WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

МИРЧА ЭЛИАДЕ ГАДАЛЬЩИК НА КАМЕШКАХ ImWerdenVerlag Mnchen 2005 СОДЕРЖАНИЕ Двенадцать тысяч голов скота. Перевод Т. Ивановой........................... 3 Дочь капитана. Перевод Т. Свешниковой

................................................10 Гадальщик на камешках. Перевод Т. Свешниковой................................21 На улице Мынтулясы. Перевод Ю. Кожевникова................................... 38 Змей. Перевод М. Кожевниковой.............................................................. 89 Вяч. Вс. Иванов. Мирча Элиаде и фантастический реализм XX века................150 © Мирча Элиаде. Гадальщик на камешках.

Спб., «Азбука», 2000.

© «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2005 OCR и вычитка: Хиггинс, higgins@russianlondon.com http://imwerden.de Двенадцать тысяч голов скота Человек поднял над столом пустую бутылку и, глядя на трактирщика, много значительно потряс ею в воздухе, — мол, пора принести еще вина. Потом вынул из кармана пестрый платок и стал рассеянно вытирать лоб. Человек был не старый, ладно сложенный, хоть и полноватый, с круглым, налитым кровью невыразитель ным лицом.

Трактирщик, приволакивая ногу, двинулся к нему.

— Коли до сих пор их нет, видно, уж ничего не будет, — сказал трактирщик, ставя графин перед посетителем. — Уже почти двенадцать...

Человек вертел в руках пестрый платок и озадаченно улыбался.

— Видно, уж ничего не будет, — чеканя каждое слово, повторил трактирщик.

Будто только тут расслышав его слова, человек торопливо отыскал часы и, отки нув назад голову, долго издали разглядывал стрелки, сдвинув брови и не мигая.

— Без пяти двенадцать, — вымолвил он наконец с расстановкой, будто не веря собственным глазам.

И вдруг быстрым движением отстегнул часы от толстой золотой цепочки на по ясе и с загадочной улыбкой протянул их трактирщику:

— Ты только возьми их в руки. Ну что? Как думаешь, сколько они стоят?

Трактирщик долго размышлял, взвешивая часы то в одной, то в другой руке.

— Тяжелые, — наконец произнес он. — Видать, не золотые. Для золотых слиш ком тяжелые.

— Царские часы! — сообщил посетитель. — Я купил их в Одессе. Они принадле жали царю.

Трактирщик изумленно покачал головой и собрался вернуться к стойке, когда человек удержал его за руку и представился:

— Я — Горе. Бери бокал и приходи со мной выпить, — продолжал он. — Янку Горе — человек надежный и с будущим, — друзья так говорят обо мне.

В окне зазвенело единственное уцелевшее стекло: мимо проехал тяжело гружен ный грузовик. Горе сидел подперев подбородок и с улыбкой следил за трактирщиком.

Трактирщик вытащил из-под стойки бокал, долго стряхивал его, потом старательно разглядывал — достаточно ли чистый. С бокалом в руке, все так же приволакивая ногу, направился к столу, молча сосредоточенно налил себе из графина, и тут Горе, понизив голос, спросил:

— Ты такого Пэунеску знаешь?

— Из Министерства финансов? — живо откликнулся трактирщик.

Он поднес бокал к губам, но не выпил, будто в последнюю минуту вспомнил о чем-то.

— Из Министерства финансов, — подтвердил Горе.

Трактирщик опрокинул бокал и отер губы тыльной стороной ладони.

— Он жил здесь рядом, в доме четырнадцать, но теперь переехал. После бомбеж ки, — прибавил он и насмешливо подмигнул. — Говорят, получил приказ из минис терства.

И он снова хитро подмигнул. Но Горе не заметил. Он протянул руку и, нащу пав на столе свой пестрый платок, стал снова рассеянно и будто нехотя утирать лоб и щеки, а потом вдруг сказал:

— Мне он ничего не говорил. Сказал только, что, если чего понадобится, не ис кать его в министерстве, а идти прямо на улицу Красавицы. Но в доме четырнадцать уже никто не живет. Ни души...

— Он переехал после бомбежки, — повторил трактирщик, снова неспешно воз вращаясь к стойке. — Сколько же тогда погибло людей!

Вошли два шофера и молча уселись у неразбитого окна. Вид у них был мрачный.

Горе, держа часы в вытянутой руке, разглядывал циферблат.

— Десять минут первого, — тяжело вздохнув, сообщил он.

— Теперь уж, видно, не будет. Сегодня пронесло. С Божьей помощью пронесло...

Горе торопливо засунул в карман жилетки часы, хлопнул по столу и крикнул:

— Счет, начальник, я тороплюсь! Потом не без усилия встал, взял шляпу и не твердыми шагами подошел к стойке.

— У меня дела. Тороплюсь, — несколько раз повторил он громко, будто обраща ясь ко всем в трактире.

Отсчитал несколько банкнот, не дожидаясь сдачи, крепко пожал руку хозяину и со словами: «Ты еще услышишь обо мне, ты еще услышишь о Янку Горе» — вышел.

Улица обдала его ласковым теплом майского полдня. Пахло шиповником и на гретой щебенкой. Горе нахлобучил шляпу и медленно пошел прочь.

— Мошенник! — прошипел он сквозь зубы, проходя мимо дома номер четырнад цать.

Это был ничем не приметный дом с потрескавшейся штукатуркой, каких много в предместье.

— Жулье! Меня кормит обещаниями, а сам смылся. Трус и жулик! Сгинул, ук рылся в безопасном месте с моими тремя миллионами! Оставил меня здесь под бом бежкой.

От злости Горе быстро дошагал до конца улицы и вдруг остановился как вкопан ный, несколько раз выругался и почти бегом вернулся назад. Перед домом четырнад цать он снял шляпу и всей ладонью надавил на кнопку звонка. Он долго стоял так, держа в одной руке шляпу, а другой давя на звонок и прислушиваясь к долетавшему из пустого дома одинокому, зловещему звуку. На лице у него выступили капли хо лодного пота, но что-то мешало ему снять руку со звонка и сгинуть. Может, все та же злость.

И тут — невероятно! — пронзительный звук сирены. Горе почувствовал: сейчас обмякнут ноги — и в отчаянии поднял глаза к небу. По выцветшей его голубизне бес порядочно сновали белесые облака, точно еще не решив, куда держать путь. «Совсем спятили! Уже больше двенадцати, и чего им неймется?» — пронеслось у него в голове.

Ему показалось, будто в соседних домах захлопали двери, кто-то переговаривался, и молодой женский голос истошно крикнул:

— Ионикэ! Где ты, Ионикэ!

Горе испуганно огляделся по сторонам и вдруг, решительно наклонившись впе ред, бросился бежать вверх по улице. Сирена испустила длинный истошный вопль и стихла. «Шесть тысяч голов скота, и притом отборного качества, — внезапно подумал Горе. — У меня и разрешение на экспорт есть. Вот только бы Министерство финансов утвердило...» И в эту минуту увидел пришпиленное к забору знакомое объявление с черным указующим пальцем: «Противовоздушное убежище в 20 метрах».

Кровь прилила к его лицу, и он припустился еще быстрее. Он был уже у калитки и открыл ее, когда услышал где-то рядом короткий свисток постового.

Ведомый черным указующим пальцем объявления, Горе направился к какому то погребку в глубине двора. На двери его большими буквами значилось: «Убежище для 10 человек». «Не успели еще набежать. Найдется местечко», — подумал Горе и открыл дверь. Пол комнаты был цементный, окно наглухо заштукатурено. С потол ка свисала грязная лампочка. По стенам стояли несколько мешков с песком и ведро воды. В центре комнаты — деревянные скамьи. Когда он вошел, старик и две женщи ны устремили на него любопытный взгляд.

— Доброе утро, — сказал Горе, с трудом переводя дух и тем не менее заставляя себя улыбнуться. — Ну и бежал же я, — добавил он, утирая щеки платком. — А я ду мал — сегодня они не прилетят.

— Говорю я вам, эта тревога не настоящая, — вступил старик неожиданным ба сом. — Я сегодня утром слышал по радио: сейчас устраивают учебные тревоги. Вот и вчера вечером объявляли... Это учебная!

Он говорил явно распаляясь. Это был благородного вида старец с еще красивым лицом и густой, почти совсем поседевшей шевелюрой;

он то и дело мигал от набе гавшей слезы. Одна из женщин раздраженно на него глянула. Возраст ее было оп ределить трудно, но скорее всего она была стара. На широкоскулом нечистом лице выделялся большой, почти бесформенный рот с неровными пожелтевшими зубами.

Наградив старика насмешливым взглядом, она резко вернулась к своей соседке:

— Я, барышня, здесь не останусь! Не нравится мне в погребе. Сегодня у меня с утра левый глаз так и дергается. Не к добру это...

— Елисавета! — попыталась осадить ее соседка.

— По мне, барышня, лучше нам вернуться домой, — снова затараторила Елисаве та. — У нас-то дома лучше. По мне...

— Елисавета! — вдруг прикрикнула «барышня». — Не серди меня, у меня кровь бросается в голову, того и гляди, опять станет дурно!

«Барышне» было лет пятьдесят. Сухая, с длинным носом и холодными выцвет шими глазами, одетая скромно, но не без кокетства, она нервно куталась в бледно-ро зовую шаль. Горе вдруг понял, что перед ним знатная дама, закивал головой и попро сил разрешения сесть рядом со стариком. Никто не удостоил его ответом.

— Я из Питешти, — заговорил он, немного смешавшись. — Сюда приехал по де лам. Двенадцать тысяч голов породистого скота. И разрешение на экспорт у меня есть... Я — Горе, Янку Горе! — представился он уже тише, оглядел всех по очереди, и плутовская улыбка вспыхнула на его губах.

Но похоже, никто его не слушал. На него смотрели как на пустое место. Елисаве та без конца крестилась и шептала молитвы.

— Ты соли взяла? — раздраженно спросила хозяйка.

Елисавета, продолжая шептать молитву, покачала головой.

— Да перестань ты молиться, вот накличешь беду! — прикрикнула хозяйка.

Горе, который тоже собрался было перекреститься, не посмел, только сказал:

— Может, на наше счастье, пролетят мимо, к Плоешти. Может, они только так, попугать нас. Их ведь Плоешть интересует, буровые скважины. Нефть...

Никто не отозвался.

— Я собственными ушами слышал сегодня утром по радио, что будет учебная тревога, — настаивал старик, снова раздражаясь.

Он вскочил и ринулся к дверям, склонил набок голову, прислушался. Горе будто ненароком снова вынул часы, долго взвешивал их в правой руке, потом в левой. И когда старик легкими осторожными шагами вернулся на середину комнаты, сказал, обращаясь к нему:

— Царские часы. Купил их по случаю в Одессе. Они принадлежали царю. Вы только возьмите их в руки — не поверите!

И он хотел отцепить часы от толстой золотой цепочки, но тут старик, который будто ничего и не слышал, обратился к даме и с саркастической усмешкой спросил:

— У вас были известия от Пэунеску, уважаемая госпожа Попович?

— А вам-то какое дело? — обиженно вскричала Елисавета. — Лучше бы заплати ли за квартиру!..

— Елисавета, прошу тебя, не вмешивайся, — перебила ее хозяйка.

Она бросила взгляд на старика и пожала плечами. При упоминании этого имени Горе разволновался, хоть продолжал играть часами и делал вид, что не слышит раз говора.

— Я предупредил, что человек он несерьезный, — обиженно заметил старик. — У меня ведь тоже есть связи. Я говорил, чтобы вы не верили...

Горе захлестнула злоба. Да будь Пэунеску честным человеком, будь он челове ком слова, он бы давно добыл ему, Горе, разрешение Министерства финансов, за ко торое получил уже три миллиона. И он, Горе, был бы теперь с товаром на границе;

шутка ли: шесть тысяч голов скота, чистой прибыли сорок миллионов! А не терял бы времени в Бухаресте под бомбежками...

— Вы знаете Пэунеску? — обратился он к старику, не в силах больше молчать. — Пэунеску из Министерства финансов?

Старик не удостоил его взглядом, только пожал плечами, улыбнулся и произ нес:

— Лучше бы мне его не знать... Но в конце концов, я выполнил свой долг, вовре мя предупредил вас...

— Вы хорошо его знаете? Что он за человек? — шепотом переспросил Горе.

Но старик снова сделал вид, будто не слышит, проследовал мимо Горе и сел на свое место. «Да они сумасшедшие!» — подумал Горе, отвернулся, плюнул и вытер платком губы.

— Барышня, я ухожу! — закричала Елисавета, вскакивая. — У меня опять глаз дергается!

— Сумасшедшая, — сказала мадам Попович, хватая ее за руку.

Горе перекрестился и снова, отвернувшись, сплюнул.

— Коли тревога учебная, так зачем вы пришли? — обратилась Елисавета к стари ку. Ее пронзительный голос почти срывался на крик. — И зачем здесь сидите? Нароч но, чтобы нам досадить?

И тут как раз Горе услышал отбой и со словами «пронесло!» встал.

— Я тоже живу в этом доме и имею право пользоваться убежищем, — с достоинс твом возразил старик.

— Слава Богу, пронесло! — повторил Горе и перекрестился. Потом, обратившись к старику, добавил: — Вы были правы, тревога ненастоящая. Не было ни одного вы стрела. Сколько она продолжалась? — Он быстро вынул часы и стал издали, нахму рившись, разглядывать циферблат. — И пяти минут не прошло.

— Ты меня с ума сведешь, перестань креститься! — Мадам Попович схватила Елисавету за руку.

Горе обвел взглядом всю компанию и улыбнулся.

— Может, Господь услышал твои молитвы и потому не было бомбежки, — весело сказал он Елисавете.

И пошел к выходу. Но у двери остановился в нерешительности и снова оглядел всех по очереди. Старик пристально смотрел в потолок.

— Вы еще остаетесь? Вам не надоело?

Но так как никто ему не ответил, распахнул дверь и с порога прошипел сквозь зубы:

— Чертовы психи!

На улице его ослепило солнце, и он шагал наобум, не разбирая, куда ступает. Ох уж этот жулик Пэунеску! Испортил ему все удовольствие. «Шесть тысяч голов ско та», — то и дело вспоминал Горе, эта мысль не давала ему покоя: чистая прибыль — со рок миллионов. «Задурил мне голову. Поиздевался надо мной. Надул Янку Горе!» Он пошел быстрее, но гнев не унимался. Он шел держа в руках шляпу, рассеянно утирая лицо. И вдруг очутился перед домом номер четырнадцать. Приостановился, плюнул через забор далеко в глубь двора, крикнул «ворюги!», нахлобучил шляпу и направил ся в трактир. Приятно было снова погрузиться в его сырую прохладу. Горе сел за тот же стол, за которым сидел полчаса назад. Трактирщик, встретившись с ним взглядом, улыбнулся и спросил:

— Пообедаем?

— Принеси для начала вина и два бокала, — сказал Горе.

Он ждал, нетерпеливо барабаня пальцами. А когда трактирщик наполнил оба бокала, спросил:

— Послушай, начальник, что за человек этот Пэунеску? Ты что о нем знаешь?

Трактирщик пил нехотя и, опорожнив наконец бокал, сообщил:

— Он съехал после бомбежки.

— Ладно, это я знаю, — перебил его Горе. — Ты мне уже говорил. Я спрашиваю, хорошо ли ты его знал. Я слышал, что вроде он жулик. Обжуливал людей.

Трактирщик поставил бокал на поднос и покачал головой:

— Не слыхал. Ко мне он не больно наведывался...

— А я тебе говорю, — перебил его Горе. И опять ему ударило в голову: «Шесть тысяч голов скота! Я был бы сейчас на границе...» — Я вот что еще тебе скажу, — начал он, снова распаляясь. — Я скажу тебе, что никому не удастся потешаться над Янку Горе. Это ты запомни. Деньги тут серьезные.

Двенадцать тысяч голов скота. Разрешение было, было все, что надо. И я не позволю себя дурачить, как эта сумасшедшая мадам Попович!

Трактирщик вздрогнул и удивленно поднял на него глаза.

— Откуда вы знаете мадам Попович? — спросил он. — Кто вам о ней рассказал?

— Это мое дело, кто рассказал, — произнес Горе и растянул рот в загадочной улыбке. — Речь идет о том, что я не такой дурак, как эта мадам Попович...

— Бедная мадам Попович, да простит ее Господь! — прошептал трактирщик и благочестиво осенил себя широким крестным знамением.

Горе воззрился на него с суровым недоумением и вдруг крикнул:

— Ты что? Ты с чего это вздумал креститься?

— Да ведь как раз сорок дней, как она погибла во время бомбежки. И некому ее, беднягу, помянуть, — сказал трактирщик как-то вдруг устало.

Горе отпрянул и мрачно исподлобья поглядел на трактирщика.

— Значит, не та. Я о мадам Попович, женщине лет пятидесяти. Длинноносая та кая Дама. Живет здесь поблизости, над этим мошенником Пэунеску. У нее служанка тоже малость полоумная, Елисавета.

— Бедная Елисавета! — печально улыбнулся трактирщик. — Я знаю ее с тех пор, как она приехала из Констанцы, лет эдак двенадцать-тринадцать. С тех пор, как ов довела мадам Попович. Я всех их знал. Они приходили к нам вечерами, когда у нас в саду был ресторан.

— Ну а с этой что случилось? — испуганно прервал его Горе.

— И она погибла во время бомбежки. Тогда, четвертого апреля, помните, когда думали, что тревога учебная, — будто так объявляли по радио.

— Бросьте, пожалуйста, не погибла она! — прервал его Горе. — Говорю я вам, я только что видел их, я своими ушами слышал, как они разговаривали...

Трактирщик покачал головой и недоверчиво ухмыльнулся.

— Значит, то были не они. Да простит их Господь! — повторил он. — Бомба упала прямо в убежище во дворе. Дом тоже разрушен взрывной волной, но бомба попала в убежище, где было полно народу. Сровняла его с землей. Сколько же тогда погибло душ! — добавил он, испуганно понизив голос.

Горе слушал трактирщика, недоуменно открыв рот, а дослушав до конца, пом рачнел, вытащил платок и стал нервно утирать лицо.

— Послушай, хозяин, — начал он серьезно. — Ты, видно, решил надо мной пос меяться. Думаешь, если я выпил натощак два литра вина, то не соображаю. Но ты меня не знаешь. Если вино доброе, я и ведро выпью. У меня, хозяин, много милли онов. Жаль, связался я с этим жуликом Пэунеску. У меня ведь было все, что нужно, полный порядок...

Трактирщик робко улыбнулся и сказал как бы извиняясь:

— Может, вы чего перепутали...

— Говорю я тебе, я только что слышал, как мадам Попович и Елисавета препи рались со своим жильцом...

— С господином судьей? — испуганно прервал его трактирщик. — С господином Протопопеску? Вы и с ним познакомились?

— Они все были в убежище. И я понял, о чем шла речь. Он не платил за квар тиру.

Трактирщик уставился на Горе:

— А вы с чего это отправились в убежище?

— Услышал сигнал тревоги и пошел. Как все. Не сказать, что испугался, просто для порядка.

— Сегодня и тревоги-то не было, — тихо заметил трактирщик и виновато отвел глаза.

Горе беспокойно забарабанил по столу, но овладел собой и спросил:

— Вы чем сегодня кормите?

— Мясом с капустой.

— Принеси мне двойную порцию.

Трактирщик скрылся на кухне. Вспомнив, как он осенял себя крестным знамени ем, Горе стал хохотать, повторяя свистящим шепотом:

— Чертовы психи!

В этот момент в трактир вошла компания работяг, расселась за столом у невы битого окна и занялась беседой. Трактирщик внес на подносе дымящееся блюдо и полбуханки хлеба.

— Сегодня пронесло, господин Костикэ, — обратился к нему один из работяг. — Всем по цуйке!

— Это была просто учебная, — вступил в разговор Горе. — Она и пяти минут не длилась. Говорят, и по радио объявляли, что учебная. Если бы я знал, не стоило и хо дить в убежище.

Трактирщик вернулся за стойку и аккуратно разлил по рюмкам цуйку.

— Этот господин говорит, что сегодня была тревога, — решился он поддержать разговор.

— Учебная! — с полным ртом крикнул Горе.

— Не было, — разом сказали несколько человек. — Учебная была на прошлой неделе. Сегодня ничего не было.

— Он говорит, будто видел мадам Попович и Елисавету из большого дома с ре шеткой. И господина Протопопеску, жильца мадам Попович. Из того дома, где бомба упала в убежище.

Посетители стали глядеть на Горе, который, отложив до поры все свои огорче ния, уплетал мясо с капустой.

— Я работал всю неделю на расчистке улицы, — заметил один работяга. — Там стоит только решетка.

— Он что-то перепутал, — сказал его товарищ.

Горе, чтобы лучше разглядеть всю компанию, повернулся к ним вместе со сту лом. Потом, утерев рот и все лицо салфеткой, с сердцем кинул ее на стол и крикнул, решительно вставая:

— С кем побиться об заклад на три литра цуйки?

— Да о чем спор идет? — переспросил кто-то.

— Я покажу вам убежище, покажу мадам Попович и Елисавету, — не унимался Горе. — Зайду к ним в дом, объясню, в чем дело, и попрошу их показаться в дверях или хотя бы в окне и поговорить с вами.

Раздался смех.

— Далековато идти, — проворчал кто-то.

— Ну что, трусите? — крикнул Горе торжествующе.

— А я согласен на пари, — сказал один парень, встал и поспешно опрокинул рюм ку цуйки. — Я работал в доме четырнадцать, там, где решетка.

Горе вышел на середину трактира и, улыбаясь, схватил руку парня обеими ру ками, — пускай все видят, что пари заключено. Потом поспешно вернулся к своему столику, взял шляпу и направился к выходу. Несколько работяг с шумом поднялись из-за своего стола и последовали за ним.

— Готовь кофе, мы сейчас вернемся! — крикнул Горе трактирщику с порога.

Как-то слишком жарко оказалось на улице. Еще только середина мая, а тротуар полыхает, как летом, думал он. И все же шел быстро и с такой мрачной решимостью, что миновал дом Пэунеску, даже на него не глянув. Рабочие хоть и догнали его, но остановить не решились. И он все шел вперед, а они — за ним, посмеиваясь. Только минут через пять молодой рабочий догнал его со словами:

— Пришли!

Горе резко остановился и бросил взгляд через плечо. Копья решетки на широком цементном постаменте устояли. Но от дома остались только каменные ступени входа;

они терялись в бесформенной массе кирпича, бревен и строительного мусора.

— Это не тот дом, — сказал Горе, качая головой, и двинулся дальше.

— Дом четырнадцать здесь, — возразил молодой рабочий. — Вот и решетка...

— Мне до этого нет дела, — мрачно заявил Горе. — Я заключил пари, что покажу вам мадам Попович. Идите за мной, — прибавил он. — Уже недалеко.

И пошел дальше. Но, сделав несколько шагов, растерянно огляделся по сторо нам. В воздухе пахло гарью и строительным мусором. Тротуар был разбит, а в иных местах и вовсе отсутствовал. На этой стороне улицы в радиусе десяти метров не уце лело ни одного дома. Кое-где только из остатков стен торчали обнажившиеся бревна или непонятно как висел над развалинами нелепый кусок лестницы. В досаде Горе глянул на другую сторону. Там сохранились еще несколько домов, но почти все стояли без стекол. Окна до половины были забиты досками.

— Здесь бомбы падали сплошняком, — заметил кто-то.

Горе быстро шагал вперед, а рабочие весело поспевали сзади. Так продолжалось, пока тот же молодой человек снова не схватил его за руку со словами:

— Улица Красавицы кончилась... Это — Садовая. В конце ее — трамвайная оста новка.

— А мне что?! — огрызнулся Горе.

И, сделав еще несколько шагов, торжествующе остановился перед объявлени ем с черным указующим пальцем. Однако палец указывал туда, откуда они пришли.

Надпись большими буквами по-прежнему гласила: «Противовоздушное убежище — в 100 метрах». Но кто-то добавил чернильным карандашом: «Улица Красавицы, 14».

— Там он и есть, где я вам показывал, — сказал молодой рабочий, прочитав над пись через плечо Горе.

Горе обернулся и снова оглядел пустынную улицу, по которой они только что прошли. Одни руины — кучи кирпича и строительного мусора, из которых вдруг тор чит искалеченное бревно. Все беды из-за этого жулика Пэунес-ку, рассуждал он. Сей час уже можно было бы быть на границе и с шестью тысячами голов скота...

— Чертовы психи, — снова прошептал он. И двинулся на другую сторону улицы, когда за спиной его раздался смех и крики:

— Эй, господин хороший, а цуйка?! Договорились на трехлитровую бутыль!

Несколько секунд он шел не оборачиваясь. Но молодой рабочий сложил руки рупором и закричал что было мочи:

— Хоть трактирщику заплатили? Или хотите и его надуть?

Тут Горе встал как вкопанный. Кровь бросилась ему в голову, с пылающими ще ками он повернулся, вынул бумажник и сказал:

— Вы не знаете, каков Янку Горе. Не слышали о Янку Горе и не знаете, что он человек надежный и с будущим. Но вы еще услышите о нем, — добавил он. — Вы еще услышите о Янку Горе.

И стал нервно, с натужной улыбкой отсчитывать банкноты. Какой-то ребенок перешел улицу, и молодая женщина, завидев его, крикнула:

— Ионикэ! Где тебя носит, Ионикэ? Битый час тебя разыскиваю, дьявол!

Париж, декабрь 1952 года Дочь капитана Все собрались, как обычно, у самого обрыва поглазеть на встречные поезда. Каж дый раз, когда брашовский скорый трогался в путь, с противоположной стороны уже лениво подходил пассажирский из Бэйкоя. Оба паровоза издавали протяжный гудок, а Носатый вопил:

— Слушайте эхо!

Но не все его слышали и не всегда... А пока скорый не дошел до станции, все тер пеливо ждали. Оставшиеся несколько минут казались особенно долгими, и никому не хотелось разговаривать. Здесь, наверху, солнце еще не зашло, а внизу давно уже наступил вечер. Прахова утратила свой серебристый блеск, вдруг превратившись в мрачный свинцовый поток.

— К станции подошел! — объявил Носатый.

В этот миг у них за спиной послышались быстрые шаги, словно кто-то сбежал вниз по тропинке, и раздался хриплый женский голос:

— Брындуш! Денщик господина капитана...

Рыжий веснушчатый мальчик лет двенадцати или тринадцати с жестким, слов но щетка, ежиком недовольно обернулся. У него были огромные глаза, неожиданно глубокие и черные.

— Погоди, — сказал Носатый, — поезд вот-вот тронется.

Мальчик секунду колебался. Потом пожал плечами, сплюнул и, засунув руки в карманы брюк, медленно двинулся по тропинке. У самой дороги он услышал паровоз ные гудки и остановился, но эхо сюда не долетало.

Денщик поджидал на скамейке. Увидев его, сдвинул фуражку на затылок и улыб нулся.

— Эй, мусью, марш-марш, а то господин капитан осерчает!

Но мальчик и ухом не повел. Он шел медленно, засунув руки в карманы, рассеян но глядя по сторонам. Тогда солдат поправил фуражку и зашагал вперед. Так шли они в десяти шагах друг от друга среди зарослей ромашки и пыльных кустиков полыни. У дачи с колокольчиками на балконе денщик остановился и повернул голову.

— Небось страшно? — спросил он, когда мальчик приблизился к нему.

— Мне? — удивился Брындуш, снисходительно улыбаясь.

Потом пожал плечами и плюнул.

— Тогда поскорее, а то господин капитан ждет нас.

Но и на этот раз мальчик не ускорил шаг, и денщик был вынужден идти медлен но, рядом с ним. Через некоторое время он снова поправил фуражку и прошептал:

— Скорее, бегом, он нас заметил...

Капитан стоял у ворот в сорочке и подтяжках, нервно затягиваясь папиросой.

Это был средних лет, плотный коротконогий человек. Лицо у него было круглое, бро ви редкие, волосы зачесаны с затылка на лоб. Казалось, он безуспешно пытается при дать своему лицу саркастическое и свирепое выражение.

— Валентин! — крикнул он. — Можешь раздеваться.

Когда Брындуш вошел во двор, с крыльца сбежал смуглый мальчуган с черны ми прилизанными волосами. Он был в спортивных трусах и держал в руках две пары боксерских перчаток. Как бы не замечая его, Брындуш подошел к колонке в глубине двора и принялся снимать рубаху. Тщательно сложил ее и оставил на бревне. Потом, все так же размеренно, не спеша снял тапочки и долго вытирал ноги о траву. Засучил как можно выше короткие штаны. Несколько раз капитан кричал ему:

— Эй, мусью, поскорей, уж ночь на дворе!

Он надел на Валентина боксерские перчатки и дожидался, нетерпеливо помахи вая другой парой. Наконец Брындуш, улыбаясь, подошел к нему и театральным жес том протянул обе руки, словно для того, чтобы ему надели наручники. Солдат, стоя на страже у ворот, с любопытством наблюдал за этими приготовлениями.

— Внимание! — вдруг провозгласил капитан. — Подойдите друг к другу, глядя прямо в глаза, и пожмите рыцарски руки!

Пока мальчики, неловко ступая, строго поглядывая друг на друга и стараясь не моргать, шли навстречу, снова прозвучал голос капитана, прерывающийся от волне ния:

— Приготовиться к приветствию! Говорите четко, без запинки!

Мальчики остановились и, с большим трудом соединив руки в перчатках, не сколько раз осторожно тряхнули ими, так чтобы перчатки не соскочили до следую щей команды.

— Назовите свои девизы! — проговорил капитан еще более взволнованно. — Пос ле моей команды вызывайте друг друга на бой! Раз, два, три!..

— Virtuoso, — отчетливо, по слогам, произнес Валентин. — Хафиз.

— Остановитесь! — крикнул капитан, подняв правую руку и подходя к ним. — Ка кой у тебя девиз? — обратился он к сыну.

— Virtuoso, — ответил оробевший Валентин. — «Доблестный», Хафиз.

— Кто это? Я никогда о нем не слышал.

— Персидский поэт.

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказывала Агриппина.

— Хорошо, — кивком одобрил капитан. — По местам! Три шага назад, сходитесь, назовите свои девизы и вызывайте друг друга на бой. Раз, два, три!..

— Virtuoso! Хафиз! — что было мочи закричал Валентин.

Брындуш ничего не сказал и только поднес обе руки в перчатках к лицу, вероят но, чтобы скрыть свою широкую и странную улыбку. Валентин подождал и растерян но повернулся к отцу.

— Эй, мусью, твой девиз! — крикнул капитан. — Скажи что-нибудь! Любое сло во, — настаивал он. — Это правило игры... Скажи хоть одно слово, какого черта?! Ты что, немой?..

— Не могу, — помедлив, прошептал Брындуш. — Я не могу произнести вслух. Это секрет.

Брындуш знал, что за этим последует. Как всегда, капитан подойдет к нему, по ложит руку на плечо и станет просить. Потом попытается задеть его самолюбие, назы вая неучем, невежей, мужланом. В конце концов, отчаявшись, отступит на несколько шагов и крикнет: «Без предупреждения, в бой!»... Однако на сей раз капитан не стал настаивать. Он многозначительно улыбнулся и взглянул на Валентина.

— Делай, как я тебя учил! — сказал он. Затем отступил назад все с той же зага дочной улыбкой, видимо предвкушая удивление Брындуша. Но ему показалось, что Брындуш иронически поглядывает на него, и он внезапно скомандовал:

— Нападайте!..

Как всегда, Брындуш двинулся головой вперед, без предварительной стойки, де ржа кулаки у плеч, так что перчатки напоминали гантели для гимнастических упраж нений. Валентин сосредоточенно выжидал, напрягая ноги в коленях. Он нанес один за другим два удара, видимо противника на расстоянии. Капитан наблюдал за борьбой с кислой улыбкой, застывшей в уголках губ. К счастью, вскоре он заметил мальчишку, который вскарабкался на забор, и, не оборачиваясь назад, мигнул денщику.

— Марин, — шепнул он, — хворостина!

Денщик поднял с земли прут и бросился к воротам. В ту же секунду дети с кри ками помчались в сторону церкви. Солдат сплюнул, сдвинул фуражку на затылок и снова подпер ворота, время от времени оглядываясь на забор.

— У него кровь! — вдруг закричал он и опять сплюнул яростно, сквозь зубы.

Ухватившись руками за подтяжки, в полном отчаянии капитан смотрел, как его сын, позабыв обо всем на свете, молотит Брындуша, а тот улыбается столь же невоз мутимо, как и в начале матча, и только иногда вытягивает вперед обе руки, чтобы отстранить противника и сплюнуть кровь.

— Остановитесь! — крикнул капитан. — Хватит на сегодня!

Валентин, бледный и дрожащий, стиснув зубы, испуганно смотрел на окровав ленное лицо Брыпдуша. Капитан подошел к нему и принялся стаскивать перчатки.

— Идите умойтесь, — произнес он с глубочайшей горечью.

Брындуш подставил лицо под струю воды. Время от времени он отворачивался, чтобы сплюнуть кровь. Капитан подошел к нему.

— Сегодня я дам тебе сто леев, хоть ты этого и не заслужил, — тихонько сказал он, вкладывая деньги в руку мальчика. — Я дал больше, чтобы подбодрить тебя. Но если ты и в следующий раз не будешь соблюдать правила игры, получишь только пятьде сят леев. А если будешь упрямиться, я поищу кого-нибудь другого. Понял?

— Да, господин капитан, — сказал Брындуш, глядя на него с уважением и симпа тией и не решаясь вытереть кровь, текущую из носа.

Капитан хотел сказать что-то еще, но раздумал и смущенно отошел в сторону.

Появился Валентин и тоже принялся умываться. Брындуш старался как можно доль ше держать голову под краном, а Валентин из горсти поливал водой лицо, руки, грудь.

Вдруг послышался голос денщика, кричавшего с улицы:

— Господин капитан, барыня и барышни возвращаются!..

Капитан с недовольным видом извлек из потайного кармашка часы, которые спрятал перед началом матча.

— Беги за кителем! — крикнул он. И, повернувшись к мальчикам, добавил с пре увеличенной серьезностью:

— Торопитесь, чтобы дамы не застали вас врасплох. И чтобы не заметили кровь, а то они очень чувствительны.

Брындуш молча оделся и стал приглаживать мокрые волосы. Встретившись гла зами с Валентином, он вдруг ласково улыбнулся и сделал шаг к нему.

— Агриппина — это твоя сестра? — спросил он шепотом. — Правда, что она вто рогодница?

Валентин покраснел как рак и застыл на месте с рубашкой в руках.

— Неправда... — с большим трудом выдавил он из себя.

— Она второгодница! — повторил Брындуш все с той же ласковой улыбкой.

И, не сказав больше ни слова, не попрощавшись, пошел в глубь сада, к калитке, открыл ее и медленно двинулся по тропинке, держа руки в карманах и все так же улыбаясь. Он делал вид, что не замечает бегущих за ним мальчишек, не слышит их насмешливых голосов.

— Он опять избитый до полусмерти! До крови!..

Брындуш узнал голос Носатого, и ему вдруг стало весело. Он остановился и сплюнул несколько раз подряд, стараясь избавиться от вкуса крови, которая еще оста валась во рту. И побрел дальше, все так же медленно и лениво, удивляясь, что больше не слышит голос Носатого. Он еще должен был сказать: «Ну и лупил его капитанский сын, будто орехи колол! У него искры из глаз так и сыпались!» Брындушу нравилось выражение «искры из глаз так и сыпались», и он с тайным удовлетворением улыбал ся всякий раз, когда это слышал. Однажды Носатый сказал: «Валентин так ему вре жет, что он своих не узнает!» Брындушу понравилось и это выражение, хотя он не до конца понял его смысл. Но уже давно Носатый так не говорил...

Брындуш миновал дачу с колокольчиками, и никто его не окликнул, но он даже не обернулся, чтобы посмотреть. Он шел не торопясь, засунув руки в карманы, иногда останавливаясь, чтобы сплюнуть. Было слышно только стрекотание кузнечиков. И тут он понял, почему никто его не зовет, — он узнал тяжелый шаг денщика и услышал голос:

— Эй, мусью!

Брындуш остановился и медленно повернул голову. Марин подбежал к нему и схватил за руку:

— Господин капитан приказывает остановиться! Стой на месте и жди, он сейчас придет.

— Пусти, — сказал Брындуш, пытаясь вырвать руку.

— Нет, мусью! Мне приказано...

— Не бойся, не убегу, — перебил его Брындуш. — Я знаю, чего хочет господин капитан. Пусти!

— Нет, мусью, — ответил солдат, покачав головой.

Разговор был окончен, они стояли на обочине дороги и ждали. Вскоре показался капитан. Походка его была неровной, он напряженно смотрел вперед, словно не заме чая их. Подойдя, он остановился и глубоко вздохнул.

— Марин, ступай домой и скажи барыне, чтоб не волновалась, я больше чем на четверть часа не задержусь.

Когда денщик скрылся из глаз, он подошел к Брындушу поближе.

— Кто сказал тебе, что Агриппина осталась на второй год? — спросил он тихо. — Во-первых, это неправда, это чистая клевета. Но кто тебе сказал?

— Мне никто не говорил, — спокойно ответил Брындуш. — Я сам догадался. Я знаю, что это неправда, а сказал просто так, чтобы посмотреть, как поступит Вален тин...

— Брындуш, — перебил его капитан, — ты изрядный плут! Прикидываешься ду рачком, чтобы посмеяться надо мной и моими близкими, но не думай, что я до бес конечности буду сносить оскорбления и намеки от такого сопляка. Прежде всего, как ты мог подумать, что я, капитан Лопата, поверю, будто тебе просто так, ни с того ни с сего, пришло в голову, что моя дочь может остаться на второй год? Откуда ты это взял?! Почему именно это? Ну что ты стоишь как истукан? — закричал он, разъяряясь оттого, что Брындуш молча смотрит ему в глаза. — Отвечай!

— Я думал, что вам ответить, — серьезно произнес Брындуш, — и вы меня пре рвали, когда я думал...

Капитан схватил его за руку и несколько раз тряхнул. Но тут послышались голо са, — видимо, шумная компания высыпала на дорогу, и капитан усилием воли взял себя в руки.

— Мы с тобой разговариваем по-дружески, — сказал он, снова понизив голос, — ты можешь мне полностью доверять. Не бойся, я ничего тебе не сделаю.

— Я не боюсь, — ответил Брындуш, — но я не знаю, как вам объяснить. Чтобы вы все поняли, вы должны узнать одну тайну, и я именно об этом думал, когда вы меня перебили.

Капитан пристально посмотрел на него, стараясь угадать его мысли. Две моло дые пары шли по дороге в их сторону, громко переговариваясь между собой.

— У меня тоже есть свои тайны, — внезапно произнес капитан уже совсем дру гим голосом, в котором сквозила даже некоторая симпатия, — но все связано одно с другим. Не знаю, понимаешь ли ты, что я имею в виду. К примеру, понял ли ты, что сегодня во время матча у меня был секретный уговор с Валентином. Еще раньше я выучил его делать свинг левой рукой, а вслед за этим — прямой удар правой, чтобы нокаутировать противника. Но, как видишь, этот секрет был связан с матчем.

Он умолк, закурил папиросу и сделал глубокую затяжку. Парочки прошли мимо, продолжая беседовать.

— Все секреты таковы, — вновь заговорил капитан, когда парочки удалились, — и все они между собой связаны. Но какое отношение имеют твои личные тайны к Аг риппине? Как тебе пришло в голову сказать, что Агриппина осталась на второй год?

Ты еще кому-нибудь об этом говорил?

— Нет. Я не мог этого сказать, потому что знал, что это неправда. Я сказал просто так, в шутку, хотел увидеть, что будет делать Валентин. Я думал, он рассердится и бро сится на меня, и мы будем драться по-настоящему, без перчаток...

— А-а! — воскликнул капитан, видимо начиная понимать. — Я знаю, что ты хо чешь сказать. Тебе нужен был какой-то предлог, чтобы вызвать Валентина, разо злить его...

— Да, — сказал Брындуш.

— Ты хотел его оскорбить!

— Да.

— Но как ты, деревенский парень, посмел оскорбить моих близких? — закричал капитан, снова впадая в ярость. — А если бы тебя кто-то услышал? Услышал, а завтра все бы кругом знали, что Агриппина осталась на второй год?

— Никто не мог услышать, — защищался Брындуш. — Я говорил очень тихо, что бы слышал только Валентин.

— У тебя был против него зуб, потому что он тебя победил...

— Да.

Капитан молчал и в растерянности почесывал затылок. Слышны были только кузнечики.

— Ты, я вижу, мал, да удал, — сказал он. — Маленький, да удаленький. Когда у тебя на руках боксерские перчатки, ты не хочешь защищаться, даешь Валентину избить себя в кровь, а потом, когда судья уже давно объявил матч законченным, ты оскорбляешь моих близких и собираешься драться на кулачках, точно какой-нибудь хулиган и бездельник...

Брындуш по-прежнему молча глядел на него.

— Но как ты, чтоб тебе пусто было, мог подумать, что Агриппина, умная и обра зованная барышня, осталась на второй год? Как тебе такое пришло в голову? Почему ты не придумал что-нибудь другое?!

И на сей раз, не услышав ответа, капитан разразился угрозами:

— Чтобы я не слышал, что ты кому-нибудь об этом говоришь, а не то убью! Изо бью хлыстом, до смерти забью, понятно? — повторил он отчетливо.

На другой день перед заходом солнца Брындуш не стал дожидаться встречных поездов. Он пошел по дороге, потом по тропинке — вверх по склону горы. Как всегда, шел он не торопясь и в то же время довольно быстро, засунув руки в карманы брюк и думая о своем. Вскоре он вышел на поляну и уселся на траву. Здесь уже побывали экскурсанты — всюду валялись газеты и масленая бумага. Брындуш внимательно вес осмотрел, словно хотел запечатлеть в памяти. А когда солнце ушло и отсюда, он под нялся и хотел было спуститься по только что скошенному склону к городской ратуше, как вдруг услышал за спиной крик: «Эй, мальчик!» — и повернул голову. Какая-то девица шагах в десяти от него махала рукой, чтобы он подождал. Она была светло волосая, бледная, очень высокая и сухощавая, с непомерно длинными руками. Когда она подошла поближе, Брындуш заметил, что глаза у нее голубые, но такие тусклые, что кажутся бесцветными. У нее был странных очертаний рот: длинная, тонкая, едва заметная нижняя губа и толстая, мясистая верхняя, что делало ее похожей на редкую экзотическую рыбу. Одета она была тоже странно: платье неопределенного розово желтого цвета было слишком коротким, а рукава — слишком длинными.

Брындуш невозмутимо оглядел ее, улыбнулся и отправился дальше. Девочка ус корила шаг и вскоре догнала его и взяла за руку.

— Я Агриппина, — сказала она. — Мне хотелось с тобой познакомиться.

Она отпустила его руку и пристально поглядела ему в глаза, с жалостью и в то же время с иронией, почти с вызовом.

— Я знаю, что каждый вечер вы с Валентином боксируете, он избивает тебя до крови, а капитан платит тебе шестьдесят леев...

— Вчера он дал мне сто, — перебил ее Брындуш, довольно улыбаясь.

— Он платит тебе шестьдесят или сто леев и отправляет домой, — продолжала Агриппина. — Я хотела с тобой познакомиться, посмотреть, что ты за экземпляр чело веческой породы... Если ты не все слова понимаешь, — быстро добавила она, — под ними вверх два пальца, как в школе, и тогда я остановлюсь и объясню тебе, что я хочу сказать, другими, всем понятными словами...

— Ты ведь осталась на второй год! — вдруг сказал Брындуш.

Девочка посмотрела на него очень внимательно, с любопытством и скривила рот.

— Ты угадал, — сказала она, помолчав. — Поэтому я и хотела с тобой познако миться, узнать, как ты догадался. Ведь это семейная тайна. Семейная, а не личная.

Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать. Мне самой все равно, известны ли кому нибудь мои личные тайны. Весь Бузэу знает, что я была трижды влюблена, и только сейчас — впервые по-настоящему люблю, и что мой жених далеко, очень далеко от меня во времени и пространстве... Ты, верно, угадал, что речь идет о человеке, кото рый давно умер. О человеке? — воскликнула она с внезапной серьезностью, словно вдруг оказалась на сцене. — Разве это обыкновенный человек? О нет! Это поэт, гений, звезда! И я выбрала его. Только теперь я действительно люблю. Все в Бузэу знают об этом. Это не семейная тайна, как, например, мои школьные неудачи... Но как ты уз нал? — спросила она, и голос ее зазвучал резко, неприятно. Так иногда разговаривают друг с другом девочки на улице. — Ты знаешь кого-нибудь из Бузэу?

— Нет, — ответил Брындуш.

— Мы ведь, как всегда, должны были ехать на воды, в Кэлимэнешть, но мама за одну неделю изменила все наши планы, потому что туда съезжается весь Бузэу и честь семьи оказалась бы под угрозой. Ты не знаешь маму! — воскликнула она. — Ах, мальчик, как жалко, что ты не читаешь книг, настоящих книг!.. Я имею в виду стихи и романы. Мама — оттуда, из книг, из романов. Капитан, мой отец, тоже в некотором роде герой романа, потому что он жертва семьи, а может статься, и общества. Он не хотел быть офицером. И не хотел быть нашим отцом, — надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать. Не хотел жениться или, точнее, не хотел жениться на маме. Я узнала об этом, когда мне было пять лет. Это не было ни для кого тайной, мама рассказывала об этом каждое воскресенье в конце обеда, пока папа варил кофе. Сейчас она так не говорит, — быстро добавила Агриппина, понизив голос, — она так не говорит, потому что вот уже много лет у нее совсем другое на уме. Она частенько напоминает ему, что он три раза проваливался на экзамене и что он выйдет в отставку в чине капитана и умрет капитаном. Но все это семейные тайны, и я не должна была тебе о них говорить.

Вероятно, теперь ты всем расскажешь, и завтра будет знать вся долина Праховы.

— Нет, — перебил ее Брындуш. — Если это тайна, я никому не скажу.

Агриппина посмотрела на него внимательно, с проблеском симпатии.

— Какая жалость, что ты не читаешь книг! — воскликнула она. — Ты похож на Валентина и нашу сестру Элеонору. Они оба отличники.

— Нет, — сказал Брындуш, пожав плечами. — Я никогда не был отличником. У меня нет памяти, — пояснил он, отвернулся и сплюнул.

Агриппина опять ухватила его за руку и потащила за собой.

— Пойдем сядем на траву, — сказала она. — Ты, вероятно, не знаешь слова «буко лический», — продолжала она с сожалением и в то же время с иронией. — Нас окру жает буколический пейзаж. А если тебе по душе изысканный стиль, ты можешь даже сказать: «аркадийский пейзаж». Научись любить слово, Брындуш. Любить слово, постоянно обогащать свой словарь... — И, не дав ему и рта раскрыть, внезапно спро сила: — Как ты догадался, что я осталась на второй год?

Брындуш пожал плечами. Казалось, он колеблется.

— Я не могу тебе сказать, это не моя тайна...

Агриппина глубоко задумалась.

— Ты мне нравишься, Брындуш, — наконец произнесла она. — Если бы ты был на пять или шесть лет старше, если бы тебе было семнадцать, как и мне, вероятно, я бы в тебя влюбилась. Мне нравится, что у тебя есть свои тайны и в то же время нет памяти.

А в дальнейшем у тебя должны появиться и признаки безумия. Когда тебе исполнится восемнадцать лет и ты станешь высоким, красивым и сильным, тебя коснется невиди мое крыло, неясная и роковая тень безумия. И ты будешь бродить по свету с печально склоненным челом и откинутыми назад спутанными кудрями...

Она говорила, все более возбуждаясь, то жестикулируя, то, с испугом глядя, как сильно дрожат колени, накрывая их ладонями.

— О Брындуш, каким красивым ты станешь! — повторяла она с воодушевлени ем. — И пусть осенит тебя крыло безумия! Будь саркастичным и демоничным, оскор бляй, вызывай на дуэль, разрывай помолвки с богатыми невестами, красивыми и не вежественными. Брындуш, мальчик мой! Не дай мне Бог услышать, что тебе по душе блистательные невежды! Прежде чем влюбиться, задай им разные вопросы, спроси о философии, словаре, поэзии, в первую очередь — о поэзии. Спроси у них... спроси:

«Сударыня, вы любите Рильке? А Гёльдерлина?» И не целуй их, если не ответят... — Агриппина вздохнула и улыбнулась, хотя и видно было, что ей грустно. — А впрочем, скорее всего ты станешь таким же глупым и пошлым, как все. Влюбившись, будешь плакать и писать нелепые сентиментальные письма, вместо того чтобы оставаться чистым, байроническим романтиком. А совершать безумства станешь лишь под дейс твием вина... Это ужасно! «Безумство» во множественном числе и в аккузативе! Кол лективно обусловленное безумие!..

Она умолкла, словно внезапно почувствовала усталость, и разочарованно пос мотрела на него.

— Я знаю, о чем ты думаешь,— сказал Брындуш. — Вероятно, Валентин расска зал тебе о проделках нашего кота, и ты, возможно, подумала, что я не в себе. Но и это тоже моя тайна, — улыбнувшись, пояснил он.

Агриппина нахмурила брови:

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Тебе, верно, брат рассказал про нашего кота, — снова начал Брындуш с тем же спокойствием в голосе, — я сам это ребятам рассказал, когда мы однажды спускались с горы. Но он не совсем понял, потому что я не все рассказал. Он, возможно, подумал, что это произошло недавно, ведь у нас и теперь есть кот и его тоже зовут Василием.

Это и есть моя тайна: я им не сказал, что все это случилось, когда я был маленьким.

Мне было тогда пять лет.

— Ничего не понимаю, — перебила Агриппина. — Говори яснее. И не робей, ведь ты не на экзамене.

— Я не робею, но я думал, что ты все уже знаешь от Валентина. Я думал, что он рассказал тебе историю с котом, поэтому ты и завела речь о безумии, тебе показалось, будто я не в своем уме, если мог видеть, как кот запускает лапу в котел с бельем и вы таскивает оттуда одну вещь за другой...

— Брындуш, дитя мое! — строго проговорила Агриппина. — Соберись с мыслями, прежде чем говорить, выражайся яснее, короткими, грамматически точными фраза ми, с подлежащим, сказуемым и всем, что за ними следует. Я все это не очень хорошо знаю, — быстро пояснила она, — потому что мне никогда не нравилась грамматика.

Но ты мальчик, и к тому же тебе предстоит встретить жизнь под знаком безумия, по этому ты должен быть точным и грамматически безупречным в своих речах, иначе безумие уже не так интересно.

— Если ты все время будешь меня перебивать, я не смогу ничего объяснить. Зна чит, Валентин тебе не рассказывал о нашем коте Василии.

— А что это за кот? — спросила Агриппина.

— Когда мне было пять лет, — начал Брындуш, отчетливо произнося слова, — когда мне было пять лет, я увидел однажды, как Василий влез в окно и прыгнул на раскаленную плиту. Там стоял огромный котел с бельем. И вдруг я увидел, как Ва силий засунул лапу в кипящую воду и стал вытаскивать белье. Вот о чем я рассказал ребятам. Но я рассказал и другое: как Василий карабкался по трубе, спускался в кухню через дымоход и вниз головой прыгал в пламя, потому что не боялся огня. Глаза у него горели, и он плевал в огонь.

— Мальчик! — воскликнула Агриппина, хватая его за руку и тихонько привлекая к себе. — Ты настоящее чудо, ты выдающееся явление! Ты живешь в мире фолькло ра, — надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Ты не слушала меня, — перебил Брындуш, высвобождая руку. — В том и со стояла моя тайна, что все это случилось давно, когда мне было пять лет, а они об этом не знали. Может быть, поэтому они и решили, что я не в своем уме. Но мне все рав но, — добавил он, пожимая плечами. — Я тоже кое-что знаю.

Агриппина пристально глядела на него, точно пыталась усилием воли проник нуть в его мысли, потом отвернулась с печальной улыбкой.

— Жаль, что ты меня перебил, — сказала она шепотом, точно разговаривала сама с собой. — Я испытывала истинное вдохновение. Мне казалось, что я могу по ведать тебе необыкновенные вещи, рассказать о мифах и легендах, открыть смысл твоего существования, неотделимого от мира сказок. Ничего, если ты сейчас меня не понимаешь. Позднее, когда тебе исполнится восемнадцать лет, ты вспомнишь, что встретил существо невиданное и неслыханное, что ты встретил Агриппину, и тогда ты поймешь...

Вечерело, и Брындуш то и дело поглядывал на вершину. Агриппина поджала под себя ноги и прикрыла их юбкой.

— Жаль! — печально сказала она. — Ты прошел рядом с откровением и закрыл глаза, ничего не желая видеть.

— Я говорил ясно и понятно, — ответил Брындуш, — а ты меня не слушала. Я сказал, что это случилось, когда мне было пять лет, я был маленьким, я был ребенком.

Сейчас происходят другие, еще более прекрасные события, но я не могу тебе о них рассказать. Все, что случается со мной, и только со мной, — это моя тайна. Я не могу ее выдать.

— Ты просто невозможный! — всплеснула руками Агриппина. — Я-то думала, что единственным приключением, о котором ты будешь помнить всю жизнь, будет встреча со мной. Давно хотела я доставить тебе эту радость: помочь вырваться из ок ружения заурядных личностей, убежать от повседневности и банальности. Две недели я наблюдала за тобой издали, исследовала и реконструировала тебя, каждый вечер расспрашивала Валентина, ходила за тобой. Я старалась тебя понять, понять, почему ты не хочешь играть в бокс, почему разрешаешь Валентину избивать себя, а потом ка питану — платить тебе. У тебя была тайна, а я ее не знала и не понимала. Ты скрывал свою тайну, как я — свою. Вот почему ты меня интересовал: ты был похож на героя романа. Ты заслуживал встречи с Агриппиной, заслуживал фантастического приклю чения. Потому что, мальчик, — вскричала она с внезапным воодушевлением, — я не такая, какой ты меня видишь, я совсем, совсем другая, чем все барышни, я существо вдохновенное, невиданное и неслыханное... И вдруг вчера вечером ты сказал Вален тину... Это меня ужасает, я не могу понять, как ты угадал, что я осталась на второй год.

Скажи честно, тебе написал кто-нибудь из Бузэу?

Брындуш даже и не пытался ответить. Он продолжал отрешенно смотреть на нее.

— Потому что, — взволнованно продолжала она, — ты и представить себе не мо жешь, как меня баловали в школе и насколько я была не по летам развита. Я знала всех поэтов мира, в восемь лет читала наизусть «La chute d’un ange» *. Меня называли Юлией Хаждеу **. А потом что-то случилось... Брындуш! — воскликнула она и снова ухватила его за руку. — Произошло событие. Этого никто не знает, а если бы и знал, понять бы не смог. Это невыразимо, и позже ты узнаешь, что означает это слово. На * «Падший ангел» (фр.) — поэма А. Ламартина (1790 — 1869).

** Поэтесса, дочь известного румынского филолога XIX в. Б. П. Хаждеу. Рано умерла.

стоящая тайна, и она была открыта мне одной, открыта бескорыстно и щедро. Конеч но, я была наказана, меня оставили на второй год, и об этом стало известно в Бузэу, только об этом, потому что истинная причина, причина причин, событие — непонят но другим... Но меня ужасает то, что я пс могу попять, как ты об этом догадался, если действительно догадался, а не получил сведения из Бузэу. Будь искренним и признай ся: тебе кто-нибудь написал?

— Уже поздно, — сказал Брындуш, снова поглядев на вершину. — Я должен идти.

— Ах, мальчик! — воскликнула Агриппина изменившимся голосом. — Когда-ни будь, когда я напишу все романы и повести, которые у меня в голове, я напишу повесть о нас с тобой, о том, как мы сидим на траве, наступает ночь, и тебе делается страшно, и ты украдкой поглядываешь в сторону леса...

— Мне не страшно, — сказал, улыбаясь, Брындуш.

— Пожалуйста, не перебивай меня, когда я рассказываю! — строго прикрикнула Агриппина. — Ты еще не отдаешь себе в этом отчета, но тебе страшно. А когда совсем стемнеет, ты просто умрешь от страха и будешь взглядом молить меня, чтобы я отпус тила тебя домой.

— Неправда... — попытался возразить Брындуш.

— Но я не отпущу тебя, я продержу тебя здесь до полуночи. Потому что в этой по вести я злая ведьма, мне нравится мучить деревенских парней, а когда возвращаюсь в город, я еще злее, я пишу подметные письма, потому что завидую красивым и бога тым барышням, которые пользуются успехом, потому что в этой повести мне, дочери капитана, нравится любить и быть любимой. Ужасно нравится...

Она вдруг остановилась, обессиленно провела рукой по лбу.

— У меня в голове уже написан целый цикл — десятки романов и повестей. На пример, цикл «Капитанская дочка». Это обо мне: Агриппина, дочь капитана Лопаты.

Я использовала самые разные стили. В каждой повести или романе я другая, не по хожая на предыдущую. И все же я остаюсь самой собой, Агриппиной, — произнес ла она торжественно. — Первую повесть я написала в романтическом ключе, в духе Пушкина. Она начиналась так: «В городе Икс, на улице Объединенных Княжеств, не подалеку от городского сада, поселилось в тысяча девятьсот тридцать таком-то году одно странное семейство, которое вскоре сделалось притчей во языцех, — семейство капитана Лопаты...» — Поздно, мне пора идти, — сказал Брындуш, пытаясь встать.

— Не уходи! — воскликнула Агриппина, удерживая его. — Эту повесть я написа ла давно. С тех пор я сочинила еще примерно сто, хотя и не изложила их на бумаге, если употребить выражение моего первого преподавателя румынского языка. О тебе я напишу по-другому. Я напишу фантастическую повесть. Потому что, согласись, с нами происходит нечто фантастическое, мы оба переживаем необыкновенное при ключение. У тебя была и есть своя тайна, и я из кожи лезу вон, чтобы ее разгадать. А ты, босоногий деревенский мальчик, неведомыми путями узнаешь мрачную тайну се мейства капитана Лопаты. Но я отомщу тебе, Брындуш! В своей повести я буду пугать тебя, мучить... Я буду шипеть, как макбетовская ведьма: «Хвост ящерицы, хи, хи, хи!

Жало змеи!.. Хи, хи, хи...» Правда страшно? Мы ведь одни в лесу, в любой миг может появиться привидение или оборотень...

— Мне не страшно, — сказал Брындуш. — Но я должен идти. Поздно.

— Почему ты должен идти? — спросила Агриппина, придвигаясь к нему, почти касаясь головой его головы. — Ты и правда думаешь, что я ведьма? Разве я такая уж уродливая и злая? Ты боишься меня? Отвечай, ты меня боишься?

— Нет.

— Ты боишься, потому что у меня большой рот, как у прожорливой лягушки, длинные острые зубы, готовые впиться в тебя, разорвать на части, проглотить кусочек за кусочком? Отвечай, ты боишься?

— Нет. Но я должен идти...

— Тогда это уже серьезно! — воскликнула Агриппина угрожающим тоном. — Ты меня не боишься, а жалеешь. Тебе стыдно оставаться со мной ночью, потому что я уродлива. Скажи прямо, я уродлива? Тебе ведь тоже нравятся красивые девушки, как и всем дуракам, а я уродлива, у меня длинные тонкие ноги, во мне нет привлекатель ности, я похожа на пугало. Знаю, знаю, мальчик: я невероятно уродлива. Но во мне есть то, чего нет даже в самой красивой девушке на свете, — у меня в жилах кровь русалки и ведьмы. Быть может, судьба даровала мне уродливое обличье, чтобы меня избегали глупцы. Но мой любимый сумеет оценить меня. Тот, кто поцеловал меня однажды, никогда не сможет меня позабыть. Он увидит меня такой, какая я есть: вол шебницей, превратившейся в Золушку! Если бы ты был старше на несколько лет, ты бы тоже меня поцеловал, и тогда пелена спала бы с твоих глаз и ты увидел бы меня такой, какая я на самом деле: фея из фей, чудо из чудес. Я научила бы тебя любить и обнимать меня, я показала бы тебе все звезды так, как только я одна умею, открыла бы тебе всех поэтов мира, научила редким и неведомым словам... Брындуш! — вос кликнула она с жаром, сжимая его руку и привлекая к себе. — Я научила бы тебя про износить бесценные слова — греческие, персидские...

— Пусти меня! — вдруг сказал Брындуш.

— Я научила бы тебя произносить: «аподиктический»...

— Пусти меня! — вскрикнул Брындуш, вырвался из ее объятий и вскочил на ноги. — Ты говоришь уже целый час. Говоришь без умолку, как все барышни, много словно и непонятно. Женские слова. Напрасно ты их произносишь и повторяешь. Я не хочу их знать. Я знаю только то, что знаю, другого мне не надо.

Она сидела у его ног на траве, положив голову на колени, едва прикрытые корот кой юбкой. И он улыбнулся.

— Ты думала, я поглядываю в сторону леса, потому что мне страшно. А я смотрю, потому что смеркается, а мне идти три часа. Луна взойдет только после полуночи, и мне надо успеть добраться до самой вершины, чтобы увидеть ее восход. Ты говоришь, мне страшно! — воскликнул он с сердцем и плюнул. — Если б я был трусом, я бы не дал Валентину избить меня до крови. Я уложил бы его одним ударом кулака. Но мне хотелось доказать, что я не боюсь боли и все могу вынести, он мог бы хлестать меня кнутом, а я даже и не скрипнул бы зубами. Я закаляю себя, готовлю, приучаю себя ко злу. Потому что я не такой, как все, я найденыш. И когда я вырасту, я стану необык новенным человеком, великим, еще более великим, чем Александр Македонский. В один прекрасный день я покорю весь мир. Я кое-что знаю. И потому поступаю не так, как другие. Я сплю ночью в горах, и мне не страшно, карабкаюсь по деревьям так, что меня не слышат даже птицы, а в один прекрасный день я спрыгну с обрыва и останусь цел и невредим. Я найденыш, и родители у меня не такие, как у всех...

— Брындуш! Ваше величество! — вдруг вскричала Агриппина и обняла его коле ни. — Потомок знатного рода...

— Напрасно ты надо мной потешаешься, — сказал, улыбаясь, Брындуш, — меня трудно рассердить. Я привык к издевательствам и злобе, я не сержусь и не радуюсь, как другие.

— Ваше величество, — с пафосом повторила Агриппина, — позвольте поцело вать вам руку. По крайней мере я буду знать, что и мне привелось целовать царского сына...

— Ты говоришь не закрывая рта, — перебил ее Брындуш, — ты говоришь слиш ком много. Поэтому тебя и избегают мальчики. Ты несешь всякую околесицу, и они бегут от тебя. Они думают, что ты смеешься над ними, и начинают сторониться тебя.

Он умолк и опять с жалостью посмотрел на нее. Агриппина отпустила его коле ни, и руки ее устало лежали на траве. Она не решалась поднять голову.

— Если тебе хочется плакать, поплачь, — предложил Брындуш, — ведь ты девоч ка и тебе не стыдно плакать. Я — другое дело, — добавил он. — Во-первых, я мальчик, а мальчики не плачут. И потом, я найденыш, я не такой, как все... А теперь я пойду, — сказал он, помолчав, — потому что идти мне три часа. Покойной ночи!

И пошел вверх по тропинке. Он слышал, как она заплакала, но не повернул го ловы, он продолжал идти вперед, по своему обыкновению, быстрым и размеренным шагом, засунув руки в карманы и думая о своем.

Тэги, июль 1955 года Гадальщик на камешках Его было видно издалека: он шел медленно по пляжу. У него была странная по ходка. Он ступал осторожно, опасливо, останавливался, пристально вглядывался в пе сок, словно что-то искал, потом вдруг менял направление и шел к морю, торопливо шагая по сырому песку, или резко сворачивал к дюнам, туда, где песок смешивался с глиной, а среди камней попадались колючие растения с бледно-голубыми цветами.

Когда он подошел совсем близко, Эмануэль с изумлением понял, что это старик. На нем была летняя куртка, выцветшая, белесая, неопределенного цвета брюки, теннис ные туфли и полотняная шляпа с загнутыми краями, издали похожая на матросский берет. Шагах в десяти от Эмануэля он остановился, провожая взглядом молодую пару:

они только что встали со своего места и, набросив на плечи купальные халаты, шли вверх по берегу. Потом принялся ходить вокруг того места, где еще видны были следы лежавших тел, — осторожно, словно боясь разрушить что-то очень ценное. Наклонил ся, поднял камень, внимательно оглядел его, покачал головой и печально улыбнулся.

Снова осмотрел следы тел на песке и нахмурился. Какое-то время он пребывал в нере шительности, играя камнем, подбрасывая его кверху, потом вдруг повернулся к морю и швырнул камень далеко поверх волн. Плюнул и направился к Эмануэлю.

— Вы их знаете? — спросил он, указывая рукой на уходящую парочку.

— Только в лицо. Это чета Вэлимэреску. Кажется, из Фокшень. Он, если не оши баюсь, адвокат, а жена его учительница.

— Жаль их, они так молоды, а когда еще и радоваться жизни, коли не в молодос ти?

И он опять повернулся к морю и еще раз плюнул с досадой.

— А что? — спросил Эмануэль. — С ними что-нибудь случилось?

— Нет. Но непременно случится. Они пробудут здесь недолго. И уедут. Завтра послезавтра...

Эмануэль выпустил из рук книгу и с улыбкой взглянул на него.

— Но ведь они только что приехали, — сказал он. — В прошлую субботу. И недели не прошло...

— Они уедут, — решительно повторил его собеседник. — Получат телеграмму и уедут.

— Какое-нибудь несчастье в семье, — равнодушным тоном произнес Эмануэль.

— Нет-нет, совсем другое. Видите ли, они уедут вместе, но очень скоро расстанут ся, и дальше он поедет один. И долго пробудет вдали от всех. Он и представить себе не может, как долго он там пробудет. Очень жаль, потому что оба они молоды. Они будут очень редко видеться, — как говорится, раз в год по обещанию...

— Вот как! Возможно, вы и правы. Я заметил, когда разговаривал с ними, что он точно боится чего-то. Видимо, его пугает, что его призовут в армию.

— Вот-вот! — воскликнул старик. — Поэтому они и уезжают...

— Он говорил, что ему всегда и во всем везло. А вот с армией не посчастливилось.

Он попал в противовоздушную оборону, и до поры до времени ему удавалось избе жать призыва благодаря протекции и связям. Я почувствовал, что ему страшно...

— Теперь ему этого не миновать, — сказал старик.

— Два-три месяца в разлуке с женой... — улыбаясь, произнес Эмануэль.

Старик решительно покачал головой:

— Речь идет не о двух-трех месяцах. Я вам говорю: этот молодой человек долгие годы не сможет вернуться домой. Завтра-послезавтра начнется война, и, если он будет в противовоздушной обороне...

- Начнется война? — переспросил Эмануэль. - Впрочем, что тут удивительного?

Все об этом знают. Сегодня, завтра, через год, через дна, но войны не миновать...

— У него все гораздо хуже, потому что ему придется жить в разлуке с женой еще до наступления войны. И долго...

— Но откуда вам это известно? — спросил Эмануэль, резко вскинув голову и при стально глядя на него.

Человек снял с плеч куртку, аккуратно сложил ее, оглянулся вокруг и сделал не сколько шагов в сторону большого красноватого камня. Положил куртку на песок воз ле камня, вернулся и сел лицом к Эмануэлю, спиной к морю. Эмануэль протянул ему пачку сигарет.

— Нет, спасибо, я давно не курю. А когда в молодости курил, то курил трубку.

Я, знаете ли, долгое время был моряком, — добавил он. — Потом целых пять лет слу жил смотрителем на маяке в Тузле. А теперь я что-то вроде рантье. Но мне нравится жить здесь, между Тузлой и Мангалией. Я люблю Добруджу, — сказал он после корот кой паузы. — Я Василе Бельдиман, внук Леониды Бельдимана, знаменитого Леониды Бельдимана, если это имя вам о чем-нибудь говорит.

— Нет, признаться, — ответил Эмануэль смущенно.

— Понимаю. Вы не из здешних мест. Семейство Бельдиманов — одно из самых старых в Добрудже. Знаменитый Леонида Бельдиман приходится мне дедом. Я еще застал и своего прадеда, Хаджи Антона. И должен вам сказать, этот дар был у всех в нашей семье, начиная с Хаджи Антона. Он был первым.

— Какой дар?

— Ах, — нерешительно произнес Бельдиман. — Как вам сказать? Это странный дар. Я говорю дар, потому что никто нас этому не учит. Просто так случается, что в двенадцать-тринадцать лет нам начинают нравиться камни. Так было и с моим отцом:

в двенадцать лет он полюбил камни. Всякие камни — большие, маленькие, каменные глыбы, камешки... Камни всех видов. И однажды об этом узнал его отец, Леонида, и стал ему помогать. Но не могу сказать, что он учил его в полном смысле слова. Он просто научил его читать...

— Я не совсем понимаю, — сказал Эмануэль, напряженно улыбаясь.

— Да, согласен, это может показаться странным. Странный дар. Как вам сказать?

Есть люди, которые гадают по звездам, или на кофейной гуще, или на кукурузных зернах. Мы, Бельдиманы, гадаем на камешках...

Гигантская волна с оглушительным ревом ударилась о берег и покатилась по пляжу. Бельдиман повернул голову, взгляд его задержался на детях, валявшихся в морской пене, он улыбнулся.

— Возьмите, к примеру, вашего приятеля Вэлимэреску и его жену, — сказал он. — Когда я их увидел, они показались мне молодыми и счастливыми, и мне захотелось уз нать, что готовит им будущее. Я осмотрел место, где они сидели. Редко бывает, чтобы на песке не было ни единого камешка. А мне достаточно нескольких камней. На том месте, где сидел человек, или рядом. Иногда меченые камешки лежат довольно дале ко от того места, которое избрал себе человек. Я ищу их глазами, а когда натыкаюсь на них, тотчас же угадываю, что случится. Угадываю по их форме, по остроте углов и их направлению, по цвету камня, потому что одна его часть темнее, другая светлее, ярче, третья состоит из разноцветных полосок. И вот я читаю по камешкам и узнаю, что ждет человека, который сел возле них или прямо на них. Потому что, как я понял, человек никогда не садится случайно. Каждый усаживается так, как ему на роду напи сано. Вы этого не замечали? Вот вы направляетесь к какому-то месту, вам кажется, что там красиво, и вы собираетесь там сесть, но вдруг замечаете, что рядом еще красивее.

Вы садитесь, но вдруг понимаете, что вам там что-то не по душе, и вы пересаживаетесь на другое место, и вас вдруг охватывает радость, вы ложитесь на песок и чувствуете, что все прекрасно и весь мир принадлежит вам. Вы нашли себе место, которое было вам предназначено и которое ждало вас.

Эмануэль погасил сигарету, осторожно прижав ее к песку, и закопал окурок.

— Хорошо, предположим, что так оно и есть, — сказал он, — и каждый ищет то место, которое ему по душе. Но как можно узнать будущее по камешкам?..

— Я не сумею вам объяснить. Это Божий дар. Вот я смотрю на камни и камешки и вдруг вижу что-то... Но я начал рассказывать о Вэлимэреску, увлекся разговором и позабыл о нем. Я сейчас расскажу вам, как все было. Осмотрев место, я вдруг увидел плохой камень, несчастливый камень. Он был наполовину засыпан песком, и по тому, что он зарылся в песок, обратив черный угол к югу и злобно ухмыляясь, я понял, что молодые люди недолго пробудут здесь. Но только когда я взял его в руки и оглядел со всех сторон, я понял, сколько зла в нем скрыто. Сегодня или завтра они получат теле грамму и уедут... Жаль! — вздохнул он, надвигая шляпу на лоб.

Эмануэль слушал сосредоточенно, пристально вглядываясь в глаза своего собе седника. Когда он замолчал, Эмануэль опустил обе руки в песок и стал играть и рыть ся в нем.

— Ужасно то, что можно догадаться о таких печальных и трагических вещах...

— Не всегда печальных, — перебил его Бельдиман. — Вот, например, сегодня ут ром, когда я гулял по пляжу, меня поразила фигура одной молодой женщины. Она сидела молча среди веселой и шумной компании, глядя на море, а временами пово рачивала голову и украдкой посматривала на соседнюю семью, на детей. Я следил за ней больше часа, пока не заметил, что она встала и ушла одна. Тогда я подошел к тому месту, где она сидела, и осмотрел его. Я чувствовал, что остальные члены компании с любопытством разглядывают меня и делают знаки друг другу, но мне много лет, и я ко многому привык. И вдруг я все понял, словно прочитал по книге. Эта молодая женщина уже несколько лет была замужем, но детей у нее не было. Ей хотелось их иметь, но их не было. И недавно кто-то, может быть врач, сказал ей, что, возможно, у нее никогда не будет детей. Но они оба ошиблись, и она, и врач. У нее будут дети. И не один, и не два. Четверо... Так что, как видите, иногда я узнаю и добрые вести.

— И вы не догнали ее и не сказали ей об этом? — спросил Эмануэль.

Бельдиман улыбнулся и покачал головой:

— Нет. Так нельзя. Ведь я не профессиональный гадальщик. И я не должен вме шиваться в жизнь другого, неизвестного мне человека и сообщать ему вести, о кото рых он меня не просил. К тому же я могу и ошибиться. Я знаю, что ошибся однажды.

Правда, это было в горах, у Горячего Камня. Скала, которая сотни лет не сдвигалась с места. Но я думал, что и там я смогу что-нибудь увидеть по тому, как сядет чело век — лицом или спиной к скале. По правде говоря, я многое увидел, но самого глав ного прочитать не смог, и, значит, можно сказать, я ничего не понял. Я был с целой группой людей. Это не были мои друзья. Я встретил их на дороге...

Если бы он поднял глаза, то увидел бы, что Эмануэль его не слушает. Он то и дело менял положение и часто, глубоко затягивался сигаретой.

— Так что, как видите, я могу и ошибиться, — закончил свой рассказ Бельдиман.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы меня неправильно поняли, — вдруг сказал Эма нуэль, — и подумали, что я любопытен и нескромен. Но, видите ли, со мной впервые происходит такая поразительная вещь — как вам сказать? — встреча с гадальщиком на камнях.

— Я знаю, чего вы хотите, — прервал его Бельдиман. — Вы хотите, чтобы я вам погадал.

— Совершенно верно.

— Да, но я не знаю, имею ли я на это право, — с вежливостью продолжал Бельди ман. — Я не могу вмешиваться в судьбу других. Такого права мне не дано. Я могу про читать по камешкам, что случится с тем или иным человеком моего круга, но, кроме исключительных случаев, я никогда не говорил человеку то, что узнал.

— Быть может, это тоже исключительный случай, — настаивал Эмануэль. — Я пробуду здесь всего несколько дней. А потом уеду за границу. В Стокгольм. На кон сульскую службу. И кто знает, когда я вернусь обратно...

Бельдиман сдвинул шляпу на затылок и долго испытующе глядел на него.

— Хорошо, коли так... Но знаете, — добавил он быстро, — знаете, я скажу вам только начало.

— Что я должен сделать?

— Тихонько встаньте, пройдите вот здесь, — произнес он, рукой указывая направ ление, — и сядьте возле меня...

Когда он сел, Бельдиман встал на колени и, как только мог дальше, вытянулся, опершись на руки. Некоторое время он оставался в этой позе. Потом протянул руку и взял книгу.

— «Путь по воде», — прочел он вслух заглавие. — Что это за книга? — спросил он, обернувшись к Эмануэлю.

— Это роман. Мне нечего было читать, и я купил его в Констанце...

— Он не принесет вам удачи, — сказал Бельдиман, бросая книгу на песок.

— Но ведь вы говорили, что читаете только по камешкам...

— Это правда, но по тому, как лежала книга, по этой сломанной ракушке, которая смотрит на юг, и по камешкам, которые лежат на пути к счастью... Странно, — доба вил он смущенно, потирая подбородок. — Я не совсем понимаю, что происходит. Я вижу двух девушек, которые должны принести вам беду, и не понимаю почему: ведь вам не суждено влюбиться ни в ту, ни в другую. Но эти девушки вам действительно принесут несчастье... И вот что странно, — продолжал он после паузы. — Одну из них вы должны встретить где-то на катке или на улице, покрытой льдом, она поскользнет ся, вы помчитесь ей на помощь, но тут как из-под земли появится другая девушка и поднимет ее. Вам захочется что-то сказать, а на вас нападет приступ смеха...

— Господин Бельдиман! — воскликнул Эмануэль, кладя ему руку на плечо. — Вы необыкновенный человек! Вы волшебник или ясновидец, это очевидно. Но вы никог да не сможете убедить меня, что все это прочли по камешкам и ракушкам на берегу...

Он замолчал, словно у него вдруг пропал голос, и начал судорожно глотать. Он слегка побледнел и машинально проводил рукой по волосам.

—...Потому что все, что вы мне сейчас говорите, — наконец произнес он, — уже произошло...

— Это невозможно, — перебил его Бельдиман. — Совершенно невозможно. Если это уже произошло один раз, то произойдет и другой.

— Вы не поняли меня, — сказал Эмануэль, пытаясь улыбнуться. — Это произош ло во сне, в моем воображении...

Бельдиман снова надвинул шляпу на лоб и, нахмурившись, с любопытством взглянул на него.

— Видите ли, — сказал Эмануэль, закурив новую сигарету. — Часа два или три тому назад, когда я пришел на пляж и стал читать этот роман, я вдруг поймал себя на том, что потерял нить повествования. Не знаю, действительно ли мне захотелось спать, но я растянулся на песке и закрыл глаза. И вдруг я увидел себя на хорошо зна комой улице, в Бухаресте, в разгар зимы, и у меня на глазах упала девушка. Это была молодая женщина в темно-синем пальто и берете, и, когда она упала, берет слетел с нее и покатился по тротуару. Я перешел улицу, чтобы ей помочь, но в тот же миг из какого-то двора вышла другая девушка и помогла ей встать. Я собирался в шутку сказать: «Вот падшая женщина», как вдруг услышал, что девушка произносит те же слова. На какой-то миг я потерял дар речи, потом рассмеялся... И вместе со смехом исчезло видение.

— Может быть, это и было видение, — сказал Бельдиман, — но вы его переживете и увидите наяву. И очень жаль, потому что эти девушки не принесут вам счастья.

Эмануэль пристально смотрел на него со странным выражением, словно не по нимая.

— Это удивительно, — сказал он. — Вам удалось увидеть то, что я вообразил себе два или три часа тому назад. Каким чудом вы сумели увидеть все это, не понимаю. Но я не могу поверить, что вы угадали все это по песку и камешкам...

Бельдиман некоторое время молчал, словно пытался найти другие знаки.

— Дай Бог, чтобы я ошибся, — сказал он наконец. — Во всяком случае, если вам вскоре встретятся две девушки и одна из них будет помогать другой встать на ноги, бегите от них как можно скорее. Они не принесут вам счастья.

Он тихонько встал и пошел за своей курткой.

— Как вы сказали вас зовут?

— Эмануэль. Александру Эмануэль. Но домашние и друзья зовут меня Санди.

— Странно, — сказал Бельдиман, набросив куртку на плечи. И, ничего больше не сказав, не попрощавшись, медленно пошел к морю.

Эмануэль с грустью отворил окно. Небо серое и низкое, море теряется в дымке.

Он спустился в холл. Арон, племянник хозяина, помахал ему из-за своего стола.

— Вам телеграмма, — сказал он. — Только что принесли...

Эмануэль взял телеграмму, с волнением и недоверием прочел имя и адрес, по вертел в руках и спросил:

— Только одна телеграмма? Я хочу сказать: не было ли еще телеграмм? Господи ну Вэлимэреску, например?

— Нет, я получил только эту телеграмму.

— А вчера вечером, — настаивал Эмануэль. — Быть может, господин Вэлимэрес ку получил телеграмму вчера вечером?

Арон на секунду задумался.

— Нет, — ответил он, — я не припомню.

Эмануэль сунул телеграмму в карман, сделал несколько шагов к двери, но тут же вернулся.

— Вы знаете господина Бельдимана? — спросил он.

— А, и вы тоже его встретили? Чудеса, да и только. Вообще-то он не любит разго варивать с дачниками. Сторонится людей. Он любит гулять один.

— А что он за человек? Я хочу сказать: что известно о нем? Что говорят люди?

Арон пожал плечами и стал играть карандашом, поднося его то к подбородку, то к нижней губе.

— Как вы понимаете, о таких людях, как он, ходит много всяких толков. Он стран ный человек. Одни говорят, что он убил свою жену, когда был смотрителем на маяке в Тузле. Другие, напротив, считают, что с тех пор, как у него утонула жена, он стал отшельником и живет как бы в мире ином...

— А что-нибудь еще о нем известно? — настаивал Эмануэль. — К примеру, нет ли у него какого-нибудь особого свойства, необычного дара?..

— Какого дара?

— Да не знаю! Ну, может быть, он умеет гадать на... Предсказывать будущее...

Арон решительно покачал головой:

— Нет, об этом я не слышал. Говорят разное: что он получил в наследство неве роятное состояние и что у него денег куры не клюют, что женщина, которая утонула, будто бы не была его женой... Говорят самые разные вещи...

— Что-нибудь связанное с камнями? — перебил его Эмануэль.

— С камнями? Какими камнями? Драгоценными?

— Я и сам не знаю. Я просто спросил...

— Может быть, и с камнями, если правда, что он получил это огромное наследс тво за границей...

Эмануэль улыбнулся, закурил сигарету и направился к двери. Когда он ступил на тротуар, жара ударила ему в лицо. После минутного колебания он пошел по дороге в сторону пляжа. Пройдя метров двести, он опять остановился, пересек улицу и зашел к Видригину. И только после того, как выпил две чашки кофе и кончил читать газеты, вынул из кармана телеграмму и развернул ее. Лицо у него просияло, и он засмеялся.

Телеграмма была от Алессандрини, из Констанцы. Он звал его сегодня вечером на ужин. Нетрудно догадаться почему. Наверняка из Бухареста неожиданно приехали друзья.

Когда он вернулся в гостиницу, начался дождь. Пыль тут же впитывала большие теплые капли. Он пообедал без всякого аппетита под шум дождя, который все усили вался. Автобус уходил в пять часов. Он поднялся к себе в комнату и лег.

Когда он опять спустился в холл, шел мелкий и частый осенний дождь. Чтобы не ждать под дождем автобуса, он сел на диван, положил плащ на колени и закурил. Он искал глазами пепельницу и вдруг увидел в дверях мальчика-почтальона, который отряхивал капли с плаща. «Значит, ужин отменили!» — подумал Эмануэль и подошел к портье.

— Нет-нет, это не вам, — сказал Арон. — Это для господина Вэлимэреску...

Эмануэль смотрел на него напряженно улыбаясь, потом вернулся к своему дива ну и принялся курить с отсутствующим видом. Время от времени он поглядывал на стенные часы. Когда пробило пять, он облегченно вздохнул. Оставив плащ на спинке дивана, он подошел к столу, чтобы выбрать себе журнал среди старых номеров. На чало смеркаться, и Арон зажег большую лампу, которая висела как раз над столиком с журналами. Холл озарился мрачным, печальным, пыльным светом. Мимо, не заме чая его, прошел Вэлимэреску и направился к портье. Эмануэль застыл с журналом в руках, боясь пошевелиться.

— Я пришел сообщить вам, что должен уехать, — услышал он его голос.

Арон попытался что-то сказать, но Вэлимэреску прервал его громко, раздра женно:

— Знаю, знаю. Вы правы. Но это не по моей вине. Это исключительный случай.

Я покажу вам телеграмму...

Эмануэль с целой кипой журналов вернулся на диван. Он принялся листать их, рассеянно вглядываясь в некоторые снимки, не понимая ничего. Вдруг он с шумом опустил на диван всю кипу журналов и подошел к портье.

— Если бы я знал сегодня утром, — ворчал раздосадованный Арон. — Я отказал пятерым клиентам. Телеграмма могла бы прийти на шесть-семь часов раньше.

— Повестка о призыве, — произнес Эмануэль с важностью.

— Не понял!

— Я сказал: он получил повестку...

— Нет, это было что-то другое. Телеграмма из суда. Срочно явиться двадцатого августа в восемь утра в суд. Значит, послезавтра утром...

— В восемь утра в суд, — повторил изумленно Эмануэль. — А я думал, что суды распущены на лето, — добавил он. — В таком случае он уедет один...

— Нет, они оба уезжают, — раздраженно ответил Ароп.

Эмануэль наблюдал, как он кладет левую руку на книгу записей, погружает перо глубоко в чернильницу и начинает каллиграфически выводить букву за буквой.

— Вы что-нибудь хотели? — спросил он, подняв голову.

— Ах, да, — спохватился Эмануэль, словно очнувшись ото сна. — Я хотел спро сить, не знаете ли вы, где я могу найти господина Бель-димана.

— В это время? — удивился Арон, взглянув на часы. — Ума не приложу.

Эмануэль вернулся к дивану, взял журналы, плащ и пошел к себе в номер. Но, сделав несколько шагов по лестнице, раздумал, положил журналы на стол, надел плащ и вышел на улицу. Дождь продолжал мелко сеять, фонари были зажжены. Эмануэль направился к пляжу. Море тонуло в густом тумане, но волны накатывались на берег одна за другой еще быстрее, чем раньше. Он был не один. На молу гуляли две пары, удрученные плохой погодой. Какой-то молодой человек только что вышел из воды и надевал дождевик поверх мокрого купального костюма. По пустынному пляжу, твер до ступая, шагал человек. Засучив брюки, он шел босиком по самой кромке берега, омываемой волнами. Эмануэль остановился, быстро разулся, закатал брюки и побе жал следом за ним. Когда он был уже в нескольких шагах, человек вдруг обернулся.

— Ах! — воскликнул Эмануэль, не в силах сдержать разочарования. — Я думал, что вы господин Бельдиман. Издалека я принял вас за господина Бельдимана.

Человек улыбнулся, но ничего не сказал.

— До свидания! — Эмануэль.

Снова очутившись на молу, он отряхнул песок с ног, опустил брюки и, держа бо тинки в руках, пошел к Видригину. Терраса и обе залы были битком набиты дачника ми. Кое-кто из посетителей с улыбкой наблюдал, как он идет по ресторану босиком, в плаще поверх элегантного костюма и с черными туфлями в руке. Не было ни одного свободного столика, и Эмануэль направился к стойке, сел на табурет и носовым плат ком принялся вытирать ноги. Обувшись, он снял плащ, положил его на край стойки и спросил кофе. Он пил его, сидя на табурете, задумчиво покуривая, наблюдая, как с плаща стекают капли.

— На террасе освобождается столик, — шепнул ему Видригин, проходя мимо. — Что-нибудь еще?

— Принесите мне коньяку.

За соседним столиком, на террасе, кто-то из сидящей там компании сделал ему знак рукой. Эмануэль, улыбаясь, поздоровался, но не двинулся с места, ожидая Вид ригина.

— Вы знаете господина Бельдимана? — спросил он, вынимая бумажник и рас плачиваясь.

— Знаю, но не очень близко, — сказал Видригин. — Он здесь не бывает. Сотруд ничает с моим конкурентом. Надеюсь, вы поняли, кого я имею в виду, — добавил он, подмигивая. — Это клиент Трандафира. Вы найдете его у Трандафира.

Эмануэль быстро выпил коньяк и вышел. Совсем стемнело, и свет фонарей казал ся не таким зловещим под холодным и мелким дождем. У Трандафира народу было мало, и почти одни местные жители. Там не было радио, но был граммофон. Когда он вошел, Трандафир как раз поставил новую пластинку «Голубое небо». Эмануэль остановился посреди зала и стал один за другим осматривать столики.

— Я ищу господина Бельдимана, — сказал он официанту, который подошел, что бы принять заказ.

— Сегодня я его не видел. В очень плохую погоду он к нам не приходит. Отправ ляется к себе на виллу... Что вам принести? — спросил он.

— Коньяк.

Он поискал глазами столик в стороне и задумчиво сел.

— Да, — объяснил ему Трандафир спустя несколько минут, — когда идет дождь или снег или плохая погода, особенно зимой, господин Бельдиман уезжает на боль шую виллу. В остальное время его можно найти или дома, то есть в доме его первой жены, возле примэрии, или здесь у нас, или на пляже...

— Но где находится его вилла? Может быть, я заеду туда?

— Ах, — ответил Трандафир, качая головой, — это далеко, у Тузлы. А сейчас, в такой дождь, ни одна машина не повезет вас. Дороги плохие, фонарей нет... Там, на вилле, полное запустение, — добавил он.

— А как же он туда добирается?

— Ну, это совсем другое дело. Он всегда знает, когда наступит плохая погода, пойдет дождь или разразится буря, и уезжает вовремя. Иногда пешком, а иногда и на автобусе, который подвозит его совсем близко...

— А как он определяет, что наступит плохая погода?

— А, это долгая история. Он был моряком. И смотрителем на маяке в Тузле. Он знает погоду, знает, чего ждать...

— Вы хорошо с ним знакомы? — спросил Эмануэль после небольшой паузы.

— Я знал его, когда еще жива была его первая жена. Значит, больше тридцати лет.

— Что это за человек? — допытывался Эмануэль. — Это правда, что у него есть особый дар, что он умеет угадывать будущее?

— Ах, — произнес Трандафир с многозначительной улыбкой. — Господин Бель диман знает все. Я говорю, он был моряком.

Уже перевалило за полночь, когда он решил наконец вернуться в гостиницу.

Дождь несколько поутих, но мол и пляж давно опустели. Напрасно прогуливался он по молу, ожидая, что появится кто-нибудь, с кем можно будет поговорить. Слышен был лишь шум волн, все более яростных, и временами поскрипывание буйка. Когда от Видригина выходили посетители, до мола доносились обрывки джазовой музыки, молодые голоса, смех.

Перед гостиницей остановилась машина, и Эмануэль ускорил шаг.

— Нет, — отказал ему шофер. — Я из Констанцы. Привез одного господина и еду обратно.

— Это-то мне и нужно! — воскликнул Эмануэль, сильно волнуясь. — Отвезите меня в Констанцу.

Шофер взглянул на него с любопытством. И, как ему показалось, ответил с неко торым усилием.

— Это будет вам стоить целое состояние, — сказал он. — В какую часть города?

— К господину Алессандрини. На улицу...

— Я знаю, — сказал шофер, распахивая дверцу. — Пожалуйста.

Когда они доехали до Констанцы, дождь прекратился. Огни порта сверкали не обычайно ярко, на улицах сильно пахло морем и мокрой травой. Дом Алессандрини еще был освещен. Эмануэль расплатился с шофером, взбежал по каменным ступень кам и сильно нажал на кнопку звонка. Спустя долгое время голос старой женщины спросил с недоверием, кто ему нужен.

— Это я, господин Санди, Санди Эмануэль.

Кухарка повернула ключ и открыла.

— Они ждали вас до недавнего времени, — сказала она. — А теперь все пошли в «Альбатрос».

— Кто они? Из Бухареста?

— Нет. Артисты. Сдается мне, что среди них есть и художники. Они приплыли из Балчика на яхте, сегодня утром.

— А сколько среди них дам? — быстро спросил Эмануэль.

— Две или три.

— Подумайте хорошенько, — настаивал Эмануэль. — Две или три?

— Три, — ответила кухарка после непродолжительного молчания. — Сначала пришли две, потом еще две, но одна из барышень ушла перед обедом. Я и не знаю, когда она ушла...

— Так, значит, три. Хорошо! — И быстро сбежал по ступенькам.

Перед «Альбатросом» он в нерешительности прогуливался некоторое время, за сунув руки в карманы плаща. Когда он решился войти, дверь внезапно распахнулась и швейцар вытолкнул на тротуар двух пьяных матросов. Эмануэль быстро повернулся спиной и перешел улицу. Но через несколько минут вернулся, вошел внутрь, оставил плащ в гардеробе и купил пачку «Лаки Страйк».

— Выступает мадемуазель Одетт, — сказал ему швейцар.

Он закурил и стал ждать у двери окончания песни. Когда раздались аплодисмен ты, он на цыпочках вошел в зал. Алессандрини восседал на почетном месте в окруже нии мужчин и дам всех возрастов;

некоторые из них были одеты небрежно и пестро, как на пляже, другие подчеркнуто корректно, даже элегантно. Увидев его, Алессанд рини встал из-за стола.

— Ваше превосходительство! — закричал он, размахивая рукой.

Но Эмануэль вдруг повернулся, вышел из зала, спросил в гардеробе свой плащ и, подойдя к швейцару, вложил ему в руки деньги и предложил сигарету «Лаки Страйк».

— Я пришел повидать господина Бельдимана, — прошептал он, — но я его не вижу. Может быть, он ушел?

— Не думаю, — сказал швейцар. — Мариэтта, — крикнул он гардеробщице, — ты не видела случайно господина Бельдимана?

— Он ушел, — ответила гардеробщица. — Ушел часа в два. Он не пьет и не ку рит, — добавила она, значительно улыбаясь. — Он приходит ради представления.

— Я имею в виду господина Василе Бельдимана, — пояснил Эмануэль.

— Мы его хорошо знаем, — сказал швейцар. — Когда ему становится скучно на вилле, он приезжает в Констанцу, в свой дом на Порумбари, и примерно раз в два-три дня заходит к нам. Ради представления...

Алессандрини распахнул дверь и картинно застыл на пороге, раскрыв объятия, готовый расцеловать его.

— Ваше превосходительство! — воскликнул он. — Наконец-то!..

— Я сейчас вернусь, — сказал Эмануэль, направляясь к выходу. — Мне надо уви деть Бельдимана.

— Он был здесь с нами, за нашим столом, — сообщил Алессандрини, раздельно и с некоторым затруднением выговаривая слова. — Если бы вы пришли на час или на два раньше, вы бы его застали.

— Я сейчас вернусь, — повторил Эмануэль и вышел на улицу.

Он поднял воротник плаща и быстрым шагом, наугад выбирая улицы, отпра вился бродить по городу. Примерно через полчаса он вдруг остановился, словно о чем-то вспомнив, и пошел в сторону набережной. Когда он вступил на набережную, часы пробили четыре, но было еще темно и небо покрыто облаками. Высокие черные волны накатывались на берег и разбивались с оглушительным шумом. Он долго сто ял в задумчивости, глядя на них, нотом нашел скамейку и сел. Ему было холодно, и, чтобы согреться, Эмануэль стал дуть на пальцы, потом закурил сигарету. Он чувство вал, как его донимает усталость, и прислонился головой к спинке скамейки. Однако ему не удалось заснуть. То и дело высокие волны бились о берег, и его основательно обрызгивало пеной. Он встал, потянулся, глубоко вздохнул и решительным шагом направился в «Альбатрос». Перед тем как войти, он еще раз взглянул на часы. Было без четверти пять.

В баре было пусто. За столиком, прикрыв лицо ладонями, его поджидал Алессан дрини.

— Ах! — воскликнул он, завидев Эмануэля. И долго молча вглядывался в его глаза.

— Пожалуйста, не сердитесь, но речь идет о чем-то действительно важном, — сказал Эмануэль, подвинув стул и садясь рядом с ним. — Могу ли я доверять вашей наблюдательности и памяти? Вы можете поклясться, что помните обо всем, что слу чилось сегодня вечером?

Алессандрини слушал угрюмо, но постепенно лицо его оживилось, и он мечта тельно улыбнулся.

— Она говорила то же самое, — сказал он. — Я словно слышу ее слова.

— Кто говорил то же самое? — перебил его Эмануэль, слегка побледнев.

— Она. Адриана, Ариана, — прошептал Алессандрини, продолжая улыбаться. — Она говорила не переставая. Вначале я думал, что ее зовут Адина. Но я ошибся. Ее звали Ариана. Или Адриана...

Эмануэль вынул пачку сигарет, но раздумал курить и смиренно положил ее на стол.

— Это очень важно, — заговорил он. — Пожалуйста, скажите мне прямо, могу ли я положиться на вас?

Алессандрини повернулся к нему лицом и внезапно разразился смехом.

— Вы просто невероятны! — воскликнул он, с трудом переводя дух. — Вы просто напросто невероятны, — повторил он, качая головой.

Потом улыбка у него погасла и, сложив руки на столе, он опустил голову и уг лубился в свои мысли. Эмануэль в нерешительности молча смотрел на него. В конце концов он взял со стола пачку с сигаретами и стал нервно мять ее пальцами.

— Алессандрини, — серьезно произнес он, — речь идет об очень важном деле.

Скажите мне, пожалуйста: может ли быть, что сегодня вечером здесь или у вас на вилле одна из ваших приятельниц поскользнулась и упала, а когда кто-то из вас бро сился ее поднимать, то увидел, что около нее уже стоит другая дама или барышня и помогает ей встать.

Алессандрини пытался слушать, но вскоре отказался от этой затеи и решительно покачал головой.

— Нет, — перебил он, — вы меня не поняли. Речь шла вовсе не о том. Я хотел ска зать совсем другое.

— Быть может, она поскользнулась во время танца, — продолжал Эмануэль, за метно волнуясь, — или кто-нибудь ее нечаянно толкнул, ока споткнулась и упала на паркет...

— Нет, никто не падал. Но постойте, история на этом не закончилась. Они еще не уехали. Они отправились на виллу, чтобы принять душ и переодеться. Яхта отплывает не раньше десяти. Ждут вас.

— Меня? — удивился Эмануэль. — Но я их даже не знаю...

— Это идея Адрианы, — мечтательно произнес Алессандрини. — Арианы. Она вас увидела, когда вы заглянули сюда сегодня ночью. Ах, ваше превосходительство, — воскликнул он с пафосом, — какая это изумительная женщина! Клянусь, ей было до статочно взглянуть на вас, ей было довольно какой-то доли секунды...

Эмануэль рассеянно открыл пачку и тихо вынул сигарету.

— Я не совсем понимаю, — сказал он. — Не вижу, какая здесь может быть связь.

— Она только взглянула на вас, а потом нам целый час про вас рассказывала.

Какой ум! Она сразу вас раскусила. Она все говорила: «Этот молодой человек меня боится! Он меня избегает!» Эмануэль закурил сигарету и с жадностью затянулся.

— Мне незачем ее избегать! — сказал он. — Я ее даже не знаю. Не знаю, как она выглядит.

— Она-то хорошо вас знает, — сказал Алессандрини. — Она сразу поняла, что вы ее боитесь. Я хотел послать Джиба, чтобы он вас разыскал, мне казалось, что вы на набережной, но она, Адриана, не дала мне это сделать. «Ничего, сказала она, мы его подождем и завтра утром возьмем с собой в Балчик...» — Но это нелепость! — воскликнул Эмануэль и засмеялся. — Вы прекрасно знае те, что я не могу поехать, что через две недели я должен быть в Стокгольме.

— Ока говорила то же самое — Ариана, — сказал, улыбаясь, Алессандрини. — Она говорила: «А если он не захочет плыть с нами в Балчик, ничего страшного: через две недели мы встретим его в Стокгольме».

— В Стокгольме? — воскликнул Эмануэль. — Но зачем ей в Стокгольм?

— Не знаю. Я у нее не спросил. Но ведь я вам говорил: это необыкновенная жен щина. Она вас тут же раскусила... Хотите кофе? — повернулся он к Эмануэлю. — Я еще посижу здесь. Я поджидаю Толстомордика.

Эмануэль с отсутствующим видом кивнул головой.

— Но кто она такая? — вдруг спросил он изменившимся голосом, словно пробу дившись ото сна. — Как ее зовут?

— Ах, — ответил с важностью Алессандрини, — этого я не знаю. — Кажется, она называла мне свое имя, но я не запомнил. Вначале я думал, что ее зовут Адина. Но Адина была другая, та, что ушла. Впрочем, я думаю, она отправилась в Мовилу ра зыскивать вас, — добавил он задумчиво. — Она сказала, что знает вас, и даже очень хорошо.

— Адина? — изумился Эмануэль. — Адина, а дальше как?

Алессандрини пожал плечами:

— По правде говоря, я не запомнил ее имя. Но она говорила, что знает вас очень хорошо, что, если бы не одно событие в вашей жизни, вы бы обручились.

— В таком случае она принимает меня за кого-то другого! — воскликнул Эману эль с внезапно просиявшим лицом.

— Нет, не думаю, — возразил Алессандрини. — Она рассказала нам о вас целую историю. И если хорошенько вдуматься...

Но он не успел закончить фразу. Он увидел в дверях Толстомордика и сделал ему знак рукой. Толстомордик не спеша подошел к ним, переваливаясь и улыбаясь.

— Так, значит, вы и есть тот самый человек, о котором столько разговоров, — сказал он, усаживаясь и с интересом разглядывая Эмануэля. — Я представлял вас другим...

— Ты можешь ему обо всем рассказать, — разрешил Алессандрини. — Я его под готовил.

Эмануэль смущенно улыбнулся и, не зная, что сказать, протянул через стол си гареты.

— Нет, спасибо, я больше не курю, — сказал Толстомордик. — Я курил всю ночь...

Так, значит, это вы, — продолжал он, глядя на него и странно улыбаясь.

— Не виляй, — перебил его Алессандрини. — Я сказал тебе, что я его подгото вил.

— Сударь, — произнес Толстомордик, обращаясь к Алессандрини, — никогда не верьте словесным портретам, которые составляют женщины. Если хотите узнать, как выглядит тот или иной человек, спросите у мужчины. Я, например, если бы спросил у вас, вместо того чтобы слушать Адину, тут же и признал бы его.

Алессандрини взял Эмануэля за руку и прошептал, указывая на Толстомордика:

— Если я правильно понял, Адина его невеста.

— О нет! — возразил Толстомордик с горькой улыбкой. — Я знаю, что так гово рят, но это не правда. Возможно, если бы не одно событие в нашей жизни... Но в кон це концов, что было, то было. Не будем ворошить прошлое... Она уехала в Мовилу разыскивать вас, — добавил он после короткой паузы, развернувшись к Эмануэлю. — Она говорила, что вы давно не виделись. Все спрашивала себя, узнаете ли вы ее после стольких лет...

Эмануэль внимательно слушал, пытаясь понять. Он провел рукой по лицу, слов но хотел нащупать и обрести самого себя, потом снова рассмеялся.

— Я думаю, что здесь какая-то путаница, — произнес он наконец, стараясь ка заться безразличным.

— Что я тебе говорил? — с торжеством спросил Алессандрини у Толстоморди ка. — Я говорил тебе, что Адриана его тут же раскусила. Ей было достаточно одного взгляда.

— Да, любопытно, — сказал Толстомордик, пристально вглядываясь в Эмануэ ля. — Хотя я и хорошо его знал, Адина описала мне его так, что я не смог бы догадать ся, что это он. А Царица только раз увидела его в дверях.

— Долю секунды! — подхватил Алессандрини. — Какая изумительная женщина!

Какой ум!

— Царица? — повторил Эмануэль.

— Да, мы ее так в шутку величаем, — пояснил Толстомордик.

— Ариана, — прибавил от себя Алессандрини. — Я объяснил вам, кто это.

— Но кто она? Как ее зовут? — в отчаянии закричал Эмануэль.

— Адриана, — произнес Толстомордик. — Еще несколько месяцев тому назад она была Адрианой Паладе, а сейчас, после развода, снова стала Адрианой. Или Царицей, как мы ее величаем. Она близкая приятельница Адины. Они познакомились прошлой зимой на катке и с тех пор неразлучны.

— Это изумительная женщина! — снова воскликнул Алессандрини.

Эмануэль уставился в пустоту.

— На катке, — тихо повторил он больше для себя.

— Ты можешь сказать ему и остальное, — настаивал Алессандрини. — Я его пре дупредил.

С величайшим усилием Эмануэль поднялся со стула.

— Я должен идти, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — У меня автобус в восемь утра...

Но Алессандрини схватил его за руку и удержал на месте:

— Что с вами? Разве я не сказал вам, что мы все едем в Балчик?

Эмануэль замотал головой.

— Это невозможно! — сказал он. — У меня снята комната в Мовиле. И мне оста ется прожить там неделю. А затем — в Бухарест и за дела...

Оба его собеседника вдруг рассмеялись. Толстомордик смеялся негромко, почти бесшумно, слегка прикрыв глаза, а Алессандрини, казалось, сотрясал глубокий внут ренний рокот, пока он не захлебнулся от смеха и не стал кашлять.

— Вы просто-напросто изумительны! — наконец с трудом выдавил он из себя.

И тыльной стороной ладони принялся вытирать слезы. В этот момент бармен принес кофе. Алессандрини схватил с подноса стакан с водой и стал пить.

— Да, — сказал Толстомордик, опустив глаза, — он и вправду изумительный. Это самое сказала и Царица.

Эмануэль, красный от волнения, незаметно для себя мял пальцами пачку си гарет.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, — произнес он медленно и раздельно.

— Ваше превосходительство! — вскричал Алессандрини с неожиданным энтузи азмом. — Это просто-напросто изумительная женщина! Вы непременно должны с ней познакомиться.

— От души сожалею, — сказал Эмануэль, — но днем я должен быть в Мовиле.

Алессандрини внезапно повернулся к Толстомордику.

— Это все из-за Адины, — сказал он. — Так что, в конечном счете, Адина, возмож но, и права...

Толстомордик опять улыбнулся и принялся пить кофе.

— Что касается меня, — сказал он, не поднимая глаз, — то я думаю, Адина вольна принять любое угодное ей решение. То, что было в прошлом, меня не интересует.

Эмануэль снова пытался рассмеяться.

— Ее зовут не Адиной, — важно произнес Толстомордик. — Адиной зовем ее мы, друзья. Так назвал ее как-то раз Джиб. И с тех пор за ней осталось имя Адина.

— Он перепутал ее с Адрианой, — вмешался Алессандрини.

— Да. Он спутал ее с Царицей. А они совсем не похожи.

Эмануэль продолжал стоять, облизывая губы, глядя то на одного, то на другого.

— Но ей пришлось по душе это имя, — продолжал Толстомордик, — и она так и осталась Адиной.

В этот момент Алессандрини вдруг поднял кверху обе руки.

— Подождите! Подождите! — крикнул он, обращаясь к кому-то, кто собирался войти. — Не входите все, потому что я еще не закончил!

Эмануэль побледнел и в тревоге обернулся к двери. Молодой человек, светло волосый и веснушчатый, направлялся к их столику. Одет он был небрежно, словно собирался идти на пляж.

— Царица прислала меня сказать вам, что мы сделаем остановку в Мовиле, — со общил он, подходя.

Потом повернулся к Эмануэлю, посмотрел на него с любопытством и улыбнул ся.

— Это Ионицэ, — быстро объяснил Алессандрини. — Талантливый художник.

Эмануэль взял протянутую над столом руку и рассеянно пожал ее.

— Я не думал, что он такой, — заговорил Ионицэ. — Я думал, он ниже ростом. И более нервный, — добавил он, смерив его взглядом.

— Это все влияние Царицы, — сказал Толстомордик. — То, как она обрисовала его сегодня ночью...

— Нет, — возразил Ионицэ, не отрывая глаз от лица Эмануэля. — Я руководство вался описанием Адины.

Он подвинул стул и сел.

— Вы ему все рассказали? — спросил он.

— У нас не было времени, — ответил Алессандрини. — Он приехал недавно, часов в пять.

— Царица настаивает, чтобы вы рассказали ему, как он пытался бежать, прыгнув в воду и поплыв к берегу.

Алессандрини и Толстомордик многозначительно переглянулись, и лица у них осветились словно одной и той же улыбкой.

— Это было самое интересное, — прошептал Толстомордик, прикрыв глаза. — Расскажите вы, сударь.

— Ах, нет! — возразил Алессандрини и покачал головой. — Я что-то устал. И я не мастер рассказывать.

— Он договорился с Толстомордиком подвести яхту как можно ближе к берегу, — стал рассказывать Ионицэ, — и вот — поцелуй, несколько слов: «Прощай! И никогда ты не узнаешь, как я тебя любил!..» — а потом бултых в воду...

Ионицэ засмеялся, придя в хорошее расположение духа, и опять поглядел на Эмануэля.

— Но то, что случилось потом, было еще лучше, — вмешался Алессандрини. — Потому что, проплыв около километра, он устал, попытался лечь на спину, и, когда вода вошла ему в рот и нос, он испугался и принялся звать на помощь.

— Счастье, что вслед за ним прыгнула Царица и все время плыла позади, неви димая, готовая помочь.

Толстомордик с несколько виноватым видом посмотрел на Эмануэля.

— Действительно, это было самое интересное, — сказал он. — Жаль, что Адине не удалось послушать...

— Ах, нет! — воскликнул Ионицэ. — Если бы и Адина была там, Царица не посме ла бы вмешаться. Адина считает, что он очень хорошо плавает. А для хорошего пловца один или два километра — сущий пустяк. Если бы и Адина была там, Царица не осме лилась бы сказать, что, проплыв километр, он устал и принялся звать на помощь.

— Позволь, — перебил его Алессандрини, — но ведь Адриана объяснила нам, что он был очень утомлен, и была права. Посмотрите, как он сейчас выглядит, а ведь еще и шести нет. А несколько часов тому назад? Вспомните рассказ Арианы о том, как он гулял в Мовиле по молу, под дождем, а потом здесь, по набережной, куря сигарету за сигаретой. Он выглядел очень усталым.

Эмануэль слушал их, старясь делать вид, что это к нему не относится, но краска заливала его лицо.

— О ком вы говорите? — спросил он резким, пронзительным голосом.

— Ну, вы словно не понимаете! — воскликнул Алессандрини. — О ком еще мы можем говорить?..

— Нам поведала сегодня ночью Царица, что произойдет дальше, — пояснил Тол стомордик. — Как вы приедете сюда, найдете всех нас и в конце концов позволите убедить себя ехать с нами на яхте в Балчик.

— Это немыслимо! — перебил его Эмануэль. — Алессапдршш может подтвердить, что ни при каких обстоятельствах я не позволил бы себя убедить...

- Сразу видно, что вы ее не знаете! — воскликнул Алессандрини.

— Ну конечно не знает, — подтвердил Ионицэ.

— В любом случае вы бы поехали вместе с нами на яхте, — продолжал Толсто мордик. — Но чувство долга и особенно страх перед Царицей...

— Я вам в последний раз повторяю, — произнес Эмануэль прерывающимся от волнения голосом.

— Прошу вас, не прерывайте его! — воскликнул Алессандрини, хватая Эмануэля за руку.

— Ты плохо рассказываешь, — вмешался Ионицэ. — Ты забыл самое важное: как он сидел на яхте в купальном костюме, — который ему одолжили вы, сударь, — пояс нил он, обращаясь к Алессандрини, — дрожа от холода, но не решаясь пошевелиться, потому что Царица обнимала его за плечи и что-то шептала...

— Ах, какая красота! — воскликнул Алессандрини, закрыв глаза, чтобы лучше вспомнить. — Я словно тоже был там и видел все. Ведь и я играл свою роль в этой ис тории. Я телеграфировал в гостиницу, чтобы ваши вещи переслали в Балчик.

— У меня была самая неблаговидная роль, — задумчиво произнес Толстомор дик. — Мне было вас жаль, я слышал, что вы уезжаете в Стокгольм вице-консулом, что это ваш первый дипломатический пост, и мне было вас жаль. И я хотел помочь вам выйти из затруднительного положения. Я был у руля. И я подвел яхту на расстоя ние одного-двух километров от берега...

Алессандрини схватил его за руку:

— И я крикнул тебе: «Эй, Толстомордик, лево руля, ты ведешь нас к скалам. Ле вее!..» — И тогда вы прыгнули в море, — продолжал Толстомордик, — и попытались доплыть до берега.

— Но вы устали, — подхватил Алессандрини, — и, проплыв километр, начали за хлебываться и звать на помощь.

— Царица тоже прыгнула в воду, — перебил его Ионицэ, — но вы этого не виде ли. Она плыла следом за вами.

— Счастье, что и Бельдиман был там, — продолжал Алессандрини, — и увидел вас.

Эмануэль вдруг страшно побледнел.

— Бельдиман! — вскричал он. — Но что нужно Бельдиману во всей этой исто рии?

— Он был там, на берегу, и увидел вас, — продолжал Алессандрини с воодушев лением. — Он крикнул вам, чтобы вы легли на спину, а сам быстро разделся, вошел в воду и поплыл к вам.

— Но что нужно Бельдиману в этой истории? — снова спросил Эмануэль сурово, хрипло. — Откуда вы знаете о Бельдимане?

— Как откуда? — удивился задетый за живое Алессандрини. — Он был с нами здесь, сегодня ночью, за этим столом...

— Но откуда его знает она, Адриана, Ариана?! — воскликнул раздраженный Эма нуэль. — Откуда она знает Бельдимана?

Все трое остолбенели, словно не могли поверить своим ушам.

— Вот это да! — воскликнул Алессандрини, ударив ладонями по столу. — Это за мечательно!.. — И громко рассмеялся, содрогаясь всем телом.

Эмануэль дико взглянул на него, повернулся спиной и поспешно отошел от стола.

— До свидания! — крикнул он с порога.

Он мог бы сесть на восьмичасовой автобус, но, подходя к остановке, заметил мо лодую женщину, и ему показалось, что она поджидает его, сидя на скамейке и делая вид, что читает. Он видел, как она то и дело поднимает глаза от журнала и с любо пытством оглядывается вокруг, особенно внимательно присматриваясь к столикам на тротуаре. Эмануэль свернул в первую же улочку, которая попалась ему по дороге, и, увидев парикмахерскую, вошел внутрь.

Когда он в половине девятого снова подошел к остановке, женщина по-прежне му сидела на скамейке, скучая и листая журнал. Секунду Эмануэль колебался, затем повернулся к ней спиной и принялся искать кафе. Он спросил чаю и выпил его мед ленно, задумчиво. Небо начинало проясняться, утро обещало быть теплым. Через полчаса он встал из-за стола и не торопясь пошел к автобусной остановке. Женщина нетерпеливо прохаживалась по тротуару. Эмануэль почувствовал, что у него бешено колотится сердце, и, не глядя по сторонам, подошел к автобусу. Нашел свободное мес то позади шофера и, облегченно вздохнув, сел.

Около одиннадцати он был в гостинице. Увидев его, Арон помахал ему рукой.

— У меня для вас приятная неожиданность, — прошептал он, внимательно огля дывая меня. — Я не могу сказать, кто это, но знаю, что это вам доставит радость...

И, слегка прикрыв глаза, таинственно улыбнулся...

— Как ее зовут? — строго спросил Эмануэль.

— Не скажу, а то вы догадаетесь... Она приехала вчера вечером и искала вас пов сюду, у Видригина, у Трандафира... Потом ждала здесь, в холле, часов до двух...

— Ты не мог бы ее описать?

— Нет, это сюрприз. Она решила не ходить на пляж. И мы договорились, что, как только вы вернетесь, я, не говоря ни слова, пошлю к ней в комнату Марианну...

Эмануэль внимательно слушал, то и дело облизывая губы.

— Хорошо, — сказал он, — я сейчас вернусь.

Он вышел из гостиницы и отправился прямо на пляж. Было жарко, и Эману эль шел медленно, временами останавливаясь, чтобы передохнуть. Дойдя до мола, он снял пиджак, разулся, положил носки в карман и двинулся дальше. Но, не пройдя и ста метров, остановился, стал искать платок, чтобы прикрыть лоб, потом раздумал и направился к киоску.

Купив газету, свернул ее так, чтобы можно было надеть на голову наподобие шляпы, и пошел дальше.

Но вдруг почувствовал чрезмерную усталость, замученность донельзя и сел на край мола. Он сидел долго, глядя на море.

И вдруг он понял, что за его спиной кто-то стоит, и в испуге обернулся. Встретив шись взглядом с Бельдиманом, просветлел лицом и глубоко вздохнул.

— Я искал вас всю ночь, — быстро заговорил он. — Искал и в «Альбатросе». Я хо тел сказать, что вы были правы. Он получил телеграмму и уехал. Вэлимэреску, — по яснил он, видя, что Бельдиман в недоумении на него смотрит. — Телеграмму с пред писанием срочно явиться в суд...

Бельдиман снял куртку и уселся рядом с ним. Он казался погруженным в свои мысли.

— Это не был призыв на военные сборы, как мы думали, — сказал, улыбаясь, Эмануэль. И поскольку Бельдиман продолжал молчать, он спросил, вдруг понизив голос: — Почему вы мне не сказали? Если вы знали, почему не сказали мне об этом?

Бельдиман повернулся и с любопытством оглядел его, как будто увидел впер вые:

— А что я должен был вам сказать?

— Все, что случилось потом. Всю эту путаницу с Алессандрини и его друзьями в Балчике...

— А, — встрепенулся Бельдиман, словно внезапно что-то вспомнив, — вы говори те об Алессандрини. Я встретил его сегодня ночью в «Альбатросе»... Он должен поя виться здесь с минуты на минуту, — добавил он, указывая головой на море.

Эмануэль проследил за его жестом и увидел яхту, тихо плывущую в километре от берега.

— Если вы знали, вы должны были меня предупредить, — сказал он, еще сильнее понизив голос. — Речь идет об очень важном, о моей карьере. Это мой первый дипло матический пост, — пояснил он шепотом.

— Такая, какой вы ее видите, — сказал Бельдиман с гордым блеском в глазах, — она стоит сегодня десять, двенадцать миллионов. А я ее купил два года тому назад меньше чем за четыре миллиона. За бесценок!

— Она ваша? — спросил изумленный Эмануэль.

— Была моей, когда я ее купил. Но я купил не для себя. Я купил ее для ветреной Адрианы. Грехи старости! — прибавил он шепотом.

Словно во сне, Эмануэль протянул руку, нащупал носки и принялся обуваться.

— Посмотрите-ка, — продолжал Бельдиман, пристально вглядываясь, — она сей час прыгнет в море и приплывет сюда, к нам. Она всегда так делает, сколько я ее знаю.

Потому я и выбрал это место, здесь нет скал. Посмотрите! — воскликнул он с вооду шевлением. — Она прыгнула!

Эмануэль застыл с ботинком в руке, напряженно глядя поверх волн.

— Я не вижу ее, — произнес он.

— Она плывет под водой. Но вы скоро ее увидите, минуты через три-четыре, она появится внезапно, здесь, перед нами...

Дрожа, Эмануэль надел второй башмак. Поправил газету на голове и с трудом встал.

— Грехи старости! — произнес Бельдиман больше для себя. — Хорошо сказал тот, кто сказал: не имей детей на старости лет...

Эмануэль стоял рядом, внимательно слушая.

— Это ваша дочь? — спросил он.

Бельдиман удивленно поднял на него глаза и улыбнулся.

— Так считают люди, — сказал он. — И мне тоже приятно так думать...

— Ее величают Царицей, — прибавил Эмануэль, пытаясь улыбнуться.

— Да, — серьезно ответил Бельдиман. — Она царственно прекрасна и ничего не боится, да что толку! Ведь живет она на том свете...

— Я должен идти, — вдруг сказал Эмануэль.

— На том свете, — повторил Бельдиман, словно про себя.

— Я очень рад был вас встретить, — сказал Эмануэль, собираясь уходить. — До свидания!

Но он уже увидел ее: она плыла необычайно быстро метрах в двадцати от берега.

Кровь застыла у него в жилах, он не осмеливался сдвинуться с места. Он и не заметил, как снял с головы газету и бросил ее себе под ноги. И тут он понял, что ждет ее, что он счастлив, и улыбнулся ей, но девушка, встретив его взгляд, отвела глаза в сторону, безразлично, отстраненно, словно не узнавая. А несколько мгновений спустя все ее лицо озарила широкая улыбка и она принялась махать рукой туда, где кончался мол.

— Адина! — крикнула она. — Адина!..

Чикаго, март 1959 года На улице Мынтулясы Старик долго топтался перед домом, не решаясь войти в подъезд. Дом был мно гоэтажный, в стиле начала века. Каштаны отбрасывали на тротуар жиденькую тень, улица дышала жаром. Солнце пылало вовсю, как и положено летом, да еще в сере дине дня. Старик вынул носовой платок и повязал шею. Его долговязая костлявая фигура ничем не выделялась, серые глаза были невыразительны, седые клочковатые усы пожелтели от табака. Голову прикрывала старая соломенная шляпа, а выцветший летний костюм болтался, словно на вешалке. Заметив приближающегося офицера, старик заранее снял шляпу.

— Не могли бы вы мне сказать, который час? — чрезвычайно вежливо осведо мился он.

— Два часа, — ответил офицер, даже не взглянув на часы.

— Премного благодарен, — старик улыбнулся и решительно двинулся к двери.

Когда ладонь его коснулась ручки, за спиной раздался голос:

— Сначала надавите!

Старик испуганно обернулся.

— Я тоже живу в этом доме, — пояснил офицер, обошел его и нажал на дверную ручку. — Кто вам нужен?

— Господин майор Борза из Министерства безопасности.

— Не знаю, дома ли он. В это время он обычно па службе.

Офицер говорил равнодушно, глядя прямо перед собой. Дверь открылась, и он пропустил старика вперед. Из полумрака, царившего в холле, появился привратник, приветствуя вошедших.

— Вот ему нужен товарищ майор, — буркнул офицер и двинулся к лифту.

— Не думаю, что он дома, — покачал головой привратник. — Сходили бы лучше в министерство.

— Это важная встреча, — заторопился старик. — Ради интересов всей семьи...

Правильней будет сказать, ради него самого, ведь господин майор сам является чле ном этой семьи, — произнес старик многозначительно. — Поскольку детство...

Привратник недоуменно взглянул на него и сдался:

— Попробуйте... Квартира на четвертом этаже. Если, конечно, он дома.

Сунув поношенную шляпу под мышку, старик направился к лестнице.

— Подождите минутку, можно подняться на лифте! — крикнул ему вслед при вратник.

Старик обернулся и благодарно закивал:

— Большое спасибо! Но я плохо переношу лифт. Предпочитаю подниматься по лестнице. Если же я оказываюсь в доме в первый раз, то вообще предпочитаю лест ницу.

Осторожно, не торопясь, старик стал подниматься, правой рукой держась за пе рила, а левой прижимая к боку свою шляпу. Поднявшись на площадку первого эта жа, он остановился, прислонился к стене и стал обмахиваться шляпой. Послышались детские голоса, резко распахнулась дверь, и на площадку выскочила женщина без возраста с пустой пивной бутылкой в руках. Она улыбалась, но, увидев незнакомца, вздрогнула и замерла.

— Вам кого?

— Я остановился на минутку отдохнуть, — стал оправдываться старик. — Мне нужно на четвертый этаж, к майору Борзе. Вы его знаете?

— Спросите внизу, — буркнула женщина, машинально вертя в руках пивную бу тылку. — Там есть привратник. Он вам все объяснит.

Женщина хотела было спуститься по лестнице, но передумала и несколько раз нервно нажала на кнопку звонка. Снова раздались детские голоса, открылась дверь, и кто-то, кого старик не успел рассмотреть, высунул голову. Женщина втолкнула голову назад и мгновенно исчезла вслед за ней. Старик смущенно улыбнулся, сунул шляпу под мышку и принялся взбираться по лестнице. На площадке второго этажа его под жидал офицер.

— А говорили, что вам нужен майор, — шепотом упрекнул он. — Почему не под нялись на лифте?

— Я его не переношу, — скромно пояснил старик. — Особенно летом, в жару, кровь приливает к голове. Не переношу я лифт...

— А что вам тогда понадобилось на первом этаже? — опять шепотом спросил офицер. — Вы кого-нибудь знаете с первого этажа?

— Нет, никого не знаю. Я остановился, чтобы перевести дух. В это время вышла женщина и спросила меня...

— О чем она спросила? — прервал офицер и наклонился поближе.

— Она ни о чем не спрашивала, она, так сказать, поинтересовалась, кого я ищу.

Я ей сказал...

— Понятно, — оборвал офицер.

Бросив взгляд на верхние этажи, офицер подошел вплотную к старику и про шептал:

— Вы давно знаете майора?

— С той поры, когда он еще пешком под стол ходил. — Старик улыбнулся и пока зал ладонью расстояние от пола. — Мы единая семья, может быть, даже больше, чем семья...

— Так, — буркнул офицер. — Значит, хорошо его знаете. Потому и адрес получи ли, ведь он только-только сюда переехал. Но и я тоже очень хорошо его знаю. Мы с ним вместе работали. Солидный, уважаемый человек...

Послышался шум лифта. Офицер замешкался, потом молча, даже не попрощав шись, отпер дверь в квартиру, около которой они стояли, и скрылся за дверью. Старик прислонился к стене и принялся обмахиваться шляпой. Лифт прошел мимо. Старик заметил бледное лицо и два синих, пристально поглядевших на него глаза. Простояв еще несколько секунд, он вновь решил подниматься. Лифт остановился на третьем этаже, молодой человек с синими глазами поджидал его, распахнув дверь лифта.

— Прошу вас, — пригласил он. — А мне выходить.

— Большое спасибо, — отвечал старик. — Я не пользуюсь лифтом, потому что плохо его переношу. Предпочитаю подниматься пешком. Не торопясь, как в горах, — добавил он, улыбаясь.

— Тяжело вам будет, ведь еще три этажа, — посочувствовал юноша.

Лицо его было необычайно бледным.

— К счастью, — продолжая обмахиваться шляпой, проговорил старик, — я почти пришел.

— Вы к товарищу инженеру? — удивился молодой человек, показывая на дверь, возле которой они стояли. — Не думаю, что вы застанете его дома. Вы спрашивали внизу, у портье?

Старик затряс головой и смущенно улыбнулся:

— Я неправильно выразился... Я хотел сказать, что почти пришел. Мне нужен четвертый этаж.

Молодой человек заморгал, торопливо вытащил платок и принялся вытирать руки.

— К товарищу майору? Не знаю, застанете ли... Обычно он обедает на работе. Вы хорошо его знаете? — перебил он сам себя и заглянул старику в глаза. — Я вас здесь никогда не видел.

— Он ведь только что переехал, — пояснил старик. — А знаю я его почти с пеле нок.

Юноша пребывал в нерешительности, теребя носовой платок. Потом хлопнул дверью лифта, который тут же поехал вниз.

— Вы и семью его знаете? — спросил юноша шепотом, поднимая глаза к потолку, словно хотел заглянуть на верхний этаж.

— Можно сказать, я член этой семьи, — ответил старик.

— А-а, значит, вы из провинции, — прервал юноша. — Его семья вся из провин ции. Я знаком с его братом, он играет за «Парафин». Замечательный игрок. Испытан ный боец. — Он хотел еще что-то сказать, поскольку наклонился к старику, загадочно улыбаясь, но, заслышав на лестнице шаги, повернулся спиной, бросился к двери и лихорадочно стал искать в кармане ключ.

— Очень приятно было с вами познакомиться, — раскланялся старик и стал взби раться по лестнице, держась за перила.

На марше он разминулся с парочкой и тоже поклонился. На женщине с коротко подстриженными волосами был костюм, похожий на униформу, со значком. Мужчи на был значительно моложе своей спутницы. Спускался он как-то боком, стараясь не глядеть на нее. Однако, разминувшись со стариком, оба как по команде обернулись, любопытствуя, что он будет делать. Старик остановился на площадке перед дверью, вынул носовой платок, вытер лицо, пригладил лацканы пиджака. Он уже собрался нажать на кнопку, но вдруг раздумал и стал спускаться по лестнице, неожиданно быс тро перебирая ногами. Не дойдя несколько ступенек до удивленной парочки, которая застыла, прижавшись к стене, он церемонно поклонился:

— Если вас не очень затруднит, не могли бы вы сказать, сколько сейчас време ни?

— Два. Пять минут третьего, — ответила женщина.

— Благодарю вас. Извините, пожалуйста. У меня в два часа встреча.

Старик торопливо поднялся вверх и позвонил. Дверь открыла хозяйка, молодая, безвкусно накрашенная.

— Целую ручки, — проговорил старик, кланяясь. — Надеюсь, я пришел не слиш ком рано и не слишком поздно. Я решил, что два часа, пять минут третьего — это бу дет в самый раз.

— Он еще обедает. — Женщина улыбнулась, во рту сверкнуло несколько золотых зубов. — Он вам назначил от двух с четвертью до половины третьего.

— Я подожду, — забормотал старик, отступая назад и намереваясь закрыть дверь.

— Нет-нет, входите, в квартире значительно прохладнее. Настоящие барские по кои, — пригласила женщина, улыбаясь.

— Понятно, понятно. Недавно переехали.

— До этого жили на улице Раховы. От службы очень далеко, да и квартира была не по чину, как-никак майор такого министерства — лицо ответственное. А квартира маленькая, ни пианино не было, ни радио...

— Понятно, понятно, — продолжал бормотать старик, чувствуя, как наполняется благорасположением к этой женщине. — А я его знал вот такусеньким. — Тут он опус тил ладонь почти до самого ковра.

Женщина рассмеялась.

— Проходите в гостиную, — пригласила она и проводила старика в просторную комнату, строго и со вкусом обставленную. — Я ему скажу, что вы пришли.

Старик опустился на диван и с удовольствием принялся растирать ладонями ко лени. Но не прошло и минуты, как женщина появилась вновь и жестом пригласила его следовать за собой.

— Сказал, чтобы проводила вас в кабинет, он и сам сейчас туда придет.

В соседней комнате она указала старику на огромное кожаное кресло перед книжным шкафом. Старик поблагодарил и, усевшись, снова принялся растирать ко лени. Время от времени он наклонялся к книжной полке и читал на корешках назва ния. Услышав, как скрипнула дверь, он вздрогнул и поднялся на ноги. В дверях стоял дюжий краснощекий человек с черными волосами, густыми сросшимися бровями и крошечными стальными глазками под опухшими веками. Был он в рубашке с зака танными рукавами и брюках с подтяжками. Салфетка, заткнутая за ворот, спускалась ему на грудь. Вошел он улыбаясь, однако, заметив старика, мгновенно помрачнел.

— Кто вы такой? — спросил он хриплым голосом. — Как вы сюда попали?

— Ты меня больше не узнаешь? — удивился старик, пытаясь улыбнуться. — А я тебя помню еще таким. — И он опустил ладонь к ковру.

— Как вы сюда попали? — снова спросил майор, вытирая рот концом салфет ки. — Как вас пропустил привратник?

— Мне сказали, что в два, в два с четвертью я обязательно застану тебя дома, — пояснил старик, продолжая улыбаться.

— Но кто вы такой?! — настаивал майор.

— Значит, ты меня не узнаешь. — Старик грустно покачал головой. — Правда, с тех пор прошло больше тридцати лет, но я тебя помню. И когда я узнал, что ты пере ехал сюда, то подумал: а что, если тебя навестить?

— Да кто же вы, в конце концов? — повысил голос майор и угрожающе шагнул к старику.

— На улице Мынтулясы... — заговорил старик, показывая головой куда-то вбок. — Разве на улице Мынтулясы не стояла школа, где во дворе росли каштаны, а в саду — абрикосы и вишни? Не может быть, чтобы ты это забыл. Школа рядом, всего в двух шагах отсюда, стоит только выглянуть в окно. Я тебя вижу как сейчас в матрос ском костюмчике. Ты все потел, ты был очень потливым...

Майор вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь.

— Анета! — гаркнул он, широким шагом пересекая гостиную. — Анета!

Тут же появилась хозяйка.

— Ты провела этого типа в кабинет? — Майор понизил голос. — Разве я тебе не говорил, что дома никого не принимаю, чтобы ты всех посылала в министерство? Раз ве я не говорил, что около половины третьего жду инспектора?

— А я думала, он и есть инспектор, раз его пропустил привратник. К тому же он сказал, что прекрасно знает тебя... и будто бы он инспектор.

Майор решительным шагом пересек гостиную в обратном направлении и вошел в кабинет.

— Значит, вы проникли сюда обманным путем! — Он сощурил глаза. — Вы сказа ли моей жене, что вы инспектор.

— Этого я не говорил, — с достоинством отверг обвинение старик. — Но я мог бы это сказать, поскольку я и в самом деле инспектор. Хотя и на пенсии, однако можно сказать, что инспектор.

— Так кто же вы, черт побери?! — завопил майор. Выдернув заложенную за во ротник салфетку, он машинально скрутил ее и хлопнул ею, как ремнем.

— Значит, ты не помнишь улицу Мынтуля-сы? А ведь когда ты учился в началь ной школе на этой улице, на переменах ты любил лазить по вишневым деревьям. Од нажды сорвался и разбил себе голову. Директор школы взял тебя на руки и отнес в канцелярию, чтобы перевязать. Разве ты не помнишь? На следующий день был праз дник Десятого мая*, и ты был горд, что явился с перевязанной головой. Директор спросил тебя: «Ну как голова, Борза?» И ты ответил: «Боюсь за стихи, господин ди ректор, наверное, не смогу заучивать их наизусть». Учить стихи — этого ты терпеть не мог, — улыбнулся старик. — Так вот, этим директором был я, учитель Фэрымэ, Заха рия Фэрымэ, который пятнадцать лет был директором школы на улице Мынтулясы, а потом школьным инспектором, до выхода на пенсию... Все еще не припоминаешь?

* 10 мая — День провозглашения Румынии королевством.

Майор, насупившись, внимательно слушал старика.

— Вы издеваетесь надо мной, — зашипел он сквозь зубы. — Не будь вы старым человеком, я бы вас на месте арестовал. Вы проникли в мой дом, заявив, что вы инс пектор...

— Я этого не говорил.

— Молчите, когда я говорю! — Майор грозно двинулся на старика. — Вы обма ном проникли в мою квартиру. Значит, у вас есть какая-то цель. А ну, говорите быстро и не злите меня: зачем вы сюда явились?

Старик дрожащей рукой провел по лицу и тяжело вздохнул.

— Прошу вас не сердиться, — заговорил он упавшим голосом. — Я вовсе не пред полагал, что доставлю вам неприятность. Возможно, произошла какая-то ошибка, тогда я приношу свои извинения. Разве вы не господин майор Василе Борза из Ми нистерства безопасности?

— Это я, но не господин, а товарищ майор Василе Борза. А вы тут при чем? Поче му вас интересует майор Борза?

— Тогда прошу прощения, вы учились у меня в школе на улице Мынтулясы. Я могу сказать, когда это было: между девятьсот двенадцатым и пятнадцатым годами.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.