WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«П АМЯТН И КИ ЛИ ТЕ РАТУ Р Ы П АМЯТН И КИ ЛИ ТЕРАТУ Р Ы. М. Достоевскій. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Но если ужь спрошено разъ: «для чего», и такъ какъ ужь пришло къ слову, то не могу не вспомнить теперь и еще объ одномъ недоумнiи, столько лтъ торчавшемъ передо мной въ вид самаго загадочнаго фак­ та, на который я тоже никакимъ образомъ не могъ подыскать отвта. Не могу не сказать объ этомъ хотя нсколькихъ словъ, прежде чмъ при­ ступлю къ продолженiю моего описанiя. Я говорю о кандалахъ, отъ кото ­ рыхъ не избавляетъ никакая болзнь ршонаго каторжника. Даже чахо­ точные умирали на моихъ глазахъ въ кандалахъ. И между тмъ вс къ этому привыкли, вс считали это чмъ-то совершившимся, неотрази­ мымъ. Врядъ ли даже и задумывался кто-нибудь объ этомъ, когда даже и изъ докторовъ никому и въ умъ не пришло, во вс эти нсколько лтъ, хоть одинъ разъ походатайствовать у начальства о расковк трудно больного арестанта, особенно въ чахотк. Положимъ, кандалы сами по себ не богъ-знаетъ какая тягость. Всу они бываютъ отъ восьми до двнадцати фунтовъ. Носить десять фунтовъ здоровому человку не отягчительно. Говорили мн впрочемъ, что отъ кандаловъ посл нсколькихъ лтъ начинаютъ будтобы ноги сохнуть. Не знаю правда ли это, хотя впрочемъ тутъ есть нкоторая вроятность. Тягость, хоть и малая, хоть и въ десять фунтовъ, прицпленная къ ног навсегда, все таки ненормально увеличиваетъ всъ члена и чрезъ долгое время мо­ жетъ оказать нкоторое вредное дйствiе... Но положимъ, что для здо­ роваго все ничего. Такъ ли для больного? Положимъ что и обыкновенно­ му больному ничего. Но таково ли для трудно-больныхъ, таково ли, по­ вторяю, для чахоточныхъ, у которыхъ и безъ того уже сохнутъ руки и ноги, такъ что всякая соломинка становится тяжела? И право, еслибъ медицинское начальство выхлопотало облегченiе хотя бы только однимъ чахоточнымъ, то ужь и это одно было бы истиннымъ и великимъ благодянiемъ. Положимъ, скажетъ кто-нибудь, что арестантъ злодй и недостоинъ благодянiй;

но вдь неужели же усугублять наказанiе тому, кого уже и такъ коснулся перстъ божiй? Да и поврить нельзя, чтобъ это длалось для одного наказанiя. Чахоточный и по суду избавляется отъ наказанiя тлеснаго. Слдственно тутъ опять-таки заключается ка­ кая-нибудь таинственная, важная мра, въ видахъ спасительной предо­ сторожности. Но какая? — понять нельзя. Вдь нельзя же въ самомъ дл бояться, что чахоточный убжитъ. Кому это придетъ въ голову, особенно имя въ виду извстную степень развитiя болзни? Прики­ нуться же чахоточнымъ, обмануть докторовъ, чтобъ убжать, — невоз­ можно. Не такая болзнь;

ее съ перваго взгляда видно. Да и кстати ска­ зать: неужели заковываютъ человка въ ножныя кандалы для того толь­ ко, чтобъ онъ не бжалъ или чтобъ это помшало ему бжать? Совсмъ нтъ. Кандалы — одно шельмованiе, стыдъ и тягость, физическая и нравственная. Такъ по крайней мр предполагается. Бжать же они никогда никому помшать не могутъ. Самый неумлый, самый неловкiй арестантъ суметъ ихъ безъ большого труда очень скоро подпилить или сбить заклепку камнемъ. Ножныя кандалы ршительно ни отъ чего не предостерегаютъ;

а если такъ, если назначаются они ршоному каторж­ ному только для одного наказанiя, то опять спрашиваю: неужели-жъ на­ казывать умирающаго?

И вотъ теперь, какъ я пишу это, ярко припоминается мн одинъ умирающiй, чахоточный, тотъ самый Михайловъ, который лежалъ почти противъ меня, недалеко отъ Устьянцева, и который умеръ, помнится, на четвертый день по прибытiи моемъ въ палату. Можетъ-быть я и загово­ рилъ теперь о чахоточныхъ, невольно повторяя т впечатлнiя и т мысли, которыя тогда же пришли мн въ голову по поводу этой смерти.

Самого Михайлова впрочемъ я мало зналъ. Это былъ еще очень молодой человкъ, лтъ двадцати пяти, неболе, высокiй, тонкiй и чрезвычайно благообразной наружности. Онъ жилъ въ особомъ отдленiи и былъ до странности молчаливъ, всегда какъ-то тихо, какъ-то спокойно-грустный.

Точно онъ «засыхалъ» въ острог. Такъ по крайней мр о немъ потомъ выражались арестанты, между которыми онъ оставилъ о себ хорошую память. Вспоминаю только, что у него были прекрасные глаза и право не знаю, почему онъ мн такъ отчетливо вспоминается. Онъ умеръ часа въ три пополудни, въ морозный и ясный день. Помню, солнце такъ и прони­ зывало крпкими, косыми лучами зеленыя, слегка подмерзшiя стекла въ окнахъ нашей палаты. Цлый потокъ ихъ лился на несчастнаго. Умеръ онъ не въ памяти и тяжело, долго отходилъ, нсколько часовъ сряду.

Еще съ утра глаза его уже начинали не узнавать подходившихъ къ нему. Его хотли какъ-нибудь облегчить, видли, что ему очень тяжело;

дышалъ онъ трудно, глубоко, съ хрипньемъ;

грудь его высоко подыма­ лась, точно ему воздуху было мало. Онъ сбилъ съ себя одяло, всю оде­ жду и наконецъ началъ срывать съ себя рубашку: даже и та казалась ему тяжолою. Ему помогли и сняли съ него и рубашку. Страшно было смотрть на это длинное-длинное тло, съ высохшими до кости ногами и руками, съ опавшимъ животомъ, съ поднятою грудью, съ ребрами, отчет­ ливо рисовавшимися, точно у скелета. На всемъ тл его остались одинъ только деревянный крестъ съ ладонкой и кандалы, въ которыя кажется онъ бы теперь могъ продть изсохшую ногу. За полчаса до смерти его, вс у насъ какъ-будто притихли, стали разговаривать чуть не шопотомъ.

Кто ходилъ, — ступалъ какъ-то неслышно. Разговаривали межъ собой мало, о вещахъ постороннихъ, изрдка только взглядывали на умирав­ шаго, который хриплъ все боле и боле. Наконецъ онъ блуждающей и нетвердой рукой нащупалъ на груди свою ладонку и началъ рвать ее съ себя, точно и та была ему въ тягость, безпокоила, давила его. Сняли и ладонку. Минутъ черезъ десять онъ умеръ. Стукнули въ дверь къ ка­ раульному, дали знать. Вошолъ сторожъ, тупо посмотрлъ на мертвеца и отправился къ фельдшеру. Фельдшеръ, молодой и добрый малый, немного излишне занятый своею наружностью, довольно впрочемъ счастливою, явился скоро;

быстрыми шагами, ступая громко по притих­ шей палат, подошолъ къ покойнику и съ какимъ-то особенно-раз­ вязнымъ видомъ, какъ-будто нарочно выдуманнымъ для этого случая, взялъ его за пульсъ, пощупалъ, махнулъ рукою и вышелъ. Тотчасъ же отправились дать знать караулу: преступникъ былъ важный, особаго отдленiя;

его и за мертваго-то признать надо было съ особыми цере­ монiями. Въ ожиданiи караульныхъ, кто-то изъ арестантовъ тихимъ го­ лосомъ подалъ мысль, что нехудо бы закрыть покойнику глаза. Другой внимательно его выслушалъ, молча подошолъ къ мертвецу и закрылъ глаза. Увидвъ тутъ же лежавшiй на подушк крестъ, взялъ его, осмот­ рлъ и молча надлъ его опять Михайлову на шею;

надлъ и перекре­ стился. Между тмъ мертвое лицо костенло;

лучъ свта игралъ на немъ;

ротъ былъ полураскрытъ;

два ряда блыхъ, молодыхъ зубовъ сверкали изъ-подъ тонкихъ, прилипшихъ къ деснамъ губъ. Наконецъ вошолъ караульный унтеръ-офицеръ при тесак и въ каск, за нимъ два сторожа. Онъ подходилъ все боле и боле замедляя шаги, съ недо­ умнiемъ посматривая на затихшихъ и со всхъ сторонъ сурово глядв­ шихъ на него арестантовъ. Подойдя на шагъ къ мертвецу, онъ остано­ вился какъ вкопаный, точно ороблъ. Совершенно обнажонный, изсох­ шiй трупъ, въ однихъ кандалахъ, поразилъ его, и онъ вдругъ отстегнулъ чешую, снялъ каску, чего вовсе не требовалось, и широко перекрестился.

Это было суровое, сдое, служилое лицо. Помню, въ это же самое мгно­ венье тутъ же стоялъ Чекуновъ, тоже сдой старикъ. Все время онъ молча и пристально смотрлъ въ лицо унтеръ-офицера, прямо въ упоръ, и съ какимъ-то страннымъ вниманiемъ вглядывался въ каждый жестъ его. Но глаза ихъ встртились и у Чекунова вдругъ отчего-то дрогнула нижняя губа. Онъ какъ-то странно скривилъ ее, оскалилъ зубы и бы­ стро, точно нечаянно кивнувъ унтеръ-офицеру на мертвеца, прогово­ рилъ:

— Тоже вдь мать была! и отошолъ прочь.

Помню, эти слова меня точно пронзили... И для чего онъ ихъ про­ говорилъ, и какъ пришли они ему въ голову? Но вотъ трупъ стали под­ нимать, подняли вмст съ койкой;

солома захрустла, кандалы звонко, среди всеобщей тишины, брякнули объ полъ... Ихъ подобрали. Тло по­ несли. Вдругъ вс громко заговорили. Слышно было какъ унтеръ-офи­ церъ, уже въ коридор, посылалъ кого-то за кузнецомъ...

Но я отступилъ отъ предмета...

II. ПРОДОЛЖЕНIЕ.

Доктора обходили палаты поутру;

часу въ одиннадцатомъ явля­ лись они у насъ вс вмст, сопровождая главнаго доктора, а прежде нихъ, часа за полтора, посщалъ палату нашъ ординаторъ. Въ то время у насъ былъ ординаторомъ одинъ молоденькой лекарь, знающiй дло, ласковый, привтливый, котораго очень любили арестанты и находили въ немъ только одинъ недостатокъ: «слишкомъ ужь смиренъ.» Въ само­ мъ дл онъ былъ какъ-то не разговорчивъ, даже какъ-будто конфузил­ ся насъ, чуть не краснлъ, измнялъ порцiи чуть не по первой просьб больныхъ и даже, кажется, готовъ былъ назначать имъ и лекарства по ихъ же просьб. Впрочемъ онъ былъ славный молодой человкъ. Надо признаться, много лекарей на Руси пользуются любовью и уваженiемъ простого народа и это, сколько я замтилъ, совершенная правда. Знаю, что мои слова покажутся парадоксомъ, особенно взявъ въ соображенiе всеобщее недоврiе всего русскаго простого народа къ медицин и къ за ­ морскимъ лекарствамъ. Въ самомъ дл простолюдинъ скоре нсколь­ ко лтъ сряду, страдая самою тяжолою болзнiю, будетъ лечиться у зна­ харки или своими домашними, простонародными лекарствами (которыми отнюдь не надо пренебрегать), чмъ пойдетъ къ доктору или лежать въ гошпиталь. Но кром того, что тутъ есть одно чрезвычайно важное об­ стоятельство, совершенно неотносящееся къ медицин, именно: всеоб­ щее недоврiе всего простолюдья ко всему, что носитъ на себ печать административнаго, форменнаго;

кром того народъ запуганъ и предубжденъ противъ гошпиталей разными страхами, росказнями, нердко нелпыми, но иногда и имющими свое основанiе. Но главное его пугаютъ нмецкiе порядки гошпиталя, чужiе люди кругомъ во все продолженiе болзни, строгости насчетъ ды, разсказы о настойчивой суровости фельдшеровъ и лекарей, о взрзыванiи и потрошенiи труповъ и проч. и проч. Ктомуже, разсуждаетъ народъ, господа лечить будутъ, потомучто лекаря все-таки господа. Но при боле близкомъ знакомств съ лекарями (хотя и не безъ исключенiй, но большею частiю), вс эти страхи исчезаютъ очень скоро, что, по моему мннiю, прямо относится къ чести докторовъ нашихъ, преимущественно молодыхъ. Большая часть ихъ умютъ заслужить уваженiе и даже любовь простонародья. По крайней мр я пишу о томъ, что самъ видлъ и испыталъ, неоднократ­ но и во многихъ мстахъ и не имю основанiй думать, чтобъ въ другихъ мстахъ слишкомъ часто поступалось иначе. Конечно въ нкоторыхъ уголкахъ лекаря берутъ взятки, сильно пользуются отъ своихъ боль­ ницъ, почти пренебрегаютъ больными, даже забываютъ совсмъ медици­ ну. Это еще есть;

но я говорю про большинство или лучше-сказать про тотъ духъ, про то направленiе, которое осуществляется теперь, въ наши дни, въ медицин. Тже, отступники дла, волки въ овечьемъ стад, чтобы ни представляли въ свое оправданiе, какъ бы ни оправдывались напримръ хоть средой, которая зала и ихъ въ свою очередь, всегда бу­ дутъ неправы, особенно, если при этомъ потеряли и человколюбiе. А человколюбiе, ласковость, братское состраданiе къ больному, иногда нужне ему всхъ лекарствъ. Пора бы намъ перестать апатически жало­ ваться на среду, что она насъ зала. Это положимъ правда, что она многое въ насъ задаетъ, да не все же, и часто иной хитрый и понима­ ющiй дло плутъ, преловко прикрываетъ и оправдываетъ влiянiемъ этой среды не одну свою слабость, а нердко и просто подлость, особенно если уметъ красно говорить или писать. Впрочемъ я опять отбился отъ темы;

я хотлъ только сказать, что простой народъ недоврчивъ и враж­ дебенъ боле къ администрацiи медицинской, а не къ лекарямъ. Узнавъ каковы они на дл, онъ быстро теряетъ многiя изъ своихъ предуб­ жденiй. Прочая же обстановка нашихъ лечебницъ до сихъ поръ во многомъ не соотвтствуетъ духу народа, до сихъ поръ враждебна своими порядками привычкамъ нашего простолюдья и не въ состоянiи прiобрсти полнаго доврiя и уваженiя народнаго. Такъ мн по крайней мр кажется изъ нкоторыхъ моихъ собственныхъ впечатлнiй.

Нашъ ординаторъ обыкновенно останавливался передъ каждымъ больнымъ, серьозно и чрезвычайно внимательно осматривалъ его и опра­ шивалъ, назначалъ лекарства, порцiи. Иногда онъ и самъ замчалъ, что больной ничмъ не болнъ;

но такъ какъ арестантъ пришелъ отдохнуть отъ работы или полежать на тюфяк, вмсто голыхъ досокъ и наконецъ все-таки въ теплой комнат, а не въ сырой кордегардiи, гд въ тснот содержатся густыя кучи блдныхъ и испитыхъ подсудимыхъ (подсуди­ мые у насъ почти всегда, на всей Руси, блдные и испитые, — признакъ что ихъ содержанiе и душевное состоянiе почти всегда тяжеле, чмъ у ршоныхъ), то нашъ ординаторъ спокойно записывалъ имъ какую-ни­ будь febris сatarhalis и оставлялъ лежать иногда даже на недлю. Надъ этой febris сatarhalis вс смялись у насъ. Знали очень хорошо что это, принятая у насъ, по какому-то обоюдному согласiю между докторомъ и больнымъ формула для обозначенiя притворной болзни;

«запасныя ко­ лотья» какъ переводили сами арестанты febris сatarhalis. Иногда боль­ ной злоупотреблялъ мягкосердiемъ лекаря и продолжалъ лежать до тхъ поръ пока его не выгоняли силой. Тогда нужно было посмотрть на на­ шего ординатора: онъ какъ-будто роблъ, какъ-будто стыдился прямо сказать больному, чтобъ онъ выздоравливалъ и скоре бы просился на выписку, хотя и имлъ полное право, просто запросто, безо всякихъ раз­ говоровъ и умасливанiй выписать его, написавъ ему въ скорбномъ лист sanat est. Онъ сначала намекалъ ему, потомъ какъ бы упрашивалъ: «Не пора ли, дескать? вдь ужь ты почти здоровъ, въ палат тсно и проч. и проч.» до тхъ поръ пока больному самому становилось совстно и онъ самъ наконецъ просился на выписку. Старшiй докторъ, хоть былъ и че­ ловколюбивый и честный человкъ (его тоже очень любили больные), но былъ несравненно сурове, ршительне ординатора, даже при слу­ ча выказывалъ суровую строгость и за это его у насъ какъ-то особенно уважали. Онъ являлся въ сопровожденiи всхъ гошпитальныхъ лекарей, посл ординатора, тоже свидтельствовалъ каждаго по одиночк, осо­ бенно останавливался надъ трудными больными, всегда умлъ сказать имъ доброе ободрительное, часто даже задушевное слово и вообще производилъ хорошее впечатлнiе. Пришедшихъ съ запасными колотья­ ми онъ никогда не отвергалъ и не отсылалъ назадъ;

но если больной самъ упорствовалъ, то просто запросто выписывалъ его: «Ну чтожъ, братъ, полежалъ довольно, отдохнулъ, ступай, надо честь знать.» Упор­ ствовали обыкновенно или лнивые до работъ, особенно въ рабочее, лтнее время, или изъ подсудимыхъ ожидавшихъ себ наказанiя. Помню съ однимъ изъ такихъ употреблена была особенная строгость, жесто­ кость даже, чтобъ склонить его къ выписк. Пришолъ онъ съ глазною болзнiю;

глаза красные, жалуется на сильную колючую боль въ глаза­ хъ. Его стали лечить мушками, пьявками, брызгами въ глазъ какой-то разъдающей жидкостью и проч., но болзнь все-таки не проходила, глаза не очищались. Мало-помалу догадались доктора, что болзнь при­ творная: воспаленiе постоянно небольшое, хуже не длается, да и не вы­ лечивается, все въ одномъ положенiи, случай подозрительный. Арестан­ ты вс давно уже знали, что онъ притворяется и людей обманываетъ, хотя онъ самъ и не признавался въ этомъ. Это былъ молодой парень, даже красивый собой, но производившiй какое-то непрiятное впечат­ лнiе на всхъ насъ: скрытный, подозрительный, нахмуренный, ни съ кмъ не говоритъ, глядитъ изподлобья, отъ всхъ таится, точно всхъ подозрваетъ. Я помню — инымъ даже приходило въ голову, чтобъ онъ не сдлалъ чего-нибудь. Онъ былъ солдатъ, сильно проворовался, былъ уличенъ, и ему выходили тысяча палокъ и арестантскiя роты. Чтобъ отдалить минуту наказанiя, какъ я уже упоминалъ прежде, ршаются иногда подсудимые на страшныя выходки: пырнетъ ножомъ наканун казни кого-нибудь изъ начальства, али своего же брата арестанта, его и судятъ по новому и отдаляется наказанiе еще мсяца на два и цль его достигается. Ему нужды нтъ до того, что его будутъ наказывать черезъ два же мсяца вдвое, втрое сурове;

только бы теперь-то отдалить гроз­ ную минуту хоть на нсколько дней, а тамъ чтобы нибыло, — до того бываетъ иногда силенъ упадокъ духа въ этихъ несчастныхъ. У насъ иные уже шептались промежъ себя, чтобъ остерегаться его;

пожалуй заржетъ кого-нибудь ночью. Впрочемъ такъ только говорили, а особен­ ныхъ предосторожностей никакихъ не брали, даже т, у которыхъ койки приходились съ нимъ рядомъ. Видли впрочемъ, что онъ по ночамъ рас­ тираетъ глаза известкой съ щекатурки и чмъ-то еще другимъ, чтобъ къ утру они опять стали красные. Наконецъ главный докторъ погрозилъ ему заволокой. Въ упорной глазной болзни, продолжающейся долго и когда уже вс медицинскiя средства бываютъ испытаны, чтобъ спасти зрнiе, доктора ршаются на сильное и мучительное средство: ставятъ больному заволоку, точно лошади. Но бднякъ и тутъ не согласился вы­ здоровть. Что за упрямый былъ это характеръ, или ужь слишкомъ тру­ сливый: вдь заволока была хоть и не такъ какъ палки, но тоже очень мучительна. Больному собираютъ сзади на ше кожу рукой, сколько можно захватить, протыкаютъ все захваченное тло ножомъ, отчего происходитъ широкая и длинная рана по всему затылку и продваютъ въ эту рану холстинную тесемку, довольно широкую, почти въ палецъ;

потомъ каждый день въ опредленный часъ, эту тесемку передергива­ ютъ въ ран, такъ что какъ-будто вновь ее разрзаютъ, чтобъ рана вч­ но гноилась и не заживала. Бднякъ переносилъ, впрочемъ съ ужасны­ ми мученiями и эту пытку упорно нсколько дней, и наконецъ только со­ гласился выписаться. Глаза его въ одинъ день стали совершенно здоро­ вые и какъ только зажила его шея, онъ отправился на абвахту, чтобъ на завтра же выйти опять на тысячу палокъ.

Конечно, тяжела минута передъ наказанiемъ, тяжела до того, что можетъ быть я гршу, называя этотъ страхъ малодушiемъ и трусостiю.

Стало быть тяжело когда подвергаются двойному, тройному наказанiю, только бы не сейчасъ оно исполнилось. Я упоминалъ впрочемъ и о та­ кихъ, которые сами просились скоре на выписку еще съ незажившей отъ первыхъ палокъ спиной, чтобъ выходить остальные удары и оконча­ тельно выйти изъ-подъ суда;

а содержанiе подъ судомъ, на абвахт ко­ нечно для всхъ несравненно хуже каторги. Но кром разницы темпера­ ментовъ, большую роль играетъ въ ршимости и безстрашiи нкоторыхъ закоренлая привычка къ ударамъ и къ наказанiю. Многократно битый какъ-то укрпляется духомъ и спиной и смотритъ наконецъ на нака­ занiе скептически, почти какъ на малое неудобство и уже не боится его.

Говоря вообще это врно. Одинъ нашъ арестантикъ, изъ особаго отдленiя, крещеный калмыкъ, Александръ или Александра, какъ звали его у насъ, странный малый, плутоватый, безстрашный и въ тоже время очень добродушный, разсказывалъ мн какъ онъ выходилъ свои четыре тысячи, расказывалъ смясь и шутя, но тутъ же клялся пресерьозно, что еслибъ съ дтства, съ самаго нжнаго, перваго своего дтства онъ не выросъ подъ плетью, отъ которой буквально всю жизнь его въ своей орд не сходили рубцы съ его спины, то онъ бы ни зачто не вынесъ этихъ четырехъ тысячъ. Расказывая, онъ какъ-будто благословлялъ это воспитанiе подъ плетью. «Меня за все били, Александръ Петровичъ, го­ ворилъ онъ мн разъ, сидя на моей койк, подъ вечеръ, передъ огнями, за все про все, за что ни попало, били лтъ пятнадцать сряду, съ самаго того дня какъ себя помнить началъ, каждый день по нскольку разъ;

не билъ кто не хотлъ;

такъ что я подъ конецъ ужь совсмъ привыкъ.» Какъ онъ попалъ въ солдаты не знаю;

не помню;

впрочемъ, можетъ онъ и разсказывалъ;

это былъ всегдашнiй бгунъ и бродяга. Только помню его расказъ о томъ, какъ онъ ужасно струсилъ, когда его приговорили къ четыремъ тысячамъ, за убiйство начальника. «Я зналъ, что меня бу­ дутъ наказывать строго и что можетъ изъ-подъ палокъ не выпустятъ и хоть я и привыкъ къ плетямъ, да вдь четыре тысячи палокъ, — шутка!

да еще все начальство озлилось! Зналъ я, наврно зналъ, что не прой­ детъ даромъ, не выхожу;

не выпустятъ изъ-подъ палокъ. Я сначала по­ пробовалъ было окреститься, думаю, авось простятъ, и хоть мн свои же тогда говорили, что ничего изъ этого не выйдетъ, не простятъ,да думаю:

все-таки попробую, все-таки имъ жальче будетъ крещенаго-то. Меня и въ самомъ дл окрестили и при святомъ крещенiи нарекли Алексан­ дромъ;

ну а палки все-таки палками остались;

хоть бы одну простили;

даже обидно мн стало. Я и думаю про себя: постой же я васъ теперь всхъ и взаправду надую. И вдь что вы думаете, Александръ Петро­ вичъ, надулъ! Я ужасно умлъ хорошо мертвымъ представиться, то-есть не то, чтобы совсмъ мертвымъ, а вотъ-вотъ сейчасъ душа вонъ изъ тла уйдетъ. Повели меня;

ведутъ одну тысячу: жжетъ, кричу;

ведутъ другую, ну, думаю, конецъ мой идетъ, изъ ума совсмъ вышибли, ноги подламываются, я грохъ объ землю: глаза у меня стали мертвые, лицо синее, дыханiя нтъ, у рта пна. Подошолъ лекарь: сейчасъ, говоритъ, умретъ. Понесли меня въ гошпиталь, а я тотчасъ ожилъ. Такъ меня еще два раза потомъ выводили, и ужь злились они, очень на меня злились, а я ихъ еще два раза надулъ;

третью тысячу только одну прошолъ, об­ меръ, а какъ пошолъ четвертую, такъ каждый ударъ какъ ножомъ по сердцу проходилъ, каждый ударъ за три удара шолъ, такъ больно били!

Остервенились на меня. Эта-то вотъ скаредная послдняя тысяча (чтобъ ее!..) всхъ трехъ первыхъ стоила, и кабы не умеръ я передъ самымъ концомъ, (всего палокъ двсти только оставалось) забили бы тутъ же на смерть, ну да и я не далъ себя въ обиду: опять надулъ и опять обмеръ, опять поврили, да и какъ не поврить, лекарь вритъ, такъ что на двухъ стахъ-то послднихъ, хоть и изо всей злости били потомъ, такъ били, что въ другой разъ дв тысячи легче, да нтъ, носъ утри, не заби­ ли, а отчего не забили? А все тоже потомучто съиздтства подъ плетью росъ. Оттого и живъ до сегодня. Охъ били-то меня били на моемъ вку!» прибавилъ онъ въ конц расказа какъ бы въ грустномъ раздумьи, какъ бы силясь припомнить и пересчитать, сколько разъ его били. «Да нтъ, прибавилъ онъ, перебивая минутное молчанiе, и не пересчитать сколько били;

да и куды перечесть! Счету такого не хватитъ.» Онъ взглянулъ на меня и разсмялся, но такъ добродушно, что я самъ не могъ не улыб­ нуться ему въ отвтъ. «Знаете ли, Александръ Петровичъ, я вдь и те­ перь, коли сонъ ночью вижу, такъ непремнно, — что меня бьютъ;

дру­ гихъ и сновъ у меня не бываетъ.» Онъ дйствительно часто кричалъ по ночамъ и кричалъ бывало во все горло, такъ что его тотчасъ будили толчками арестанты: «Ну что, чортъ, кричишь!» Былъ онъ парень здоро­ вый, не высокаго росту, вертлявый и веселый, лтъ сорока пяти, жилъ со всми ладно, и хоть очень любилъ воровать и очень часто бывалъ у насъ битъ за это, но вдь ктожъ у насъ не проворовывался, и ктожъ у насъ не былъ битъ за это?

Прибавлю къ этому одно: удивлялся я всегда тому необык­ новенному добродушiю, тому беззлобiю, съ которымъ разсказывали вс эти битые о томъ, какъ ихъ били и о тхъ, кто ихъ билъ. Часто ни малйшаго даже оттнка злобы или ненависти неслышалось въ такомъ разсказ, отъ котораго у меня подчасъ подымалось сердце и начинало крпко и сильно стучать. А они бывало разсказываютъ и смются какъ дти. Вотъ М-цкiй, напримръ разсказывалъ мн о своемъ наказанiи;

онъ былъ не дворянинъ, и прошолъ пятьсотъ. Я узналъ объ этомъ отъ другихъ и самъ спросилъ его: правда ли это и какъ это было? Онъ от­ втилъ какъ-то коротко, какъ-будто съ какою-то внутреннею болью, точно стараясь не глядть на меня и лицо его покраснло;

черезъ пол­ минуты онъ посмотрлъ на меня и въ глазахъ его засверкалъ огонь не­ нависти, а губы затряслись отъ негодованiя. Я почувствовалъ, что онъ никогда не могъ забыть этой страницы изъ своего прошедшаго. Но наши, почти вс, (не ручаюсь, чтобъ не было исключенiй) смотрли на это совсмъ иначе. Не можетъ быть, думалъ я иногда, чтобъ они счита­ ли себя совсмъ виновными и достойными казни, особенно когда со­ гршили не противъ своихъ, а противъ начальства. Большинство изъ нихъ совсмъ себя не винило. Я сказалъ уже, что угрызенiй совсти я не замчалъ, даже въ тхъ случаяхъ, когда преступленiе было противъ своего же общества. О преступленiяхъ противъ начальства и говорить нечего. Казалось мн иногда, что въ этомъ послднемъ случа, былъ свой особенный, такъ-сказать какой-то практическiй, или лучше — фак­ тическiй взглядъ на дло. Принималась во вниманiе судьба, неотрази­ мость факта и не то что обдуманно какъ-нибудь, а такъ ужь, безсозна­ тельно, какъ вра какая-нибудь. Арестантъ, напримръ, хоть и всегда наклоненъ чувствовать себя правымъ, въ преступленiяхъ противъ на­ чальства, такъ что и самый вопросъ объ этомъ для него не мыслимъ, но все-таки онъ практически сознавалъ, что начальство смотритъ на его преступленiе совсмъ инымъ взглядомъ, а стало-быть, онъ и долженъ быть наказанъ и квиты. Тутъ борьба обоюдная. Преступникъ знаетъ притомъ и не сомнвается что онъ оправданъ судомъ своей родной сре­ ды, своего же простонародья, которое никогда, онъ опять таки знаетъ это, его окончательно не осудитъ, а большею частiю и совсмъ оправда­ етъ, лишь бы грхъ его былъ не противъ своихъ, противъ братьевъ, про­ тивъ своего же родного простонародья. Совсть его спокойна, а совстью онъ и силенъ и не смущается нравственно, а это главное. Онъ какъ бы чувствуетъ что есть на что опереться, и потому не ненавидитъ, а принимаетъ случившееся съ нимъ за фактъ неминучiй, который не имъ начался, не имъ и кончится и долго долго еще будетъ продолжаться, сре­ ди разъ поставленной, пассивной, но упорной борьбы. Какой солдатъ ненавидитъ лично турку, когда съ нимъ воюетъ;

а вдь турка же ржетъ его, колетъ, стрляетъ въ него. Впрочемъ не вс разсказы были ужь со­ вершенно хладнокровны и равнодушны. Про поручика Жеребятникова напримръ, разсказывали даже съ нкоторымъ оттнкомъ негодованiя, впрочемъ не очень большаго. Съ этимъ поручикомъ Жеребятниковымъ я познакомился еще въ первое время моего лежанья въ больниц, ра­ зумется изъ арестантскихъ разсказовъ. Потомъ какъ-то я увидлъ его и въ натур, когда онъ стоялъ у насъ въ караул. Это былъ человкъ лтъ подъ тридцать, росту высокаго, толстый, жирный, съ румяными, заплывшими жиромъ щеками, съ блыми зубами и съ ноздревскимъ, рас­ катистымъ смхомъ. По лицу его было видно, что это самый незадумы­ вающiйся человкъ въ мiр. Онъ дострасти любилъ счь и наказывать палками, когда бывало назначали его экзекуторомъ. Спшу присовоку­ пить, что на поручика Жеребятникова я ужь и тогда смотрлъ какъ на урода между своими же, да такъ смотрли на него и сами арестанты.

Были и кром него исполнители, въ старину разумется, въ ту недав­ нюю старину, о которой «свжо преданiе, а врится съ трудомъ», любив­ шiе исполнить свое дло рачительно и съ усердiемъ. Но большею частiю это происходило наивно и безъ особаго увлеченiя. Поручикъ же былъ чмъ-то врод утонченнйшаго гастронома въ исполнительномъ дл.

Онъ любилъ, онъ страстно любилъ исполнительное искуство, и любилъ единственно для искуства. Онъ наслаждался имъ и какъ истаскавшiйся въ наслажденiяхъ, полинявшiй патрицiй временъ Римской имперiи, изобрталъ себ разныя утонченности, разныя противуестественности, чтобъ сколько нибудь расшевелить и прiятно пощекотать свою заплыв­ шую жиромъ душу. Вотъ выводятъ арестанта къ наказанiю;

Жеребятни­ ковъ экзекуторомъ;

одинъ взглядъ на длинный, выстроенный рядъ лю­ дей съ толстыми палками уже вдохновляетъ его. Онъ самодовольно обхо ­ дитъ ряды и подтверждаетъ усиленно, чтобы каждый исполнялъ свое дло рачительно, совстливо, не то... Но ужь солдатики знали, что зна­ читъ это не то. Но вотъ приводятъ самого преступника и если онъ еще до сихъ поръ былъ не знакомъ съ Жеребятниковымъ, если не слыхалъ еще про него всей подноготной, то вотъ какую напримръ штучку тотъ съ нимъ выкидывалъ. (Разумется это одна изъ сотни штучекъ;

пору­ чикъ былъ неистощимъ въ изобртенiяхъ). Всякiй арестантъ, въ ту ми­ нуту, когда его обнажаютъ, а руки привязываютъ къ прикладамъ ружей, на которыхъ, такимъ образомъ, тянутъ его потомъ унтеръ офицеры че­ резъ всю зеленую улицу, — всякiй арестантъ слдуя общему обычаю всегда начинаетъ въ эту минуту слезливымъ жалобнымъ голосомъ мо­ лить экзекутора, чтобы наказывалъ послабе и не усугублялъ наказанiя излишнею строгостiю: «ваше благородiе, кричитъ несчастный, помилуй­ те, будьте отецъ родной, заставьте за себя вкъ бога молить, не погуби­ те, помилусердствуйте»! Жеребятниковъ только бывало того и ждетъ;

тотчасъ остановитъ дло и тоже съ чувствительнымъ видомъ начинаетъ разговоръ съ арестантомъ:

— Другъ ты мой, говоритъ онъ, да чтоже мн-то длать съ тобой?

Не я наказую, законъ!

— Ваше благородiе, все въ вашихъ рукахъ, помилусердствуйте!

— А ты думаешь мн не жалко тебя? Ты думаешь мн въ удоволь­ ствiе смотрть какъ тебя будутъ бить? Вдь я тоже человкъ! Человкъ я, аль нтъ по-твоему?

— Встимо, ваше благородiе, знамо-дло;

вы отцы, мы дти. Будь­ те отцомъ роднымъ! кричитъ арестантъ, начиная уже надяться.

— Да другъ ты мой, разсуди самъ;

умъ-то вдь у тебя есть, чтобъ разсудить: вдь я и самъ знаю, что по человчеству долженъ и на тебя гршника смотрть снисходительно и милостиво...

— Сущую правду изволите ваше благородiе говорить!

— Да, милостиво, смотрть какъ бы ты ни былъ гршенъ. Да вдь тутъ не я, а законъ! Подумай! Вдь я Богу служу и отечеству;

я вдь тяжкiй грхъ возьму на себя, если ослаблю законъ, подумай объ этомъ!

— Ваше благородiе!

— Ну да ужь что! ужь такъ и быть, для тебя! Знаю что гршу, но ужь такъ и быть... Помилую я тебя на этотъ разъ, накажу легко. Ну а что если я тмъ самымъ теб вредъ принесу? Я тебя вотъ теперь поми­ лую, накажу легко, а ты понадешься, что и другой разъ также будетъ, да и опять преступленiе сдлаешь, что тогда? вдь на моей же душ...

— Ваше благородiе! другу не другу закажу! Вотъ какъ есть передъ престоломъ небеснаго создателя...

— Ну да ужь хорошо, хорошо! А поклянешься мн, что будешь себя впредь хорошо вести?

— Да разрази меня Господи, да чтобъ мн на томъ свт...

— Не клянись, гршно. Я и слову твоему поврю, даешь слово?

— Ваше благородiе!!!

— Ну слушай же, милую я тебя только ради сиротскихъ слезъ твоихъ;

ты сирота?

— Сирота, ваше благородiе, какъ перстъ одинъ, ни отца ни мате­ ри...

— Ну такъ ради сиротскихъ слезъ твоихъ;

но смотри же, въ по­ слднiй разъ... ведите его, прибавляетъ онъ такимъ мягкосердымъ голо­ сомъ, что арестантъ ужь и не знаетъ какими молитвами Бога молить за такого милостивца. Но вотъ грозная процесiя тронулась, повели;

за­ гремлъ барабанъ, замахали первыя палки... «Катай его! кричитъ вовсе свое горло Жеребятниковъ, жги его! лупи-лупи! Обжигай! Еще ему, еще ему! крпче сироту, крпче мошенника! сажай его, сажай!» И солдаты лупятъ совсего розмаха, искры сыплются изъ глазъ бдняка, онъ начи­ наетъ кричать а Жеребятниковъ, бжитъ за нимъ по фрунту и хохо­ четъ-хохочетъ, заливается, бока руками подпираетъ отъ смха, распря­ миться не можетъ, такъ что даже жалко его подъ конецъ станетъ, сер­ дешнаго. И радъ-то онъ, и смшно-то ему и только разв изрдка пере­ рвется его звонкiй, здоровый, раскатистый смхъ, и слышится опять «лупи его, лупи! Обжигай его мошенника, обжигай сироту!..» А то вотъ еще какiя онъ изобрталъ варьяцiи: выведутъ къ нака­ занiю;

арестантъ опять начинаетъ молить. Жеребятниковъ на этотъ разъ не ломается, не гримасничаетъ, а пускается въ откровенности:

«Видишь что, любезный, говоритъ онъ, накажу я тебя какъ слду­ етъ, потому ты и стоишь того. Но вотъ что я для тебя, пожалуй сдлаю:

къ прикладамъ я тебя не привяжу. Одинъ пойдешь, только по новому:

Бги что есть силы черезъ весь фрунтъ! Тутъ хоть и каждая палка уда­ ритъ, да вдь дло-то будетъ короче, какъ думаешь? хочешь испробо­ вать?» Арестантъ слушаетъ съ недоумнiемъ, съ недоврчивостью, и за­ думывается, «чтожъ думаетъ онъ про себя, а можетъ оно и вправду вальготне будетъ;

пробгу что есть мочи, такъ мука впятеро короче бу­ детъ, а можетъ и не всякая палка ударитъ».

— Хорошо, ваше благородiе, согласенъ.

— Ну и я согласенъ, катай! Смотрите жъ, не звать! кричитъ онъ солдатамъ, зная впрочемъ напередъ, что ни одна палка не манкируетъ виноватой спины;

промахнувшiйся солдатъ тоже очень хорошо знаетъ чему подвергается. Арестантъ пускается бжать что есть силы по «зеле­ ной улиц», но разумется не пробгаетъ и пятнадцати рядовъ, палки какъ барабанная дробь, какъ молнiя, разомъ, вдругъ, низвергаются на его спину и бднякъ съ крикомъ упадаетъ какъ подкошенный, какъ сра­ женный пулей. — Нтъ, ваше благородiе, лучше ужь по закону, гово­ ритъ онъ, медленно подымаясь съ земли, блдный и испуганный, а Же­ ребятниковъ, который заран зналъ всю эту штуку и что изъ нея вый­ детъ, хохочетъ, заливается. Но и не описать всхъ его развлеченiй и всего, что про него у насъ расказывали!

Нсколько другимъ образомъ, въ другомъ тон и дух, расказыва­ ли у насъ объ одномъ поручик Смекалов, исполнявшемъ должность командира при нашемъ острог прежде еще чмъ назначили къ этой должности нашего плацъ-майора. Про Жеребятникова хоть и расказы­ вали довольно равнодушно, безъ особенной злобы, но все-таки не любо­ вались его подвигами, не хвалили его, а видимо имъ гнушались. Даже какъ-то свысока презирали его. Но про поручика Смекалова вспоминали у насъ съ радостiю и наслажденiемъ. Дло въ томъ, что это вовсе не былъ какой-нибудь особенный охотникъ высчь;

въ немъ отнюдь не было чисто жеребятническаго элемента. Но все-таки онъ былъ отнюдь не прочь и высчь;

въ томъ-то и дло, что самыя розги его вспоминались у насъ съ какою-то сладкою любовью, — такъ умлъ угодить этотъ че­ ловкъ арестантамъ! А и чмъ? Чмъ заслужилъ онъ такую популяр­ ность? Правда, нашъ народъ, какъ можетъ быть и весь народъ русскiй, готовъ забыть цлыя муки за одно ласковое слово;

говорю объ этомъ какъ объ факт, не разбирая его на этотъ разъ, ни съ той, ни съ другой стороны. Нетрудно было угодить этому народу и прiобрсти у него попу ­ лярность. Но поручикъ Смекаловъ прiобрлъ особенную популяр­ ность — такъ что даже о томъ, какъ онъ скъ припоминалось чуть не съ умиленiемъ. «Отца не надо», говорятъ бывало арестанты и даже вздыха­ ютъ, сравнивая по воспоминанiямъ ихъ прежняго временнаго начальни­ ка, Смекалова, съ теперешнимъ плацъ-майоромъ. «Душа человкъ!» — Былъ онъ человкъ простой, можетъ даже и добрый по-своему. Но слу­ чается бываетъ не только добрый, но даже и великодушный человкъ въ начальникахъ, и чтожъ? — вс не любятъ его, а надъ инымъ такъ смот­ ришь и просто смются. Дло въ томъ, что Смекаловъ умлъ какъ-то такъ сдлать, что вс его у насъ признавали за своего человка, а это большое умнье или врне-сказать прирожденная способность, надъ которой и не задумываются даже обладающiе ею. Странное дло: быва­ ютъ даже изъ такихъ и совсмъ недобрые люди, а между тмъ прiобртаютъ иногда большую популярность. Не брезгливы они, не гад­ ливы къ подчиненному народу, — вотъ гд, кажется мн, причина! Бар­ ченка-блоручки въ нихъ не видать, духа барскаго не слыхать, а есть въ нихъ какой-то особенный простонародный запахъ, прирожденный имъ, и, боже-мой, какъ чутокъ народъ къ этому запаху! чего онъ не отдастъ за него! Милосерднйшаго человка готовъ промнять даже на самаго строгаго, если этотъ припахиваетъ ихнимъ собственнымъ, посконнымъ запахомъ. Чтожъ если этотъ припахивающiй человкъ сверхъ того и дйствительно добродушенъ, хотя бы и по-своему? Тутъ ужь ему и цны нтъ! Поручикъ Смекаловъ, какъ уже и сказалъ я, иной разъ и больно наказывалъ, но онъ какъ-то такъ умлъ сдлать, что на него не­ только не злобствовали, но даже напротивъ, теперь, въ мое время, какъ уже все давно прошло, вспоминали о его штучкахъ при сченiи со см­ хомъ и съ наслажденiемъ. Впрочемъ у него было немного штукъ;

фан­ тазiи художественной не хватало. По правд, была всего-то одна штуч­ ка, одна-единственная, съ которой онъ чуть не цлый годъ у насъ про­ бавлялся;

но можетъ-быть она именно и мила-то была тмъ, что была единственная. Наивности въ этомъ было много. Приведутъ напримръ виноватаго арестанта. Смекаловъ самъ выйдетъ къ наказанiю, выйдетъ съ усмшкою, съ шуткою, объ чемъ-нибудь тутъ же распроситъ винова­ таго, объ чемъ-нибудь постороннемъ, о его личныхъ, домашнихъ, аре­ стантскихъ длахъ, и вовсе не съ какою-нибудь цлью, не съ заигры­ ванiемъ какимъ-нибудь, а такъ просто, — потомучто ему дйстви­ тельно знать хочется объ этихъ длахъ. Принесутъ розги, а Смекало­ ву стулъ;

онъ сядетъ на него, трубку даже закуритъ. Длинная у него та­ кая трубка была. Арестантъ начинаетъ молить... «Нтъ ужь, братъ, ло­ жись, чего ужь тутъ...», скажетъ Смекаловъ;

арестантъ вздохнетъ и ля­ жетъ. «Нутка, любезный, умешь вотъ такой-то стихъ наизусть?» — «Какъ не знать, ваше благородiе, мы крещеные, съиздт­ ства учились.» — «Ну такъ читай.» И ужь арестантъ знаетъ что читать и знаетъ заран, что будетъ при этомъ чтенiи, потомучто эта штука разъ тридцать уже и прежде съ другими повторялась. Да и самъ Смека­ ловъ знаетъ, что арестантъ это знаетъ;

знаетъ, что даже и солдаты, ко­ торые стоятъ съ поднятыми розгами надъ лежащей жертвой, объ этой самой штук тоже давно ужь наслышаны, и все-таки онъ повторяетъ ее опять, — такъ она ему разъ-навсегда понравилась, можетъ быть именно потому, что онъ ее самъ сочинилъ, изъ литературнаго самолюбiя. Аре­ стантъ начинаетъ читать, люди съ розгами ждутъ, а Смекаловъ даже принагнется съ мста, руку подыметъ, трубку перестанетъ курить, ждетъ извстнаго словца. Посл первой строчки извстныхъ стиховъ, арестантъ доходитъ наконецъ до слова: «на небеси». Того только и надо.

«Стой!» кричитъ воспламененный поручикъ и мигомъ съ вдохновеннымъ жестомъ, обращаясь къ человку поднявшему розгу кричитъ: «А ты ему поднеси!» И заливается хохотомъ. Стоящiе кругомъ солдаты тоже ухмыляют­ ся;

ухмыляется скущiй, чуть не ухмыляется даже скомый, несмотря на то, что розга по команд «поднеси», свиститъ уже въ воздух, чтобъ че­ резъ одинъ мигъ, какъ бритвой рзнуть по его виноватому тлу. И раду­ ется Смекаловъ, радуется именно тому, что вотъ какъ же это онъ такъ хорошо придумалъ — и самъ сочинилъ: «на небеси» и «поднеси» — и кстати и въ рифму выходитъ. И Смекаловъ уходитъ отъ наказанiя со­ вершенно довольный собой, да и высченный тоже уходитъ чуть не до­ вольный собой и Смекаловымъ, и смотришь — черезъ полчаса ужь рас­ казываетъ въ острог какъ и теперь, въ тридцать первый разъ, была по­ вторена уже тридцать разъ прежъ сего повторенная штука. «Одно слово душа человкъ! забавникъ!» Даже подъ-часъ какой-то маниловщиной отзывались воспоминанiя о добрйшемъ поручик.

— Бывало идешь этта, братцы, разсказываетъ какой-нибудь аре­ стантикъ и все лицо его улыбается отъ воспоминанiя, — идешь, а онъ ужь сидитъ бывало подъ окошкомъ въ халатик, чай пьетъ, трубочку покуриваетъ. Снимешь шапку, — куда Аксеновъ идешь?

— Да на работу, Михаилъ Васильичъ, перво-наперво въ мастер­ скую надоть;

засмется себ... То-есть душа человкъ! одно слово душа!

— И не нажить такого! прибавляетъ кто-нибудь изъ слушателей.

III. ПРОДОЛЖЕНIЕ.

(Все что я пишу здсь о наказанiяхъ и казняхъ было въ мое время. Теперь, я слы­ шалъ, все это измнилось и измняется.) Я заговорилъ теперь о наказанiяхъ, равно какъ и объ разныхъ ис­ полнителяхъ этихъ интересныхъ обязанностей, собственно потому, что переселясь въ гошпиталь получилъ только тогда и первое наглядное по­ нятiе обо всхъ этихъ длахъ. До тхъ поръ я зналъ объ этомъ только по наслышк. Въ наши дв палаты сводились вс наказанные шпицру­ тенами подсудимые изъ всхъ батальоновъ, арестантскихъ отдленiй и прочихъ военныхъ командъ, расположенныхъ въ нашемъ город и во всемъ его округ. Въ это первое время, когда я ко всему, что соверша­ лось кругомъ меня, еще такъ жадно приглядывался, вс эти странные для меня порядки, вс эти наказанные и готовившiеся къ наказанiю естественно производили на меня сильнйшее впечатлнiе. Я былъ взволнованъ, смущенъ и испуганъ. Помню, что тогда же я вдругъ и не­ терпливо сталъ вникать во вс подробности этихъ новыхъ явленiй, слушать разговоры и расказы на эту тему другихъ арестантовъ, самъ за­ давалъ имъ вопросы, добивался ршенiй. Мн желалось между прочимъ знать непремнно вс степени приговоровъ и исполненiй, вс оттнки этихъ исполненiй, взглядъ на все это самихъ арестантовъ;

я старался вообразить себ психологическое состоянiе идущихъ на казнь. Я ска­ залъ уже, что передъ наказанiемъ рдко кто бываетъ хладнокровенъ, неисключая даже и тхъ, которые уже предварительно были много и неоднократно биты. Тутъ вообще находитъ на осужденнаго какой-то острый, но чисто-физическiй страхъ, невольный и неотразимый, подав­ ляющiй все нравственное существо человка. Я и потомъ, во вс эти нсколько лтъ острожной жизни, невольно приглядывался къ тмъ изъ подсудимыхъ, которые пролежавъ въ гошпитал, посл первой полови­ ны наказанiя и залечивъ свои спины, выписывались изъ гошпиталя, что­ бы назавтра же выходить остальную половину назначенныхъ по конфир­ мацiи палокъ. Это раздленiе наказанiя на дв половины случается все­ гда по приговору лекаря, присутствующаго при наказань. Если назна­ ченное по преступленiю число ударовъ большое, такъ что арестанту всего разомъ не вынести, то длятъ ему это число на дв, даже на три части, судя потому, что скажетъ докторъ во время уже самаго наказанiя, то-есть можетъ ли наказуемый продолжать идти сквозь строй дальше или это будетъ сопряжено съ опасностью для его жизни. Обыкновенно пятьсотъ, тысяча и даже полторы тысячи выходятся разомъ, но если приговоръ въ дв, въ три тысячи, то исполненiе длится на дв полови­ ны и даже на три. Т, которые залечивъ посл первой половины свою спину, выходили изъ гошпиталя, чтобъ идти подъ вторую половину, въ день выписки и наканун бывали обыкновенно мрачны, угрюмы, нераз­ говорчивы. Замчалась въ нихъ нкоторая отуплость ума, какая-то неестественная разсянность. Въ разговоры такой человкъ не пускает­ ся и больше молчитъ;

любопытне всего, что съ такимъ и сами арестан­ ты никогда не говорятъ и не стараются заговаривать о томъ, что его ожидаетъ. Ни лишняго слова, ни утшенiя;

даже стараются и вообще-то мало вниманiя обращать на такого. Это конечно лучше для подсудимаго.

Бываютъ исключенiя, какъ вотъ напримръ Орловъ, о которомъ я уже расказывалъ. Посл первой половины наказанiя онъ только на то и до­ садовалъ, что спина его долго не заживаетъ и что нельзя ему поскоре выписаться, чтобъ поскорй выходить остальные удары, отправиться съ партiей въ назначенную ему ссылку и бжать съ дороги. Но этого раз­ влекала цль и богъ-знаетъ что у него было на ум. Это была страстная и живучая натура. Онъ былъ очень доволенъ, въ сильно возбужденномъ состоянiи, хотя и подавлялъ свои ощущенiя. Дло въ томъ, что онъ еще передъ первой половиной наказанiя думалъ, что его не выпустятъ изъ подъ палокъ и что онъ долженъ умереть. До него доходили уже разные слухи о мрахъ начальства еще когда онъ содержался подъ судомъ;

онъ уже и тогда готовился къ смерти. Но выходивъ первую половину, онъ ободрился. Онъ явился въ гошпиталь избитый до полусмерти;

я еще ни­ когда не видалъ такихъ язвъ;

но онъ пришолъ съ радостью въ сердц, съ надеждой, что останется живъ, что слухи были ложные, что его вотъ выпустили же теперь изъ-подъ палокъ, такъ что теперь, посл долгаго содержанiя подъ судомъ, ему уже начинали мечтаться дорога, побгъ, свобода, поля и лса... Черезъ два дня посл выписки изъ гошпиталя онъ умеръ въ томъ же гошпитал, на прежней же койк, невыдержавъ второй половины. Но я уже упоминалъ объ этомъ.

И однако тже арестанты, которые проводили такiе тяжолые дни и ночи передъ самымъ наказанiемъ, переносили самую казнь мужественно, неисключая и самыхъ малодушныхъ. Я рдко слышалъ стоны даже впродолженiе первой ночи по ихъ прибытiи, нердко даже отъ чрезвы­ чайно тяжело избитыхъ;

вообще народъ уметъ переносить боль. На­ счетъ боли я много распрашивалъ. Мн иногда хотлось опредлитель­ но узнать какъ велика эта боль, съ чмъ ее наконецъ можно сравнить?

Право не знаю для чего я добивался этого. Одно только помню, что не изъ празднаго любопытства. Повторяю, я былъ взволнованъ и потря­ сенъ. Но у кого я ни спрашивалъ, я никакъ не могъ добиться удовлетво­ рительнаго для меня отвта. Жжотъ, какъ огнемъ палитъ, — вотъ все что я могъ узнать и это былъ единственный у всхъ отвтъ. Жжотъ, да и только. Въ это же первое время, сойдясь поближе съ М-мъ, я распра­ шивалъ и его. «Больно» отвчалъ онъ, «очень, а ощущенiе — жжотъ какъ огнемъ;

какъ огнемъ;

какъ-будто жарится спина на самомъ силь­ номъ огн.» Однимъ словомъ вс показывали въ одно слово. Впрочемъ помню, я тогда же сдлалъ одно странное замчанiе, за врность кото­ раго особенно не стою;

но общность приговора самихъ арестантовъ силь­ но его поддерживаетъ: это то, что розги если даются въ большомъ коли­ честв, самое тяжолое наказанiе изъ всхъ у насъ употребляемыхъ. Ка­ залось бы, что это съ перваго взгляда нелпо и невозможно. Но однако­ же съ пятисотъ, даже съ четырехъсотъ розогъ можно засчь человка до смерти;

а свыше пятисотъ почти наврно. Тысячи розогъ не вынесетъ разомъ даже человкъ самаго сильнйшаго сложенiя. Между тмъ пять­ сотъ палокъ можно перенести безо всякой опасности жизни. Тысячу па­ локъ можетъ вынести, безъ опасенiя за жизнь, даже и не сильнаго сло­ женiя человкъ. Даже съ двухъ тысячъ палокъ нельзя забить человка средней силы и здороваго сложенiя. Арестанты вс говорили, что розги хуже палокъ. «Розги садче» говорили они, «муки больше.» Конечно роз­ ги мучительне палокъ. Они сильне раздражаютъ, сильне дйствуютъ на нервы, возбуждаютъ ихъ свыше мры, потрясаютъ свыше возможно­ сти. Я не знаю какъ теперь, но въ недавнюю старину, были джентльме­ ны, которымъ возможность высчь свою жертву доставляла нчто напо­ минающее маркизъ де-Сада и Бренвилье. Я думаю, что въ этомъ ощу­ щенiи есть нчто такое, отъ чего у этихъ джентльменовъ замираетъ сердце, сладко и больно вмст. Есть люди какъ тигры, жаждущiе лиз­ нуть крови. Кто испыталъ разъ эту власть, это безграничное господство надъ тломъ, кровью и духомъ такого же какъ самъ человка, такъ-же созданнаго, брата, по закону христову;

кто испыталъ власть и полную возможность унизить самымъ высочайшимъ униженiемъ другое суще­ ство, носящее на себ образъ божiй, тотъ уже поневол какъ-то длает­ ся невластенъ въ своихъ ощущенiяхъ. Тиранство есть привычка;

оно одарено развитiемъ, оно развивается наконецъ въ болзнь. Я стою на томъ, что самый лучшiй человкъ можетъ огрубть и отупть отъ при­ вычки до степени звря. Кровь и власть пьянятъ: развиваются за­ грублость, развратъ;

уму и чувству становятся доступны и наконецъ сладки самыя ненормальныя явленiя. Человкъ и гражданинъ гибнутъ въ тиран навсегда, а возвратъ къ человческому достоинству, къ рас­ каянью, къ возрожденiю становится для него уже почти невозможенъ.

Ктому же примръ, возможность такого своеволiя дйствуютъ и на все общество заразительно: такая власть соблазнительна. Общество, равно­ душно смотрящее на такое явленiе, уже само заражено въ своемъ осно­ ванiи. Однимъ словомъ право тлеснаго наказанiя, данное одному надъ другимъ, есть одна изъ язвъ общества, есть одно изъ самыхъ сильныхъ средствъ для уничтоженiя въ немъ всякаго зародыша, всякой попытки гражданственности и полное основанiе къ непремнному и неотразимо­ му его разложенiю.

Палачемъ гнушаются же въ обществ, но палачемъ-джентль­ меномъ далеко нтъ. Только недавно высказалось противное мннiе, но высказалось еще только въ книгахъ, отвлеченно. Даже т, которые вы­ сказываютъ его, не вс еще успли затушить въ себ эту потребность самовластiя. Даже всякiй фабрикантъ, всякiй антрепренеръ непремнно долженъ ощущать какое-то раздражительное удовольствiе въ томъ, что его работникъ зависитъ иногда весь, со всмъ семействомъ своимъ, единственно отъ него. Это наврно такъ;

не такъ скоро поколнiе отры­ вается отъ того, что сидитъ въ немъ наслдственно;

не такъ скоро отка­ зывается человкъ отъ того, что вошло въ кровь его, передано ему такъ сказать съ матернимъ молокомъ. Не бываетъ такихъ скоросплыхъ переворотовъ. Да наконецъ сознать вину и родовой грхъ еще мало, очень мало;

надобно совсмъ отъ него отучиться. А это не такъ скоро длается.

Я заговорилъ о палач. Свойства палача въ зародыш находятся почти въ каждомъ современномъ человк. Но не равно развиваются звриныя свойства человка. Еслиже въ комъ нибудь они пересилива­ ютъ въ своемъ развитiи вс другiя его свойства, то такой человкъ ко­ нечно становится ужаснымъ и безобразнымъ. Палачи бываютъ двухъ ро­ довъ: одни бываютъ добровольные, другiе — подневольные, обязанные.

Добровольный палачъ конечно во всхъ отношенiяхъ ниже подневоль­ наго, которымъ однакоже такъ гнушается народъ, гнушается до ужаса, до гадливости, до безотчетнаго, чуть не мистическаго страха. Откуда же этотъ почти суеврный страхъ къ одному палачу, и такое равнодушiе, чуть не одобренiе къ другому? Бываютъ примры до крайности стран­ ные: я знавалъ людей даже добрыхъ, даже честныхъ, даже уважаемыхъ въ обществ, и между тмъ они напримръ не могли хладнокровно пере­ нести, если наказуемый не кричитъ подъ розгами, не молитъ и не про­ ситъ о пощад. Наказуемые должны непремнно кричать и молить о по­ щад. Такъ принято;

это считается и приличнымъ и необходимымъ, и когда однажды жертва не хотла кричать, то исполнитель, котораго я зналъ и который въ другихъ отношенiяхъ могъ считаться человкомъ пожалуй и добрымъ, даже лично обидлся при этомъ случа. Онъ хотлъ было сначала наказать легко, но неслыша обычныхъ «ваше бла­ городiе, отецъ родной, помилуйте, заставьте за себя вчно Бога молить и проч.» — разсвирплъ и далъ розогъ пятдесятъ лишнихъ, желая до­ биться и крику и просьбъ — и добился. «Нельзя-съ, грубость есть», от­ вчалъ онъ мн очень серьозно. Чтоже касается до настоящаго палача, подневольнаго, обязаннаго, то извстно: это арестантъ ршонный и приговоренный въ ссылку, но оставленный въ палачахъ;

поступившiй сначала въ науку къ другому палачу и выучившись у него, оставленный навкъ при острог, гд онъ содержится особо, въ особой комнат, имющiй даже свое хозяйство, но находящiйся почти всегда подъ конво­ емъ. Конечно живой человкъ не машина;

палачъ бьетъ хоть и по обя­ занности, но иногда тоже входитъ въ азартъ, но хоть бьетъ не безъ удо­ вольствiя для себя, зато почти никогда не иметъ личной ненависти къ своей жертв. Ловкость удара, знанье своей науки, желанiе показать себя передъ своими товарищами и передъ публикой, подстрекаютъ его самолюбiе. Онъ хлопочетъ ради искуства. Кром того онъ знаетъ очень хорошо, что онъ всеобщiй отверженецъ, что суеврный страхъ везд встрчаетъ и провожаетъ его и нельзя ручаться, чтобъ это не имло на него влiянiя, не усиливало въ немъ его ярости, его звриныхъ наклонно­ стей. Даже дти знаютъ, что онъ «отказывается отъ отца и матери».

Странное дло, сколько мн ни случалось видть палачей, вс они были люди развитые, съ толкомъ, съ умомъ и съ необыкновеннымъ самолю­ бiемъ, даже съ гордостью. Развивалась ли въ нихъ эта гордость въ от­ поръ всеобщему къ нимъ презрнiю;

усиливалась ли она сознанiемъ страха, внушаемаго ими ихъ жертв и чувствомъ господства надъ нею, — не знаю. Можетъ-быть даже самая парадность и театральность той обстановки, съ которою они являются передъ публикой на эшафот, способствуютъ развитiю въ нихъ нкотораго высокомрiя. Помню, мн пришлось однажды, впродолженiе нкотораго времени, часто встрчать и близко наблюдать одного палача. Это былъ малый средняго роста, му­ скулистый, сухощавый, лтъ сорока, съ довольно прiятнымъ и умнымъ лицомъ и съ кудрявой головой. Онъ былъ всегда необыкновенно важенъ, спокоенъ;

снаружи держалъ себя поджентльменски, отвчалъ всегда ко­ ротко, разсудительно и даже ласково, но какъ-то высокомрно-ласково, какъ-будто онъ чмъ-то чванился предо мною. Караульные офицеры ча­ сто съ нимъ при мн заговаривали и право даже съ нкоторымъ какъ будто уваженiемъ къ нему. Онъ это сознавалъ и передъ начальникомъ нарочно удвоивалъ свою вжливость, сухость и чувство собственнаго до­ стоинства. Чмъ ласкове разговаривалъ съ нимъ начальникъ, тмъ не­ податливе самъ онъ казался, и хотя отнюдь не выступалъ изъ утончен­ нйшей вжливости, но — я увренъ, въ эту минуту онъ считалъ себя неизмримо выше разговаривавшаго съ нимъ начальника. На лиц его это было написано. Случалось, что иногда въ очень жаркiй лтнiй день посылали его подъ конвоемъ, съ длиннымъ тонкимъ шестомъ, избивать городскихъ собакъ. Въ этомъ городк было чрезвычайно много собакъ, совершенно никому непринадлежавшихъ и плодившихся съ необыкно­ венною быстротою. Въ каникулярное время он становились опасными и для истребленiя ихъ, по распоряженiю начальства, посылался палачъ.

Но даже и эта унизительная должность повидимому нимало не унижала его. Надо было видть съ какимъ достоинствомъ онъ расхаживалъ по го­ родскимъ улицамъ, въ сопровожденiи усталаго конвойнаго, пугая уже однимъ видомъ своимъ встрчныхъ бабъ и дтей, какъ онъ спокойно и даже свысока смотрлъ на всхъ встрчавшихся. Впрочемъ палачамъ жить привольно. У нихъ есть деньги, дятъ они очень хорошо, пьютъ вино. Деньги достаются имъ черезъ взятки. Гражданскiй подсудимый, которому выходитъ по суду наказанiе, предварительно хоть чмъ-ни­ будь, хоть изъ послдняго, да подаритъ палача. Но съ иныхъ, съ бога­ тыхъ подсудимыхъ, они сами берутъ, назначая имъ сумму сообразно съ вроятными средствами арестанта, берутъ и по тридцати рублей, а ино­ гда даже и боле. Съ очень богатыми даже очень торгуются. Очень сла­ бо наказать палачъ конечно не можетъ;

онъ отвчаетъ за это своей же спиной. Но зато, за извстную взятку, онъ общается жертв, что не прибьетъ ее очень больно. Почти всегда соглашаются на его предло­ женiе;

еслижъ нтъ, онъ дйствительно наказываетъ варварски и это почти вполн въ его власти. Случается, что онъ налагаетъ значитель­ ную сумму даже на очень бднаго подсудимаго;

родственники ходятъ, торгуются, кланяются и бда если не удовлетворятъ его. Въ такихъ слу­ чаяхъ много помогаетъ ему суеврный страхъ, имъ внушаемый. Какихъ диковинокъ про палачей не расказываютъ! Впрочемъ сами арестанты увряли меня, что палачъ можетъ убить съ одного удара. Но вопервыхъ когдажъ это было испытано? А впрочемъ можетъ-быть. Объ этомъ гово­ рили слишкомъ утвердительно. Палачъ же самъ ручался мн, что онъ это можетъ сдлать. Говорили тоже, что онъ можетъ ударить со всего размаха по самой спин преступника, но такъ, что даже самаго малень­ каго рубчика не вскочитъ посл удара и преступникъ не почувствуетъ ни малйшей боли. Впрочемъ обо всхъ этихъ фокусахъ и утонченно­ стяхъ извстно уже слишкомъ много расказовъ. Но если даже палачъ и возьметъ взятку, чтобъ наказать легко, то все-таки первый ударъ дается имъ со всего размаха и изо всей силы. Это даже обратилось межъ ними въ обычай. Послдующiе удары онъ смягчаетъ, особенно если ему предвари ­ тельно заплатили. Но первый ударъ, заплатили иль нтъ ему, — его.

Право не знаю для чего это у нихъ такъ длается? Для того ли, чтобъ сразу прiучить жертву къ дальнйшимъ ударамъ, по тому расчету, что посл очень труднаго удара уже не такъ мучительны покажутся легкiе, или тутъ просто желанiе пофорсить передъ жертвой, задать ей страху, огорошить ее съ перваго раза, чтобъ понимала она съ кмъ дло иметъ, показать себя однимъ словомъ. Во всякомъ случа палачъ передъ нача­ ломъ наказанiя чувствуетъ себя въ возбужденномъ состоянiи духа, чув­ ствуетъ силу свою, сознаетъ себя властелиномъ;

онъ въ эту минуту ак­ теръ;

на него дивится и ужасается публика и ужь конечно не безъ насла ­ жденiя кричитъ онъ своей жертв, передъ первымъ ударомъ: «Поддер­ жись, ожгу!» — обычныя и роковыя слова въ этомъ случа. Трудно пред ­ ставить до чего можно исказить природу человческую!

Въ это первое время, въ гошпитал, я заслушивался всхъ этихъ арестантскихъ расказовъ. Лежать было намъ всмъ ужасно скучно.

Каждый день все тоже и тоже, каждый день такъ похожъ одинъ на дру­ гой! Утромъ еще развлекало насъ посщенiе докторовъ и потомъ скоро посл нихъ обдъ. да разумется, въ такомъ однообразiи, представля­ ла значительное развлеченiе. Порцiи были разныя, распредленныя по болзнямъ лежавшихъ. Иные получали только одинъ супъ, съ какой-то крупой;

другiе только одну кашицу, третьи одну только манную кашу, на которую было очень много охотниковъ. Арестанты отъ долгаго ле­ жанiя изнживались и любили лакомиться. Выздоравливавшимъ и почти здоровымъ давали кусокъ вареной говядины, «быка», какъ у насъ гово­ рили. Всхъ лучше была порцiя цынготная, — говядина съ лукомъ, съ хрномъ, и съ пр. а иногда и съ крышкой водки. Хлбъ былъ тоже смот­ ря по болзнямъ, чорный или полублый, порядочно выпеченный. Эта офицiальность и тонкость въ назначенiи порцiй только смшила боль­ ныхъ. Конечно въ иной болзни человкъ и самъ ничего не лъ. Но зато т больные, которые чувствовали апетитъ, ли что хотли. Иные мня­ лись порцiями, такъ что порцiя, подходящая къ одной болзни, перехо­ дила къ совершенно другой. Другiе, которые лежали на слабой порцiи, покупали говядину или цынготную порцiю, пили квасъ, гошпитальное пиво, покупая его у тхъ, кому оно назначалось. Иные съдали даже по дв порцiи. Эти порцiи продавались или перепродавались за деньги. Го­ вяжья порцiя цнилась довольно высоко;

она стоила пять копекъ асиг­ нацiями. Если въ нашей палат не было у кого купить, посылали сторо­ жа въ другую арестантскую палату, а нтъ — такъ и въ солдатскiя па­ латы, въ «вольныя», какъ у насъ говорили. Всегда находились охотники продать. Они оставались на одномъ хлб, зато зашибали деньгу. Бд­ ность была конечно всеобщая, но т, которые имли деньжонки, посыла­ ли даже на базаръ за калачами, даже за лакомствами и проч. Наши сто­ рожа исполняли вс эти порученiя совершенно безкорыстно. Посл обда наступало самое скучное время;

кто отъ нечего длать спалъ, кто болталъ, кто ссорился, кто что-нибудь вслухъ расказывалъ. Если не при­ водили новыхъ больныхъ было еще скучне. Приходъ новичка почти всегда производилъ нкоторое впечатлнiе, особенно если онъ былъ ни­ кому незнакомый. Его оглядывали, старались узнать что онъ и какъ, откуда и по какимъ дламъ. Особенно интересовались въ этомъ случа пересыльными;

т всегда что-нибудь да расказывали, впрочемъ не о своихъ интимныхъ длахъ;

объ этомъ если самъ человкъ не заговари­ валъ, никогда не распрашивали, а такъ: откуда шли? съ кмъ? какова дорога? куда пойдутъ? и проч. Иные тутъ же слыша новый расказъ при­ поминали какбы мимоходомъ что-нибудь изъ своего собственнаго: объ разныхъ пересылкахъ, партiяхъ, исполнителяхъ, о партiонныхъ началь­ никахъ. Наказанные шпицрутенами являлись тоже объ эту пору, къ ве­ черу. Они всегда производили довольно сильное впечатлнiе, какъ впро­ чемъ и было уже упомянуто;

но не каждый же день ихъ приводили, и въ тотъ день какъ ихъ не было, становилось у насъ какъ-то вяло;

какъ-буд­ то вс эти лица одно другому страшно надоли, начинались даже ссоры.

У насъ радовались даже сумасшедшимъ, которыхъ приводили на испы­ танiе. Уловка прикинуться сумашедшимъ, чтобъ избавиться отъ нака­ занiя, употреблялась изрдка подсудимыми. Однихъ скоро обличали или лучше сказать они сами ршались измнять политику своихъ дйствiй, и арестантъ, прокуралесивъ два-три дня, вдругъ ни съ того, ни съ сего становился умнымъ, утихалъ и мрачно начиналъ проситься на выписку.

Ни арестанты, ни доктора не укоряли такого, и не стыдили, напоминая ему его недавнiе фокусы;

молча выписывали, молча провожали и дня че­ резъ два-три онъ являлся къ намъ наказанный. Такiе случаи бывали впрочемъ вообще рдки. Но настоящiе сумасшедшiе, приводившiеся на испытанiе, составляли истинную кару божiю для всей палаты. Иныхъ су­ масшедшихъ, веселыхъ, бойкихъ, кричащихъ, пляшущихъ и поющихъ, арестанты сначала встрчали чуть не съ восторгомъ. «Вотъ забава-то!» говаривали они, смотря на иного, только-что приведеннаго кривляку. Но мн ужасно трудно и тяжело было видть этихъ несчастныхъ. Я никогда не могъ хладнокровно смотрть на сумасшедшихъ.

Впрочемъ скоро безпрерывныя кривлянья и безпокойныя выходки приведеннаго и встрченнаго съ хохотомъ сумасшедшаго ршительно всмъ у насъ надодали и дня въ два выводили всхъ изъ терпнiя окончательно. Одного изъ нихъ держали у насъ недли три и приходи­ лось просто бжать изъ палаты. Какъ нарочно въ это время привели еще сумасшедшаго. Этотъ произвелъ на меня особенное впечатлнiе.

Случилось это уже на третiй годъ моей каторги. Въ первый годъ, или лучше-сказать въ первые же мсяцы моей острожной жизни, весной, я ходилъ съ одной партiей на работу, за дв версты, въ кирпичный за­ водъ, съ печниками, подносчикомъ. Надо было исправить для будущихъ лтнихъ кирпичныхъ работъ печи. Въ это утро, въ завод, М-цкiй и Б.

познакомили меня съ проживавшимъ тамъ надсмотрщикомъ, унтеръ офицеромъ Острожскимъ. Это былъ полякъ, старикъ лтъ шестидесяти, высокiй, сухощавый, чрезвычайно благообразной и даже величавой на­ ружности. Въ Сибири онъ находился съ давнишнихъ поръ на служб и хоть происходилъ изъ простонародья, пришолъ какъ солдатъ бывшаго въ тридцатомъ году войска, но М-цкiй и Б. его любили и уважали. Онъ все читалъ католическую библiю. Я разговаривалъ съ нимъ и онъ гово­ рилъ такъ ласково, такъ разумно, такъ занимательно расказывалъ, такъ добродушно и честно смотрлъ. Съ тхъ поръ я не видалъ его года два, слышалъ только, что по какому-то длу онъ находился подъ слдствiемъ и вдругъ его ввели къ намъ въ палату какъ сумасшедшаго. Онъ вошолъ съ визгами, съ хохотомъ и съ самыми неприличными, съ самыми кама­ ринскими жестами пустился плясать по палат. Арестанты были въ вос­ торг, но мн стало такъ грустно... Черезъ три дня, мы вс уже не зна­ ли куда съ нимъ дваться. Онъ ссорился, дрался, визжалъ, плъ псни, даже ночью, длалъ поминутно такiя отвратительныя выходки, что всхъ начинало просто тошнить. Онъ никого не боялся. На него надва­ ли горячешную рубашку, но отъ этого становилось намъ же хуже, хотя безъ рубашки онъ затвалъ ссоры и лзъ драться чуть не со всми. Въ эти три недли иногда вся палата подымалась въ одинъ голосъ и проси­ ла главнаго доктора, перевести наше нещечко въ другую арестантскую палату. Тамъ въ свою очередь выпрашивали дня черезъ два перевести его къ намъ. А такъ какъ сумасшедшихъ случилось у насъ разомъ двое, безпокойныхъ и забiякъ, то одна палата съ другою чередовались своими, даже мнялись, сумасшедшими. Но оказывались оба хуже. Вс вздохну­ ли свободне, когда ихъ отъ насъ увели наконецъ куда-то...

Помню тоже еще одного страннаго сумасшедшаго. Привели одна­ жды лтомъ одного подсудимаго, здороваго и съ виду очень неуклюжаго парня, лтъ сорока пяти, съ уродливымъ отъ оспы лицомъ, съ заплыв­ шими красными маленькими глазами и съ чрезвычайно угрюмымъ и мрачнымъ видомъ. Помстился онъ рядомъ со мною. Оказался онъ очень смирнымъ малымъ, ни съ кмъ не заговаривалъ, и сидлъ какъ-будто что-то обдумывая. Стало смеркаться и вдругъ онъ обратился ко мн.

Прямо, безъ дальнихъ предисловiй, но съ такимъ видомъ, какъ-будто со­ общаетъ мн чрезвычайную тайну, онъ сталъ мн расказывать, что на дняхъ ему выходитъ дв тысячи, но что этого теперь не будетъ, потому­ что дочь полковника Г. объ немъ хлопочетъ. Я съ недоумнiемъ посмот­ рлъ на него и отвчалъ, что въ такомъ случа, мн кажется, дочь пол­ ковника ничего не въ состоянiи сдлать. Я еще ни о чемъ не догадывал­ ся;

его привели вовсе не какъ сумасшедшаго, а какъ обыкновеннаго больного. Я спросилъ его чмъ онъ боленъ? онъ отвтилъ мн, что не­ знаетъ и что его зачмъ-то сюда прислали, но что онъ совершенно здо­ ровъ, а полковничья дочь въ него влюблена;

что она разъ, дв недли тому назадъ, прозжала мимо абвахты, а онъ на ту пору и выгляни изъ за ршотчатаго окошечка. Она, какъ увидала его, тотчасъ же и влюби­ лась. И съ тхъ поръ, подъ разными видами, была уже три раза на аб­ вахт;

первый разъ заходила вмст съ отцомъ къ брату, офицеру сто­ явшему въ то время у нихъ въ караул;

другой разъ пришла съ матерью раздать подаянiе и проходя мимо шепнула ему, что она его любитъ и вы­ ручитъ. Странно было, съ какими тонкими подробностями разсказывалъ онъ мн всю эту нелпость, которая разумется вся цликомъ родилась въ разстроенной, бдной голов его. Въ свое избавленiе отъ наказанiя онъ врилъ свято. О страстной любви къ нему этой барышни говорилъ спокойно и утвердительно, и, несмотря уже на общую нелпость раска­ за, такъ дико было слышать такую романическую исторiю о влюбленной двиц, отъ человка подъ пятьдесятъ лтъ, съ такой унылой, огорчен­ ной и уродливой физiономiей. Странно, что могъ сдлать страхъ наказа­ нья съ этой робкой душой. Можетъ-быть онъ дйствительно кого-нибудь увидлъ въ окошко, и сумасшествiе, приготовлявшееся въ немъ отъ страха, возраставшаго съ каждымъ часомъ, вдругъ разомъ нашло свой исходъ, свою форму. Этотъ несчастный солдатъ, которому можетъ-быть во всю жизнь ниразу и неподумалось о барышняхъ, выдумалъ вдругъ цлый романъ, инстинктивно хватаясь хоть за эту соломенку. Я выслу­ шалъ молча и сообщилъ о немъ другимъ арестантамъ. Но когда другiе стали любопытствовать, онъ цломудренно замолчалъ. Назавтра докторъ долго опрашивалъ его и такъ какъ онъ сказалъ ему, что ничмъ не боленъ и по осмотру оказался дйствительно такимъ, то его и выпи­ сали. Но о томъ, что у него въ лист написано было sanat, мы узнали уже когда доктора вышли изъ палаты, такъ что сказать имъ въ чемъ дло уже нельзя было. Да мы и сами-то еще тогда вполн не догадыва­ лись въ чемъ было главное дло. А между тмъ все дло состояло въ ошибк приславшаго его къ намъ начальства, необъяснившаго для чего его присылали. Тутъ случилась какая-то небрежность. А можетъ-быть даже и приславшiе еще только догадывались и были вовсе не уврены въ его сумашествiи, дйствовали по темнымъ слухамъ и прислали его на ис­ пытанье. Какъ бы то нибыло, несчастнаго вывели черезъ два дня къ на­ казанiю. Оно кажется очень поразило его своею неожиданностью;

онъ не врилъ, что его накажутъ до послдней минуты и когда повели его по рядамъ, сталъ кричать: караулъ! Въ гошпитал его положили на этотъ разъ уже не въ нашу, а за неимнiемъ въ ней коекъ въ другую палату.

Но я справлялся о немъ и узналъ, что онъ во вс восемь дней ни съ кмъ не сказалъ ни слова, былъ смущенъ и чрезвычайно грустенъ... По­ томъ его куда-то услали, когда зажила его спина. Я по крайней мр уже больше не слыхалъ о немъ ничего.

Чтоже касается вообще до леченiя и лекарствъ, то сколько я могъ замтить, легко-больные почти не исполняли предписанiй и не принима­ ли лекарствъ, но трудно-больные и вообще дйствительно больные очень любили лечиться, принимали акуратно свои микстуры и порошки;

но боле всего у насъ любили наружныя средства. Банки, пiявки, припарки и кровопусканiя, которыя такъ любитъ и которымъ такъ вритъ нашъ простолюдинъ, принимались у насъ охотно и даже съ удовольствiемъ.

Меня заинтересовало одно странное обстоятельство. Эти самые люди, которые были такъ терпливы въ перенесенiи мучительнйшихъ болей отъ палокъ и розогъ, нердко жаловались, кривлялись и даже стонали отъ какихъ-нибудь банокъ. Разнживались ли они ужь очень, или такъ просто франтили, — ужь не знаю какъ это объяснить. Правда наши банки были особаго рода. Машинку, которою проскается мгновенно кожа, фельдшеръ когда-то, въ незапамятныя времена затерялъ или ис­ портилъ, или можетъ-быть она сама испортилась, такъ что онъ уже при­ нужденъ былъ длать необходимые надрзы тла ланцетомъ.

Надрзовъ длаютъ для каждой банки около двнадцати. Машинкой не­ больно. Двнадцать ножичковъ ударятъ вдругъ, мгновенно и боль не­ слышна. Но надрзанiе ланцетомъ другое дло. Ланцетъ ржетъ срав­ нительно очень медленно;

боль слышна;

а такъ какъ, напримръ при де­ сяти банкахъ, приходится сдлать сто двадцать такихъ надрзовъ, то все вмст конечно было чувствительно. Я испыталъ это, но хотя и было больно и досадно, но все-таки не такъ же, чтобъ не удержаться и сто­ нать. Даже смшно было иногда смотрть на иного верзилу и здоровяка, какъ онъ корчится и начинаетъ нюнить. Вообще это можно было срав­ нить съ тмъ, когда иной человкъ, твердый и даже спокойный въ ка­ комъ-нибудь серьозномъ дл, хандритъ и капризничаетъ дома, когда нечего длать, не стъ что подаютъ, бранится и ругается;

все не по немъ, вс ему досаждаютъ, вс ему грубятъ, вс его мучаютъ;

— однимъ словомъ съ жиру бсится, какъ говорятъ иногда о такихъ господахъ, встрчающихся впрочемъ и въ простонародьи;

а въ нашемъ острог, при взаимномъ всеобщемъ сожитiи, даже слишкомъ часто. Бывало въ палат свои уже начнутъ дразнить такого нженку, а иной просто выругаетъ;

вотъ онъ и замолчитъ, точно и въ самомъ дл того и ждалъ, чтобъ его выругали, чтобъ замолчать. Особенно не любилъ этого Устьянцевъ и ни­ когда не пропускалъ случая поругаться съ нженкой. Онъ и вообще не пропускалъ случая съ кмъ-нибудь сцпиться. Это было его насла­ жденiемъ, потребностью, разумется отъ болзни, отчасти и отъ тупо­ умiя. Смотритъ бывало сперва серьозно и пристально, и потомъ какимъ то спокойнымъ, убжденнымъ голосомъ начинаетъ читать наставленiя.

До всего ему было дло;

точно онъ былъ приставленъ у насъ для наблю­ денiя за порядкомъ или за всеобщею нравственностью.

— До всего доходитъ, — говорятъ бывало смясь арестанты. Его впрочемъ щадили и избгали ругаться съ нимъ, а такъ только иногда смялись.

— Ишь наговорилъ! На трехъ возахъ не вывезешь.

— Чего наговорилъ? Передъ дуракомъ шапки не снимаютъ, из­ встно. Чегожъ онъ отъ ланцета кричитъ? Любилъ медокъ, люби и холо­ докъ, терпи значитъ.

— Да теб-то что?

— Нтъ, братцы, перебилъ одинъ изъ нашихъ арестантиковъ, рожки ничего;

я испробовалъ;

а вотъ нтъ хуже боли, когда тебя за ухо долго тянутъ.

Вс засмялись.

— А тебя нешто тянули?

— А ты думалъ нтъ? Извстно тянули.

— То-то ухи-то у тебя торчкомъ стоятъ.

У этого арестантика Шапкина, дйствительно были предлинныя въ об стороны торчавшiя уши. Онъ былъ изъ бродягъ, еще молодой, ма­ лый дльный и тихiй, говорившiй всегда съ какимъ-то серьознымъ, зата­ еннымъ юморомъ, что придавало много комизму инымъ его расказамъ.

— Да съ чего мн думать-то, что тебя за ухо тянули? Да и какъ я это вздумаю, туголобый ты человкъ? ввязался снова Устьянцевъ, съ не ­ годованiемъ обращаясь къ Шапкину, хотя впрочемъ тотъ вовсе не къ нему относился, а ко всмъ вообще. Но Шапкинъ даже и не посмотрлъ на него.

— А тебя кто тянулъ? спросилъ кто-то.

— Кто? Извстно кто, исправникъ. Это, братцы, по бродяжеству было. Пришли мы тогда въ К., а было насъ двое, я да другой, тоже бро­ дяга, Ефимъ безъ прозвища. По дорог мы у одного мужика въ Толми­ ной деревн разжились маленько. Деревня такая есть, Толмина. Ну во­ шли, да и поглядываемъ: разжиться бы и здсь, да и драло. Въ пол четыре воли, а въ город жутко — извстно. Ну перво на перво, зашли въ кабачокъ. Оглядлись. Подходитъ къ намъ одинъ, прогорлый такой, локти продраны, въ нмецкомъ плать. То да се. — А вы какъ, гово­ ритъ, позвольте спросить, по документу? (По пачпорту.) — Нтъ, говоримъ, безъ документа.

— Такъ-съ. И мы тоже-съ. Тутъ у меня еще двое благопрiятелей, говоритъ, тоже у генерала Кукушкина (То-есть въ лсу, гд поетъ кукушка.

Онъ хочетъ сказать, что они тоже бродяги.) служатъ. Такъ вотъ смю спро­ сить, мы вотъ подкутили маненько да и деньжонками пока не разжились.

Полштофика благоволите намъ.

— Съ нашимъ полнымъ удовольствiемъ говоримъ. — Ну, выпили.

И указали тутъ они намъ одно дло, по столевской то-есть, по нашей части. Домъ тутъ стоялъ, съ краю города и богатый тутъ жилъ одинъ мщанинъ, добра пропасть, ночью и положили провдать. Да только мы у богатаго-то мщанина тутъ вс впятеромъ, въ туже ночь и попались.

Взяли насъ въ часть, а потомъ къ самому исправнику. Я, говоритъ, ихъ самъ допрошу. Выходитъ съ трубкой, чашку чаю за нимъ несутъ, здоро­ венный такой, съ бакенбардами. Слъ. А тутъ ужь кром насъ еще троихъ привели, тоже бродяги. И смшной же это человкъ, братцы, бродяга: Ну ничего не помнитъ, хоть ты колъ ему на голов теши, все забылъ, ничего не знаетъ. Исправникъ прямо ко мн: Ты кто таковъ?

Такъ и зарычалъ какъ изъ бочки. Ну извстно, тоже что и вс сказы­ ваю: ничего дескать не помню, ваше высокоблагородiе, все позабылъ.

— Постой, говоритъ, я еще съ тобой поговорю, рожа-то мн знако­ мая;

самъ бльма на меня такъ и пялитъ. А я его допрежъ-сего никогда и не видывалъ. Къ другому: ты кто?

— Махни-драло, ваше высокоблагородiе.

— Это такъ тебя и зовутъ махни-драло?

— Такъ и зовутъ, ваше высокоблагородiе.

— Ну хорошо, ты махни-драло, а ты? Къ третьему значитъ.

— А я за нимъ, ваше высокоблагородiе.

— Да прозываешься-то ты какъ?

— Такъ и прозываюсь: «А я за нимъ,» ваше высокоблагородiе.

— Да ктожъ тебя, подлеца, такъ назвалъ?

— Добрые люди, назвали, ваше высокоблагородiе. На свт не безъ добрыхъ людей, ваше высокоблагородiе, извстно.

— А кто такiе эти добрые люди?

— А запамятовалъ маненько, ваше высокоблагородiе, ужь из­ вольте простить великодушно.

— Всхъ позабылъ?

— Всхъ позабылъ, ваше высокоблагородiе.

— Да вдь былижъ у тебя тоже отецъ и мать?.. Ихъ-то хоть по­ мнишь ли?

— Надо такъ полагать, что были, ваше высокоблагородiе, а впро­ чемъ тоже маненько позапамятовалъ;

можетъ и были, ваше высокоблаго­ родiе.

— Да гд жъ ты жилъ до сихъ поръ?

— Въ лсу, ваше высокоблагородiе.

— Все въ лсу?

— Все въ лсу.

— Ну, а зимой?

— Зимы не видалъ, ваше высокоблагородiе.

— Ну, а ты, тебя какъ зовутъ?

— Топоромъ, ваше высокоблагородiе.

— А тебя?

— Точи не звай, ваше высокоблагородiе.

— А тебя?

— Потачивай небось, ваше высокоблагородiе.

— Вс ничего не помните?

— Ничего не помнимъ, ваше высокоблагородiе.

Стоитъ, смется и они на него глядятъ усмхаются. Ну а другой разъ и въ зубы ткнетъ, какъ нарвешься. А народъ-то все здоровенный, жирные такiе. — Отвести ихъ въ острогъ, говоритъ, я съ ними потомъ;

ну а ты оставайся — это мн то-есть говоритъ. — Пошолъ сюда, садись!

Смотрю столъ, бумага, перо. Думаю: чего жъ онъ это ладитъ длать?

Садись, говоритъ, на стулъ, бери перо, пиши! а самъ схватилъ меня за ухо, да и тянетъ. Я смотрю на него, какъ чортъ на попа: не умю, гово­ рю, ваше высокоблагородiе. — Пиши!

— Помилосердуйте, ваше высокоблагородье. — Пиши, какъ умешь такъ и пиши! а самъ все за ухо тянетъ, все тянетъ, да какъ за­ вернетъ! Ну, братцы, скажу, легче бы онъ мн триста розогъ всыпалъ, ажно искры посыпались — пиши, да и только!

— Да что онъ, сдурлъ, что ли?

— Нтъ не сдурлъ. А въ Т-к писарекъ занедолго штуку выки­ нулъ: деньги тяпнулъ казенныя, да и бжалъ, тоже уши торчали. Ну дали знать повсемстно. А я по примтамъ-то какъ-будто и подошолъ, такъ вотъ онъ и пыталъ меня;

умю ль я писать и какъ я пишу?

— Эко дло парень! А больно?

— Говорю, больно.

Раздался всеобщiй смхъ.

— Ну а написалъ?

— Да чего написалъ? сталъ перомъ водить, водилъ-водилъ по бу­ маг-то, онъ и бросилъ. Ну плюхъ съ десятокъ накидалъ, разумется, да съ тмъ и пустилъ, тоже въ острогъ значитъ.

— А ты разв умешь писать?

— Прежде умлъ, а вотъ какъ перьями стали писать, такъ ужь я и разучился...

Вотъ въ такихъ расказахъ, или лучше сказать въ такой болтовн, проходило иногда наше скучное время. Господи, что это была за скука!

Дни длинные, душные, одинъ на другой похожiе. Хоть бы книга какая нибудь! И между тмъ я, особенно вначал, часто ходилъ въ гошпиталь, иногда больной, иногда просто лежать;

уходилъ отъ острога. Тяжело было тамъ, еще тяжеле чмъ здсь, нравственно тяжеле. Злость, вражда, свара, зависть, безпрерывныя придирки къ намъ, дворянамъ, злыя, угрожающiя лица! Тутъ же въ гошпитал вс были боле на рав­ ной ног, жили боле по прiятельски. Самое грустное время впродол­ женiе цлаго дня, приходилось вечеромъ, при свчахъ и въ начал ночи.

Укладываются спать рано. Тусклый ночникъ свтитъ вдали у дверей яр­ кой точкой, а въ нашемъ конц полумракъ. Становится смрадно и душ­ но. Иной не можетъ заснуть, встанетъ и сидитъ часа полтора на посте­ ли, склонивъ свою голову въ колпак, какъ-будто о чемъ-то думаетъ.

Смотришь на него цлый часъ и стараешься угадать о чемъ онъ дума­ етъ, чтобы тоже какъ-нибудь убить время. А то начнешь мечтать, вспо­ минать прошедшее, рисуются широкiя и яркiя картины въ воображенiи;

припоминаются такiя подробности, которыхъ въ другое время и не при­ помнилъ бы, и не прочувствовалъ бы такъ, какъ теперь. А то гадаешь про будущее: когда-то выйдешь изъ острога? куда? когда это будетъ? во ­ ротишься ль когда-нибудь на свою родимую сторону? думаешь, думаешь и надежда зашевелится въ душ... А то иной разъ просто начнешь счи­ тать: разъ, два, три и т. д., чтобъ какъ-нибудь среди этого счета заснуть.

Я иногда насчитывалъ до трехъ тысячъ и не засыпалъ. Вотъ кто-нибудь заворочается. Устьянцевъ закашляетъ своимъ гнилымъ, чахоточнымъ кашлемъ и потомъ слабо застонетъ и каждый разъ приговариваетъ:

«Господи, я согршилъ!» И странно слышать этотъ больной, разбитый и ноющiй голосъ, среди всеобщей тиши. А вотъ гд-нибудь въ уголк тоже не спятъ и разговариваютъ съ своихъ коекъ. Одинъ что-нибудь начнетъ расказывать про свою быль, про далекое, про минувшее, про бродяжни­ чество, про дтей, про жену, про прежнiе порядки. Такъ и чувствуешь уже по одному отдаленному шопоту, что все объ чемъ онъ расказываетъ никогда къ нему опять не воротится, а самъ онъ раскащикъ — ломоть отрзаный;

другой слушаетъ. Слышенъ только тихiй, равномрный шо­ потъ, точно вода журчитъ гд-то далеко... Помню однажды, въ одну длинную зимнюю ночь я прослушалъ одинъ расказъ. Съ перваго взгляда онъ мн показался какимъ-то горячешнымъ сномъ, какъ-будто я лежалъ въ лихорадк и мн все это приснилось въ жару, въ бреду...

IV. АКУЛЬКИНЪ МУЖЪ.

(Разсказъ.) Ночь была уже поздняя, часъ двнадцатый. Я было заснулъ, но вдругъ проснулся. Тусклый, маленькой свтъ отдаленнаго ночника едва озарялъ палату... Почти вс уже спали. Спалъ даже Устьянцевъ, и въ тишин слышно было, какъ тяжело ему дышется и какъ хрипитъ у него въ горл съ каждымъ дыханьемъ мокрота. Въ отдаленiи, въ сняхъ раз­ дались вдругъ тяжолые шаги приближающейся караульной смны.

Брякнуло прикладомъ объ полъ ружье. Отворилась палата;

ефрейторъ, осторожно ступая, пересчиталъ больныхъ. Черезъ минуту заперли пала­ ту, поставили новаго часового, караулъ удалился и опять прежняя ти­ шина. Тутъ только я замтилъ, что неподалеку отъ меня, слва, двое не спали и какъ-будто шептались между собою. Это случалось въ палатахъ:

иногда дни и мсяцы лежатъ одинъ подл другого и не скажутъ ни сло­ ва, и вдругъ какъ-нибудь разговорятся въ ночной вызывающiй часъ и одинъ начнетъ передъ другимъ выкладывать все свое прошедшее.

Они повидимому давно уже говорили. Начала я не засталъ, да и теперь не все могъ разслышать;

но мало-помалу привыкъ и сталъ все по­ нимать. Мн не спалось: чтоже длать какъ не слушать?.. Одинъ раска­ зывалъ съ жаромъ, полулежа на постели, приподнявъ голову и вытянувъ по направленiю къ товарищу шею. Онъ видимо былъ разгоряченъ, возбу­ жденъ;

ему хотлось расказывать. Слушатель его, угрюмо и совершенно равнодушно сидлъ на своей койк, протянувъ по ней ноги, изрдка что-нибудь мычалъ въ отвтъ или въ знакъ участiя расказчику, но какъ будто боле для приличiя, а не въ самомъ дл, и поминутно набивалъ изъ рожка свой носъ табакомъ. Это былъ исправительный солдатъ Чере­ винъ, человкъ лтъ пятидесяти, угрюмый педантъ, холодный резонеръ и дуракъ съ самолюбiемъ. Расказчикъ Шишковъ былъ еще молодой ма­ лый, лтъ подъ тридцать, нашъ гражданскiй арестантъ, работавшiй въ швальн. До сихъ поръ я мало обращалъ на него вниманiя;

да и потомъ, во все время моей острожной жизни, какъ-то не тянуло меня имъ занять ­ ся. Это былъ пустой и взбалмошный человкъ. Иногда молчитъ, живетъ угрюмо, держитъ себя грубо, по недлямъ не говоритъ. А иногда вдругъ ввяжется въ какую-нибудь исторiю, начнетъ сплетничать, горячится изъ пустяковъ, снуетъ изъ казармы въ казарму, передаетъ всти, наговари­ ваетъ, изъ себя выходитъ. Его побьютъ, онъ опять замолчитъ. Парень былъ трусоватый и жидкiй. Вс какъ-то съ пренебреженiемъ съ нимъ об­ ходились. Былъ онъ небольшого роста, худощавый;

глаза какiе-то безпо­ койные, а иногда какъ-то тупо-задумчивые. Случалось ему что-нибудь расказывать: начнетъ горячо, съ жаромъ, даже руками размахиваетъ — и вдругъ порветъ, али сойдетъ на другое, увлечется новыми подробно­ стями и забудетъ о чемъ началъ говорить. Онъ часто ругивался и не­ премнно бывало, когда ругается, попрекаетъ въ чемъ-нибудь человка, въ какой-нибудь вин передъ собой, съ чувствомъ говоритъ, чуть не плачетъ... На балалайк онъ игралъ недурно и любилъ играть, а на праздникахъ даже плясалъ, и плясалъ хорошо, когда бывало заставятъ... Его очень скоро можно было что-нибудь заставить сдлать...

Онъ нето-чтобъ ужь такъ былъ послушенъ, а любилъ лзть въ товари­ щество и угождать изъ товарищества.

Я долго не могъ вникнуть про что онъ расказываетъ. Мн каза­ лось тоже сначала, что онъ все отступаетъ отъ темы и увлекается посто­ роннимъ. Онъ можетъ-быть и замчалъ, что Черевину почти дла нтъ до его расказа, но кажется хотлъ нарочно убдить себя, что слушатель его — весь вниманiе, и можетъ-быть ему было-бы очень больно, еслибъ онъ убдился въ противномъ.

...Бывало выйдетъ на базаръ-то, продолжалъ онъ, — вс кланяют­ ся, чествуютъ, одно слово богатй.

— Торги, говоришь, имлъ?

— Ну да, торги. Оно по мщанству-то промежъ нами бдно. Голь какъ есть. Бабы-то съ рки-то, на яръ, эвона куда воду носятъ въ ого­ род полить;

маются-маются, а къ осени и на щи-то не выберутъ.

Разоръ. Ну, заимку большую имлъ, землю работниками пахалъ, троихъ держалъ, опять ктому-жъ своя паска, медомъ торговали и скотомъ тоже, и по нашему мсту значитъ былъ въ великомъ уваженiи. Старъ больно былъ, семьдесятъ лтъ, кость-то тяжолая стала, сдой, большой такой. Этта выйдетъ въ лисьей шуб на базаръ-то, такъ вс-то честву­ ютъ. Чувствуютъ значитъ: «Здраствуйте, батюшка, Анкудимъ Трофи­ мычъ!» — Здраствуй, скажетъ, и ты. Никмъ то-есть не побрезга­ етъ. — «Живите больше, Анкудимъ Трофимычъ!» — А какъ твои дла?

спроситъ. — «Да наши дла какъ сажа бла. Вы какъ, батюшка?» — Живемъ и мы, скажетъ, по грхамъ нашимъ, тоже небо коп­ тимъ. — «Живите больше, Анкудимъ Трофимычъ!» Никмъ то-есть не брезгуетъ, а говоритъ — такъ всякое слово его словно въ рубль идетъ.

Начотчикъ былъ, грамотй, все-то божественное читаетъ. Посодитъ ста­ руху передъ собой: «Ну слушай, жена, понимай!» и начнетъ толковать.

А старуха-то нето-чтобы старая была, на второй ужь на ней женился, для дтей значитъ, отъ первой-то небыло. Ну, а отъ второй-то, отъ Ма­ рьи-то Степановны, два сына были еще невзрослые, младшаго-то Васю шестидесяти лтъ прижилъ, а Акулька-то, дочь изъ всхъ старшая зна­ читъ, восемнадцати лтъ была.

— Это твоя-то, жена-то?

— Погоди, сначала тутъ Филька Морозовъ набухвоститъ. Ты, го­ воритъ Филька-то, Анкудиму-то, длись;

вс четыреста цлковыхъ отдай, а я работникъ чтоли теб? нехочу съ тобой торговать, и Акульку твою, говоритъ, брать нехочу. Я теперь, говоритъ, закурилъ. У меня, го­ воритъ, теперь родители померли, такъ я деньги пропью, да потомъ въ наемшики, значитъ въ солдаты пойду, а черезъ десять лтъ фельдмар­ шаломъ сюда къ вамъ прiду. Анкудимъ-то ему деньги и отдалъ, совсмъ какъ есть расчитался, — потому еще отецъ его съ старикомъ-то на одинъ капиталъ торговали. — «Пропащiй ты, говоритъ, человкъ». А онъ ему: — Ну, еще пропащiй-ли я или нтъ, а съ тобой, сдая борода, научишься шиломъ молоко хлебать. Ты, говоритъ, экономiю съ двухъ грошей загнать хочешь, всякую дрянь собираешь, — не годится ли въ кашу. Я дескать на это плевать хотлъ. Копишь-копишь, да чорта и ку­ пишь. У меня, говоритъ, характеръ. А Акульку твою все-таки невозьму:

я, говоритъ, и безъ того съ ней спалъ...

— Да какъ же, говоритъ, Анкудимъ-то, ты смешь позорить честного отца, честную дочь? Когда ты съ ней спалъ, зминое ты сало, щучья ты кровь? а самъ и затрясся весь. Самъ Филька расказывалъ.

— Да нето-что за меня, говоритъ, я такъ сдлаю, что и ни за кого Акулька ваша теперь не пойдетъ, никто невозьметъ, и Микита Гри­ горьичъ теперь невозьметъ, потому она теперь безчестная. Мы еще съ осени съ ней на житье схватились. А я теперь за сто раковъ не согла­ шусь. Вотъ на пробу давай сейчасъ сто раковъ — не соглашусь...

И закурилъ-же онъ у насъ, парень! Да такъ что земля стономъ стоитъ, по городу-то гулъ идетъ. Товарищей понабралъ, денегъ куча, мсяца три кутилъ, все спустилъ. «Я, говоритъ бывало, какъ деньги вс покончу, домъ спущу, все спущу, а потомъ либо въ наемшики, либо бро­ дяжить пойду!» Съ утра бывало до вечера пьянъ, съ бубенчиками на пар здилъ. И ужь такъ его любили двки, что ужасти. На торб хоро­ шо игралъ.

— Значитъ онъ съ Акулькой еще допрежъ того дло имлъ?

— Стой, подожди. Я тогда тоже родителя схоронилъ, а матушка моя пряники значитъ пекла, на Анкудима работали, тмъ и кормились.

Житье у насъ было плохое. Ну, тоже заимка за лсомъ была, хлбушка сяли, да посл отца-то все поршили, потому я тоже закурилъ, бра­ тецъ ты мой. Отъ матери деньги побоями вымогалъ...

— Это нехорошо, коли побоями. Грхъ великiй.

— Бывало пьянъ, братецъ ты мой, съ утра до ночи. Домъ у насъ былъ еще такъ-себ, ничего, хоть гнилой да свой, да въ изб-то хоть зайца гоняй. Голодомъ бывало сидимъ, по недл тряпицу жуемъ. Мать то меня бывало коститъ, коститъ;

а мн чего!.. Я, братъ, тогда отъ Фильки Морозова не отходилъ. Съ утра до ночи съ нимъ. «Играй, гово­ ритъ, мн на гитар и танцуй, а я буду лежать и въ тебя деньги кидать, потому какъ я самый богатый человкъ.» И чего-чего онъ ни длалъ!

Краденаго онъ только не принималъ: «я, говоритъ, не воръ, а честный человкъ». «А пойдемте, говоритъ, Акульк ворота дегтемъ мазать;

по­ тому не хочу, чтобъ Акулька за Микиту Григорьича вышла. Это мн те­ перь дороже киселя, говоритъ.» А за Микиту Григорьича старикъ еще допрежъ сего хотлъ двку отдать. Микита-то старикъ тоже былъ, вдо­ вецъ, въ очкахъ ходилъ, торговалъ. Онъ какъ услыхалъ, что про Акуль­ ку слухи пошли, да и на попятный: «Мн, говоритъ, Анкудимъ Трофи­ мычъ, это въ большое безчестье будетъ, да и жениться я, по старости лтъ, не желаю.» Вотъ мы Акульк ворота и вымазали. Такъ ужь драли ее, драли за это дома-то... Марья Степановна кричитъ: «со свта сживу!» А старикъ: «Въ древнiе годы, говоритъ, при честныхъ патрiар­ хахъ, я бы ее, говоритъ, на костр изрубилъ, а нын, говоритъ, въ свт тьма и тлнъ.» Бывало сусди на всю улицу слышутъ, какъ Акулька ревма-реветъ;

скутъ ее съ утра до ночи. А Филька на весь базаръ кри­ читъ: «Славная, говоритъ, есть двка Акулька, собутыльница. Чисто хо­ дишь, бло носишь, скажи кого любишь! Я, говоритъ, имъ тамъ кинулся въ носъ, помнить будутъ.» Въ то время и я разъ повстрчалъ Акульку, съ ведрами шла, да и кричу: «Здраствуйте, Акулина Кудимовна! сал­ фетъ вашей милости, чисто ходишь, гд берешь, дай подписку съ кмъ живешь!» да только и сказалъ;

а она какъ посмотрла на меня, такiе у ней большiе глаза-то были, а сама похудла какъ щепка. Какъ посмот­ рла на меня, мать-то думала, что она смется со мною, и кричитъ въ подворотню: «что ты зубы-то моешь, безстыдница!» такъ въ тотъ же день ее опять драть. Бывало цлый битый часъ деретъ. «Заску, гово­ ритъ, потому она мн теперь не дочь.» — Распутная значитъ была.

— А вотъ ты слушай, дядюшка. Мы вотъ какъ это все тогда съ Филькой пьянствовали, мать ко мн и приходитъ, а я лежу: «Что ты, го­ воритъ, подлецъ, лежишь? разбойникъ ты, говоритъ, эдакой.» Ругается значитъ: «Женись, говоритъ, вотъ на Акульк женись.» Они теперь и за тебя рады отдать будутъ, триста рублей однихъ денегъ дадутъ. А я ей:

«да вдь она, говорю, теперь ужь на весь свтъ безчестная стала.» — «А ты дуракъ, говоритъ;

внцомъ все прикрывается;

теб жъ лучше, коль она передъ тобой на всю жизнь виновата выйдетъ. А мы бы ихними деньгами и справились;

я ужь съ Марьей, говоритъ, Степановной гово­ рила. Очень слушаетъ. — А я: «Деньги, говорю, двадцать цлковыхъ на столъ, тогда женюсь.» И вотъ вришь иль нтъ, до самой сватьбы безъ просыпу былъ пьянъ. А тутъ еще Филька Морозовъ грозитъ: «Я теб, говоритъ, Акулькинъ мужъ, вс ребра сломаю, а съ женой твоей захочу, кажинную ночь спать буду.» А я ему: «врешь, собачье мясо!» Ну, тутъ онъ меня по всей улиц осрамилъ. Я прибжалъ домой: «не хочу, гово­ рю, жениться, коли сейчасъ мн еще пятьдесятъ цлковыхъ не выло­ жутъ!» — А отдавали за тебя-то?

— За меня-то? А отчего нтъ? Мы вдь не безчестные были. Мой родитель только подъ-конецъ отъ пожару разорился, а то еще ихняго богаче жили. Анкудимъ-то и говоритъ: «Вы, говоритъ, голь перекатная.» А я и отвчаю: «Немало дескать у васъ дегтемъ-то ворота мазаны.» А онъ мн: «Чтожъ, говоритъ, ты надъ нами куражишься? Ты докажи, что она безчестная, а на всякiй ротокъ не накинешь платокъ. Вотъ богъ, а вотъ, говоритъ, порогъ, не бери. Только деньги что забралъ, отдай.» Вотъ я тогда съ Филькой и поршилъ: съ Митрiемъ Быковымъ послалъ ему сказать, что я его на весь свтъ теперь обезчествую, и до самой сватьбы, братецъ ты мой, безъ просыпу былъ пьянъ. Только къ внцу отрезвился. Какъ привезли насъ этта отъ внца, посадили, а Митро­ фанъ Степанычъ, дядя значитъ, и говоритъ: «хоть и не честно, да крп­ ко, говоритъ, дло сдлано и покончено.» Старикъ-то, Анкудимъ-то, былъ тоже пьянъ и заплакалъ, сидитъ — а у него слезы по бород те­ кутъ. Ну я, братъ, тогда вотъ какъ сдлалъ: взялъ я въ карманъ съ со­ бой плеть, еще до внца припасъ, и такъ и положилъ, что ужь натшусь же я теперь надъ Акулькой, знай дескать какъ безчестнымъ обманомъ замужъ выходить, да чтобъ и люди знали, что я не дуракомъ женился...

— И дло! Значитъ, чтобъ она и впредь чувствовала...

— Нтъ, дядюшка, ты знай помалчивай. По нашему-то мсту у насъ тотчасъ же отъ внца и въ клть ведутъ, а т покамстъ тамъ пьютъ. Вотъ и оставили насъ съ Акулькой въ клти. Она такая сидитъ блая, ни кровинки въ лиц. Испужалась значитъ. Волосы у ней были тоже совсмъ какъ ленъ блые. Глаза были большiе. И все бывало мол­ читъ, неслышно ее, словно нмая въ дом живетъ. Чудная совсмъ.

Чтожъ, братецъ, можешь ты это думать: я-то плеть приготовилъ и тутъ же у постели положилъ, а она, братецъ ты мой, какъ есть ни въ чемъ не­ повинная передо мной вышла.

— Что ты!

— Ни въ чемъ;

какъ есть честная изъ честнаго дома. И за чтоже, братецъ ты мой, она посл эфтова такую муку перенесла? За чтожъ ее Филька Морозовъ передъ всмъ свтомъ обезчестилъ?

— Да.

— Сталъ я это передъ ней тогда, тутъ же съ постели, на колнки, руки сложилъ: «Матушка, говорю, Акулина Кудимовна, прости ты меня дурака, въ томъ, что я тебя тоже за такую почиталъ. Прости ты меня, говорю, подлеца!» А она сидитъ передо мной на кровати, глядитъ на меня, об руки мн на плеча положила, смется, а у самой слезы текутъ;

плачетъ и смется... Я тогда какъ вышелъ ко всмъ: «ну, говорю, встрчу теперь Фильку Морозова и не жить ему больше на свт!» А старики, такъ т ужь кому молиться-то не знаютъ: мать-то чуть въ ноги ей не упала, воетъ. А старикъ и сказалъ: «знали бъ да вдали, не такого бы мужа теб, возлюбленная дочь наша, сыскали.» А какъ вышли мы съ ней въ первое воскресенье, въ церковь: на мн смушачья шапка, тонкаго сукна кафтанъ, шаровары плисовые;

она въ новой заячей шубк, плато­ чекъ шолковый, — то-есть я ее стою и она меня стоитъ: вотъ какъ идемъ! Люди на насъ любуются: я-то самъ по себ, а Акулинушку тоже хоть нельзя передъ другими похвалить, нельзя и похулить, а такъ что изъ десятка не выкинешь...

— Ну и хорошо.

— Ну и слушай. Я посл сватьбы на другой же день, хоть и пья­ ный, да отъ гостей убегъ;

вырвался этто я и бгу: давай, говорю, сюда бездльника Фильку Морозова, подавай его сюда, подлеца! Кричу по ба­ зару-то! Ну и пьянъ тоже былъ;

такъ меня ужь подл Власовыхъ изло­ вили, да силкомъ три человка домой привели. А по городу-то толкъ идетъ. Двки на базар промежъ себя говорятъ: «Двоньки, умницы, вы что знаете? Акулька-то честная вышла.» А Филька-то мн, мало время спустя при людяхъ и говоритъ: «Продай жену, — пьянъ будешь. У насъ, говоритъ, солдатъ Яшка затмъ и женился: съ женой не спалъ, а три года пьянъ былъ.» — Я ему говорю: «ты подлецъ!» — «А ты, говоритъ, дуракъ. Вдь тебя не тверезаго повнчали. Чтожъ ты въ эфтомъ дл, посл того, смыслить могъ?» Я домой пришолъ и кричу: «Вы, говорю, меня пьянаго повнчали!» Мать было тутъ же вцпилась: «У тебя, гово­ рю, матушка золотомъ уши завшаны. Подавай Акульку!» Ну и сталъ я ее трепать. Трепалъ я ее, братъ, трепалъ, часа два трепалъ, докол самъ съ ногъ не свалился;

три недли съ постели не вставала.

— Оно конечно, флегматически замтилъ Черевинъ: — ихъ не бей, такъ он... а разв ты ее засталъ съ полюбовникомъ-то?

— Нтъ, застать не засталъ, помолчавъ и какбы съ усилiемъ замтилъ Шишковъ. — Да ужь обидно стало мн очень, люди совсмъ задразнили и всему-то этому коноводъ былъ Филька. — «У тебя, гово­ ритъ, жена для модели, чтобы люди глядли.» Насъ гостей созвалъ;

та­ кую откупорку задалъ: «Супруга, говоритъ, у него милосердивая душа, благородная, учтивая, обращательная, всмъ хороша, во какъ у него те­ перь! А забылъ, парень, какъ самъ ей дегтемъ ворота мазалъ?» Я-то пьянъ сидлъ, а онъ какъ схватитъ меня въ ту пору за волосы, какъ схватитъ, пригнулъ книзу-то: «Пляши, говоритъ, Акулькинъ мужъ, я тебя такъ буду за волосы держать, а ты пляши, меня потшай!» — Подлецъ ты, кричу! А онъ мн: «я къ теб съ канпанiей прiду и Акуль­ ку твою жену розгами при теб выску, сколько мн будетъ угодно.» Такъ я — врь не врь, посл того цлый мсяцъ изъ дому боялся уйти:

прiдетъ думаю, обезчествуетъ. Вотъ за это самое и сталъ ее бить...

— Да чего-жъ бить-то? руки свяжутъ, языкъ не завяжутъ. Бить тоже много негодится. Накажи, поучи, да и обласкай. На то жена.

Шишковъ нкоторое время молчалъ.

— Обидно было, началъ онъ снова: — опять же эту привычку взялъ: иной день съ утра до вечера бью;

встала неладно, пошла нехоро­ шо. Не побью, такъ скучно. Сидитъ она бывало, молчитъ, въ окно смот­ ритъ, плачетъ... все бывало плачетъ, жаль ее этто станетъ, а бью. Мать меня бывало за нее коститъ-коститъ: «Подлецъ ты, говоритъ, варначье твое мясо!» — «Убью, кричу: — и не смй мн теперь никто говорить;

потому меня обманомъ женили.» Сначала старикъ Анкудимъ-то всту­ пался, самъ приходилъ: «ты, говоритъ еще не богъ-знаетъ какой членъ;

я на тебя и управу найду!» А потомъ отступился. А Марья-то Степанов­ на такъ смирилась совсмъ. Одноважды пришла — слезно молитъ: «Съ докукой къ теб, Иванъ Семенычъ, статья небольшая, а просьба велика.

Вели свтъ видть, батюшка!» кланяется: «смирись, прости ты ее! Нашу дочку злые люди оговорили;

самъ знаешь, честную бралъ...» Въ ноги кланяется, плачетъ. А я-то куражусь: я васъ и слышать теперь не хочу!

Что хочу теперь, то надъ всми вами и длаю, потому я теперь въ себ не властенъ;

а Филька Морозовъ, говорю, мн прiятель и первый другъ...

— Значитъ опять вмст закурили?

— Куды! И приступу къ нему нтъ. Совсмъ какъ есть опился.

Все свое поршилъ и въ наемшики у мщанина нанялся;

за старшого сына пошолъ. А ужь по нашему мсту, коли наемшикъ, такъ ужь до са­ маго того дня какъ свезутъ его, все передъ нимъ въ дом лежать долж­ но, а онъ надъ всмъ полный господинъ. Деньги при сдач получаетъ сполна, а до того въ хозяйскомъ дом живетъ, по полугоду живутъ, и что только они тутъ настроютъ надъ хозяевами-то, такъ только святыхъ вонъ понеси! Я дескать за твоего сына въ солдаты иду, значитъ вашъ благодтель, такъ вы вс мн уважать должны, нето откажусь. Такъ Филька-то у мщанина-то дымъ коромысломъ пустилъ, съ дочерью спитъ, хозяина за бороду кажинный день посл обда таскаетъ — все въ свое удовольствiе длаетъ. Кажинный день ему баня и чтобъ виномъ паръ поддавали, а въ баню его чтобъ бабы на своихъ рукахъ носили. До­ мой съ гулянки воротится, станетъ на улиц: «Не хочу въ ворота, разби­ рай заплотъ!» такъ ему въ другомъ мст, мимо воротъ, заплотъ разби­ рать должны, онъ и пройдетъ. Наконецъ кончилъ, повезли сдавать, отрезвили. Народу-то, народу-то по всей улиц валитъ: Фильку Морозо­ ва сдавать везутъ! Онъ на вс стороны кланяется. А Акулька на ту пору съ огорода шла;

какъ Филька-то увидалъ ее, у самыхъ нашихъ воротъ:

«Стой!» кричитъ, выскочилъ изъ телги да прямо ей земной поклонъ:

«Душа ты моя, говоритъ, ягода, любилъ я тебя два года, а теперь меня съ музыкой въ солдаты везутъ. Прости, говоритъ, меня, честнаго отца честная дочь, потому я подлецъ передъ тобой, во всемъ виноватъ!» И другой разъ въ землю ей поклонился. Акулька-то стала, словно испужа­ лась сначала, а потомъ поклонилась ему въ поясъ, да и говоритъ: «Про­ сти и ты меня, добрый молодецъ, а я зла на теб никакого не знаю.» Я за ней въ избу: «Что ты ему, собачье мясо, сказала?» А она, вотъ вришь мн или нтъ, посмотрла на меня: «да я его, говоритъ, больше свта теперь люблю!» — Ишь ты!..

— Я въ тотъ день цлый день ей ни слова не говорилъ. Только къ вечеру: «Акулька! я тебя теперь убью», говорю. Ночь-то этто неспится, вышелъ въ сни кваску испить, а тутъ и заря заниматься стала. Я въ избу вошолъ. «Акулька, говорю, собирайся на заимку хать.» А я еще и допрежъ того собирался, и матушка знала, что подемъ. «Вотъ это, го­ воритъ, дло: пора страдная, а работникъ, слышно, тамъ третiй день животомъ лежитъ». Я телгу запрегъ, молчу. Изъ нашего-то города какъ выхать, тутъ сейчасъ теб боръ пойдетъ на пятнадцать верстъ, а за боромъ-то наша заимка. Версты три боромъ прохали, я лошадь оста­ новилъ: «вставай, говорю, Акулина;

твой конецъ пришолъ.» Она смот­ ритъ на меня, испужалась, встала передо мной, молчитъ. — «Надола ты мн, говорю;

молись богу!» Да какъ схвачу ее за волосы: косы-то были такiя толстыя, длинныя, на руку ихъ замоталъ, да сзади ее съ обихъ сторонъ колнками придавилъ, вынулъ ножъ, голову-то ей за­ гнулъ назадъ, да какъ тилисну по горлу ножомъ... Она какъ закричитъ, кровь-то какъ брызнетъ, я ножъ бросилъ, обхватилъ ее руками-то спере­ ди, легъ на землю, обнялъ ее и кричу надъ ней, ревма-реву;

и она кри­ читъ, и я кричу;

вся трепещетъ, бьется изъ рукъ-то, а кровь-то на меня, кровь-то — и на лицо-то, и на руки такъ и хлещетъ, такъ и хлещетъ.

Бросилъ я ее, страхъ на меня напалъ и лошадь бросилъ, а самъ бжать, бжать, домой къ себ по задамъ забжалъ, да въ баню: баня у насъ та­ кая старая, неслужащая стояла;

подъ полокъ забился и сижу тамъ. До ночи тамъ просидлъ.

— А Акулька-то?

— А она-то знать посл меня встала и тоже домой пошла. Такъ ее за сто шаговъ ужь отъ того мста потомъ нашли.

— Недорзалъ значитъ.

— Да... Шишковъ на минуту остановился.

— Этта жила такая есть, замтилъ Черевинъ: — коли ее, эту са­ мую жилу, съ перваго раза не перерзать, то все будетъ биться человкъ и сколько бы крови ни вытекло, не помретъ.

— Да она-жъ померла. Мертвую повечеру-то нашли. Дали знать, меня стали искать и розыскали ужь къ ночи, въ бан... Вотъ ужь четвер­ тый годъ почитай здсь живу, прибавилъ онъ помолчавъ.

— Гм... Оно конечно, коли не бить, — не будетъ добра! хладно­ кровно и методически замтилъ Черевинъ, опять вынимая рожокъ. Онъ началъ нюхать, долго и съ разстановкой. — Опять-таки тоже, парень, продолжалъ онъ, — выходишь ты самъ по себ оченно глупъ. Я тоже эдакъ свою жену съ полюбовникомъ разъ засталъ. Такъ я ее зазвалъ въ сарай;

поводъ сложилъ надвое. «Кому, говорю, присягаешь? Кому при­ сягаешь?» Да ужь дралъ ее, дралъ, поводомъ-то, дралъ-дралъ, часа пол­ тора ее дралъ, такъ она мн: «Ноги, кричитъ, твои буду мыть, да воду эту пить.» Овдотьей звали ее.

V. ЛТНЯЯ ПОРА.

Но вотъ уже и начало апрля, вотъ уже приближается и святая недля. Мало-помалу начинаются и лтнiя работы. Солнце съ каждымъ днемъ все тепле и ярче;

воздухъ пахнетъ весною и раздражительно дйствуетъ на организмъ. Наступающiе красные дни волнуютъ и зако­ ваннаго человка, рождаютъ и въ немъ какiя-то желанiя, стремленiя, то­ ску. Кажется еще сильне грустишь о свобод подъ яркимъ солнечнымъ лучемъ, чмъ въ ненастный зимнiй или осеннiй день, и это замтно на всхъ арестантахъ. Они какъ-будто и рады свтлымъ днямъ, но вмст съ тмъ въ нихъ усиливается какая-то нетерпливость, порывчатость.

Право я замтилъ, что весной какъ-будто чаще случались у насъ острожныя ссоры. Чаще слышался шумъ, крикъ, гамъ, затвались ис­ торiи;

а вмст съ тмъ, случалось, подмтишь вдругъ гд-нибудь на работ чей-нибудь задумчивый и упорный взглядъ въ синющую даль, куда-нибудь туда, на другой берегъ Иртыша, гд начинается необъят­ ною скатертью, тысячи на полторы верстъ, вольная киргизская степь;

подмтишь чей-нибудь глубокiй вздохъ, всей грудью, какъ-будто такъ и тянетъ человка дохнуть этимъ далекимъ, свободнымъ воздухомъ и об­ легчить имъ придавленную, закованную душу. — «Эхма!» говоритъ на­ конецъ арестантъ, и вдругъ, точно стряхнувъ съ себя мечты и раздумье, нетерпливо и угрюмо схватится за заступъ или за кирпичи, которые надо перетащить съ одного мста на другое. Черезъ минуту онъ уже и забываетъ свое внезапное ощущенiе и начинаетъ смяться или ругаться, судя по характеру;

а то вдругъ съ необыкновеннымъ, вовсе несоразмр­ нымъ съ потребностью жаромъ схватится за рабочiй урокъ, если онъ за­ данъ ему, и начинаетъ работать, — работать изо всхъ силъ, точно же­ лая задавить въ себ тяжестью работы что-то такое, что само его тс­ нитъ и давитъ изнутри. Все это народъ сильный, большею частью въ цвт лтъ и силъ... Тяжелы кандалы въ эту пору! Я не поэтизирую въ эту минуту и увренъ въ правд моей замтки. Кром того, что въ теп­ л, среди яркаго солнца, когда слышишь и ощущаешь всей душою, всмъ существомъ своимъ воскресающую вокругъ себя съ необъятной силой природу, еще тяжеле становится запертая тюрьма, конвой и чу­ жая воля;

— кром того, въ это весеннее время, по всей Сибири и по всей Россiи, съ первымъ жаворонкомъ, начинается бродяжество: бгутъ божьи люди изъ остроговъ и спасаются въ лсахъ. Посл душной ямы, посл судовъ, кандаловъ и палокъ, бродятъ они по всей своей вол, гд захотятъ, гд поприглядне и повальготне;

пьютъ и дятъ гд что удастся, что богъ пошлетъ, а по ночамъ мирно засыпаютъ гд-нибудь въ лсу, или въ пол, безъ большой заботы, безъ тюремной тоски, какъ лсныя птицы, прощаясь на ночь съ одними звздами небесными, подъ божiимъ окомъ. Кто говоритъ! иногда и тяжело, и голодно, и изнури­ тельно «служить у генерала Кукушкина». По цлымъ суткамъ иной разъ не приходится видть хлба;

отъ всхъ надо прятаться, хоронить­ ся;

приходится и воровать, и грабить, а иногда и зарзать. «Поселенецъ что младенецъ: на что взглянетъ, то и тянетъ», говорятъ въ Сибири про поселенцевъ. Это присловье во всей сил и даже съ нкоторой прибав­ кой можетъ быть приложено и къ бродяг. Бродяга рдко не разбойникъ и всегда почти воръ, разумется больше по необходимости, чмъ по при­ званiю. Есть закоренлые бродяги. Бгутъ иные даже кончивши свои каторжные сроки, уже съ поселенiя. Казалось бы и доволенъ онъ на по­ селенiи, и обезпеченъ, а нтъ! все куда-то тянетъ, куда-то отзываетъ его. Жизнь по лсамъ, жизнь бдная и ужасная, но вольная и полная приключенiй, иметъ что-то соблазнительное, какую-то таинственную прелесть для тхъ, кто уже разъ испыталъ ее, и смотришь — бжалъ че­ ловкъ, иной даже скромный, акуратный, который уже общалъ сдлаться хорошимъ осдлымъ человкомъ и дльнымъ хозяиномъ.

Иной даже женится, заводитъ дтей, лтъ пять живетъ на одномъ мст и вдругъ, въ одно прекрасное утро, исчезаетъ куда-нибудь, остав­ ляя въ недоумнiи жену, дтей и всю волость, къ которой онъ припи­ санъ. У насъ въ острог мн указывали на одного изъ такихъ бгуновъ.

Онъ никакихъ особенныхъ преступленiй не сдлалъ, покрайней-мр неслыхать было, чтобъ говорили о немъ въ этомъ род, а все бгалъ, всю жизнь свою пробгалъ. Бывалъ онъ и на южной русской границ за Ду­ наемъ, и въ киргизской степи, и въ восточной Сибири и на Кавказ, — везд побывалъ. Кто знаетъ, можетъ-быть при другихъ обстоятель­ ствахъ изъ него бы вышелъ какой-нибудь Робинзонъ Крузое съ его стра ­ стью путешествовать. Впрочемъ все это мн объ немъ говорили другiе;

самъ же онъ мало въ острог разговаривалъ, и то разв промолвитъ что нибудь самое необходимое. Это былъ очень маленькой мужичонка, лтъ уже пятидесяти, чрезвычайно смирный, съ чрезвычайно спокойнымъ и даже тупымъ лицомъ, спокойнымъ до идiотства. Лтомъ онъ любилъ сидть на солнышк и непремнно бывало мурлычитъ про себя какую нибудь псенку, но такъ тихо, что за пять шаговъ отъ него уже неслыш­ но. Черты лица его были какiя-то одеревенлыя;

лъ онъ мало, все больше хлбушка;

никогда-то онъ не купилъ ни одного калача, ни шка­ лика вина;

да врядъ ли у него и были когда-нибудь деньги, врядъ ли даже онъ умлъ и считать. Ко всему онъ относился совершенно спокой­ но. Острожныхъ собачекъ иногда кормилъ изъ своихъ рукъ, а у насъ острожныхъ собакъ никто не кормилъ. Да русскiй человкъ вообще не любитъ кормить собакъ. Говорятъ, онъ былъ женатъ и даже раза два;

го ­ ворили, что у него есть гд-то дти... Зачто онъ попалъ въ острогъ, — совершенно не знаю. Наши все ждали, что онъ и отъ насъ улизнетъ;

но или время его не пришло, или ужь года ушли, но онъ жилъ-себ да по­ живалъ, какъ-то созерцательно относясь къ всей этой странной сред, окружавшей его. Впрочемъ положиться было нельзя;

хотя казалось бы и зачмъ ему было бжать, что за выигрышъ? А между тмъ все-таки, въ цломъ, лсная, бродячая жизнь — рай передъ острожной. Это такъ по­ нятно;

да и не можетъ быть никакого сравненiя. Хоть и тяжолая доля, да все своя воля. Вотъ почему всякой арестантъ на Руси, гд бы онъ ни сидлъ, становится какъ-то безпокоенъ весною, съ первыми привтными лучами весенняго солнца. Хоть и далеко не всякiй намренъ бжать: по­ ложительно можно сказать, что ршается на это, по трудности и по от­ втственности, изъ сотни одинъ;

но зато остальные девяносто девять хоть помечтаютъ о томъ, какъ бы можно было бжать и куда бы это бжать;

хоть душу себ отведутъ на одномъ желанiи, на одномъ пред­ ставленiи возможности. — Иной хоть припомнитъ, какъ онъ прежде когда-то бгалъ... Я говорю теперь только о ршоныхъ. Но разумется гораздо чаще и всхъ больше ршаются на побги изъ подсудимыхъ.

Ршоные же на срокъ только разв бгаютъ вначал своего арестант­ ства. Отбывъ же два-три года каторги, арестантъ уже начинаетъ цнить эти годы, и мало-помалу соглашается про себя лучше ужь закончить за­ коннымъ образомъ свой рабочiй терминъ и выдти на поселенiе, чмъ ршиться на такой рискъ и на такую гибель въ случа неудачи. А неу­ дача такъ возможна. Только разв десятому удается перемнить свою участь. Изъ ршоныхъ рискуютъ тоже чаще другихъ бжать осужден­ ные на слишкомъ долгiе сроки. Пятнадцать-двадцать лтъ кажутся без­ конечностью и ршоный на такой срокъ постоянно готовъ помечтать о перемн участи, хотя бы десять лтъ уже отбылъ въ каторг. Нако­ нецъ и клеймы отчасти мшаютъ рисковать на побгъ. Перемнить же участь — техническiй терминъ. Такъ и на допросахъ, если уличатъ въ побг, арестантъ отвчаетъ, что онъ хотлъ перемнить свою участь.

Это немного книжное выраженiе буквально приложимо къ этому длу.

Всякiй бгунъ иметъ въ виду нето-что освободиться совсмъ, — онъ знаетъ, что это почти невозможно, — но, или попасть въ другое заве­ денiе, или угодить на поселенiе, или судиться вновь, по новому преступ­ ленiю, совершонному уже по бродяжеству, — однимъ словомъ куда угод­ но, только-бы не на старое, надовшее ему мсто, не въ прежнiй острогъ. Вс эти бгуны, если не найдутъ себ впродолженiе лта како­ го-нибудь случайнаго, необыкновеннаго мста, гд бы перезимовать, — если напримръ не наткнутся на какого-нибудь укрывателя бглыхъ, которому въ этомъ выгода;

если наконецъ не добудутъ себ, иногда че­ резъ убiйство, какого-нибудь паспорта, съ которымъ можно везд про­ жить, — вс они къ осени, если ихъ не изловятъ предварительно, большею частiю сами являются густыми толпами въ города и въ остроги, въ качеств бродягъ, и садятся въ тюрьмы зимовать, конечно не безъ на­ дежды бжать опять лтомъ.

Весна дйствовала и на меня своимъ влiянiемъ. Помню, какъ я съ жадностью смотрлъ иногда сквозь щели паль и подолгу стоялъ бывало прислонившись головой къ нашему забору, упорно и ненасытимо всмат­ риваясь какъ зеленетъ трава на нашемъ крпостномъ вал, какъ все гуще и гуще синетъ далекое небо. Безпокойство и тоска моя росли съ каждымъ днемъ и острогъ становился мн все боле и боле ненавист­ нымъ. Ненависть, которую я, въ качеств дворянина, испытывалъ по­ стоянно впродолженiе первыхъ лтъ отъ арестантовъ, становилась для меня невыносимой, отравляла всю жизнь мою ядомъ. Въ эти первые годы я часто уходилъ, безо всякой болзни, лежать въ гошпиталь, единствен­ но для того, чтобъ не быть въ острог, чтобъ только избавиться отъ этой упорной, ничмъ несмиряемой всеобщей ненависти. «Вы — желзные носы, вы насъ заклевали!» говорили намъ арестанты, и какъ я завидо­ валъ бывало простонародью, приходившему въ острогъ! Т сразу дла­ лись со всми товарищами. И потому весна, призракъ свободы, всеобщее веселье въ природ, сказывалась на мн какъ-то тоже грустно и раздра­ жительно. Въ конц поста, кажется на шестой недл, мн пришлось говть. Весь острогъ, еще съ первой недли, раздленъ былъ старшимъ унтеръ-офицеромъ на семь смнъ, по числу недль поста, для говнiя.

Въ каждой смн оказалось такимъ образомъ человкъ по тридцати.

Недля говнья мн очень понравилась. Говвшiе освобождались отъ работъ. Мы ходили въ церковь, которая была неподалеку отъ острога, раза по два и по три въ день. Я давно небылъ въ церкви. Великопостная служба, такъ знакомая еще съ далекаго дтства, въ родительскомъ дом, торжественныя молитвы, земные поклоны, — все это расшевеливало въ душ моей далекое-далекое минувшее, напоминало впечатлнiя еще дтскихъ лтъ, и помню, мн очень прiятно было, когда бывало утромъ, по подмерзшей за-ночь земл насъ водили подъ конвоемъ съ заряжон­ ными ружьями въ божiй домъ. Конвой впрочемъ не входилъ въ церковь.

Въ церкви мы становились тсной кучей у самыхъ дверей, на самомъ по­ слднемъ мст, такъ что слышно было только разв голосистаго дьяко­ на, да изрдка изъ-за толпы примтишь черную ризу да лысину священ­ ника. Я припоминалъ, какъ бывало еще въ дтств, стоя въ церкви, смотрлъ я иногда на простой народъ, густо тснившiйся у входа и подобострастно разступавшiйся передъ густымъ эполетомъ, передъ тол­ стымъ бариномъ, или передъ разфуфыренной, но чрезвычайно богомоль­ ной барыней, которые непремнно проходили на первыя мста и готовы были поминутно ссориться изъ-за перваго мста. Тамъ у входа, казалось мн тогда, и молились-то не такъ какъ у насъ, молились смиренно, ревностно, земно, и съ какимъ-то полнымъ сознанiемъ своей принижен­ ности.

Теперь и мн пришлось стоять на этихъ же мстахъ, даже и не на этихъ;

мы были закованные и ошельмованные;

отъ насъ вс сторони­ лись, насъ вс даже какъ-будто боялись, насъ каждый разъ одляли ми­ лостыней, и помню, мн это было даже какъ-то прiятно, какое-то утон­ ченное, особенное ощущенiе сказывалось въ этомъ странномъ удоволь­ ствiи. «Пусть же коли такъ!» думалъ я. Арестанты молились очень усердно и каждый изъ нихъ каждый разъ приносилъ въ церковь свою нищенскую копйку на свчку или клалъ на церковный сборъ: «Тоже вдь и я человкъ», можетъ-быть думалъ онъ или чувствовалъ, подавая:

— «передъ богомъ-то вс равны...» Причащались мы за ранней обдней.

Когда священникъ съ чашей въ рукахъ читалъ слова: «...но яко разбой­ ника мя прiйми», — почти вс повалились въ землю, звуча кандалами, кажется принявъ эти слова буквально на свой счетъ.

Но вотъ пришла и святая. Отъ начальства вышло намъ по одному яйцу и по ломтю пшеничнаго сдобнаго хлба. Изъ города опять завали­ ли острогъ подаянiемъ. Опять посщенiе съ крестомъ священника, опять посщенiе начальства, опять жирныя щи, опять пьянство и шата­ нье, — все точь-вточь какъ и на рождеств, съ тою разницею, что теперь уже можно было гулять на двор острога и грться на солнышк. Было какъ-то свтле, просторне чмъ зимой, но какъ-то тоскливе. Длин­ ный, безконечный лтнiй день становился какъ-то особенно невыносимъ на праздникахъ. Въ будни покрайней-мр сокращался день работою.

Лтнiя работы дйствительно оказались гораздо трудне зимнихъ.

Работы шли все больше по инженернымъ постройкамъ. Арестанты строили, копали землю, клали кирпичи;

другiе изъ нихъ занимались сле­ сарною, столярною или малярною частiю при ремонтныхъ исправленiяхъ казенныхъ домовъ. Третьи ходили въ заводъ длать кирпичи. Эта по­ слдняя работа считалась у насъ самою тяжолою. Кирпичный заводъ на­ ходился отъ крпости верстахъ въ трехъ или въ четырехъ. Каждый день впродолженiи лта, утромъ часовъ въ шесть отправлялась цлая партiя арестантовъ, человкъ въ пятьдесятъ, для дланiя кирпичей. На эту ра­ боту выбирали чернорабочихъ, то-есть не мастеровыхъ и не принадле­ жащихъ къ какому-нибудь мастерству. Они брали съ собою хлба, пото­ мучто за дальностiю мста невыгодно было приходить домой обдать и такимъ образомъ длать верстъ восемь лишнихъ, и обдали уже вече­ ромъ, возвратясь въ острогъ. Урокъ-же задавался на весь день и такой, что разв въ цлый рабочiй день арестантъ могъ съ нимъ справиться.

Вопервыхъ надо было накопать и вывезти глину, наносить самому воду, самому вытоптать глину въ глиномятной ям и наконецъ-то сдлать изъ нея что-то очень много кирпичей, кажется сотни дв, чуть ли даже не дв съ половиной. Я всего только два раза ходилъ въ заводъ. Возвраща­ лись заводскiе уже вечеромъ, усталые, измученные, и постоянно цлое лто попрекали другихъ тмъ, что они длаютъ самую трудную работу.

Это было кажется ихъ утшенiемъ. Несмотря нато нкоторые ходили туда даже съ нкоторою охотою: во-первыхъ дло было за городомъ;

м­ сто было открытое, привольное, на берегу Иртыша. Все-таки поглядть кругомъ отрадне;

не крпостная казенщина! Можно было и покурить свободно, и даже полежать можно было съ полчаса съ большимъ удо­ вольствiемъ. Я-же или попрежнему ходилъ въ мастерскую, или на але­ бастръ, или наконецъ употреблялся въ качеств подносчика кирпичей при постройкахъ. Въ послднемъ случа пришлось однажды перетаски­ вать кирпичи съ берегу Иртыша къ строившейся казарм саженъ на семьдесятъ разстоянiя, черезъ крпостной валъ, и работа эта продолжа­ лась мсяца два сряду. Мн она даже понравилась, хотя веревка, на ко­ торой приходилось носить кирпичи, постоянно натирала мн плечи. Но мн нравилось то, что отъ работы во мн видимо развивалась сила. Сна­ чала я могъ таскать только по восьми кирпичей, а въ каждомъ кирпич было по двнадцати фунтовъ. Но потомъ я дошолъ до двнадцати и до пятнадцати кирпичей, и это меня очень радовало. Физическая сила въ каторг нужна немене нравственной для перенесенiя всхъ матерьаль­ ныхъ неудобствъ этой проклятой жизни.

А я еще хотлъ жить и посл острога...

Я впрочемъ любилъ таскать кирпичи, не зато только, что отъ этой работы укрпляется тло, а зато еще, что работа производилась на бе­ регу Иртыша. Я потому такъ часто говорю объ этомъ берег, что единственно только съ него и былъ виднъ мiръ божiй, чистая, ясная даль, незаселенныя вольныя степи, производившiя на меня странное впечатлнiе своею пустынностью. На берегу только и можно было стать къ крпости задомъ и не видать ее. Вс прочiя мста нашихъ работъ были въ крпости или подл нея. Съ самыхъ первыхъ дней я вознена­ видлъ эту крпость и особенно иныя зданiя. Домъ нашего плацъ-майо­ ра казался мн какимъ-то проклятымъ, отвратительнымъ мстомъ, и я каждый разъ съ ненавистью глядлъ на него, когда проходилъ мимо. На берегу же можно было забыться: смотришь бывало въ этотъ необъятный, пустынный просторъ точно заключенный изъ окна своей тюрьмы на сво­ боду. Все для меня было тутъ дорого и мило: и яркое горячее солнце на бездонномъ синемъ неб, и далекая псня киргиза, приносившаяся съ киргизскаго берега. Всматриваешься долго и разглядишь наконецъ ка­ кую-нибудь бдную, обкуренную юрту какого-нибудь байгуша;

разгля­ дишь дымокъ у юрты, киргизку, которая о чемъ-то тамъ хлопочетъ съ своими двумя баранами. Все это бдно и дико, но свободно. Разглядишь какую-нибудь птицу въ синемъ, прозрачномъ воздух и долго, упорно слдишь за ея полетомъ: вонъ она всполоснулась надъ водой, вонъ ис­ чезла въ синев, вонъ опять показалась чуть мелькающей точкой...

Даже бдный, чахлый цвтокъ, который я нашолъ рано весною въ раз­ слин каменистаго берега, и тотъ какъ-то болзненно остановилъ мое вниманiе. Тоска всего этого перваго года каторги была нестерпимая и дйствовала на меня раздражительно, горько. Въ этотъ первый годъ, отъ этой тоски я многаго не замчалъ кругомъ себя. Я закрывалъ глаза и не хотлъ всматриваться. Среди злыхъ, ненавистныхъ моихъ товари­ щей-каторжниковъ я не замчалъ хорошихъ людей, людей способныхъ и мыслить и чувствовать, несмотря на всю отвратительную кору, покры­ вавшую ихъ снаружи. Между язвительными словами я иногда не замчалъ привтливаго и ласковаго слова, которое тмъ дороже было, что выговаривалось безо всякихъ видовъ, а нердко прямо изъ души, мо­ жетъ-быть боле меня пострадавшей и вынесшей. Но кчему распростра­ няться объ этомъ? Я чрезвычайно былъ радъ, если приходилось сильно устать, воротившись домой: авось засну! Потомучто спать было у насъ лтомъ мученье, чуть ли еще не хуже чмъ зимой. Вечера правда были иногда очень хороши. Солнце, цлый день несходившее съ острожнаго двора, наконецъ закатывалось. Наступала прохлада, а за ней почти хо­ лодная (говоря сравнительно), степная ночь. Арестанты, въ ожиданiи какъ запрутъ ихъ, толпами ходятъ бывало по двору. Главная масса тол­ пится правда боле на кухн. Тамъ всегда подымается какой-нибудь на­ сущный острожный вопросъ, толкуется о томъ о семъ, разбирается ино­ гда какой-нибудь слухъ, часто нелпый, но возбуждающiй необыкновен­ ное вниманiе этихъ отршонныхъ отъ мiра людей;

то напримръ пришло извстiе, что нашего плацъ-майора сгоняютъ долой. Арестанты легко­ врны какъ дти;

сами знаютъ, что извстiе — вздоръ, что принесъ его извстный болтунъ и «нелпый» человкъ — арестантъ Квасовъ, кото­ рому уже давно положили неврить и который что ни слово, то вретъ, — а между-тмъ вс схватываются за извстiе, судятъ, рядятъ, сами себя тшатъ, а кончится тмъ, что сами на себя разсердятся, самимъ за себя стыдно станетъ, что поврили Квасову.

— Да кто его сгонитъ! кричитъ одинъ: — небось, шея толста, сдю­ житъ!

— Да вдь и надъ нимъ чай старшiе есть! возражаетъ другой, го­ рячiй и неглупый малый, видавшiй виды, но спорщикъ, какихъ свтъ не производилъ.

— Воронъ ворону глазъ не выклюетъ! угрюмо, словно про себя замчаетъ третiй, уже сдой человкъ, одиноко додающiй въ углу свои щи.

— А старшiе-то небось тебя придутъ спрашиваться — смнить его али нтъ? прибавляетъ равнодушно четвертый, слегка тренькая на ба­ лалайк.

— А почему жъ не меня? съ яростiю возражаетъ второй: — зна­ читъ вся бдность проситъ, вс тогда заявляйте, коли начнутъ опраши­ вать. А то у насъ небось кричатъ, а къ длу дойдетъ, такъ и на попят­ ный!

— А ты думалъ какъ? говоритъ балалаечникъ. — На то каторга.

— А намеднись, продолжаетъ неслушая и въ горячк спор­ щикъ, — муки оставалось. Поскребки собрали, самыя что ни есть слезы значитъ;

послали продать. Нтъ, узналъ;

артельщикъ донесъ;

отобрали;

економiя значитъ. Справедливо аль нтъ?

— Да ты кому хочешь жаловаться?

— Кому! Да самому левизору, что детъ.

— Какому такому левизору?

— Это правда, братцы, что детъ левизоръ, говоритъ молодой, разбитной парень, грамотный, изъ писарей и читавшiй «Герцогиню Ла­ вальеръ» или что-то въ этомъ род. Онъ вчно веселый и потшникъ, но за нкоторое знанiе длъ и потертость его уважаютъ. Не обращая вни­ манiя на возбужденное всеобщее любопытство о будущемъ ревизор, онъ прямо идетъ къ стряпк, то-есть къ повару, и спрашиваетъ у него пе­ ченки. Наши стряпки часто чмъ-нибудь торговали въ этомъ род. Ку­ пятъ напримръ на свои деньги большой кусокъ печенки, зажарятъ и продаютъ по мелочи арестантамъ.

— На грошъ, али на два? спрашиваетъ стряпка.

— Ржь на два: пускай люди завидуютъ! отвчаетъ арестантъ. — Генералъ, братцы, генералъ такой изъ Петербурга детъ, всю Сибирь осматривать будетъ. Это врно. У комендантскихъ сказывали.

Извстiе производитъ необыкновенное волненiе. Съ четверть часа идутъ распросы: кто именно, какой генералъ, какого чину, и старше ли здшнихъ генераловъ? О чинахъ, начальникахъ, кто изъ нихъ старше, кто кого можетъ согнуть и кто самъ изъ нихъ согнется, ужасно любятъ разговаривать арестанты, даже спорятъ и ругаются за генераловъ, чуть не до драки. Казалось бы что тутъ за выгода? Но подробнымъ знанiемъ генераловъ и вообще начальства измряется и степень познанiй, толко­ витости и прежняго, доострожнаго значенiя человка въ обществ. Во­ обще разговоръ о высшемъ начальств считается самымъ изящнымъ и важнымъ разговоромъ въ острог.

— Значитъ и взаправду выходитъ, братцы, что майора-то смнять дутъ, замчаетъ Квасовъ, маленькiй красненькiй человчекъ, горячiй и крайне-безтолковый. Онъ-то первый и принесъ извстiе о майор.

— Задаритъ! отрывисто возражаетъ угрюмый сдой арестантъ, уже управившiйся со щами.

— А и то задаритъ, говоритъ другой. — Мало онъ денегъ-то на­ грабилъ! До насъ еще батальоннымъ былъ. Анамеднись на протопо­ повской дочери жениться хотлъ.

— Да вдь не женился: дверь указали;

бденъ значитъ. Какой онъ женихъ! Всталъ со стула — и все съ нимъ. О святой все на картахъ про­ дулъ. едька сказывалъ.

— Да;

мальчикъ не мотъ, а деньгамъ переводъ.

— Эхъ братъ, вотъ и я женатъ былъ. Плохо жениться бдному:

женись, а и ночь коротка! замчаетъ Скуратовъ, подвернувшiйся тутъ же къ разговору.

— Какже! объ теб тутъ и рчь, замчаетъ развязный парень изъ писарей. — А ты, Квасовъ, скажу я теб, большой дуракъ. Неужели-жъ ты думаешь, что такого генерала майоръ задаритъ, и что такой генералъ будетъ нарочно изъ Петербурга хать, чтобъ майора ревизовать? Глупъ же ты, парень, вотъ что скажу.

— А чтожъ? ужь коли онъ генералъ, такъ и не возьметъ чтоли?

скептически замтилъ кто-то изъ толпы.

— Знамо дло не возьметъ, а возьметъ такъ ужь толсто возьметъ.

— Встимо толсто;

по чину.

— Генералъ всегда возьметъ, ршительно замчаетъ Квасовъ.

— Ты чтоли давалъ ему? съ презрнiемъ говоритъ вдругъ вошед­ шiй Баклушинъ. — Да ты и генерала-то врядъ ли когда видалъ?

— Анъ видалъ!

— Врешь.

— Самъ соври.

— Ребята, коли онъ видалъ, такъ пусть сейчасъ при всхъ гово­ ритъ, какого онъ знаетъ генерала? Ну говори, потому я всхъ генера­ ловъ знаю.

— Я генерала Зиберта видлъ, какъ-то нершительно отвчаетъ Квасовъ.

— Зиберта? Такого и генерала нтъ. Знать въ спину онъ теб за­ глянулъ, Зибертъ-то, когда можетъ еще только подполковникомъ былъ, а теб со страху и показалось, что генералъ.

— Нтъ, вы меня послушайте, кричитъ Скуратовъ, — потому я женатый человкъ. Генералъ такой двствительно былъ на Москв, Зи­ бертъ, изъ нмцевъ, а русской. У русскаго попа кажинный годъ ис­ повдывался о госпожинкахъ, и все, братцы, онъ воду пилъ словно утка.

Кажинный день сорокъ стакановъ москворцкой воды выпивалъ. Это, сказывали, онъ отъ какой-то болзни водой лечился;

мн самъ его ка­ мардинъ сказывалъ.

— Въ брюх-то съ воды-то небось караси завелись? замчаетъ арестантъ съ балалайкой.

— Ну полно вамъ! Тутъ о дл идетъ, а они... Какой же это леви­ зоръ, братцы? заботливо замчаетъ одинъ суетливый арестантъ, Макси­ мовъ, старикъ изъ военныхъ, бывшiй гусаръ.

— Вдь вотъ вретъ народъ! замчаетъ одинъ изъ скептиковъ. — И откуда что берутъ и во что кладутъ? А и все-то вздоръ!

— Нтъ, не вздоръ! догматически замчаетъ Куликовъ, до сихъ поръ величаво молчавшiй. Это парень съ всомъ, лтъ подъ пятьдесятъ, чрезвычайно благообразнаго лица и съ какой-то презрительно-велича­ вой манерой. Онъ сознаетъ это и этимъ гордится. Онъ отчасти цыганъ, ветеринаръ, добываетъ по городу деньги за леченiе лошадей, а у насъ въ острог торгуетъ виномъ. Малый онъ умный и много видывалъ. Слова роняетъ какъ-будто рублемъ даритъ.

— Это взаправду, братцы, спокойно продолжаетъ онъ: — я еще на прошлой недл слышалъ;

детъ генералъ, изъ очень важныхъ, будетъ всю Сибирь ревизовать. Дло знамое, задарятъ и его, да только не нашъ восьмиглазый: онъ и сунуться къ нему не посметъ. Генералъ генералу розь, братцы. Всякiе бываютъ. Только я вамъ говорю, нашъ майоръ при всякомъ случа на теперешнемъ мст останется. Это врно. Мы на­ родъ безъ языка, а изъ начальства свои на своего же доносить не ста­ нутъ. Ревизоръ поглядитъ въ острогъ, да съ тмъ и удетъ, и донесетъ, что все хорошо нашолъ...

— То-то, братцы, а майоръ-то струсилъ: вдь съ утра пьянъ.

— А вечеромъ другую фуру везетъ. едька сказывалъ.

— Чернаго кобеля не отмоешь добла. Впервой чтоль онъ пьянъ?

— Нтъ, это ужь чтоже, если и генералъ ничего не сдлаетъ!

Нтъ ужь полно ихнимъ дурачествамъ подражать! волнуясь говорятъ промежъ себя арестанты.

Всть о ревизор мигомъ разносится по острогу. По двору бродятъ люди и нетерпливо передаютъ другъ другу извстiе. Другiе нарочно молчатъ, сохраняя свое хладнокровiе и тмъ видимо стараются придать себ больше важности. Третьи остаются равнодушными. На казармен­ ныхъ крылечкахъ разсаживаются арестанты съ балалайками. Иные про­ должаютъ болтать. Другiе затягиваютъ псни, но вообще вс въ этотъ вечеръ въ чрезвычайно возбужденномъ состоянiи.

Часу въ десятомъ у насъ всхъ сосчитывали, загоняли по казар­ мамъ и запирали на ночь. Ночи были короткiя;

будили въ пятомъ часу утра, засыпали же вс никакъ не раньше одинадцати. До тхъ поръ все­ гда бывало идетъ еще суетня, разговоры, а иногда, какъ и зимой, быва­ ютъ и майданы. Ночью наступаетъ нестерпимый жаръ и духота. Хоть и обдаетъ ночнымъ холодкомъ изъ окна съ поднятой рамой, но арестанты мечутся на своихъ нарахъ всю ночь, словно въ бреду. Блохи кишатъ мирiадами. Он водятся у насъ и зимою, и въ весьма достаточномъ коли­ честв, но начиная съ весны разводятся въ такихъ размрахъ, о кото­ рыхъ я хоть и слыхивалъ прежде, но неиспытавъ на дл не хотлъ врить. И чмъ дальше къ лту, тмъ зле и зле он становятся.

Правда, къ блохамъ можно привыкнуть, я самъ испыталъ это;

но все таки это тяжело достается. Дотого бывало измучаютъ, что лежишь нако­ нецъ словно въ лихорадочномъ жару и самъ чувствуешь, что не спишь, а только бредишь. Наконецъ, когда передъ самымъ утромъ угомонятся на­ конецъ и блохи, словно замрутъ, и когда подъ утреннимъ холодкомъ какъ-будто дйствительно сладко заснешь, — раздается вдругъ безжа­ лостный трескъ барабана у острожныхъ воротъ и начинается зоря. Съ проклятiемъ слушаешь, закутываясь въ полушубокъ, громкiе, отчетли­ вые звуки, словно считаешь ихъ, а между тмъ сквозь сонъ лзетъ въ голову нестерпимая мысль, что такъ будетъ и завтра, и послзавтра, и нсколько лтъ сряду, вплоть до самой свободы. Да когда-жъ это, дума­ ешь, эта свобода и гд она? А между тмъ надо просыпаться, начинает­ ся обыденная ходьба, толкотня... Люди одваются, спшатъ на работу.

Правда, можно было заснуть съ часъ еще въ полдень.

О ревизор сказали правду. Слухи съ каждымъ днемъ подтвержда­ лись все боле и боле, и наконецъ вс узнали уже наврно, что детъ изъ Петербурга одинъ важный генералъ ревизовать всю Сибирь, что онъ ужь прiхалъ, что онъ ужь въ Тобольск. Каждый день новые слухи приходили въ острогъ. Приходили всти и изъ города: слышно было, что вс трусятъ, хлопочутъ, хотятъ товаръ лицомъ показать. Толковали, что у высшаго начальства готовятъ прiемы, балы, праздники. Арестантовъ высылали цлыми кучами ровнять улицы въ крпости, срывать кочки, подкрашивать заборы и столбики, подштукатуривать, подмазывать, од­ нимъ словомъ хотли въ одинъ мигъ все исправить, что надо было лицомъ показать. Наши понимали очень хорошо это дло и все горячй и задорне толковали между собою. Фантазiя ихъ доходила до колосаль­ ныхъ размровъ. Собирались даже показать претензiю, когда генералъ станетъ спрашивать о довольств. А между тмъ спорили и бранились между собою. Плацъ-майоръ былъ въ волненiи. Чаще назжалъ въ острогъ, чаще кричалъ, чаще кидался на людей, чаще забиралъ народъ въ кордегардiю и усиленно смотрлъ за чистотой и благообразiемъ. Въ это время, какъ нарочно, случилась въ острог одна маленькая исторiй­ ка, которая впрочемъ вовсе не взволновала майора, какъ бы можно было ожидать, а напротивъ даже доставила ему удовольствiе. Одинъ арестан­ тъ въ драк пырнулъ другого шиломъ въ грудь, почти подъ самое серд­ це.

Арестантъ, совершившiй преступленiе, назывался Ломовъ;

полу­ чившаго рану звали у насъ Гаврилкой;

онъ былъ изъ закоренлыхъ бро­ дягъ. Не помню было ли у него другое прозванiе;

звали его у насъ всегда Гаврилкой.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.