WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Сергей Тимофеевич АКСАКОВ (1791 1859) «Я ничего не могу выдумывать: к выдуманному у меня не лежит душа, я не могу прини мать в нём живого участия...» — писал Сергей Тимофеевич Аксаков своему сыну Ивану. Кни

га «Детские годы Багрова внука» — воспоминания Аксакова о собственном детстве. Он на писал её для детей и взрослых и посвятил (вместе со сказкой «Аленький цветочек») своей внучке Ольге Григорьевне Аксаковой.

ДЕТСКИЕ ГОДЫ БАГРОВА ВНУКА Отрывочные воспоминания <Жалость>...Чувство жалости ко всему страдающему доходило во мне, в первое время моего выздоровления, до болезненного излишества. Прежде всего это чувство обратилось на мою маленькую сестрицу: я не мог видеть и слышать её слёз или крика и сейчас начинал сам плакать;

она же была в это время нездорова. Снача ла мать приказала было перевести её в другую комнату;

но я, заметив это, при шёл в такое волнение и тоску, как мне после говорили, что поспешили возвра тить мне мою сестрицу. Медленно поправляясь, я не скоро начал ходить и снача ла целые дни, лёжа в своей кроватке и посадив к себе сестру, забавлял её разными игрушками или показываньем картинок. Игрушки у нас были самые простые:

небольшие гладкие шарики или кусочки дерева, которые мы называли чурочка ми;

я строил из них какие то клетки, а моя подруга любила разрушать их, махнув своей ручонкой. Потом начал я бродить и сидеть на окошке, растворённом прямо в сад. Всякая птичка, даже воробей, привлекала моё вниманье и доставляла мне большое удовольствие. Мать, которая всё свободное время от посещенья гостей и хозяйственных забот проводила около меня, сейчас достала мне клетку с птич ками и пару ручных голубей, которые ночевали под моей кроваткой. Мне расска зывали, что я пришёл от них в такое восхищение и так его выражал, что нельзя было смотреть равнодушно на мою радость. Один раз, сидя на окошке (с этой минуты я всё уже твёрдо помню), услышал я какой то жалобный визг в саду;

мать тоже его услышала, и когда я стал просить, чтобы послали посмотреть, кто это плачет, что, «верно, кому нибудь больно» — мать послала девушку, и та через несколько минут принесла в своих пригоршнях крошечного, ещё слепого, щеночка, который, весь дрожа и не твёрдо опираясь на свои кривые лапки, тыка ясь во все стороны головой, жалобно визжал, или скучал, как выражалась моя нянька. Мне стало так его жаль, что я взял этого щеночка и закутал его своим платьем. Мать приказала принести на блюдечке тёпленького молочка, и после многих попыток, толкая рыльцем слепого кутёнка в молоко, выучила его лакать.

С этих пор щенок по целым часам со мной не расставался;

кормить его по не © Библиотека «Лесенка». Сост. В. А. Левин и др., Харьков, © «Im Werden Verlag» http://www.imwerden.de info@imwerden.de скольку раз в день сделалось моей любимой забавой;

его назвали Суркой, он сделался потом небольшой дворняжкой и жил у нас семнадцать лет, разумеется, уже не в комнате, а на дворе, сохраняя всегда необыкновенную привязанность ко мне и к моей матери.

<Дом>...Как и когда я выучился читать, кто меня учил и по какой методе — реши тельно не знаю;

но писать я учился гораздо позднее и как то очень медленно и долго. Мы жили тогда в губернском городе Уфе и занимали огромный зубинский деревянный дом, купленный моим отцом, как я после узнал, с аукциона за триста рублей ассигнациями. Дом был обит тёсом, но не выкрашен;

он потемнел от до ждей, и вся эта громада имела очень печальный вид. Дом стоял на косогоре, так что окна в сад были очень низки от земли, а окна из столовой на улицу, на проти воположной стороне дома, возвышались аршина три над землёй;

парадное крыль цо имело более двадцати пяти ступенек, и с него была видна река Белая почти во всю свою ширину. Две детские комнаты, в которых я жил вместе с сестрой, вы крашенные по штукатурке голубым цветом, находившиеся возле спальной, вы ходили окошками в сад, и посаженная под ними малина росла так высоко, что на целую четверть заглядывала к нам в окна, что очень веселило меня и неразлуч ного моего товарища — маленькую сестрицу. Сад, впрочем, был хотя довольно велик, но некрасив: кое где ягодные кусты смородины, крыжовника и барбари са, десятка два три тощих яблонь, круглые цветники с ноготками, шафранами и астрами, и ни одного большого дерева, никакой тени;

но и этот сад доставлял нам удовольствие, особенно моей сестрице, которая не знала ни гор, ни полей, ни лесов;

я же изъездил, как говорили, более пятисот вёрст: несмотря на моё болез ненное состояние, величие красот Божьего мира незаметно ложилось на дет скую душу и жило без моего ведома в моём воображении;

я не мог удовольство ваться нашим бедным городским садом и беспрестанно рассказывал моей сест ре, как человек бывалый, о разных чудесах, мною виденных;

она слушала с любопытством, устремив на меня, полные напряжённого внимания, свои пре красные глазки, в которых в то же время ясно выражалось: «Братец, я ничего не понимаю». Да и что мудрёного: рассказчику только пошёл пятый год, а слуша тельнице — третий...

<Страх>...Первые ощущения страха поселили во мне рассказы няньки. Хотя она соб ственно ходила за сестрой моей, а за мной только присматривала и хотя мать строго запрещала ей даже разговаривать со мною, но она иногда успевала сооб щить мне кое какие известия о буке, о домовых и мертвецах. Я стал бояться ноч ной темноты и даже днём боялся тёмных комнат. У нас в доме была огромная зала, из которой две двери вели в две небольшие горницы, довольно тёмные, потому что окна из них выходили в длинные сени, служившие коридором;

в одной из них помещался буфет, а другая была заперта;

она некогда служила рабочим кабинетом покойному отцу моей матери;

там были собраны все его вещи: пись менный стол, кресло, шкаф с книгами и проч. Нянька сказала мне, что там видят иногда покойного моего дедушку Зубина, сидящего за столом и разбирающего бумаги. Я так боялся этой комнаты, что, проходя мимо неё, всегда зажмуривал глаза. Один раз, идучи по длинным сеням, забывшись, я взглянул в окошко каби нета, вспомнил рассказ няньки, и мне почудилось, что какой то старик в белом шлафроке сидит за столом. Я закричал и упал в обморок. Матери моей не было дома. Когда она воротилась и я рассказал ей обо всём случившемся и обо всём, слышанном мною от няни, она очень рассердилась: приказала отпереть дедуш кин кабинет, ввела меня туда, дрожащего от страха, насильно и показала, что там никого нет и что на креслах висело какое то бельё. Она употребила все усилия растолковать мне, что такие рассказы — вздор и выдумки глупого невежества...

<Детское чтение>...Против нашего дома жил в собственном же доме С. И. Аничков, старый, богатый холостяк, слывший очень умным и даже учёным человеком... Он услы шал как то от моих родителей, что я мальчик прилежный и очень люблю читать книжки, но что читать нечего... На другой день вдруг присылает он человека за мною;

меня повёл сам отец. Аничков, расспросив хорошенько, что я читал, как понимаю прочитанное и что помню, остался очень доволен;

велел подать связку книг и подарил мне... о счастие!.. «Детское чтение для сердца и разума», изданное безденежно при «Московских ведомостях» Н. И. Новик овым. Я так обрадовал ся, что чуть не со слезами бросился на шею старику и, не помня себя, запрыгал и побежал домой, оставя своего отца беседовать с Аничковым. Помню, однако, благосклонный и одобрительный хохот хозяина, загремевший в моих ушах и по степенно умолкавший по мере моего удаления. Боясь, чтобы кто нибудь не отнял моего сокровища, я пробежал прямо через сени в детскую, лёг в свою кроватку, закрылся пологом, развернул первую часть — и позабыл всё меня окружающее.

Когда отец воротился и со смехом рассказал матери всё происходившее у Аничко ва, она очень встревожилась, потому что и не знала о моём возвращении. Меня отыскали лежащего с книжкой. Мать рассказывала мне потом, что я был точно как помешанный: ничего не говорил, не понимал, что мне говорят, и не хотел идти обедать. Должны были отнять книжку, несмотря на горькие мои слёзы. Угроза, что книги отнимут совсем, заставила меня удержаться от слёз, встать и даже обе дать. После обеда я опять схватил книжку и читал до вечера. Разумеется, мать положила конец такому исступлённому чтению: книги заперла в свой комод и выдавала мне по одной части, и то в известные, назначенные ею, часы. Книжек всего было двенадцать, и те не по порядку, а разрозненные. Оказалось, что это не полное собрание «Детского чтения», состоявшего из двадцати частей. Я читал свои книжки с восторгом и, несмотря на разумную бережливость матери, прочёл все с небольшим в месяц. В детском уме моём произошёл совершенный перево рот, и для меня открылся новый мир... Я узнал в «рассуждении о громе», что такое молния, воздух, облака;

узнал образование дождя и происхождение снега.

Многие явления в природе, на которые я смотрел бессмысленно, хотя и с любо пытством, получили для меня смысл, значение и стали ещё любопытнее. Мура вьи, пчёлы и особенно бабочки с своими превращеньями из яичек в червяка, из червяка в хризалиду и, наконец, из хризалиды в красивую бабочку — овладели моим вниманием и сочувствием;

я получил непреодолимое желание всё это на блюдать своими глазами. Собственно нравоучительные статьи производили ме нее впечатления, но как забавляли меня «смешной способ ловить обезьян» и басня «о старом волке», которого все пастухи от себя прогоняли! Как восхищал ся я «золотыми рыбками»!..

Зима в Уфе...После такой скучной, продолжительной и утомительной дороги я очень об радовался нашему уфимскому просторному дому, большим и высоким комнатам, Сурке, который мне также очень обрадовался, и свободе — бегать, играть и шу меть где угодно. В доме нас встретили неожиданные гости, которым мать очень обрадовалась: это были её родные братья, Сергей Николаич и Александр Нико лаич;

они служили в военной службе, в каком то драгунском полку, и приехали в домовой отпуск на несколько месяцев. С первого взгляда я полюбил обоих дядей;

оба очень молодые, красивые, ласковые и весёлые, особенно Александр Никола ич: он шутил и смеялся с утра и до вечера и всех других заставлял хохотать. Они воспитывались в Москве, в университетском благородном пансионе, любили чи тать книжки и умели наизусть читать стихи;

это была для меня совершенная но вость: я до сих пор не знал, что такое стихи и как их читают. Вдобавок ко всему дядя Сергей Николаич очень любил рисовать и хорошо рисовал;

с ним был ящи чек с соковыми красками и кисточками... одно уж это привело меня в восхищение.

Я любил смотреть картинки, а рисованье их казалось мне чем то волшебным, сверхъестественным: я смотрел на дядю Сергея Николаича как на высшее суще ство...

После чтения лучшим моим удовольствием было смотреть, как рисует дядя Сергей Николаич. Он не так любил ездить по гостям, как другой мой дядя, мень шой его брат, которого все называли ветреником, и рисовал не только для меня маленькие картинки, но и для себя довольно большие картины. Я не мог, бывало, дождаться того времени, когда дядя сядет за стол у себя в комнате, на котором стоял уже стакан с водой и чистая фаянсовая тарелка, заранее мною приготов ленная. За несколько времени до назначенного часа я уже не отходил от дяди и всё смотрел ему в глаза;

а если и это не помогало, то дёргал его за рукав, говоря самым просительным голосом: «Дяденька, пойдёмте рисовать». Наконец, он са дился за стол, натирал на тарелку краски, обмакивал кисточку в стакан — и гла за мои уже не отрывались от его руки, и каждое появление нового листка на дереве, носа у птицы, ноги у собаки или какой нибудь черты в человеческом лице приветствовал я радостными восклицаниями. Видя такую мою охоту, дядя взду мал учить меня рисовать;

он весьма тщательно приготовил мне оригиналы, то есть мелкие и большие полукружочки и полные круги, без тушёвки и оттушёван ные, помещённые в квадратиках, заранее расчерченных, потом глазки, брови и проч. Дядя, как скоро садился сам за свою картину, усаживал и меня рисовать на другом столе;

но учение сначала не имело никакого успеха, потому что я беспре станно вскакивал, чтобы посмотреть, как рисует дядя;

а когда он запретил мне сходить с места, то я таращил свои глаза на него или влезал на стул, надеясь хоть что нибудь увидеть. Дядя догадался, что прока не будет, и начал заставлять меня рисовать в другие часы;

он не ошибся: в короткое время я сделал блистательные успехи для своего возраста. Дядя был в восторге и пророчил, что из меня выйдет необыкновенный рисовальщик. Но не все пророчества сбываются, и я в зрелых годах не умел нарисовать того кружочка, который рисовал в ребячестве...

...Так безмятежно и весело текла моя жизнь первые месяцы. Не могу в точ ности припомнить, с какого именно времени начала она возмущаться. Это случи лось как то неприметно. Оба мои дяди и приятель их, адъютант Волков, получи ли охоту дразнить меня: сначала военной службой, говоря, что вышел указ, по которому велено брать в солдаты старшего сына у всех дворян. Хотя я возражал, что это неправда, что это всё их выдумки, но проказники написали крупными буквами указ, приложили к нему какую то печать — и успели напугать меня. Я всего более поверил кривому Андрюше, который начал ходить к нам всякий день и который, вероятно, был в заговоре. Эта глупая забава продолжалась довольно долго и стоила мне многих волнений, огорчений и даже слёз. Всего хуже было то, что я, будучи вспыльчив от природы, сердился за насмешки и начинал говорить грубости, к чему прежде совершенно не был способен. Это забавляло всех;

об щий смех ободрял меня, и я позволял себе говорить такие дерзости, за которые потом меня же бранили и заставляли просить извинения;

а как я, по ребячеству, находил себя совершенно правым и не соглашался извиняться, то меня ставили в угол и доводили, наконец, до того, что я просил прощенья. Конечно, мать вра зумляла меня, что всё это одни шутки, что за них не должно сердиться и что на добно отвечать на них шутками же;

но беда состояла в том, что дитя не может ясно различать границ между шуткою и правдою. Иногда долго я не верил словам моих преследователей и отвечал на них смехом, но вдруг как то начинал верить, оскорбляться насмешками, разгорячался, выходил из себя и дерзкими бранными словами, как умел, отплачивал моим противникам. Всего более доставалось от меня Волкову;

впрочем, развязка всегда была для меня слишком невыгодна. Ко гда надоело дразнить меня солдатством, да я и привык к тому и не так уже раздра жался, отыскали другую, не менее чувствительную во мне струну. Один раз вдруг дядя говорит мне потихоньку, с важным и таинственным видом, что Волков хочет жениться на моей сестрице и увезти с собой в поход. Я поверил и, не имея ни о чём понятия, понял только, что хотят разлучить меня с сестрицей и сделать её чем то вроде солдата. Гнев и ненависть, к какой только может быть способно сердце дитяти, почувствовал я к Волкову, которого и прежде недолюбливал. Вол ков на другой день, чтоб поддержать шутку, сказал мне с важным видом, что ба тюшка и матушка согласны выдать за него мою сестрицу и что он просит также моего согласия. Из этого вышло много весьма печальных историй: я приходил в бешенство, бранился и хотел застрелить из пушки Волкова, если он только до тронется до моей сестрицы...

...Волков и мои дяди опять принялись мучить и дразнить меня. На этот раз моя любезная Сергеевка1 послужила к тому весьма действительным средством.

Сначала Волков приставал, чтоб я подарил ему Сергеевку, потом принимался тор говать её у моего отца;

разумеется, я сердился и говорил разные глупости;

нако нец, повторили прежнее средство, ещё с большим успехом: вместо указа о сол датстве сочинили и написали свадебный договор, или рядную, в которой было сказано, что мой отец и мать, с моего согласия, потому что Сергеевка считалась моей собственностью, отдают её в приданое за моей сестрицей в вечное владение П. Н. Волкову. Бумага была подписана моим отцом и матерью, то есть подписа лись под их руки;

вместо же меня, за неумением грамоте, расписался дядя мой, Сергей Николаич. Бедный мальчик был совершенно сбит с толку! Не веря согла сию моего отца и матери, слишком хорошо зная своё несогласие, в то же время я вполне поверил, что эта бумага, которую дядя называл купчей крепостью, лишает меня и сестры и Сергеевки. Кроме мучительной скорби о таких великих потерях, я был раздражён и уязвлён до глубины сердца таким наглым обманом. Бешенство моё превзошло всякие границы и помрачило мой рассудок. Я осыпал дядю всеми бранными словами, какие только знал;

назвал его подьячим, приказным крючком и мошенником, а Волкова, как главного виновника и преступника, хотел непре менно застрелить, как только достану ружьё, или затравить Суркой (дворовой собачонкой, известной читателям);

а чтоб не откладывать своего мщенья надол го, я выбежал, как исступлённый, из комнаты, бросился в столярную, схватил деревянный молоток, бегом воротился в гостиную и, подошед поближе, пустил молотком прямо в Волкова... Вот до чего можно довести доброго и тихого мальчи ка такими неразумными шутками! По счастью, удар был незначителен;

но со мною поступили строго. Наказание, о котором прежде я только слыхал, было исполне но надо мною: меня одели в какое то серое, толстое суконное платье и поставили в угол совершенно в пустой комнате, под присмотром Ефрема Евсеича. Боже мой, как плакала и рыдала моя милая сестрица, бывшая свидетельницею происшест вия! Дело происходило поутру;

до самого обеда я рвался и плакал;

напрасно Евсе ич убеждал меня, что нехорошо так гневаться, бранить дяденьку и драться с Пет ром Николаичем, что они со мной только пошутили, что маленькие девочки замуж не выходят и что как же можно отнять насильно у нас Сергеевку. Напрасно угова ривал он меня повиниться и попросить прощенья — я был глух к его словам. Я, наконец, перестал плакать, но ожесточился духом и говорил, что я не виноват;

что если они сделали это нарочно, то всё равно, и что их надобно за то наказать, раз жаловать в солдаты и послать на войну, и что они должны просить у меня проще нья. Мать, которая страдала больше меня, беспрестанно подходила к дверям, что бы слышать, что я говорю, и смотреть на меня в двер ную щель;

она имела твёр дость не входить ко мне до обеда. Наконец, она пришла, осталась со мной наедине и употребила все усилия, чтоб убедить меня в моей вине. Долго говорила она;

её слова, нежные и грозные, ласковые и строгие и всегда убедительные, её слёзы о моём упрямстве поколебали меня: я признавал себя виноватым перед маменькой и даже дяденькой, которого очень любил, особенно за рисованье, но никак не соглашался, что я виноват перед Волковым;

я готов был просить прощенья у всех, кроме Волкова. Мать не хотела сделать никакой уступки, скрепила своё сердце и, сказав, что я останусь без обеда, что я останусь в углу до тех пор, покуда не почув ствую вины своей и от искреннего сердца не попрошу Волкова простить меня, ушла обедать, потому что гости её ожидали. Тогда я ничего не понимал и только впоследствии почувствовал, каких терзаний стоила эта твёрдость материнскому сердцу;

но душевная польза своего милого дитяти, может быть иногда неверно понимаемая, всегда была для неё выше собственных страданий, в настоящее вре мя очень опасных для её здоровья. Евсеичу было приказано сидеть в другой ком нате. Я остался один. Тут то наработало моё воображение! Я представлял себя каким то героем, мучеником, о которых я читал и слыхал, страдающим за истину, за правду. Я уже видел своё торжество: вот растворяются двери, входят отец и мать, дяди, гости;

начинают хвалить меня за мою твёрдость, признают себя вино ватыми, говорят, что хотели испытать меня, одевают в новое платье и ведут обе дать... Дверь не отворялась, никто не входил, только Евсеич начинал всхрапы вать, сидя в другой комнате;

фантазии мои разлетались как дым, а я начинал чувствовать усталость, голод и головную боль. Но воображение моё снова начи нало работать, и я представлял себя выгнанным за моё упрямство из дому, бродя щим ночью по улицам: никто не пускает меня к себе в дом;

на меня нападают злые, бешеные собаки, которых я очень боялся, и начинают меня кусать;

вдруг является Волков, спасает меня от смерти и приводит к отцу и матери;

я прощаю Волкова и чувствую какое то удовольствие. Множество тому подобных картин роилось в моей голове, но везде я был первым лицом, торжествующим или поги бающим героем. Слова «герой», конечно, я тогда не знал, но заманчивый его смысл ясно выражался в моих детских фантазиях. Волнение, слёзы, продолжительное стояние на ногах утомили меня. Конечно, я мог бы сесть на пол, — в комнате никого не было;

но мне приказано, чтоб я стоял в углу, и я ни за что не хотел сесть, несмотря на усталость. Часа через два после обеда приходил ко мне наш добрый друг, доктор Андрей Юрьич (Авенариус). Он также уговаривал меня попросить прощенья у Волкова. Я не согласился. Он предложил мне съесть тарелку супу — я отказался, говоря, что «если маменька прикажет, то я буду есть, а сам я кушать не хочу». Вскоре после Авенариуса пришла мать;

я видел, что она очень встрево жена;

она приказала мне есть, и я с покорностью исполнил приказание, хотя пи ща была мне противна. Мать спросила меня: «Ты не чувствуешь своей вины пе ред Петром Николаичем, не раскаиваешься в своём поступке, не хочешь просить у него прощенья?» Я отвечал, что я перед Петром Николаичем не виноват, а если маменька прикажет, то прощения просить буду. «Ты упрямишься, — сказала мать. — Когда ты одумаешься, то пришли за мной Евсеича: тогда и я прощу те бя». Евсеич подал свечку и поставил её на окошко. Мать ушла, приказав ему остаться со мной, сесть у дверей и ничего не говорить. После пищи я вдруг почув ствовал себя нездоровым: голова разболелась, и мне стало жарко. Дремота нача ла овладевать мною, коленки постепенно сгибались, наконец усталость одолела меня, я сам не помню, как сползли мои ноги, я присел в углу и крепко заснул.

После рассказали мне, что Евсеич и сам задремал, что когда пришёл отец, то нашёл нас обоих спящими. Я проснулся уже тогда, когда Авенариус щупал мою голову и пульс;

он приказал отнести меня в детскую и положить в постель;

у меня сделался сильный жар и даже бред. Проснувшись, или, лучше сказать, очувство вавшись на другой день поутру, очень не рано, в слабости и всё ещё в жару, я не вдруг понял, что около меня происходило. Наконец, всё стало мне ясно: я захво рал от волнения и усталости, моя болезнь всех перепугала, а мать привела в от чаяние. Действительно, сбылись мои мечты, хотя от других причин. Все почувст вовали свои вины: дядя Сергей Николаич сидел возле меня и плакал;

Волков стоял за дверью, тоже почти плакал и не смел войти, чтоб не раздражить больного;

отец очень грустно смотрел на меня, а мать — довольно было взглянуть на её лицо, чтоб понять, какую ночь она провела! Вошёл Авенариус и всех от меня выгнал, приказав на некоторое время оставить меня в совершенном покое. Я выздоровел не вдруг. Дня через два, когда я не лежал уже в постели, а сидел за столиком и во что то играл с милой сестрицей, которая не знала, как высказать свою радость, что братец выздоравливает, — вдруг я почувствовал сильное желание увидеть своих гонителей, выпросить у них прощенье и так примириться с ними, чтоб ни кто на меня не сердился. Я сейчас вызвал из спальной мать и сказал ей, чего мне хочется. Мать обняла меня и заплакала от радости (как она мне сказала), что у меня такое доброе сердце. Волков был в это время у дядей, и они все трое ту же минуту пришли ко мне. Я с полной искренностью просил их простить меня, осо бенно Волкова. Меня целовали и обещали никогда не дразнить. Мать улыбну лась и сказала очень твёрдо: «Да если б вы и вздумали, то я уже никогда не позво лю. Я всех больше виновата и всех больше была наказана. Этого урока я никогда не забуду».




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.