доктор. «Теперь уже слишком поз дно, — отвечал его собеседник скорее в шутку, чем всерьез, — ведь завтра-послезавт ра вы женитесь и времени у вас будет хватать лишь на то, чтобы исполнять прихоти жены». — «Ну нет, — возразил Доктор, — мы поступим наоборот. Сначала я обучусь, а потом женюсь! Мы с Калиопой еще молоды и можем подождать. Не правда ли, Кали опа?» — обернулся он к своей невесте, но Калиопа разрыдалась и бросилась прочь из гостиной. Вмешалась мать, все родственники по очереди уговаривали его, но Доктор стоял на своем: сначала научится менять цвет шампанского и только потом женится...

Вот так и получилось, что не женился он на Калиопе, хотя еще долгое время его мать не теряла на это надежды, особенно потому, что старик факир по настоянию всего се мейства начал давать ему уроки и был поражен, как быстро усваивает он все приемы.

Калиопа заявила, что больше года она ждать не будет. Доктор же в свою очередь поп росил отсрочки еще на один год. Вполне возможно, что свадьба в конце концов состо ялась бы, не влюбись Калиопа в другого двоюродного брата, приехавшего из Греции, а Доктору не подвернись голландский капитан с Дальнего Востока, на пароходе кото рого он и уплыл. Однако больше всех не повезло бедной Калиопе, потому что человек, за которого она вышла замуж, стал впоследствии доверенным лицом крупного судо владельца Леониды, с которым тоже связана целая история...

— Фэрымэ, — прервала его Анка Фогель, — выпей шампанского и согрейся не много.

Старик церемонно склонил голову и выпил бокал до дна, не переводя дыхания.

Потом поднялся, отвесил несколько поклонов, поставил бокал на поднос и, успокоив шись, вновь опустился и кресло.

— А теперь, пока ты не начал новую историю, — продолжала Анка Фогель, — учти:

если я слушаю твои россказни, то только потому, что хочу узнать, что же случилось с Оаной и ее мужем, эстонским профессором, и с Ликсандру...

— Именно к этому я и хотел подвести, — смущенно заулыбался Фэрымэ, — ведь как раз на их свадьбе Доктор и рассказал о своих злоключениях. С этой свадьбой свя зано много других событий. Но для того, чтобы их понять, следует знать, что Лик сандру в то время подружился с одним молодым человеком немного постарше его, лет эдак двадцати, неким Драгомиром Каломфиреску. Оба они любили бродить по ночным улицам. Драгомир по натуре был меланхоликом, а Ликсандру, если ему не приходило в голову читать вслух стихи, тоже не отличался разговорчивостью. Как-то ночью, когда они вот так, в полном молчании, гуляли по улицам, Ликсандру вдруг воскликнул: «Если бы я знал, куда девалась стрела и где находится Йози, я бы знал все!» Поскольку Драгомир ничего об этом не слышал, Ликсандру пришлось расска зать ему все. Драгомир горько усмехнулся: «В детстве мне не выпало счастья участ вовать в таких таинственных приключениях. Все странное и необычное в моей судьбе случилось еще до моего рождения или задолго до того, как я стал отроком. Но меня преследует одно воспоминание. Было мне тогда лет восемь, я заболел скарлатиной, и меня положили в больницу. Мне приносили всяческие книги со сказками и приклю чениями. Наверное, я все их прочел, а потом все и позабыл. Но никогда я не забуду сказку Кармен Сильвы — я не успел ее дочитать, меня выписали из больницы, а кни ги, поскольку их нельзя было дезинфицировать паром, сожгли. По правде сказать, из этой сказки я помню мелкие и для других, возможно, незначительные подробности:

неописуемо красивая девушка едет на белом слоне, древний храм где-то в Индии... Вот почти и все, но для меня это самые драгоценные детские воспоминания. Несколько лет я боролся с искушением найти эту книжку и дочитать сказку. Но я одолел соблазн и теперь уверен, что никогда не узнаю, кто же была та несказанно красивая девушка, почему она ездила на белом слоне и что ей было нужно в индийском храме... Вот ты изучил древнееврейский язык, чтобы проникнуть в смысл детского приключения. Ты прекрасно поступил. Но подумай хорошенько и на этом остановись!» Он сделал такой упор на последние слова, что Ликсандру действительно остано вился и спросил: «Что ты хочешь этим сказать?» Драгомир взял его за руку и повел на бульвар Фердинанда. Они вышли неподалеку от Огненной Башни. «Оглянись на зад. Видишь дом с белым балконом? Перед ним горит фонарь». — «Вижу». «Хорошо.

Пойдем дальше. Сейчас только полночь, так что время у нас есть...» Когда подошли к Огненной Башне, Драгомир заставил Ликсандру обернуться. «Как далеко ты ви дишь?» — «До церковного двора». Драгомир кивнул и повел его дальше. Они прошли по бульвару Паке Протопопеску, миновали улицу Мынтулясы и вышли на улицу Отца Соаре. «Отдохнем», — предложил Драгомир, уселся на скамью и достал портсигар.

И тут Ликсандру не выдержал: «Ну ладно, что все это значит?» — «А то, что некогда эта земля принадлежала нам, была землей Каломфиров. Теперь, кроме домов, кото рые тебе известны, у нас ничего нет, и это потому, что один из моих предков, внук Каломфира, захотел, как и ты, узнать, где и как живут те, кто оказался под землей». — «Не совсем понимаю», — отозвался Ликсандру...

Фэрымэ перевел дух и закурил.

— Надо вам сказать, — заговорил он снова, улыбаясь, — что в те времена на улице Отца Соаре была знаменитая корчма, с большим выбором всяких блюд, с садиком, ук рытым под липами. Летом там появлялась девица, не то чтобы необычайно красивая, но дьявольски привлекательная. Все ее звали Ляна, хотя она качала головой и отвеча ла: «Меня совсем не так зовут!» Больше она ничего не говорила, потому что ей нрави лось окружать себя ореолом таинственности. Ляна пела, и люди приходили сюда даже из других околотков послушать ее, потому что она знала старинные, забытые другими песни и исполняла их, аккомпанируя себе на лютне, что даже по тем временам было весьма необычно. В эту-то корчму и затащил Драгомир Ликсандру, и они просидели там до самого утра. Ляна пела, глядя только на них, но они ее не очень-то слушали, потому что Драгомир в это время рассказывал о жизни Йоргу Каломфира. Закончив песню, Ляна прислушивалась к этим рассказам, положив лютню на колени. Драгомир заметил это и пригласил ее выпить с ними вина. Сидя перед кружкой, Ляна слушала и мечтательно, задумчиво улыбалась, потом вдруг вскочила, словно вспомнив о своих обязанностях, и, прижав лютню к груди, запела... Я вам рассказываю все это, — при нялся смущенно оправдываться Фэрымэ, — потому что у этой девушки, у Ляны, тоже была своя, необычайная история, и хотя Ликсандру никогда не пытался узнать ее до конца, многое случилось с ним лишь потому, что он познакомился с Ляной в ту ночь.

Дело в том, что этот Йоргу Каломфир был мужем Аргиры — наипрекраснейшей Ар гиры, как называли ее в те времена, то есть в начале восемнадцатого века. Женщина эта была одарена Богом всевозможными достоинствами: она была так красива, что слух о ее красоте дошел до Стамбула, а в Бухаресте память о ней хранилась еще более столетия, поскольку и в середине прошлого века лэутары распевали песни об Аргире.

Но она была не только красива, она обладала редкими по тем временам качества ми — любила театр и поэтов, была образованна и знала кроме румынского греческий, итальянский, испанский и французский языки. Однако был у нее один, но весьма су щественный недостаток: она была невероятно близорука, почти что слепа. Ее отец, знатный боярин, и муж, Йоргу Каломфир, потратили целое состояние на докторов, привозя их с юга и с севера. В домах между бульваром Паке Протопопсску и улицей Отца Соаре всегда жили доктора и шлифовальщики увеличительных стекол, которые содержали мастерские для испытания разнообразных окуляров и подзорных труб.

Возможно, от кого-то из европейских мастеров и услышал Йоргу легенды и поверья о волшебных кристаллах, которые лежат в земле и найти их могут только избранные люди, да и то с великим трудом. Может быть, мечта постичь подземную жизнь роди лась от великой любви к Аргире, ведь ему предсказано было: если вера в исцеление искренна, то Бог поможет найти тот кристалл, что вернет Аргире зрение. Со временем это стремление проникнуть в тайну подземного мира превратилось у Йоргу в неугаси мую страсть. В одном из своих погребов он устроил нечто вроде лаборатории, где кол довал вместе с чужеземными мастерами. И, как говорит легенда, Аргира вновь обрела зрение. Как это произошло — другая история, и, конечно же, в ту июльскую ночь, сидя в корчме на улице Отца Соаре, Драгомир не успел поведать ее, потому что Ликсандру не терпелось узнать о злоключениях Йоргу Каломфира, охваченного страстью позна ния подземных тайн. Наслушавшись всевозможных легенд и поверий, которые ему рассказывали чужеземные мастера: как зарождаются минералы и драгоценные кам ни от воздействия солнца и луны, как растут в горах железные жилы и как охраняют их кобальды и феи, — Йоргу вспомнил, что румынские крестьяне бросают на Пасху крашеную яичную скорлупу в речку, веря, что вода донесет ее до Страны Блаженных, где-то под землей, и что скорлупа возвещает этим Блаженным о наступлении Пасхи.

Тогда Йоргу позабыл и мастеров, и рудознатцев и принялся ездить по стране, по всем своим имениям, разыскивая стариков и старух и заставляя их рассказывать все, что они знают о Блаженных и об их подземном царстве. Но и старики не поведали ему больше того, что он уже узнал, а именно: Блаженные эти суть существа добрые и сер добольные, а там, под землей, они дружно молятся и питаются тем, что доставляют им доброхоты. Известно также про этих Блаженных, что некогда они жили на земле и только после того, как у них что-то случилось, ушли под землю. Йоргу вбил себе в голову, что это поверье скрывает в себе страшную тайну и тот, кому удастся проник нуть в нее, не только узнает, как попасть в подземный мир, но ему откроются и все остальные тайны, раскрывать которые Церковь не имеет права. И вот как-то раз, вер нувшись из деревни, Йоргу заперся на целый день в своем подвале. Потом он прика зал обить дверь в подвал железом и навесил на нее замок, чтобы без него туда никто не проник. Что он там делал, этого никто не знал. Однако в один прекрасный день испуганный Йоргу вылез из подвала и приказал собрать людей с ведрами и ушатами, чтобы вычерпывать воду. Целую неделю и ночью и днем без передышки работали люди, но вода все прибывала и прибывала. Йоргу совсем извелся, не спал, не ел, весь всклокоченный, стоял он возле лестницы и как в бреду твердил: «Скорей, скорей!» Но все было тщетно. Через неделю вода полностью залила подпал вместе с лестницей.

Тогда Йоргу воздел руки и воскликнул: «Господь не помог мне!» Он осунулся, и на бледном его лице ярко горели от бессонницы и усталости глаза. «Не помог мне Гос подь!» — повторил он несколько раз...

Фэрымэ перевел дух и, поклонившись, взял бокал с шампанским, который через стол протянула ему Анка Фогель. Потом закурил еще одну сигарету.

— А теперь, — снова принялся он за рассказ, — я должен уточнить, что легенду эту я узнал уже на следующий день в школе. Во время большой перемены ко мне в ка бинет пришел Ликсандру. Даже не пришел, а влетел, глаза его лихорадочно блестели.

Оглядываясь на дверь, словно опасаясь преследования, он подошел ко мне. «Госпо дин директор, — заговорил он шепотом, — прошу вас не сердиться и не спрашивать меня ни о чем, но позвольте мне спуститься в школьный подвал. Только не смейтесь, пожалуйста, и ни о чем не спрашивайте», — добавил он, видя мое полное недоумение.

В следующий миг дверь распахнулась и в кабинет вбежала девушка. Бросившись ко мне, она схватила меня за руки. «Господин директор, — закричала она, — не позво ляйте ему спускаться в подвал, иначе ему несдобровать!» — «Но кто ты такая? — спро сил я, стараясь высвободить руки. — Почему ты ворвалась, даже не постучавшись?» — «Если бы вы знали то, что знаю я, вы бы меня извинили, — проговорила она. — Люди зовут меня Ляна, хотя у меня совсем другое имя. Бог наказал меня за грехи, и я теперь пою по корчмам, хотя вовсе не для этого была рождена. Сейчас я пою в «Подсолнеч нике», вот тут, рядом с вашей школой. Вчера вечером я пела для них двоих, потому что они мне понравились, как только вошли. И я слышала, что рассказывал тот, вто рой, внук боярина. Я знаю, какая опасность подстерегает этого юношу, если вы раз решите ему спуститься в подвал...» Ликсандру все больше бледнел. «Не слушайте ее, господин директор, — заговорил он. — Ляне всюду мерещатся всяческие чары и кол довство... Пусть она выйдет вон и войдет второй раз, постучавшись!» — «Ничего не понимаю! — воскликнул я. — Садитесь оба и объясните толком, о чем речь. Начинай ты», — обратился я к девушке. «Не слушайте вы ее, господин директор! — вскочил Ликсандру. — Эта Ляна, вместо того чтобы развлекать посетителей, подслушивает их разговоры, ничего в них не понимая...» Резко повернувшись к Ликсандру, я посмотрел ему в глаза. Он залился краской и замолчал. «Я всю ночь не спала, — начала расска зывать Ляна. — И когда поняла, что он задумал, меня даже в дрожь бросило, так мне стало жалко его. Ощутив его горячую натуру, я догадалась, что его ожидает, и сказала себе: это просто грешно, если пропадет такой молодой мальчик, еще не отведавший любви. Потому-то я и не спала, а подстерегала его возле школы. Я ведь знала, что он явится сюда! Умоляю вас, господин директор, Господом Богом прошу, не позволяй те ему спускаться в подвал!» — «Почему же?» — воскликнул я, ничего не понимая.

«Сейчас объясню», — начала было Ляна, но Ликсандру перебил ее: «Я сам нее скажу, но только вам одному». — «А я отсюда не уйду! — пылко воскликнула Ляна. — Пок лянитесь, что не пустите его в подвал!» — «Клясться я не стану, потому что не знаю, о чем идет речь, — отвечал я. — Но можешь быть уверена, я не разрешу ему спуститься вниз, не выслушав тебя еще раз. А теперь, будь добра, оставь нас вдвоем и подожди в садике».

Когда мы остались одни, Ликсандру рассказал мне о занятиях Йоргу Каломфира, о которых узнал накануне ночью. Этот Йоргу несколько часов наблюдал, как прибы вает вода, и наконец позвал старого ключника. «Скажи, кто из нашего рода умер в этом доме?» — «В этом доме, боярин, никто не умирал, — отвечал ключник. — Сам боярин Каломфир умер на винограднике. А ваши родители — они померли не здесь, а в старом доме». И указал через двор. «Господь Бог отобрал у меня разум!» — восклик нул Йоргу, хлопнув себя по лбу. Он поднялся из кресла и объявил людям: «Больше нечего бояться, вода пойдет на убыль». Действительно, так оно и случилось: с той ночи уровень воды начал снижаться, а через неделю она исчезла совсем. Что осталось от лаборатории Йоргу, это никому не ведомо, потому что, как только сошла вода, он спустился в подвал и запер за собой дверь, а когда вышел оттуда, то вынес всего лишь небольшой ящичек. Все же остальное сокрушил молотком. Однако вскоре после этого он обосновался в подвале старого дома. Приказал навесить там железную дверь и про падал за ней дни и ночи. Через несколько месяцев повторилась та же история: Йоргу выскочил на лестницу, призывая слуг с ведрами и ушатами, и, пока они откачивали воду, в отчаянии сжимал лицо ладонями: «Не помог мне Господь...» Но несколько месяцев спустя он в третий раз принялся за свое дело, разузнав, что в глубине сада в стародавние времена стояли какие-то постройки. Их снесли еще его предки, чтобы на том месте построить конюшню. Действительно, под конюшнями оказался подвал, где Йоргу и обосновал третью свою лабораторию.

Что было потом, можно только предполагать, потому как вскоре Йоргу продал часть принадлежавшей ему земли и уехал за границу. «Вот что рассказал мне минув шей ночью Драгомир, — заключил Ликсандру. — Только мне и в голову не пришло, что Ляна все подслушала. И теперь я прошу вас об одном: разрешите мне спустить ся в подвал. Не знаю, известно ли вам, что земля, на которой стоит теперь школа, принадлежала боярину Каломфиру». — «И этот участок, и все соседние, — возразил я ему, — принадлежали Мынтулясе». — «Мне это известно, — отвечал Ликсандру. — Известно и то, как он ими завладел. И возможно, именно где-то здесь, на этой улице, и даже на месте школы, остались знаки». — «Какие знаки, Ликсандру?» — «А вот это го, господин директор, я не могу вам сказать», — залился краской Ликсандру. «Хо рошо, не говори...» Я поднялся, встал и Ликсандру, мы вышли во двор. Ляна, увидев нас, бросилась навстречу. «Что вы скажете?» — обратилась она ко мне. «Спустимся все вместе», — ответил я. Ляна упала на колот и обняла мои ноги. «Не оставляйте его, господин директор! Ведь неведомо, что может случиться!» — «Не бойся, девушка, — успокоил я ее, поднимая. — В нашем подвале никогда не бывало чудес». — «Откуда вы можете знать!» — воскликнула Ляна. Но это меня не остановило. Отыскав ключ от подвала и прихватив три свечи, потому что лампочка была только при входе, я пер вым начал спускаться вниз. Ляна держалась за спиной Ликсандру, готовая мгновенно заключить его в объятия, если что-то будет ему угрожать. Так мы блуждали по подва лу, пожалуй, с четверть часа. Ликсандру, бледный, стиснув зубы, осматривал своды, освещал свечою песок на полу, касался рукою каменной кладки, как будто отыски вая неведомые знаки. Вдруг он резко обернулся и заявил: «Здесь ничего нет. Можно возвращаться». Ляпа кинулась к нему, обняла и расцеловала в обе щеки. «Дай тебе Бог здоровья!» Потом схватила мою руку и поцеловала ее. «А вам столько же счастья, сколько доброты в вашем сердце!»...

Так я с ней и познакомился, — улыбнулся Фэрымэ. — В этот же вечер я отпра вился в «Подсолнух», чтобы послушать, как она поет. Голос ее прямо-таки заворожил меня. Чем напугала ее история, рассказанная Драгомиром, этого я не знаю. Но могу сказать, что напрасно она радовалась и целовала Ликсандру. Потому что юноша и не подумал утихомириться. На другой же день он пошел по соседям, всюду добиваясь разрешения осмотреть подвалы. Когда об этом узнала Ляна, отговаривать Ликсандру было уже слишком поздно. А что навлекло на их бедные головы эта страсть Ликсанд ру лазить по подвалам, того и за много ночей не расскажешь...

— Отдохните и выпейте шампанского, — предложила Анка Фогель, протягивая через стол бутылку.

Растроганный Фэрымэ вскочил, принял бутылку и наполнил свой бокал. Потом обошел письменный стол и поставил бутылку на место, на серебряный поднос.

— Выпейте, выпейте, — добродушно настаивала Анка Фогель.

Улыбаясь и неустанно кивая головой, Фэрымэ мелкими глотками выпил шам панское и довольно вздохнул. Потом взял сигарету и несколько минут мечтательно курил, прикрыв глаза.

— Да, — вдруг произнес он. — Эта страсть долгое время владела Ликсандру. Он ходил из дома в дом по всему кварталу и просил у хозяев разрешения осмотреть под вал. В большинстве случаев его гнали прочь и даже угрожали отдать полиции, но были и такие, кто разрешал. Ликсандру спускался в подвал со свечами и электричес ким фонариком, быстро осматривал стены, порою задерживаясь, если ему казалось, что под плесенью могут скрываться какие-то знаки. Выбравшись на свет, еще более бледный и осунувшийся, он в благодарность читал хозяевам дома стихи. Стоя на по роге, он всегда начинал с «Меланхолии» Эминеску, и если ему казалось, что стихи нравятся, то принимался за сонеты Камоэнса... Так и стоял он, приложив одну руку к груди, а другой держась за дверную скобу. Никто не понимал, что с ним происходит, одни смотрели на него с жалостью и сочувствием, потому что в такие минуты Ликсан дру был особенно красив, другие, глядя на его бледное лицо, испачканные плесенью руки и слушая непонятные стихи, ощущали к нему явную неприязнь. Зато женщины, и особенно служанки, были в него влюблены. Они вздыхали, видя, как он бродит по одним и тем же улицам: весной — рано утром, летом — после захода солнца, когда, как ему представлялось, люди становятся более отзывчивыми и он может добиться успеха даже в тех домах, где неделю или месяц тому назад его гнали прочь. Иногда и я из окна кабинета видел, как он, задумчивый и грустный, бредет под цветущими абрикосовыми и персиковыми деревьями, потому что возле школы в те времена рос ло много фруктовых деревьев и весною все они казались покрытыми снегом. Если было свободное время, я окликал его через окно или выходил на улицу и заводил с ним разговор. «Все еще ищешь, Ликсандру?» — спрашивал я его скорее в шутку, чем всерьез. Ликсандру мгновенно возбуждался и отвечал, сверля меня своими черными, лихорадочно блестевшими от недосыпания глазами: «Если бы вы знали то, что знаю я, господин директор, вы бы не смеялись. Я многое узнал, расспрашивая Драгомира, и чувствую, что знаки где-то здесь, именно здесь, между бульваром Отца Соаре и про спектом Мошилор». Как-то раз он заявил: «Будь у меня миллиард, я бы скупил все эти дома. И вы, и историки, и археологи только бы диву дались, узнав, что я извлек бы из этой земли, из-под этих тротуаров! — воскликнул он, стуча каблуком по каменной плите. — Человеческие поселения, куда более древние, чем вы полагаете. Но не они интересуют меня, не их я ищу. Это вас должны интересовать археологические клады, укрытые здешней землей и фундаментами местных домов...» — «Ликсандру! — пре рвал я его. — Ты образованный молодой человек, уже не ребенок. Ну как тебе удастся найти Йози, который якобы вот уже столько лет живет под землей? Неужели ты мо жешь в это поверить?» Ликсандру испытующе посмотрел на меня и грустно улыб нулся: «Весьма печально, господин директор, что вы полагаете, будто я немножко тронулся. Я прекрасно знаю, что Йози жив, но обитает он, конечно, не здесь, не под землей, не у нас под ногами. — И он снова постучал каблуком по тротуару. — Однако знаки, о которых я вам говорил, нужно искать прелсде всего под землей». — «Какие знаки, Ликсандру?» — «Видите ли, — улыбнулся он, — этого я вам сказать не могу.

Прежде чем понять эти знаки, их нужно знать...» Ликсандру поклонился и исчез под сенью цветущих абрикосов.

Иногда я встречал его в корчме на улице Отца Соаре, где он слушал Ляну. Обычно он приходил туда с Драгомиром. Однажды Ликсандру отвел меня в сторону и сказал:

«Пусть вам не покажется странным, господин директор, но Ляпа хранит страшную тайну. А иначе откуда ей известно про знаки? Я убежден, что она их знает. Вы помни те, как она старалась меня удержать? Почему она подозревала, что спускаться в под вал опасно? Ведь ни вы, ни кто другой этого не боялись. Почему же боялась она? Эта девушка что-то знает. Я слушаю, как она поет, она часто поет для нас с Драгомиром, а иной раз и для меня одного. Есть у нее песня, после которой она всякий раз подходит к нам и понимающе улыбается. Только после этой песни, — подчеркнул он. — А откуда она знает тайну, не говорит». — «Какая же это песня?» — поинтересовался я. «Послу шайте Ляну, господин директор, и сами догадаетесь. Она поет ее каждый вечер...» Так вот и случилось, что я тоже стал наведываться в корчму на улице Отца Соаре, чтобы послушать Ляну, и тоже подпал под ее чары. Ходили даже слухи, будто она вскружила мне голову. Но это неправда. Ляна мне нравилась, как множество других юношей и девушек, сияющих молодостью, мечтательных и отважных, как и все, кто таил в себе что-то особенное, кто видел в жизни не только то, что видим мы, люди озабоченные и ограниченные. Я ходил слушать Ляну и потому, что мне полюбилась сама корчма. Во обще я был неравнодушен к улице Отца Соаре, потому что, должен вам сказать, весь этот мой квартал — Мынтуляса и Отец Соаре...

Анка Фогель вдруг расхохоталась.

— Не надо, Фэрымэ, — сказала она и налила себе шампанского. — Не столь под робно, иначе мы просидим до рассвета. Чуть больше последовательности. Меня ин тересует, что произошло на свадьбе Оаны и как сложилась ее жизнь с этим эстонцем после свадьбы.

— Я как раз и предполагал к этому вернуться, к свадьбе, — заулыбался старик. — Но для того чтобы понять смысл событий, следует знать, что двоюродная сестра Дра гомира, та красивая и странная девушка, которую звали Замфирой, воспылала любо вью к Оане и стала по вечерам навещать корчму ее отца, а иногда забегала и днем со своим альбомом, чтобы делать зарисовки. Что же ей нужно было от Оаны? История Замфиры тоже весьма загадочна.

Фэрымэ вдруг смутился и замолчал, взглянув на Анку Фогель.

— История Замфиры... — мечтательно повторила Фогель. — Она длинная? — лу каво спросила товарищ министр.

— Подлинная ее история, — безмятежно начал Фэрымэ, — длится немногим бо лее двухсот лет, ибо все, что происходило на протяжении этого времени, происходило только ради того, чтобы ей казалось, будто она похожа на ту самую Замфиру, которая, если вы помните, вернула зрение Аргире.

Анка Фогель вновь рассмеялась.

— Фэрымэ! — воскликнула она, качая головой. — Вы странный человек... Возь мите эту пачку сигарет, чтобы все лучше припомнить. На сегодня хватит. Возможно, что мы с вами еще встретимся. Доброй ночи!

Она протянула руку через письменный стол. Фэрымэ вскочил, принял руку и коснулся ее губами.

— Премного вам благодарен, — забормотал он, — премного благодарен за сига реты и за доверие...

Он продолжал писать каждый день, но теперь уже тщательно обдумывал и вни мательно перечитывал каждую страницу, прежде чем передать охраннику. Он отдавал себе отчет, что помимо воли постоянно возвращается к событиям, которые кажутся ему важнейшими, но если чего и страшился, то не самих повторений, а неправильных толкований, порожденных несколькими вариантами одних и тех же историй. Фэрымэ понял это, когда через несколько недель вновь очутился в кабинете Думитреску.

— Можно сказать, что я желаю вам добра, — начал Думитреску вместо приветс твия. — Но сам себя спрашиваю: почему? Ведь я же не писатель и по характеру своему вовсе не склонен обмирать при имени артиста или писателя, что случается со многи ми, кто здесь работает. Возможно, вы поняли, — тут губы его скривились в горькую усмешку, — что ваши россказни прошли через многие руки и их читали даже люди, облеченные большой ответственностью, уже не говоря о писателях, как молодых, так и пожилых.

— Этого я не знал, — Фэрымэ залился краской, — не знал, что...

— Теперь знаете, — оборвал его Думитреску. — Хочу обратить ваше внимание также и на то, что для меня литературные достоинства ваших показаний не имеют никакого значения. Меня интересует исключительно ход следствия, об этом я и хочу побеседовать с вами. Из многих, слишком многих сотен страниц, которые вы испи сали к настоящему времени, из всех устных показаний, какие вы дали, становится со вершенно очевидной связь Ликсандру с Дарвари.

— Они были друзьями еще с начальной школы...

— Я не говорю ни о начальной школе, — прервал Думитреску, — ни об их дружбе с Оаной, Замфирой и другими. Я говорю об их связи в тридцатом году, когда Дарвари вместе со своим самолетом оказался в России.

— Они и тогда были друзьями...

— Из ваших показаний этого не следует. Вы противоречите сами себе. Я как-ни будь покажу выдержки из ваших показаний, и вы убедитесь, что путаетесь, а иногда и противоречите себе. Мне бы не стоило говорить вам об этом, — тут Думитреску сделал многозначительную паузу, — но вполне возможно, что, сам того не замечая, я желаю вам добра. Я задаю себе вопрос: вы путаетесь потому, что не помните досконально, как было дело, или же потому, что хотите что-то скрыть? Если вы действительно хоти те что-то скрыть, то могу вас заверить, вы тешите себя иллюзиями. Л в вашем весьма почтенном возрасте питать какие-либо иллюзии было бы опрометчиво...

Наступило молчание.

— Я понял, — заговорил Фэрымэ, пытаясь улыбнуться. — Понял и очень вам бла годарен. Скрывать я ничего не собирался. Но я понимаю, почему у вас создается такое впечатление: когда события изложены не столь полно, как это следует, порой возни кает путаница, отчего и некоторые подробности выглядят так, будто противоречат це лому. Как учитель, я понимаю это. Поэтому впредь я буду внимательней и постараюсь писать как можно четче.

— Это в ваших же интересах. — Думнтреску нажал на кнопку. — Между про чим, — тут он пристально посмотрел в глаза Фэрымэ, — могу сообщить вам один факт, о котором сами вы никак узнать не могли: Дарвари не добрался до России. И самолет, который он угнал, тоже не нашли, хотя и с нашей, и с русской стороны велись долгие поиски. Надеюсь, вы понимаете, что это значит...

В тот день Фэрымэ почти ничего не написал. Долго сидел он сжав виски руками и склонясь над бумагой. Наконец пришло решение, и он начал выстраивать даты: (Аргира), 1840 (Селим), октябрь 1915 (Йози), осень 1920 (свадьба Оаны), 1919- (Марина), 1930 - Дарвари... Тут он остановился и невидящим взглядом уставился на цифры. Потом, точно очнувшись, принялся тщательно и методично все это вымары вать, часто макая перо в чернильницу.

На следующий день он снова принялся описывать события 1914—1915 годов, вплоть до исчезновения Йози, но уже сжато и четко. С этого момента он каждый день резюмировал, сухо, в казенном стиле, всю цепь событий, предшествовавших исчезно вению сына раввина, которые в то же время имели прямое или косвенное отношение к улице Мынтулясы.

Прошло около недели, и охранник вновь разбудил его среди ночи.

— Пожалуйста, машина пришла. Прошу на прогулку, — улыбнулся он.

Фэрымэ приехал на виллу за полночь. Ан-ка Фогель сидела за письменным сто лом перед грудой бумаг и курила. Рядом на маленьком столике стояли две бутылки шампанского.

— Добрый вечер, Фэрымэ! — воскликнула она. — Садитесь и закуривайте. — И через стол протянула пачку сигарет. — Расслабьтесь. Выпейте шампанского. — И она разлила вино по бокалам.

— Большое спасибо, — закивал Фэрымэ.

— Переведите дух, а потом продолжите свой рассказ. Но не так, как вы любите:

все, что в голову взбредет, а только то, что интересует меня. К примеру, сегодня рас скажите о свадьбе Оаны.

— Если вы позволите, я бы начал с истории Замфиры...

— Вы же говорили, что она растянулась на двести лет, — улыбнулась Анка Фо гель.

— Я изложу наикратчайшим образом. Ведь если вы не будете знать, что произош ло двести с лишним лет тому назад, вы не поймете свадьбы Оаны, а тем более того, что случилось после нее.

Анка Фогель пожала плечами и снова наполнила свой бокал шампанским.

— Возможно, вы припоминаете, — начал Фэрымэ, — что жена боярина Йоргу Каломфира, прекрасная Аргира, была весьма слаба глазами. Она обожала книги, но не могла прочесть их собственными глазами, а только брала в руки, гладила, подно сила к лицу, чтобы разобрать хотя бы название, а потом передавала своей компань онке, гречанке, чтобы та читала вслух. Помимо стихов, романов и описаний всячес ких путешествий Аргире необычайно нравился театр. Это была подлинная страсть, и лишь только она обвенчалась с Каломфиром, как тут же попросила разломать в доме стену, разделявшую два больших зала, и заменить ее колоннами, а также устроить сцену. Сама она была столь близорука, что участвовать в спектаклях не могла, хотя и очень этого хотела. Так что она довольствовалась тем, что придумывала костюмы для своих знакомых и их детей, которые разыгрывали разнообразные сцены. Арги ра любила костюмы ярких, ослепительных цветов. Она сама выбирала сукна, бархат, шелк и сочетала их так, чтобы они бросались в глаза: огненно-красный бархат — с белоснежной чесучой, шерстяные ткани, шитые золотом, — с турецкими шелками, зелеными, голубыми, оранжевыми, потому что цвета она различала и издалека. Во время спектаклей она сидела в кресле прямо напротив сцены и следила за текстом, потому что сама знала его наизусть. Муж ее, как я уже говорил, потратил целое со стояние на докторов и шлифовальщиков стекол. Но все было напрасно: какие бы очки она ни надевала, глаза ее начинали слезиться. Ни один врач не доискался до причины, почему глаза Лргиры не выносили никаких увеличительных приборов.

Лекари и знахари перепробовали все мыслимые и немыслимые снадобья и зелья, но все было тщетно, пока в один прекрасный день после утренней воскресной литур гии не поднялась к ней в комнату молодая девушка из ближнего села. «Я — Замфи ра, — заявила она. — Я умою тебе лицо этой водой, и Господь Бог вернет свет твоим глазам...» Так все и произошло: Аргира умылась целебной водой и стала видеть, как видят все люди. Она обняла Замфиру, осыпала ее подарками и каждый день стала приглашать ее в свои покои. Вскоре она выдала Замфиру замуж за доверенного че ловека своего отца — Мынтулясу, подарив ей дома и земли, на которых потом и вы строилась улица Мынтулясы, но это уже другая история, и, возможно, я ее расскажу в другой раз, когда будет случай... Теперь же я хочу рассказать вам, — продолжал Фэрымэ, закуривая новую сигарету, — что кузина Драгомира, скульпторша, чье на стоящее имя было Марина, с детских лет знала все эти истории и Замфира представ лялась ей вроде святой. Марина была даже похожа на Замфиру, а может, она и была Замфирой, вернувшейся на землю спустя двести лет, чтобы научить людей видеть.

Марина считала, что люди разучились смотреть вокруг себя и все грехи и все зло проистекают от того, что в наши дни люди почти ослепли. А чтобы излечить их от слепоты, есть только одно средство: научить их смотреть произведения искусства, и в первую очередь скульптуру. Поэтому-то она и питала такую слабость к Оане, пос тоянно навещала корчму и рисовала девушку, заполняя набросками целые альбо мы. Она утверждала, что Оана достойна быть моделью для богини.

— Нет, Фэрымэ, — подняла руку Анка Фогель, — это меня не интересует. Я вас просила рассказать про свадьбу Оаны.

— Через несколько минут доберемся и до свадьбы, — краснея, подтвердил Фэ рымэ. — Ведь на свадьбе Оаны в монастыре Пасеря была и Марина, и остальные ее друзья.

— Когда была свадьба?

— Осенью двадцатого года.

— А все, что вы рассказывали про Марину, которая называла себя Замфирой, когда происходило?

— Примерно за год до свадьбы, значит, в девятнадцатом году.

— Ну хорошо. Оставим все это и перейдем прямо к свадьбе.

Фэрымэ опустил голову и принялся растирать колени.

— Если вы настаиваете... Я только попрошу еще две-три секунды, чтобы сооб щить, что Марина только-только начала ваять свое «Рождение Венеры», когда Оана попросила разрешения у отца отправиться в горы. Так что в то лето Марина осталась без модели. В полном отчаянии она собрала своих знакомых юношей, и они пировали все ночи напролет. Нужно сказать, что никто из них никогда еще не бывал в таком богатом боярском доме...

— Две-три секунды уже давно прошли, — напомнила Анка Фогель.

— Прошу прощения. Хотя это и странно, но я никак не могу перескочить через некоторые подробности, на первый взгляд совсем незначительные и все-таки решаю щие для последующих событий. Я должен вспомнить этот старый богатый дом, пото му что в нем проживали тетки Марины — две старухи, у которых, казалось, не было и одного ума на двоих, но это только казалось...

— И какое это имеет значение? — сухо оборвала его Анка Фогель.

— А вот какое. Эти старушки постоянно твердили мальчикам, которым, прошу заметить, в ту пору не было и двадцати лет: «Смотрите не влюбитесь ненароком в Марину, потому что она суженая Драгомира. Только за Драгомира она должна вый ти замуж, иначе угаснет наш Фэрымэ неожиданно замолчал, испугавшись не столь ко телефонного звонка, сколько резко изменившегося выражения лица Анки Фогель.

Мрачно глянув на телефон, она раздавила в пепельнице только что зажженную си гарету. Потом сняла трубку и поднесла ее к уху, выдавливая из себя улыбку. Фэрымэ вдруг стало страшно, и он отвернулся к книжному шкафу.

— Понятно, — услышал он ее шепот.

Последовала пауза, потом прозвучало несколько слов на русском языке, и трубка опустилась на рычаг.

— Фэрымэ, — прозвучал как будто посторонний голос, — вы счастливый чело век.

Анка Фогель налила бокал шампанского, выпила его до дна и закурила новую сигарету.

— Только не знаю, приносите ли счастье другим. Но это мы узнаем позднее. Во всяком случае, все может оказаться еще более таинственным, чем вы рассчитывали, когда начинали выдумывать историю с Оаной и Замфирой.

— Даю вам честное слово... — зашептал, бледнея, Фэрымэ.

— Прошу не перебивать. Мне совершенно безразлично, все или не все приклю чения, о которых вы пишете и рассказываете, придуманы вами. Но возникает малень кая психологическая проблема, которую я хотела бы разрешить. Проблема такая: за чем вы по ходу рассказа придумываете разных действующих лиц? В надежде оттянуть время и таким образом спасти себя? Но я не понимаю, чего вы боитесь, не понимаю, что это за опасность, которой вы так хотите избежать...

Фэрымэ побледнел еще больше и непроизвольно принялся растирать колени.

Но сказать что-либо не решался, хотя Анка Фогель смотрела на него и вроде бы ожи дала ответа.

— Во всяком случае, — заговорила она, еще раз наполняя бокал, — человек вы ве зучий. Ведь вы и не знаете, какой сюрприз приготовили мы вам этой ночью. Вам даже в голову это прийти не может! — Лицо ее искривилось вымученной улыбкой. — Я хо тела после трех часов, когда, как вы говорите, Господь Бог спускается на землю, про гуляться вместе с вами по улице Мынтулясы, чтобы вы показали мне и вашу школу, и корчму, и дома с глубокими подвалами...

— Этой улицей нужно любоваться летом, — горячо заговорил Фэрымэ. — Пожа луйста, приезжайте летом, когда деревья у нас просто ломятся от вишни и абрико сов!

Лика Фогель бросила на старика пристальный взгляд и принялась отпивать шам панское мелкими глотками.

— Как я сказала, вам повезло. Я никогда не узнаю, что вы выдумали, насколько исказили все события, потому что по улице Мыту лясы пройти нельзя...

Она расхохоталась, увидев, как испуганно поднялся из кресла Фэрымэ.

— Точнее, — продолжала она, — нельзя пройти сегодня ночью. Нам с вами не льзя. Так что, как видите, жизнь куда сложнее, чем это следует из ваших рассказов...

Она нажала на кнопку, и тут же появился дежурный.

— Дайте ему сигарет и быстренько посадите в машину.

Анка Фогель резко поднялась из-за стола, пересекла комнату и исчезла за гарди ной, закрывавшей выход на балкон. Тщетно пытаясь унять дрожь, Фэрымэ склонился в глубоком поклоне. Ощутив руку дежурного на своем плече, он покорно вышел из ка бинета. Во дворе их поджидала группа мужчин в длинных шинелях, не было ни одной знакомой физиономии, и он почувствовал, что ноги стали ватными. Он бы и упал, не поддержи его дежурный.

— Что она еще сказала? — спросил кто-то из военных, которые тут же окружили их.

— Сказала, чтобы я дал ему сигарет.

Когда Фэрымэ очнулся, он сидел на стуле в каком-то весьма странном и плохо ос вещенном помещении, потому что видел перед собой только стол и двух незнакомых за этим столом, взиравших на него вроде бы с любопытством и все-таки достаточно равнодушно.

— Прошу меня извинить, — заговорил Фэрымэ, удивленно оглядевшись вок руг. — Я так устал, что не очень понимаю, как оказался здесь. Я имел честь быть гос тем товарища министра Анки Фогель.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.