WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ.М. Достоевскiй.М. Достоевскiй ИДIОТЪ ИДIОТЪ Романъ въ четырехъ частяхъ Романъ въ четырехъ частяхъ ImWerdenVerlag Mnchen — Москва 2007 © - ...»

-- [ Страница 4 ] --

— Ползай! заревлъ Фердыщенко, бросаясь къ Ган въ ршительномъ изступленiи и дергая его за рукавъ: — ползай, фанфаронишка! Сгоритъ! О пр-р-роклятый!

Ганя съ силой оттолкнулъ Фердыщенка, повернулся и пошелъ къ дверямъ;

но не сдлавъ и двухъ шаговъ, зашатался и грохнулся объ полъ.

— Обморокъ! закричали кругомъ.

— Матушка, сгорятъ! вопилъ Лебедевъ.

— Даромъ сгорятъ! ревли со всхъ сторонъ.

— Катя, Паша, воды ему, спирту! крикнула Настасья Филип повна, схватила каминные щипцы и выхватила пачку. Вся почти наружная бумага обгорла и тлла, но тотчасъ же было видно, что внутренность была нетронута. Пачка была обернута въ тройной га зетный листъ, и деньги были цлы. Вс вздохнули свободне.

— Разв только тысчоночка какая-нибудь поиспортилась, а остальныя вс цлы, съ умиленiемъ выговорилъ Лебедевъ.

— Вс его! Вся пачка его! Слышите, господа! провозгласила Настасья Филипповна, кладя пачку возл Гани: — а не пошелъ таки, выдержалъ! Значитъ, самолюбiя еще больше чмъ жажды де негъ. Ничего, очнется! А то бы зарзалъ, пожалуй.... вонъ ужь и приходитъ въ себя. Генералъ, Иванъ Петровичъ, Дарья Алексевна, Катя, Паша, Рогожинъ, слышали? Пачка его, Ганина.

Я отдаю ему въ полную собственность, въ вознагражденiе.... ну, тамъ, чего бы то ни было! Скажите ему. Пусть тутъ подл него и лежитъ.... Рогожинъ, маршъ! Прощай, князь, въ первый разъ человка видла! Прощайте, Аанасiй Ивановичъ, merci!

Вся Рогожинская ватага съ шумомъ, съ громомъ, съ криками пронеслась по комнатамъ къ выходу, вслдъ за Рогожинымъ и На стасьей Филипповной. Въ зал двушки подали ей шубу;

кухарка Мара прибжала изъ кухни. Настасья Филипповна всхъ ихъ перецловала.

— Да неужто, матушка, вы насъ совсмъ покидаете? Да куда же вы пойдете? И еще въ день рожденiя, въ такой день! спрашивали расплакавшiяся двушки, цлуя у ней руки.

— На улицу пойду, Катя, ты слышала, тамъ мн и мсто, а не то въ прачки! Довольно съ Аанасiемъ Ивановичемъ! Кланяйтесь ему отъ меня, а меня не поминайте лихомъ....

Князь стремглавъ бросился къ подъзду, гд вс разсажива лись на четырехъ тройкахъ съ колокольчиками. Генералъ усплъ догнать его еще на лстниц.

— Помилуй, князь, опомнись! говорилъ онъ, хватая его за ру ку: — брось! Видишь какая она! Какъ отецъ говорю....

Князь поглядлъ на него, но не сказавъ ни слова, вырвался и побжалъ внизъ.

У подъзда, отъ котораго только-что откатили тройки, гене ралъ разглядлъ, что князь схватилъ перваго извощика и крикнулъ ему въ Екатерингофъ, вслдъ за тройками. Затмъ подкатилъ генеральскiй сренькiй рысачокъ и увлекъ генерала домой, съ но выми надеждами и разчетами, и съ давешнимъ жемчугомъ, который генералъ все-таки не забылъ взять съ собой. Между разчетами мелькнулъ ему раза два и соблазнительный образъ Настасьи Фи липповны;

генералъ вздохнулъ:

— Жаль! Искренно жаль! Погибшая женщина! Женщина су машедшая!... Ну-съ, а князю теперь не Настасью Филипповну на до... Такъ что даже и хорошо, что такъ обернулось.

Въ этомъ же род нсколько нравоучительныхъ и напутст венныхъ словъ произнесено было и другими двумя собесдниками изъ гостей Настасьи Филипповны, разсудившими пройдти нсколько пшкомъ.

— Знаете, Аанасiй Ивановичъ, это, какъ говорятъ, у Япон цевъ въ этомъ род бываетъ, говорилъ Иванъ Петровичъ Птицынъ:

— обиженный тамъ будто бы идетъ къ обидчику и говоритъ ему:

«ты меня обидлъ, за это я пришелъ распороть въ твоихъ глазахъ свой животъ», и съ этими словами дйствительно распарываетъ въ глазахъ обидчика свой животъ и чувствуетъ, должно-быть, чрезвы чайное удовлетворенiе, точно и въ самомъ дл отмстилъ. Стран ные бываютъ на свт характеры, Аанасiй Ивановичъ!

— А вы думаете, что и тутъ въ этомъ род было, отвтилъ съ улыбкой Аанасiй Ивановичъ, — гм! Вы однакожь остроумно.... и прекрасное сравненiе привели. Но вы видли однакоже сами, милйшiй Иванъ Петровичъ, что я сдлалъ все что могъ;

не могу же я сверхъ возможнаго, согласитесь сами? Но согласитесь, одна кожь, и съ тмъ, что въ этой женщин присутствовали капиталь ныя достоинства.... блестящiя черты. Я давеча ей крикнуть даже хотлъ, еслибы могъ только себ это позволить при этомъ содом, что она сама есть самое лучшее мое оправданiе на вс ея обвиненiя.

Ну кто не плнился бы иногда этою женщиной до забвенiя разсудка и.... всего? Смотрите, этотъ мужикъ, Рогожинъ, сто тысячъ ей при волокъ! Положимъ, это все, что случилось тамъ теперь, — эфемер но, романтично, не прилично, но за то колоритно, за то оригиналь но, — согласитесь сами. Боже, что бы могло быть изъ такого харак тера и при такой красот! Но несмотря на вс усилiя, на образованiе даже, — все погибло! Нешлифованный алмазъ, — я нсколько разъ говорилъ это....

И Аанасiй Ивановичъ глубоко вздохнулъ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

Дня два посл страннаго приключенiя на вечер у Настасьи Филипповны, которымъ мы закончили первую часть нашего разказа, князь Мышкинъ поспшилъ выхать въ Москву, по длу о полученiи своего неожиданнаго наслдства. Говорили тогда, что могли быть и другiя причины такой поспшности его отъзда;

но объ этомъ, равно какъ и о приключенiяхъ князя въ Москв и вообще въ продолженiе его отлучки изъ Петербурга, мы можемъ сообщить довольно мало свднiй. Князь пробылъ въ отлучк ровно шесть мсяцевъ, и даже т, кто имлъ нкоторыя причины интересоваться его судьбой, слишкомъ мало могли узнать о немъ за все это время. Доходили, правда, къ инымъ, хотя и очень рдко, кой-какiе слухи, но тоже большею частью странные и всегда почти одинъ другому противорчившiе. Боле всхъ интересовались княземъ, конечно, въ дом Епанчиныхъ, съ которыми онъ, узжая, даже не усплъ и проститься. Генералъ, впрочемъ, видлся съ нимъ тогда, и даже раза два, три;

они о чемъ-то серiозно толковали.

Но если самъ Епанчинъ и видлся, то семейству своему объ этомъ не возвстилъ. Да и вообще въ первое время, то-есть чуть ли не цлый мсяцъ по отъзд князя, въ дом Епанчиныхъ о немъ говорить было не принято. Одна только генеральша, Лизавета Прокофьевна, высказалась въ самомъ начал, «что она въ княз жестоко ошиблась». Потомъ дня черезъ два или три прибавила, но уже не называя князя, а неопредленно, что «главнйшая черта въ ея жизни была безпрерывная ошибка въ людяхъ». И наконецъ, уже дней десять спустя, заключила въ вид сентенцiи, чмъ-то раздражившись на дочерей, что: «Довольно ошибокъ! Больше ихъ уже не будетъ.» Нельзя не замтить при этомъ, что въ ихъ дом довольно долго существовало какое-то непрiятное настроенiе. Было что-то тяжелое, натянутое, недоговоренное, ссорное;

вс хмурились.

Генералъ день и ночь былъ занятъ, хлопоталъ о длахъ;

рдко видли его боле занятымъ и дятельнымъ, — особенно по служб.

Домашнiе едва успвали взглянуть на него. Что же касается до двицъ Епанчиныхъ, то вслухъ, конечно, ими ничего не было высказано. Можетъ-быть, даже и наедин между собой сказано было слишкомъ мало. Это были двицы гордыя, высокомрныя и даже между собой иногда стыдливыя;

а впрочемъ понимавшiя другъ друга не только съ перваго слова, но съ перваго даже взгляда, такъ что и говорить много иной разъ было бы незачмъ.

Одно только можно бы было заключить постороннему наблюдателю, еслибы таковой тутъ случился: что судя по всмъ вышесказаннымъ, хотя и немногимъ даннымъ, князь все-таки усплъ оставить въ дом Епанчиныхъ особенное впечатлнiе, хоть и являлся въ немъ всего одинъ разъ, да и то мелькомъ. Можетъ быть, это было впечатлнiе простаго любопытства, объясняемаго нкоторыми эксцентрическими приключенiями князя. Какъ бы то ни было, а впечатлнiе осталось.

Мало-по-малу и распространившiеся было по городу слухи успли покрыться мракомъ неизвстности. Разказывалось, правда, о какомъ-то князьк и дурачк (никто не могъ назвать врно имени), получившемъ вдругъ огромнйшее наслдство и женившемся на одной зазжей Француженк, извстной канканерк въ Шато-де-флеръ въ Париж. Но другiе говорили, что наслдство получилъ какой-то генералъ, а женился на зазжей Француженк и извстной канканерк русскiй купчикъ и несмтный богачъ, и на свадьб своей, изъ одной похвальбы, пьяный, сжегъ на свчк ровно на семьсотъ тысячъ билетовъ послдняго лотерейнаго займа. Но вс эти слухи очень скоро затихли, чему много способствовали обстоятельства. Вся, напримръ, компанiя Рогожина, изъ которой многiе могли бы кое что разказать, отправилась всей громадой, съ нимъ самимъ во глав, въ Москву, почти ровно чрезъ недлю посл ужасной оргiи въ Екатерингофскомъ воксал, гд присутствовала и Настасья Филипповна. Кой-кому, очень немногимъ интересующимся, стало извстно по какимъ-то слухамъ, что Настасья Филипповна на другой же день посл Екатерингофа бжала, исчезла, и что будто бы выслдили наконецъ, что она отправилась въ Москву;

такъ что и въ отъзд Рогожина въ Москву стали находить нкоторое совпаденiе съ этимъ слухомъ.

Пошли было тоже слухи собственно насчетъ Гаврилы Ардалiоновича Иволгина, который былъ довольно тоже извстенъ въ своемъ кругу. Но и съ нимъ приключилось одно обстоятельство, вскор быстро охладившее, а въ послдствiи и совсмъ уничтожив шее вс недобрые разказы на его счетъ: онъ сдлался очень боленъ и не могъ являться не только нигд въ обществ, но даже и на службу. Проболвъ съ мсяцъ, онъ выздоровлъ, но отъ службы въ акцiонерномъ обществ почему-то совсмъ отказался, и мсто его занялъ другой. Въ дом генерала Епанчина онъ тоже не появлялся ни разу, такъ что и къ генералу сталъ ходить другой чиновникъ.

Враги Гаврилы Ардалiоновича могли бы предположить, что онъ до того уже сконфуженъ отъ всего съ нимъ случившагося, что стыдит ся и на улицу выйдти;

но онъ и въ самомъ дл что-то хворалъ:

впалъ даже въ иппохондрiю, задумывался, раздражался. Варвара Ардалiоновна въ ту же зиму вышла замужъ за Птицына;

вс ихъ знавшiе прямо приписали этотъ бракъ тому обстоятельству, что Га ня не хотлъ возвратиться къ своимъ занятiямъ и не только пере сталъ содержать семейство, но даже самъ началъ нуждаться въ по мощи и почти что въ уход за нимъ.

Замтимъ въ скобкахъ, что и о Гаврил Ардалiонович въ дом Епанчиныхъ никогда даже и не упоминалось, — какъ будто и на свт такого человка не было, не только въ ихъ дом. А между тмъ тамъ про него вс узнали (и даже весьма скоро) одно очень замчательное обстоятельство, а именно: въ ту самую роковую для него ночь, посл непрiятнаго приключенiя у Настасьи Филипповны, Ганя, воротясь домой, спать не легъ, а сталъ ожидать возвращенiя князя съ лихорадочнымъ нетерпнiемъ. Князь, похавшiй въ Екатерингофъ, возвратился оттуда въ шестомъ часу утра. Тогда Ганя вошелъ въ его комнату и положилъ передъ нимъ на столъ обгорлую пачку денегъ, подаренныхъ ему Настасьей Филипповной, когда онъ лежалъ въ обморок. Онъ настойчиво просилъ князя при первой возможности возвратить этотъ подарокъ обратно Настась Филипповн. Когда Ганя входилъ къ князю, то былъ въ настроенiи враждебномъ и почти отчаянномъ;

но между нимъ и княземъ было сказано будто бы нсколько какихъ-то словъ, посл чего Ганя просидлъ у князя два часа и все время рыдалъ прегорько.

Разстались оба въ отношенiяхъ дружескихъ.

Это извстiе, дошедшее до всхъ Епанчиныхъ, было, какъ подтвердилось въ послдствiи, совершенно точно. Конечно, странно, что такого рода извстiя могли такъ скоро доходить и узнаваться;

все происшедшее, напримръ, у Настасьи Филипповны стало извстно въ дом Епанчиныхъ чуть не на другой же день и даже въ довольно точныхъ подробностяхъ. По поводу же извстiй о Гаврил Ардалiонович можно было бы предположить, что они занесены были къ Епанчинымъ Варварой Ардалiоновной, какъ-то вдругъ появившеюся у двицъ Епанчиныхъ и даже ставшею у нихъ очень скоро на очень короткую ногу, что чрезвычайно удивляло Лизавету Прокофьевну. Но Варвара Ардалiоновна, хоть и нашла почему-то нужнымъ такъ близко сойдтись съ Епанчиными, но о брат своемъ съ ними говорить наврно не стала бы. Это была тоже довольно гордая женщина, въ своемъ только род, несмотря на то что завела дружбу тамъ, откуда ея брата почти выгнали. Прежде того она хоть и была знакома съ двицами Епанчиными, но видлись он рдко. Въ гостиной, впрочемъ, она и теперь почти не показывалась и заходила, точно забгала, съ задняго крыльца.

Лизавета Прокофьевна никогда не жаловала ее, ни прежде, ни теперь, хоть и очень уважала Нину Александровну, маменьку Варвары Ардалiоновны. Она удивлялась, сердилась, приписывала знакомство съ Варей капризамъ и властолюбiю своихъ дочерей, которыя «ужь и придумать не знаютъ, что ей сдлать напротивъ», а Варвара Ардалiоновна все-таки продолжала ходить къ нимъ до и посл своего замужества.

Но прошло съ мсяцъ по отъзд князя, и генеральша Епанчина получила отъ старухи княгини Блоконской, ухавшей недли дв предъ тмъ въ Москву къ своей старшей замужней дочери, письмо, и письмо это произвело на нее видимое дйствiе.

Она хоть и ничего не сообщила изъ него ни дочерямъ, ни Ивану едоровичу, но по многимъ признакамъ стало замтно въ семь, что она какъ-то особенно возбуждена, даже взволнована. Стала какъ-то особенно странно заговаривать съ дочерьми и все о такихъ необыкновенныхъ предметахъ;

ей видимо хотлось высказаться, но она почему-то сдерживалась. Въ день полученiя письма она всхъ приласкала, даже поцловала Аглаю и Аделаиду, въ чемъ-то собственно предъ ними покаялась, но въ чемъ именно, он не могли разобрать. Даже къ Ивану едоровичу, котораго цлый мсяцъ продержала въ опал, стала вдругъ снисходительна. Разумется, на другой же день она ужасно разсердилась на свою вчерашнюю чувствительность и еще до обда успла со всми перессориться, но къ вечеру опять горизонтъ прояснился. Вообще цлую недлю она продолжала находиться въ довольно ясномъ настроенiи духа, чего давно уже не было.

Но еще чрезъ недлю отъ Блоконской получено было еще письмо, и въ этотъ разъ генеральша уже ршилась высказаться.

Она торжественно объявила, что «старуха Блоконская» (она иначе никогда не называла княгиню, говоря о ней заочно) сообщаетъ ей весьма утшительныя свднiя объ этомъ... «чудак, ну вотъ, о княз-то!» Старуха его въ Москв розыскала, справлялась о немъ, узнала что-то очень хорошее;

князь наконецъ явился къ ней самъ и произвелъ на нее впечатлнiе почти чрезвычайное. «Видно изъ того, что она его каждый день пригласила ходить къ ней по утрамъ, отъ часу до двухъ, и тотъ каждый день къ ней таскается и до сихъ поръ не надолъ,» заключила генеральша, прибавивъ къ тому, что чрезъ «старуху» князь въ двухъ-трехъ домахъ хорошихъ сталъ принятъ.

«Это хорошо, что сиднемъ не сидитъ и не стыдится, какъ дуракъ.» Двицы, которымъ все это было сообщено, тотчасъ замтили, что маменька что-то очень много изъ письма своего отъ нихъ скрыла.

Можетъ-быть, он узнали это чрезъ Варвару Ардалiоновну, которая могла знать и, конечно, знала все, что зналъ Птицынъ о княз и о пребыванiи его въ Москв. А Птицыну могло быть извстно даже больше чмъ всмъ. Но человкъ онъ былъ чрезмрно молчаливый въ дловомъ отношенiи, хотя Вар, разумется, и сообщалъ. Генеральша тотчасъ же и еще боле не полюбила за это Варвару Ардалiоновну.

Но какъ бы то ни было, а ледъ былъ разбитъ, и о княз вдругъ стало возможнымъ говорить вслухъ. Кром того, еще разъ ясно обнаружилось то необыкновенное впечатлнiе и тотъ уже не въ мру большой интересъ, который возбудилъ и оставилъ по себ князь въ дом Епанчиныхъ. Генеральша даже подивилась впечатлнiю, произведенному на ея дочекъ извстiями изъ Москвы.

А дочки тоже подивились на свою мамашу, такъ торжественно объявившую имъ, что «главнйшая черта ея жизни — безпрерывная ошибка въ людяхъ», и въ то же самое время поручавшую князя вниманiю «могущественной» старухи Блоконской въ Москв, при чемъ, конечно, пришлось выпрашивать ея вниманiя Христомъ да Богомъ, потому что «старуха» была въ извстныхъ случаяхъ туга на подъемъ.

Но какъ только ледъ былъ разбитъ и повяло новымъ втромъ, поспшилъ высказаться и генералъ. Оказалось, что и тотъ необыкновенно интересовался. Сообщилъ онъ, впрочемъ, объ одной только «дловой сторон предмета». Оказалось, что онъ, въ интересахъ князя, поручилъ наблюдать за нимъ, и особенно за руководителемъ его Салазкинымъ, двумъ какимъ-то очень благонадежнымъ и влiятельнымъ въ своемъ род въ Москв господамъ. Все что говорилось о наслдств, «такъ сказать о факт наслдства», оказалось врнымъ, но что самое наслдство въ конц концовъ оказывается вовсе не такъ значительнымъ, какъ объ немъ сначала распространили. Состоянiе на половину запутано;

оказались долги, оказались какiе-то претенденты, да и князь, несмотря на вс руководства, велъ себя самымъ недловымъ образомъ. «Конечно, дай ему Богъ»: теперь, когда «ледъ молчанiя» разбитъ, генералъ радъ заявить объ этомъ «отъ всей искренности» души, потому «малый хоть немного и того», но все-таки стоитъ того. А между тмъ все-таки тутъ наглупилъ: явились, напримръ, кредиторы покойнаго купца, по документамъ спорнымъ, ничтожнымъ, а иные, пронюхавъ о княз, такъ и вовсе безъ документовъ, и что же? Князь почти всхъ удовлетворилъ, несмотря на представленiя друзей о томъ, что вс эти людишки и кредиторишки совершенно безъ правъ;

и потому только удовлетворилъ, что дйствительно оказалось, что нкоторые изъ нихъ въ самомъ дл пострадали.

Генеральша на это отозвалась, что въ этомъ род ей и Блоконская пишетъ, и что «это глупо, очень глупо;

дурака не вылчишь,» рзко прибавила она, но по лицу ея видно было, какъ она рада была поступкамъ этого «дурака». Въ заключенiе всего, генералъ замтилъ, что супруга его принимаетъ въ княз участiе точно какъ будто въ родномъ своемъ сын, и что Аглаю она что-то ужасно стала ласкать;

видя это, Иванъ едоровичъ принялъ на нкоторое время весьма дловую осанку.

Но все это прiятное настроенiе опять-таки существовало не долго. Прошло всего дв недли, и что-то вдругъ опять измнилось, генеральша нахмурилась, а генералъ, пожавъ нсколько разъ плечами, подчинился опять «льду молчанiя». Дло въ томъ, что всего дв недли назадъ онъ получилъ подъ рукой одно извстiе, хоть и короткое, и потому не совсмъ ясное, но зато врное, о томъ, что Настасья Филипповна, сначала пропавшая въ Москв, розысканная потомъ въ Москв же Рогожинымъ, потомъ опять куда-то пропавшая и опять имъ розысканная, дала наконецъ ему почти врное слово выйдти за него замужъ. И вотъ всего только дв недли спустя вдругъ получено было его превосходительствомъ свднiе, что Настасья Филипповна бжала въ третiй разъ, почти что изъ-подъ внца, и на этотъ разъ пропала гд-то въ губернiи, а между тмъ исчезъ изъ Москвы и князь Мышкинъ, оставивъ вс свои дла на попеченiе Салазкина, «съ нею ли, или просто бросился за ней — неизвстно, но что-то тутъ есть», заключилъ генералъ.

Лизавета Прокофьевна тоже и съ своей стороны получила какiя-то непрiятныя свднiя. Въ конц концовъ, два мсяца посл вызда князя почти всякiй слухъ о немъ въ Петербург затихъ окончательно, а въ дом Епанчиныхъ «ледъ молчанiя» уже и не разбивался. Варвара Ардалiоновна, впрочемъ, все-таки навщала двицъ.

Чтобы закончить о всхъ этихъ слухахъ и извстiяхъ, прибавимъ и то, что у Епанчиныхъ произошло къ весн очень много переворотовъ, такъ что трудно было не забыть о княз, который и самъ не давалъ, а можетъ-быть, и не хотлъ подать о себ всти. Въ продолженiе зимы мало-по-малу наконецъ ршили отправиться на лто за границу, то-есть Лизавета Прокофьевна съ дочерьми;

генералу, разумется, нельзя было тратить время на «пустое развлеченiе». Ршенiе состоялось по чрезвычайному и упорному настоянiю двицъ, совершенно убдившихся, что за границу ихъ оттого не хотятъ везти, что у родителей безпрерывная забота выдать ихъ замужъ и искать имъ жениховъ. Можетъ-быть, и родители убдились наконецъ, что женихи могутъ встртиться и за границей, и что поздка на одно лто не только ничего не можетъ разстроить, но пожалуй еще даже «можетъ способствовать». Здсь кстати упомянуть, что бывшiй въ проект бракъ Аанасiя Ивановича Тоцкаго и старшей Епанчиной совсмъ разстроился, и формальное предложенiе его вовсе не состоялось! Случилось это какъ-то само собой, безъ большихъ разговоровъ и безо всякой семейной борьбы. Со времени отъзда князя все вдругъ затихло съ обихъ сторонъ. Вотъ и это обстоятельство вошло отчасти въ число причинъ тогдашняго тяжелаго настроенiя въ семейств Епанчиныхъ, хотя генеральша и высказала тогда же, что она теперь рада «обими руками перекреститься». Генералъ, хотя и былъ въ опал и чувствовалъ что самъ виноватъ, но все-таки надолго надулся;

жаль ему было Аанасiя Ивановича: «такое состоянiе и ловкiй такой человкъ!» Недолго спустя генералъ узналъ, что Аанасiй Ивановичъ плнился одною зазжею Француженкой высшаго общества, маркизой и легитимисткой, что бракъ состоится, и что Аанасiя Ивановича увезутъ въ Парижъ, а потомъ куда-то въ Бретань. «Ну, съ Француженкой пропадетъ», ршилъ генералъ.

А Епанчины готовились къ лту выхать. И вдругъ произошло обстоятельство, которое опять все перемнило по новому, и поздка опять была отложена къ величайшей радости генерала и генеральши. Въ Петербургъ пожаловалъ изъ Москвы одинъ князь, князь Ч., извстный, впрочемъ, человкъ, и извстный съ весьма и весьма хорошей точки. Это былъ одинъ изъ тхъ людей, или даже, можно сказать, дятелей послдняго времени, честныхъ, скромныхъ, которые искренно и сознательно желаютъ полезнаго, всегда работаютъ и отличаются тмъ рдкимъ и счастливымъ качествомъ, что всегда находятъ работу. Не выставляясь на показъ, избгая ожесточенiя и празднословiя партiй, не считая себя въ числ первыхъ, князь понялъ однако многое изъ совершающагося въ послднее время весьма основательно. Онъ прежде служилъ, потомъ сталъ принимать участiе и въ земской дятельности. Кром того, былъ полезнымъ корреспондентомъ нсколькихъ русскихъ ученыхъ обществъ. Сообща съ однимъ знакомымъ техникомъ, онъ способствовалъ, собранными свднiями и изысканiями, боле врному направленiю одной изъ важнйшихъ проектированныхъ желзныхъ дорогъ. Ему было лтъ тридцать пять. Человкъ онъ былъ «самаго высшаго свта» и кром того съ состоянiемъ «хорошимъ, серiознымъ, неоспоримымъ», какъ отозвался генералъ, имвшiй случай по одному довольно серiозному длу сойдтись и познакомиться съ княземъ у графа, своего начальника. Князь, изъ нкотораго особеннаго любопытства, никогда не избгалъ знакомства съ русскими «дловыми людьми».

Случилось, что князь познакомился и съ семействомъ генерала.

Аделаида Ивановна, средняя изъ трехъ сестеръ, произвела на него довольно сильное впечатлнiе. Къ весн князь объяснился.

Аделаид онъ очень понравился, понравился и Лизавет Прокофьевн. Генералъ былъ очень радъ. Само собою разумется, поздка была отложена. Свадьба назначалась весной.

Поздка, впрочемъ, могла бы и къ средин, и къ концу лта состояться, хотя бы только въ вид прогулки на мсяцъ или на два Лизаветы Прокофьевны съ двумя оставшимися при ней дочерьми, чтобы разсять грусть по оставившей ихъ Аделаид. Но произошло опять нчто новое: уже въ конц весны (свадьба Аделаиды нсколько замедлилась и была отложена до средины лта) князь Ч.

ввелъ въ домъ Епанчиныхъ одного изъ своихъ дальнихъ родственниковъ, довольно хорошо, впрочемъ, ему знакомаго. Это былъ нкто Евгенiй Павловичъ Р., человкъ еще молодой, лтъ двадцати восьми, флигель-адъютантъ, писанный красавецъ собой, «знатнаго рода», человкъ остроумный, блестящiй, «новый», «чрезмрнаго образованiя» и — какого-то ужь слишкомъ неслыханнаго богатства. Насчетъ этого послдняго пункта генералъ былъ всегда остороженъ. Онъ сдлалъ справки:

«дйствительно что-то такое оказывается — хотя, впрочемъ, надо еще проврить». Этотъ молодой и съ «будущностью» флигель адъютантъ былъ сильно возвышенъ отзывомъ старухи Блоконской изъ Москвы. Одна только слава за нимъ была нсколько щекотливая: нсколько связей, и какъ увряли, «побдъ» надъ какими-то несчастными сердцами. Увидвъ Аглаю, онъ сталъ необыкновенно усидчивъ въ дом Епанчиныхъ. Правда, ничего еще не было сказано, даже намековъ никакихъ не было сдлано, но родителямъ все-таки казалось, что нечего этимъ лтомъ думать о заграничной поздк. Сама Аглая, можетъ-быть, была и другаго мннiя.

Происходило это уже почти предъ самымъ вторичнымъ появленiемъ нашего героя на сцену нашего разказа. Къ этому времени, судя на взглядъ, бднаго князя Мышкина уже совершенно успли въ Петербург забыть. Еслибъ онъ теперь вдругъ явился между знавшими его, то какъ бы съ неба упалъ. А между тмъ мы все-таки сообщимъ еще одинъ фактъ и тмъ самымъ закончимъ наше введенiе.

Коля Иволгинъ, по отъзд князя, сначала продолжалъ свою прежнюю жизнь, то-есть, ходилъ въ гимназiю, къ прiятелю своему Ипполиту, смотрлъ за генераломъ и помогалъ Вар по хозяйству, то-есть, былъ у ней на побгушкахъ. Но жильцы быстро исчезли:

Фердыщенко съхалъ куда-то три дня спустя посл приключенiя у Настасьи Филипповны и довольно скоро пропалъ, такъ что о немъ и всякiй слухъ затихъ;

говорили, что гд-то пьетъ, но не утвердительно. Князь ухалъ въ Москву;

съ жильцами было покончено. Въ послдствiи, когда Варя уже вышла замужъ, Нина Александровна и Ганя перехали вмст съ ней къ Птицыну, въ Измайловскiй полкъ;

что же касается до генерала Иволгина, то съ нимъ почти въ то же самое время случилось одно совсмъ непредвиднное обстоятельство: его посадили въ долговое отдленiе. Препровожденъ онъ былъ туда прiятельницей своей, капитаншей, по выданнымъ ей въ разное время документамъ, цной тысячи на дв. Все это произошло для него совершеннымъ сюрпризомъ, и бдный генералъ былъ «ршительно жертвой своей неумренной вры въ благородство сердца человческаго, говоря вообще». Взявъ успокоительную привычку подписывать заемныя письма и векселя, онъ и возможности не предполагалъ ихъ воздйствiя, хотя бы когда-нибудь, все думалъ, что это такъ.

Оказалось не такъ. «Довряйся посл этого людямъ, выказывай благородную доврчивость!» — восклицалъ онъ въ горести, сидя съ новыми прiятелями, въ дом Тарасова, за бутылкой вина и разказывая имъ анекдоты про осаду Карса и про воскресшаго солдата. Зажилъ онъ, впрочемъ, отлично. Птицынъ и Варя говорили, что это его настоящее мсто и есть;

Ганя вполн подтвердилъ это. Одна только бдная Нина Александровна горько плакала втихомолку (что даже удивляло домашнихъ) и, вчно хворая, таскалась, какъ только могла чаще, къ мужу на свиданiя въ Измайловскiй полкъ.

Но со времени «случая съ генераломъ», какъ выражался Коля, и вообще съ самаго замужества сестры, Коля почти совсмъ у нихъ отбился отъ рукъ и до того дошелъ, что въ послднее время даже рдко являлся и ночевать въ семью. По слухамъ, онъ завелъ множество новыхъ знакомствъ;

кром того, сталъ слишкомъ извстенъ и въ долговомъ отдленiи. Нина Александровна тамъ безъ него и обойдтись не могла;

дома же его даже и любопытствомъ теперь не безпокоили. Варя, такъ строго обращавшаяся съ нимъ прежде, не подвергала его теперь ни малйшему допросу объ его странствiяхъ;

а Ганя, къ большому удивленiю домашнихъ, говорилъ и даже сходился съ нимъ иногда совершенно дружески, несмотря на всю свою иппохондрiю, чего никогда не бывало прежде, такъ какъ двадцатисемилтнiй Ганя естественно не обращалъ на своего пятнадцатилтняго брата ни малйшаго дружелюбнаго вниманiя, обращался съ нимъ грубо, требовалъ къ нему отъ всхъ домашнихъ одной только строгости и постоянно грозился «добраться до его ушей», что и выводило Колю «изъ послднихъ границъ человческаго терпнiя». Можно было подумать, что теперь Коля иногда даже становился необходимымъ Ган. Его нсколько поразило, что Ганя возвратилъ тогда назадъ деньги;

за это онъ многое былъ готовъ простить ему.

Прошло мсяца три по отъзд князя, и въ семейств Иволгиныхъ услыхали, что Коля вдругъ познакомился съ Епанчиными и очень хорошо принятъ двицами. Варя скоро узнала объ этомъ;

Коля, впрочемъ, познакомился не чрезъ Варю, а «самъ отъ себя». Мало-по-малу его у Епанчиныхъ полюбили. Генеральша была имъ сперва очень недовольна, но вскор стала его ласкать «за откровенность и за то что не льститъ». Что Коля не льстилъ, то это было вполн справедливо;

онъ сумлъ стать у нихъ совершенно на равную и независимую ногу, хоть и читалъ иногда генеральш книги и газеты, — но онъ и всегда бывалъ услужливъ. Раза два онъ жестоко, впрочемъ, поссорился съ Лизаветой Прокофьевной, объявилъ ей, что она деспотка, и что нога его не будетъ въ ея дом.

Въ первый разъ споръ вышелъ изъ-за «женскаго вопроса», а во второй разъ изъ-за вопроса, въ которое время года лучше ловить чижиковъ? Какъ ни невроятно, но генеральша на третiй день посл ссоры прислала ему съ лакеемъ записку, прося непремнно пожаловать;

Коля не ломался и тотчасъ же явился. Одна Аглая была постоянно почему-то не расположена къ нему и обращалась съ нимъ свысока. Ее-то и суждено было отчасти удивить ему. Одинъ разъ, — это было на Святой, — улучивъ минуту наедин, Коля подалъ Агла письмо, сказавъ только, что велно передать ей одной. Аглая грозно оглядла «самонадяннаго мальчишку», но Коля не сталъ ждать и вышелъ. Она развернула записку и прочла:

«Когда-то вы меня почтили вашею довренностью. Можетъ быть, вы меня совсмъ теперь позабыли. Какъ это такъ случилось, что я къ вамъ пишу? Я не знаю;

но у меня явилось неудержимое желанiе напомнить вамъ о себ и именно вамъ. Сколько разъ вы вс три бывали мн очень нужны, но изъ всхъ трехъ я видлъ одну только васъ. Вы мн нужны, очень нужны. Мн нечего писать вамъ о себ, нечего разказывать. Я и не хотлъ того;

мн ужасно бы желалось, чтобы вы были счастливы. Счастливы ли вы? Вотъ это только я и хотлъ вамъ сказать.

«Вашъ братъ Кн. Л. Мышкинъ.» Прочтя эту коротенькую и довольно безтолковую записку, Аглая вся вдругъ вспыхнула и задумалась. Намъ трудно бы было передать теченiе ея мыслей. Между прочимъ, она спросила себя:

«показывать ли кому-нибудь?» Ей какъ-то было стыдно. Кончила, впрочемъ, тмъ, что съ насмшливою и странною улыбкой кинула письмо въ свой столикъ. Назавтра опять вынула и заложила въ одну толстую, переплетенную въ крпкiй корешокъ книгу (она и всегда такъ длала съ своими бумагами, чтобы поскоре найдти когда понадобится). И ужь только чрезъ недлю случилось ей разглядть какая была это книга? Это былъ Донъ- ихотъ Ламанчскiй. Аглая ужасно расхохоталась — неизвстно чему.

Неизвстно тоже, показала ли она свое прiобртенiе которой нибудь изъ сестеръ.

Но когда она еще читала письмо, ей вдругъ пришло въ голову:

неужели же этотъ самонадянный мальчишка и фанфаронишка выбранъ княземъ въ корреспонденты и, пожалуй, чего добраго, единственный его здшнiй корреспондентъ? Хоть и съ видомъ необыкновеннаго пренебреженiя, но все-таки она взяла Колю къ допросу. Но всегда обидчивый «мальчишка» не обратилъ на этотъ разъ ни малйшаго вниманiя на пренебреженiе: весьма коротко и довольно сухо объяснилъ онъ Агла, что хотя онъ и сообщилъ князю на всякiй случай свой постоянный адресъ предъ самымъ выздомъ князя изъ Петербурга и при этомъ предложилъ свои услуги, но что это первая коммиссiя, которую онъ получилъ отъ него, и первая его записка къ нему, а въ доказательство словъ своихъ представилъ и письмо, полученное собственно имъ самимъ.

Аглая не посовстилась и прочла. Въ письм къ Кол было:

«Милый Коля, будьте такъ добры, передайте при семъ прилагаемую и запечатанную записку Агла Ивановн. Будьте здоровы.» «Любящiй васъ Кн. Л. Мышкинъ.» — Все-таки смшно довряться такому пузырю, обидчиво произнесла Аглая, отдавая Кол записку, и презрительно прошла мимо него.

Этого уже Коля не могъ вынести: онъ же какъ нарочно для этого случая выпросилъ у Гани, не объясняя ему причины, надть его совершенно еще новый зеленый шарфъ. Онъ жестоко обидился.

II.

Былъ iюнь въ первыхъ числахъ, и погода стояла въ Петербург уже цлую недлю на рдкость хорошая. У Епанчиныхъ была богатая собственная дача въ Павловск.

Лизавета Прокофьевна вдругъ взволновалась и поднялась;

и двухъ дней не просуетились, перехали.

На другой или на третiй день посл перезда Епанчиныхъ, съ утреннимъ поздомъ изъ Москвы прибылъ и князь Левъ Николаевичъ Мышкинъ. Его никто не встртилъ въ воксал;

но при выход изъ вагона князю вдругъ померещился странный, горячiй взглядъ чьихъ-то двухъ глазъ, въ толп, осадившей прибывшихъ съ поздомъ. Поглядвъ внимательне, онъ уже ничего боле не различилъ. Конечно, только померещилось;

но впечатлнiе осталось непрiятное. Къ тому же князь и безъ того былъ грустенъ и задумчивъ и чмъ-то казался озабоченнымъ.

Извощикъ довезъ его до одной гостиницы, не далеко отъ Литейной. Гостиница была плохенькая. Князь занялъ дв небольшiя комнаты, темныя и плохо меблированныя, умылся, одлся, ничего не спросилъ и торопливо вышелъ, какъ бы боясь потерять время или не застать кого-то дома.

Еслибы кто теперь взглянулъ на него изъ прежде знавшихъ его полгода назадъ въ Петербург, въ его первый прiздъ, то пожалуй бы и заключилъ, что онъ наружностью перемнился гораздо къ лучшему. Но врядъ ли это было такъ. Въ одной одежд была полная перемна: все платье было другое, сшитое въ Москв и хорошимъ портнымъ;

но и въ плать былъ недостатокъ: слишкомъ ужь сшито было по мод (какъ и всегда шьютъ добросовстные, но не очень талантливые портные) и сверхъ того на человка нисколько этимъ не интересующагося, такъ что при внимательномъ взгляд на князя, слишкомъ большой охотникъ посмяться, можетъ-быть, и нашелъ бы чему улыбнуться. Но мало ли отчего бываетъ смшно?

Князь взялъ извощика и отправился на Пески. Въ одной изъ Рождественскихъ улицъ онъ скоро отыскалъ одинъ небольшой деревянный домикъ. Къ удивленiю его, этотъ домикъ оказался красивымъ на видъ, чистенькимъ, содержащимся въ большомъ порядк, съ палисадникомъ, въ которомъ росли цвты. Окна на улицу были отворены, и изъ нихъ слышался рзкiй непрерывный говоръ, почти крикъ, точно кто-нибудь читалъ вслухъ или даже говорилъ рчь;

голосъ прерывался изрдка смхомъ нсколькихъ звонкихъ голосовъ. Князь вошелъ во дворъ, поднялся на крылечко и спросилъ господина Лебедева.

— Да вонъ они, отвчала отворившая дверь кухарка съ засученными по локоть рукавами, ткнувъ пальцемъ въ «гостиную».

Въ этой гостиной, обитой темноголубаго цвта бумагой и убранной чистенько и съ нкоторыми претензiями, то-есть съ круглымъ столомъ и диваномъ, съ бронзовыми часами подъ колпакомъ, съ узенькимъ въ простнк зеркаломъ и съ стариннйшею небольшою люстрой со стеклышками, спускавшеюся на бронзовой цпочк съ потолка, посреди комнаты стоялъ самъ господинъ Лебедевъ, спиной къ входившему князю, въ жилет, но безъ верхняго платья, по лтнему, и бiя себя въ грудь, горько ораторствовалъ на какую-то тему. Слушателями были: мальчикъ лтъ пятнадцати, съ довольно веселымъ и неглупымъ лицомъ и съ книгой въ рукахъ, молодая двушка лтъ двадцати, вся въ траур и съ груднымъ ребенкомъ на рукахъ, тринадцатилтняя двочка, тоже въ траур, очень смявшаяся и ужасно развавшая при этомъ ротъ, и наконецъ одинъ чрезвычайно странный слушатель, лежавшiй на диван малый лтъ двадцати, довольно красивый, черноватый, съ длинными, густыми волосами, съ черными большими глазами, съ маленькими поползновенiями на бакенбарды и бородку. Этотъ слушатель, казалось, часто прерывалъ и оспаривалъ ораторствовавшаго Лебедева;

тому-то, вроятно, и смялась остальная публика.

— Лукьянъ Тимофеичъ, а Лукьянъ Тимофеичъ! Вишь вдь!

Да глянь сюда!... Ну, да пусто бы вамъ совсмъ!

И кухарка ушла, махнувъ руками и разсердившись такъ, что даже вся покраснла.

Лебедевъ оглянулся, и увидвъ князя, стоялъ нкоторое время какъ бы пораженный громомъ, потомъ бросился къ нему съ подобострастною улыбкой, но на дорог опять какъ бы замеръ, проговоривъ впрочемъ:

— Сi-сi-сiятельнйшiй князь!

Но вдругъ, все еще какъ бы не въ силахъ добыть контенансу, оборотился и, ни съ того, ни съ сего, набросился сначала на двушку въ траур, державшую на рукахъ ребенка, такъ что та даже нсколько отшатнулась отъ неожиданности, но тотчасъ же оставивъ ее, накинулся на тринадцатилтнюю двочку, торчавшую на порог въ слдующую комнату и продолжавшую улыбаться остатками еще недавняго смха. Та не выдержала крика и тотчасъ же дала стречка въ кухню;

Лебедевъ даже затопалъ ей вслдъ ногами, для пущей острастки, но встртивъ взглядъ князя, глядвшаго съ замшательствомъ, произнесъ въ объясненiе:

— Для.... почтительности, хе-хе-хе!

— Вы все это напрасно.... началъ было князь.

— Сейчасъ, сейчасъ, сейчасъ.... какъ вихрь!

И Лебедевъ быстро исчезъ изъ комнаты. Князь посмотрлъ въ удивленiи на двушку, на мальчика и на лежавшаго на диван;

вс они смялись. Засмялся и князь.

— Пошелъ фракъ надть, сказалъ мальчикъ.

— Какъ это все досадно, началъ было князь, — а я было думалъ.... скажите, онъ....

— Пьянъ, вы думаете? крикнулъ голосъ съ дивана;

— ни въ одномъ глазу! Такъ разв рюмки три, четыре, ну пять какихъ нибудь есть, да это ужь что жь, — дисциплина.

Князь обратился было къ голосу съ дивана, но заговорила двушка и съ самымъ откровеннымъ видомъ на своемъ миловидномъ лиц сказала:

— Онъ поутру никогда много не пьетъ;

если вы къ нему за какимъ-нибудь дломъ, то теперь и говорите. Самое время. Разв къ вечеру когда воротится, такъ хмленъ;

да и то теперь больше на ночь плачетъ и намъ вслухъ изъ Священнаго Писанiя читаетъ, потому что у насъ матушка пять недль какъ умерла.

— Это онъ потому убжалъ, что ему врно трудно стало вамъ отвчать, засмялся молодой человкъ съ дивана. — Объ закладъ побьюсь, что онъ уже васъ надуваетъ и именно теперь обдумываетъ.

— Всего пять недль! Всего пять недль! подхватилъ Лебедевъ, возвращаясь уже во фрак, мигая глазами и таща изъ кармана платокъ для утирки слезъ: — сироты!

— Да вы что вс въ дырьяхъ-то вышли? сказала двушка: — вдь тутъ за дверью у васъ лежитъ новешенькiй сюртукъ, не видли что ли?

— Молчи, стрекоза! крикнулъ на нее Лебедевъ. — У, ты!

затопалъ было онъ на нее ногами. Но въ этотъ разъ она только разсмялась.

— Вы чего пугаете-то, я вдь не Таня, не побгу. А вотъ Любочку такъ, пожалуй, разбудите, да еще родимчикъ привяжется.... что кричите-то!

— Ни-ни-ни! Типунъ, типунъ.... ужасно испугался вдругъ Лебедевъ, и бросаясь къ спавшему на рукахъ дочери ребенку, нсколько разъ съ испуганнымъ видомъ перекрестилъ его. — Господи, сохрани, Господи, предохрани! Это собственный мой грудной ребенокъ, дочь Любовь, обратился онъ къ князю, — и рождена въ законнйшемъ брак отъ новопреставленной Елены, жены моей, умершей въ родахъ. А эта пиголица есть дочь моя Вра, въ траур... А этотъ, этотъ, о, этотъ...

— Что оскся? крикнулъ молодой человкъ: — да ты продолжай, не конфузься.

— Ваше сiятельство! съ какимъ-то порывомъ воскликнулъ вдругъ Лебедевъ: — про убiйство семейства Жемариныхъ въ газетахъ изволили прослдить?

— Прочелъ, сказалъ князь съ нкоторымъ удивленiемъ.

— Ну, такъ вотъ это подлинный убiйца семейства Жемариныхъ, онъ самый и есть!

— Что вы это? — сказалъ князь.

— То-есть, аллегорически говоря, будущiй второй убiйца будущаго втораго семейства Жемариныхъ, если таковое окажется.

Къ тому и готовится...

Вс засмялись. Князю пришло на умъ, что Лебедевъ и дйствительно, можетъ-быть, жмется и кривляется потому только, что предчувствуя его вопросы, не знаетъ какъ на нихъ отвтить и выгадываетъ время.

— Бунтуетъ! Заговоры составляетъ! кричалъ Лебедевъ, какъ бы уже не въ силахъ сдержать себя: — ну могу-ли я, ну въ прав ли я такого злоязычника, такую, можно сказать, блудницу и изверга за роднаго племянника моего, за единственнаго сына сестры моей Анисьи, покойницы, считать?

— Да перестань, пьяный ты человкъ! Врите ли, князь, теперь онъ вздумалъ адвокатствомъ заниматься, по судебнымъ искамъ ходить;

въ краснорчiе пустился и все высокимъ слогомъ съ дтьми дома говоритъ. Предъ мировыми судьями пять дней тому назадъ говорилъ. И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила, и которую подлецъ ростовщикъ ограбилъ, пятьсотъ рублей у ней, все ея достоянiе, себ присвоилъ, а этого же самаго ростовщика, Зайдлера какого-то, Жида, за то, что пятьдесятъ рублей общалъ ему дать...

— Пятьдесятъ рублей, если выиграю, и только пять, если проиграю, объяснилъ вдругъ Лебедевъ совсмъ другимъ голосомъ чмъ говорилъ досел, а такъ, какъ будто онъ никогда не кричалъ.

— Ну и сбрендилъ, конечно, не старые вдь порядки-то, только тамъ насмялись надъ нимъ. Но онъ собой ужасно доволенъ остался;

вспомните, говоритъ, нелицепрiятные господа судьи, что печальный старецъ, безъ ногъ, живущiй честнымъ трудомъ, лишается послдняго куска хлба;

вспомните мудрые слова законодателя: «Да царствуетъ милость въ судахъ». И врите ли:

каждое утро онъ намъ здсь эту же рчь пересказываетъ, точь-въ точь какъ тамъ ее говорилъ;

пятый разъ сегодня;

вотъ предъ самымъ вашимъ приходомъ читалъ, до того понравилось. Самъ на себя облизывается. И еще кого-то защищать собирается. Вы, кажется, князь Мышкинъ? Коля мн про васъ говорилъ, что умне васъ и на свт еще до сихъ поръ не встрчалъ...

— И нтъ! И нтъ! И умне на свт нтъ! тотчасъ же подхватилъ Лебедевъ.

— Ну, этотъ, положимъ, совралъ. Одинъ васъ любитъ, а другой у васъ заискиваетъ;

а я вамъ вовсе льстить не намренъ, было бы вамъ это извстно. Но не безъ смысла же вы: вотъ разсудите-ка меня съ нимъ. Ну, хочешь, вотъ князь насъ разсудитъ? обратился онъ къ дяд. — Я даже радъ, князь, что вы подвернулись.

— Хочу! ршительно крикнулъ Лебедевъ, и невольно оглянулся на публику, которая начала опять надвигаться.

— Да что у васъ тутъ такое? проговорилъ князь, поморщившись.

У него дйствительно болла голова, къ тому же онъ убждался все больше и больше, что Лебедевъ его надуваетъ и радъ, что отодвигается дло.

— Изложенiе дла. Я его племянникъ, это онъ не солгалъ, хоть и все лжетъ. Я курса не кончилъ, но кончить хочу и на своемъ настою, потому-что у меня есть характеръ. А покамсть, чтобы существовать, мсто одно беру въ двадцать пять рублей на желзной дорог. Сознаюсь, кром того, что онъ мн раза два, три уже помогъ. У меня было двадцать рублей, и я ихъ проигралъ. Ну, врите ли, князь, я былъ такъ подлъ, такъ низокъ, что я ихъ проигралъ!

— Мерзавцу, мерзавцу, которому не слдовало и платить, крикнулъ Лебедевъ.

— Да, мерзавцу, но которому слдовало заплатить, продолжалъ молодой человкъ. — А что онъ мерзавецъ, такъ это и я засвидтельствую, и не по тому одному, что онъ тебя прибилъ.

Это, князь, одинъ забракованный офицеръ, отставной поручикъ изъ прежней Рогожинской компанiи и боксъ преподаетъ. Вс они теперь скитаются, какъ ихъ разогналъ Рогожинъ. Но что хуже всего, такъ это то, что я зналъ про него, что онъ мерзавецъ, негодяй и воришка, и все-таки слъ съ нимъ играть, и что доигрывая послднiй рубль (мы въ палки играли), я про себя думалъ: проиграю, къ дяд Лукьяну подойду, поклонюсь, не откажетъ. Это ужь низость, вотъ это такъ ужь низость! Это ужь подлость сознательная!

— Вотъ это такъ ужь подлость сознательная! повторилъ Лебедевъ.

— Ну, не торжествуй, подожди еще, обидчиво крикнулъ племянникъ: — онъ и радъ. Я явился къ нему, князь, сюда и признался во всемъ;

я поступилъ благородно, я себя не пощадилъ;

я обругалъ себя предъ нимъ какъ только могъ, здсь вс свидтели.

Чтобы занять это мсто на желзной дорог мн непремнно нужно хоть какъ-нибудь экипироваться, потому-что я весь въ лохмотьяхъ. Вотъ, посмотрите на сапоги! Иначе на мсто явиться невозможно, а не явись я къ назначенному сроку, мсто займетъ другой, тогда я опять на экватор и когда-то еще другое мсто сыщу. Теперь я прошу у него всего только пятнадцать рублей и общаюсь, что никогда уже больше не буду просить и сверхъ того въ теченiи первыхъ трехъ мсяцевъ выплачу ему весь долгъ до послдней копйки. Я слово сдержу. Я умю на хлб съ квасомъ цлые мсяцы просидть, потому что у меня есть характеръ. За три мсяца я получу семьдесятъ пять рублей. Съ прежними я долженъ ему буду всего тридцать пять рублей, стало-быть, мн будетъ чмъ заплатить. Ну, пусть проценты назначитъ какiе угодно, чортъ возьми! Не знаетъ онъ что ли меня? спросите его князь: прежде, когда онъ мн помогалъ, платилъ я или нтъ? Отчего же теперь не хочетъ? Разозлился на то, что я этому поручику заплатилъ;

иной нтъ причины! Вотъ каковъ этотъ человкъ, ни себ, ни другимъ!

— И не уходитъ! вскричалъ Лебедевъ: — легъ здсь и не уходитъ.

— Я такъ и сказалъ теб. Не выйду, пока не дашь. Вы что-то улыбаетесь, князь? Кажется, неправымъ меня находите?

— Я не улыбаюсь, но по-моему вы дйствительно нсколько неправы, неохотно отозвался князь.

— Да ужь говорите прямо, что совсмъ не правъ, не виляйте;

что за «нсколько»!

— Если хотите, то и совсмъ неправы.

— Если хочу! Смшно! Да неужели вы думаете, что я и самъ не знаю, что такъ щекотливо поступать, что деньги его, воля его, а съ моей стороны выходитъ насилiе. Но вы, князь.... жизни не знаете.

Ихъ не учи, такъ толку не будетъ. Ихъ надо учить. Вдь совсть у меня чиста;

по совсти, я убытку ему не принесу, я съ процентами возвращу. Нравственное онъ тоже удовлетворенiе получилъ: онъ видлъ мое униженiе. Чего же ему боле? На что же онъ будетъ годиться, пользы-то не принося? Помилуйте, что онъ самъ-то длаетъ? Спросите-ка, что онъ съ другими творитъ и какъ людей надуваетъ? Чмъ онъ домъ этотъ нажилъ? Да я голову на отсченiе дамъ, если онъ васъ уже не надулъ и уже не обдумалъ какъ бы васъ еще дальше надуть! Вы улыбаетесь, не врите?

— Мн кажется, это все не совсмъ подходитъ къ вашему длу, замтилъ князь.

— Я вотъ уже третiй день здсь лежу и чего наглядлся!

кричалъ молодой человкъ, не слушая: — представьте себ, что онъ вотъ этого ангела, вотъ эту двушку, теперь сироту, мою двоюродную сестру, свою дочь, подозрваетъ, у ней каждую ночь милыхъ друзей ищетъ! Ко мн сюда потихоньку приходитъ, подъ диваномъ у меня тоже разыскиваетъ. Съ ума спятилъ отъ мнительности;

во всякомъ углу воровъ видитъ. Всю ночь поминутно вскакиваетъ, то окна смотритъ, хорошо ли заперты, то двери пробуетъ, въ печку заглядываетъ, да этакъ въ ночь-то разъ по семи.

За мошенниковъ въ суд стоитъ, а самъ ночью раза по три молиться встаетъ, вотъ здсь въ зал, на колняхъ, лбомъ и стучитъ по получасу, и за кого-кого не молится, чего-чего не причитаетъ, съ пьяна-то? За упокой души графини Дюбарри молился, я слышалъ своими ушами;

Коля тоже слышалъ: совсмъ съ ума спятилъ!

— Видите, слышите, какъ онъ меня страмитъ, князь!

покраснвъ и дйствительно выходя изъ себя, вскричалъ Лебедевъ.

— А того не знаетъ, что можетъ-быть я, пьяница и потаскунъ, грабитель и лиходй, за одно только и стою, что вотъ этого зубоскала, еще младенца, въ свивальники обертывалъ, да въ корыт мылъ, да у нищей, овдоввшей сестры Анисьи, я, такой же нищiй, по ночамъ просиживалъ, на пролетъ не спалъ, за обоими ими больными ходилъ, у дворника внизу дрова воровалъ, ему псни плъ, въ пальцы прищелкивалъ, съ голоднымъ-то брюхомъ, вотъ и вынянчилъ, вонъ онъ смется теперь надо мной! Да и какое теб дло, еслибъ я и впрямь за упокой графини Дюбарри когда-нибудь однажды лобъ перекрестилъ? Я, князь, четвертаго дня, первый разъ въ жизни, ея жизнеописанiе въ лексикон прочелъ. Да знаешь ли ты, что такое была она, Дюбарри? Говори, знаешь иль нтъ?

— Ну вотъ, ты одинъ только и знаешь? насмшливо, но нехотя, пробормоталъ молодой человкъ.

— Это была такая графиня, которая, изъ позору выйдя, вмсто королевы заправляла, и которой одна великая императрица, въ собственноручномъ письм своемъ, «ma cousine» написала.

Кардиналъ, нунцiй папскiй, ей, на леве-дю-руа (знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженныя ея ножки самъ вызвался надть, да еще за честь почитая, — этакое-то высокое и святйшее лицо! Знаешь ты это? По лицу вижу, что не знаешь! Ну, какъ она померла? Отвчай, коли знаешь!

— Убирайся! Присталъ.

— Умерла она такъ, что посл этакой-то чести, этакую бывшую властелинку, потащилъ на гильйотину палачъ Самсонъ, за невинно, на потху пуасардокъ парижскихъ, а она и не понимаетъ, что съ ней происходитъ, отъ страху. Видитъ, что онъ ее за шею подъ ножъ нагибаетъ и пинками подталкиваетъ, — т-то смются, — и стала кричать: «Encore un moment, monsieur le boureau, encore un moment!» Что и означаетъ: «Минуточку одну еще повремените, господинъ буро, всего одну!» И вотъ за эту-то минуточку ей, можетъ, Господь и проститъ, ибо дальше этакого мизера съ человческою душой вообразить невозможно. Ты знаешь ли, что значитъ слово мизеръ? Ну, такъ вотъ онъ самый мизеръ и есть. Отъ этого графининаго крика, объ одной минуточк, я какъ прочиталъ, у меня точно сердце захватило щипцами. И что теб въ томъ, червякъ, что я, ложась на ночь спать, на молитв вздумалъ ее, гршницу великую, помянуть. Да потому, можетъ, и помянулъ, что за нее, съ тхъ поръ какъ земля стоитъ, наврно никто никогда и лба не перекрестилъ, да и не подумалъ о томъ. Анъ ей и прiятно станетъ на томъ свт почувствовать, что нашелся такой же гршникъ, какъ и она, который и за нее хоть одинъ разъ на земл помолился. Ты чего смешься-то? Не вришь, атеистъ. А ты почемъ знаешь? Да и то совралъ, если ужь подслушалъ меня: я не просто за одну графиню Дюбарри молился;

я причиталъ такъ:

«упокой Господи душу великой гршницы графини Дюбарри и всхъ ей подобныхъ», а ужь это совсмъ другое;

ибо много таковыхъ гршницъ великихъ, и образцовъ перемны фортуны, и вытерпвшихъ, которыя тамъ теперь мятутся и стонутъ, и ждутъ;

да я и за тебя, и за такихъ же какъ-ты, теб подобныхъ, нахаловъ и обидчиковъ, тогда же молился, если ужь взялся подслушивать, какъ я молюсь....

— Ну, довольно, полно, молись за кого хочешь, чортъ съ тобой, раскричался! досадливо перебилъ племянникъ. — Вдь онъ у насъ преначитанный, вы, князь, не знали? прибавилъ онъ съ какою то неловкою усмшкой: — все теперь разныя вотъ этакiя книжки да мемуары читаетъ.

— Вашъ дядя все-таки... не безсердечный-же человкъ, нехотя замтилъ князь. Ему этотъ молодой человкъ становился весьма противенъ.

— Да вы его у насъ, пожалуй, этакъ захвалите! Видите, ужь онъ и руку къ сердцу, и ротъ въ жицу, тотчасъ разлакомился. Не безсердечный-то, пожалуй, да плутъ, вотъ бда;

да къ тому-же еще и пьянъ, весь развинтился, какъ и всякiй нсколько лтъ пьяный человкъ, оттого у него все и скрипитъ. Дтей-то онъ любитъ положимъ, тетку покойницу уважалъ... Меня даже любитъ и вдь въ завщанiи, ей Богу, мн часть оставилъ...

— Н-ничего не оставлю! съ ожесточенiемъ вскричалъ Лебедевъ.

— Послушайте, Лебедевъ, твердо сказалъ князь, отворачиваясь отъ молодаго человка, — я вдь знаю по опыту, что вы человкъ дловой, когда захотите... У меня теперь времени очень мало, и если вы... Извините, какъ васъ по имени-отчеству, я забылъ?

— Ти-ти-Тимоей.

— И?

— Лукьяновичъ.

Вс бывшiе въ комнат опять разсмялись.

— Совралъ! крикнулъ племянникъ: — и тутъ совралъ! Его, князь, зовутъ вовсе не Тимофей Лукьяновичъ, а Лукьянъ Тимофеевичъ! Ну зачмъ, скажи, ты совралъ? Ну не все ли равно теб, что Лукьянъ, что Тимофей, и что князю до этого? Вдь изъ повадки одной только и вретъ, увряю васъ!

— Неужели правда? въ нетерпнiи спросилъ князь.

— Лукьянъ Тимофеевичъ, дйствительно, согласился и законфузился Лебедевъ, покорно опуская глаза и опять кладя руку на сердце.

— Да зачмъ же вы это, ахъ Боже мой!

— Изъ самоумаленiя, прошепталъ Лебедевъ, все боле и покорне поникая своею головой.

— Эхъ, какое тутъ самоумаленiе! Еслибъ я только зналъ гд теперь Колю найдти! сказалъ князь и повернулся было уходить.

— Я вамъ скажу гд Коля, вызвался опять молодой человкъ.

— Ни-ни-ни! вскинулся и засуетился въ попыхахъ Лебедевъ.

— Коля здсь ночевалъ, но наутро пошелъ своего генерала разыскивать, котораго вы изъ «отдленiя», князь, Богъ знаетъ для чего, выкупили. Генералъ еще вчера общалъ сюда же ночевать пожаловать, да не пожаловалъ. Вроятне всего въ гостиниц «Всы», тутъ очень недалеко, заночевалъ. Коля, стало-быть, тамъ, или въ Павловск, у Епанчиныхъ. У него деньги были, онъ еще вчера хотлъ хать. Итакъ, стало-быть, въ «Всахъ» или въ Павловск.

— Въ Павловск, въ Павловск!... А мы сюда, сюда, въ садикъ и... кофейку...

И Лебедевъ потащилъ князя за руку. Они вышли изъ комнаты, прошли дворикъ и вошли въ калитку. Тутъ дйствительно былъ очень маленькiй и очень миленькiй садикъ, въ которомъ благодаря хорошей погод, уже распустились вс деревья. Лебедевъ посадилъ князя на зеленую деревянную скамейку, за зеленый вдланный въ землю столъ, и самъ помстился напротивъ него. Чрезъ минуту, дйствительно, явился и кофей. Князь не отказался. Лебедевъ подобострастно и жадно продолжалъ засматривать ему въ глаза.

— Я и не зналъ, что у васъ такое хозяйство, сказалъ князь, съ видомъ человка, думающаго совсмъ о другомъ.

— Си-сироты, началъ было, покоробившись, Лебедевъ, но прiостановился: князь разсянно смотрлъ предъ собой и ужь конечно забылъ свой вопросъ. Прошло еще съ минуту;

Лебедевъ высматривалъ и ожидалъ.

— Ну, что же? сказалъ князь, какъ бы очнувшись: — ахъ да!

Вдь вы знаете сами, Лебедевъ, въ чемъ наше дло: я прiхалъ по вашему же письму. Говорите.

Лебедевъ смутился, хотлъ что-то сказать, но только заикнулся: ничего не выговорилось. Князь подождалъ и грустно улыбнулся.

— Кажется, я очень хорошо васъ понимаю, Лукьянъ Тимофеевичъ: вы меня, наврно, не ждали. Вы думали, что я изъ моей глуши не подымусь по вашему первому увдомленiю, и написали для очистки совсти. А я вотъ и прiхалъ. Ну, полноте, не обманывайте. Полноте служить двумъ господамъ. Рогожинъ здсь уже три недли, я все знаю. Успли вы ее продать ему какъ въ тогдашнiй разъ, или нтъ? Скажите правду.

— Извергъ самъ узналъ, самъ.

— Не браните его;

онъ, конечно, съ вами поступилъ дурно...

— Избилъ, избилъ! подхватилъ съ ужаснйшимъ жаромъ Лебедевъ: — и собакой въ Москв травилъ, по всей улиц, борзою сукой. Ужастенная сука.

— Вы меня за маленькаго принимаете, Лебедевъ. Скажите, серiозно она оставила его теперь-то, въ Москв то?

— Серiозно, серiозно, опять изъ-подъ самаго внца. Тотъ уже минуты считалъ, а она сюда въ Петербургъ и прямо ко мн: «Спаси, сохрани, Лукьянъ, и князю не говори...» Она князь, васъ еще боле его боится, и здсь — премудрость!

И Лебедевъ лукаво приложилъ палецъ къ лбу.

— А теперь вы ихъ опять свели?

— Сiятельнйшiй князь, какъ могъ... какъ могъ я не допустить?

— Ну, довольно, я самъ все узнаю. Скажите только гд теперь она? У него?

— О, нтъ! Ни-ни! Еще сама по себ. Я, говоритъ, свободна, и знаете, князь, сильно стоитъ на томъ, я, говоритъ, еще совершенно свободна! Все еще на Петербургской, въ дом моей свояченицы проживаетъ, какъ и писалъ я вамъ.

— И теперь тамъ?

— Тамъ, если не въ Павловск, по хорошей погод, у Дарьи Алексевны на дач. Я, говоритъ, совершенно свободна;

еще вчера Николаю Ардалiоновичу про свою свободу много хвалилась.

Признакъ дурной-съ!

И Лебедевъ осклабился.

— Коля часто у ней?

— Легкомысленъ и непостижимъ, и не секретенъ.

— Тамъ давно были?

— Каждый день, каждый день.

— Вчера, стало-быть?

— Н-нтъ;

четвертаго дня-съ.

— Какъ жаль, что вы немного выпили, Лебедевъ! А то бы я васъ спросилъ.

— Ни-ни-ни, ни въ одномъ глазу!

Лебедевъ такъ и наставился.

— Скажите мн, какъ вы ее оставили?

— И-искательна....

— Искательна?

— Какъ бы все ищетъ чего-то, какъ бы потеряла что-то. О предстоящемъ же брак даже мысль омерзла и за обидное принимаетъ. О немъ же самомъ какъ объ апельсинной корк помышляетъ, не боле, то-есть и боле, со страхомъ и ужасомъ, даже говорить запрещаетъ, а видятся разв только что по необходимости.... и онъ это слишкомъ чувствуетъ! А не миновать съ!... Безпокойна, насмшлива, двуязычна, вскидчива....

— Двуязычна и вскидчива?

— Вскидчива;

ибо вмал не вцпилась мн прошлый разъ въ волосы за одинъ разговоръ. Апокалипсисомъ сталъ отчитывать.

— Какъ такъ? переспросилъ князь, думая, что ослышался.

— Чтенiемъ Апокалипсиса. Дама съ воображенiемъ безпокойнымъ, хе-хе! И къ тому же вывелъ наблюденiе, что къ темамъ серiознымъ, хотя бы и постороннимъ, слишкомъ наклонна.

Любитъ, любитъ и даже за особое уваженiе къ себ принимаетъ.

Да-съ. Я же въ толкованiи Апокалипсиса силенъ и толкую пятнадцатый годъ. Согласилась со мной, что мы при третьемъ кон, ворономъ, и при всадник, имющемъ мру въ рук своей, такъ какъ все въ ныншнiй вкъ на мр и на договор, и вс люди своего только права и ищутъ: «мра пшеницы за денарiй и три мры ячменя за денарiй».... да еще духъ свободный и сердце чистое, и тло здравое, и вс дары Божiи при этомъ хотятъ сохранить. Но на единомъ прав не сохранятъ, и за симъ послдуетъ конь блдный и тотъ, коему имя Смерть, а за нимъ уже адъ.... Объ этомъ, сходясь, и толкуемъ, и — сильно подйствовало.

— Вы сами такъ вруете? спросилъ князь, страннымъ взглядомъ оглянувъ Лебедева.

— Врую и толкую. Ибо нищъ и нагъ, и атомъ въ коловращенiи людей. И кто почтитъ Лебедева? Всякъ изощряется надъ нимъ и всякъ вмал не пинкомъ сопровождаетъ его. Тутъ же, въ толкованiи семъ, я равенъ вельмож. Ибо умъ! И вельможа затрепеталъ у меня.... на кресл своемъ, осязая умомъ. Его высокопревосходительство, Нилъ Алексевичъ, третьяго года, передъ Святой, прослышали, — когда я еще служилъ у нихъ въ департамент, — и нарочно потребовали меня изъ дежурной къ себ въ кабинетъ чрезъ Петра Захарыча, и вопросили наедин:

«правда ли, что ты профессоръ Антихриста?» И не потаилъ: «азъ есмь», говорю, и изложилъ, и представилъ, и страха не смягчилъ, но еще мысленно, развернувъ аллегорическiй свитокъ, усилилъ и цифры подвелъ. И усмхались, но на цифрахъ и на подобiяхъ стали дрожать, и книгу просили закрыть, и уйдти, и награжденiе мн къ Святой назначили, а на оминой Богу душу отдали.

— Что вы, Лебедевъ?

— Какъ есть. Изъ коляски упали посл обда... височкомъ о тумбочку, и какъ ребеночекъ, какъ ребеночекъ, тутъ же и отошли.

Семьдесятъ три года по формуляру значилось;

красненькiй, сденькiй, весь духами опрысканный, и все бывало улыбались, все улыбались, словно ребеночекъ. Вспомнили тогда Петръ Захарычъ:

«это ты предрекъ», говоритъ.

Князь сталъ вставать. Лебедевъ удивился и даже былъ озадаченъ, что князь уже встаетъ.

— Равнодушны ужь очень стали-съ, хе-хе! подобострастно осмлился онъ замтить.

— Право, я чувствую себя не такъ здоровымъ, у меня голова тяжела отъ дороги, что ль, отвчалъ князь, нахмурясь.

— На дачку бы вамъ-съ, робко подвелъ Лебедевъ.

Князь стоялъ, задумавшись.

— Я вотъ и самъ, дня три переждавъ, со всми домочадцами на дачу, чтобъ и новорожденнаго птенца сохранить и здсь въ домишк тмъ временемъ все поисправить. И тоже въ Павловскъ.

— И вы тоже въ Павловскъ? спросилъ вдругъ князь. — Да что это, здсь вс, что ли, въ Павловскъ? И у васъ, вы говорите, тамъ своя дача есть?

— Въ Павловскъ не вс-съ. А мн Иванъ Петровичъ Птицынъ уступилъ одну изъ дачъ, дешево ему доставшихся. И хорошо, и возвышенно, и зелено, и дешево, и бонтонно, и музыкально, и вотъ потому и вс въ Павловскъ. Я, впрочемъ, во флигелечк, а собственно дачку...

— Отдали?

— Н-н-нтъ. Не... не совсмъ-съ.

— Отдайте мн, вдругъ предложилъ князь.

Кажется, къ тому только и подводилъ Лебедевъ. У него эта идея три минуты назадъ въ голов мелькнула. А между тмъ въ жильц онъ уже не нуждался;

дачный наемщикъ уже былъ у него и самъ извстилъ, что дачу, можетъ-быть, и займетъ. Лебедевъ же зналъ утвердительно, что не «можетъ-быть», а наврно займетъ. Но теперь у него вдругъ мелькнула одна, по его разчету, очень плодотворная мысль, передать дачу князю, пользуясь тмъ, что прежнiй наемщикъ выразился неопредлительно. «Цлое столкновенiе и цлый новый оборотъ дла» представился вдругъ воображенiю его. Предложенiе князя онъ принялъ чуть не съ восторгомъ, такъ что на прямой вопросъ его о цн даже замахалъ руками.

— Ну, какъ хотите;

я справлюсь;

своего не потеряете.

Оба они уже выходили изъ сада.

— А я бы вамъ.... я бы вамъ.... еслибы захотли, я бы вамъ кое-что весьма интересное, высокочтимый князь, могъ бы сообщить, къ тому же предмету относящееся, пробормоталъ Лебедевъ, на радости увиваясь сбоку около князя.

Князь прiостановился.

— У Дарьи Алексевны тоже въ Павловск дачка-съ.

— Ну?

— А извстная особа съ ней прiятельница и, повидимому, часто намрена посщать ее въ Павловск. Съ цлью.

— Ну?

— Аглая Ивановна....

— Ахъ, довольно, Лебедевъ! съ какимъ-то непрiятнымъ ощущенiемъ перебилъ князь, точно дотронулись до его больнаго мста. — Все это... не такъ. Скажите лучше, когда перезжаете?

Мн чмъ скоре тмъ лучше, потому что я въ гостиниц....

Разговаривая, они вышли изъ сада, и не заходя въ комнаты, перешли дворикъ и подошли къ калитк.

— Да чего лучше, вздумалъ, наконецъ, Лебедевъ, — перезжайте ко мн прямо изъ гостиницы, сегодня же, а послзавтра мы вс вмст и въ Павловскъ.

— Я увижу, сказалъ князь задумчиво, и вышелъ за ворота.

Лебедевъ посмотрлъ ему вслдъ. Его поразила внезапная разсянность князя. Выходя, онъ забылъ даже сказать «прощайте», даже головой не кивнулъ, что не совмстно было съ извстною Лебедеву вжливостью и внимательностью князя.

III.

Былъ уже двнадцатый часъ. Князь зналъ, что у Епанчиныхъ въ город онъ можетъ застать теперь одного только генерала, по служб, да и то наврядъ. Ему подумалось, что генералъ, пожалуй, еще возьметъ его и тотчасъ же отвезетъ въ Павловскъ, а ему до того времени очень хотлось сдлать одинъ визитъ. На рискъ опоздать къ Епанчинымъ и отложить свою поздку въ Павловскъ до завтра, князь ршился идти разыскивать домъ, въ который ему такъ хотлось зайдти.

Визитъ этотъ былъ для него, впрочемъ, въ нкоторомъ отношенiи рискованнымъ. Онъ затруднялся и колебался. Онъ зналъ про домъ, что онъ находится въ Гороховой, неподалеку отъ Садовой, и положилъ идти туда, въ надежд, что дойдя до мста, онъ успетъ наконецъ ршиться окончательно.

Подходя къ перекрестку Гороховой и Садовой, онъ самъ удивился своему необыкновенному волненiю;

онъ и не ожидалъ, что у него съ такою болью будетъ биться сердце. Одинъ домъ, вроятно по своей особенной физiономiи, еще издали сталъ привлекать его вниманiе, и князь помнилъ потомъ, что сказалъ себ: «Это наврно тотъ самый домъ.» Съ необыкновеннымъ любопытствомъ подходилъ онъ проврить свою догадку;

онъ чувствовалъ, что ему почему-то будетъ особенно непрiятно, если онъ угадалъ. Домъ этотъ былъ большой, мрачный, въ три этажа, безъ всякой архитектуры, цвту грязно-зеленаго. Нкоторые, очень впрочемъ не многiе дома въ этомъ род, выстроенные въ конц прошлаго столтiя, уцлли именно въ этихъ улицахъ Петербурга (въ которомъ все такъ скоро мняется) почти безъ перемны. Строены они прочно, съ толстыми стнами и съ чрезвычайно рдкими окнами;

въ нижнемъ этаж окна иногда съ ршетками. Большею частью внизу мняльная лавка.

Скопецъ, засдающiй въ лавк, нанимаетъ вверху. И снаружи, и внутри, какъ-то негостепрiимно и сухо, все какъ будто скрывается и таится, а почему такъ кажется по одной физiономiи дома, — было бы трудно объяснить. Архитектурныя сочетанiя линiй имютъ, конечно, свою тайну. Въ этихъ домахъ проживаютъ почти исключительно одни торговые. Подойдя къ воротамъ и взглянувъ на надпись, князь прочелъ: «Домъ потомственнаго почетнаго гражданина Рогожина».

Переставъ колебаться, онъ отворилъ стеклянную дверь, которая шумно за нимъ захлопнулась, и сталъ всходить по парадной лстниц во второй этажъ. Лстница была темная, каменная, грубаго устройства, а стны ея окрашены красною краской. Онъ зналъ, что Рогожинъ съ матерью и братомъ занимаетъ весь второй этажъ этого скучнаго дома. Отворившiй князю человкъ провелъ его безъ доклада и велъ долго;

проходили они и одну парадную залу, которой стны были «подъ мраморъ», со штучнымъ, дубовымъ поломъ и съ мебелью двадцатыхъ годовъ, грубою и тяжеловсною, проходили и какiя-то маленькiя клтушки, длая крючки и зигзаги, поднимаясь на дв, на три ступени и на столько же спускаясь внизъ, и наконецъ постучались въ одну дверь.

Дверь отворилъ самъ Паренъ Семенычъ;

увидвъ князя, онъ до того поблднлъ и остолбенлъ на мст, что нкоторое время похожъ былъ на каменнаго истукана, смотря своимъ неподвижнымъ и испуганнымъ взглядомъ и скрививъ ротъ въ какую-то въ высшей степени недоумвающую улыбку, — точно въ посщенiи князя онъ находилъ что-то невозможное и почти чудесное. Князь хоть и ожидалъ чего-нибудь въ этомъ род, но даже удивился.

— Паренъ, можетъ, я не кстати, я вдь и уйду, проговорилъ онъ наконецъ въ смущенiи.

— Кстати! кстати! опомнился наконецъ Паренъ: — милости просимъ, входи!

Они говорили другъ другу ты. Въ Москв имъ случалось сходиться часто и подолгу, было даже нсколько мгновенiй въ ихъ встрчахъ, слишкомъ памятно запечатлвшихся другъ у друга въ сердц. Теперь же они мсяца три слишкомъ какъ не видались.

Блдность и какъ бы мелкая, бглая судорога все еще не покидали лица Рогожина. Онъ хоть и позвалъ гостя, но необыкновенное смущенiе его продолжалось. Пока онъ подводилъ князя къ кресламъ и усаживалъ его къ столу, тотъ случайно обернулся къ нему и остановился подъ впечатлнiемъ чрезвычайно страннаго и тяжелаго его взгляда. Что-то какъ бы пронзило князя и вмст съ тмъ какъ бы что-то ему припомнилось — недавнее, тяжелое, мрачное. Не садясь и остановившись неподвижно, онъ нкоторое время смотрлъ Рогожину прямо въ глаза;

они еще какъ бы сильне блестнули въ первое мгновенiе. Наконецъ Рогожинъ усмхнулся, но нсколько смутившись и какъ бы потерявшись.

— Что ты такъ смотришь пристально? пробормоталъ онъ: — садись!

Князь слъ.

— Паренъ, сказалъ онъ, — скажи мн прямо, зналъ ты, что я прiду сегодня въ Петербургъ, или нтъ?

— Что ты прiдешь, я такъ и думалъ, и видишь, не ошибся, прибавилъ тотъ, язвительно усмхнувшись, — но почемъ я зналъ, что ты сегодня прiдешь?

Нкоторая рзкая порывчатость и странная раздражительность вопроса, заключавшагося въ отвт, еще боле поразили князя.

— Да хоть бы и зналъ, что сегодня, изъ-за чего же такъ раздражаться? тихо промолвилъ князь въ смущенiи.

— Да ты къ чему спрашиваешь-то?

— Давеча, выходя изъ вагона, я увидлъ пару совершенно такихъ же глазъ, какими ты сейчасъ сзади поглядлъ на меня.

— Вона! Чьи же были глаза-то? подозрительно пробормоталъ Рогожинъ. Князю показалось, что онъ вздрогнулъ.

— Не знаю;

въ толп, мн даже кажется, что померещилось;

мн начинаетъ все что-то мерещиться. Я, братъ Паренъ, чувствую себя почти въ род того, какъ бывало со мной лтъ пять назадъ, еще когда припадки приходили.

— Что жь, можетъ и померещилось;

я не знаю.... бормоталъ Паренъ.

Ласковая улыбка на лиц его очень не шла къ нему въ эту минуту, точно въ этой улыбк что-то сломалось, и какъ будто Паренъ никакъ не въ силахъ былъ склеить ее, какъ ни пытался.

— Что жь, опять за границу что ли? спросилъ онъ и вдругъ прибавилъ: — А помнишь, какъ мы въ вагон, по осени, изъ Пскова хали, я сюда, а ты.... въ плащ-то, помнишь, штиблетишки-то?

И Рогожинъ вдругъ засмялся, въ этотъ разъ съ какою-то откровенною злобой, и точно обрадовавшись, что удалось хоть чмъ-нибудь ее выразить.

— Ты здсь совсмъ поселился? спросилъ князь, оглядывая кабинетъ.

— Да, я у себя. Гд же мн и быть-то?

— Давно мы не видались. Про тебя я такiя вещи слышалъ, что какъ будто и не ты.

— Мало ли что не наскажутъ, сухо замтилъ Рогожинъ.

— Однако же ты всю компанiю разогналъ;

самъ вотъ въ родительскомъ дом сидишь, не проказишь. Что жь, хорошо. Домъ то твой или вашъ общiй?

— Домъ матушкинъ. Къ ней сюда чрезъ корридоръ.

— А гд братъ твой живетъ?

— Братъ Семенъ Семенычъ во флигел.

— Семейный онъ?

— Вдовый. Теб для чего это надо?

Князь поглядлъ и не отвтилъ;

онъ вдругъ задумался и, кажется, не слыхалъ вопроса. Рогожинъ не настаивалъ и выжидалъ.

Помолчали.

— Я твой домъ сейчасъ, подходя, за сто шаговъ угадалъ, сказалъ князь.

— Почему такъ?

— Не знаю совсмъ. Твой домъ иметъ физiономiю всего вашего семейства и всей вашей рогожинской жизни, а спроси, почему я этакъ заключилъ, — ничмъ объяснить не могу. Бредъ, конечно. Даже боюсь, что это меня такъ безпокоитъ. Прежде и не вздумалъ бы, что ты въ такомъ дом живешь, а какъ увидалъ его, такъ сейчасъ и подумалось: «да вдь такой точно у него и долженъ быть домъ!» — Вишь! неопредленно усмхнулся Рогожинъ, не совсмъ понимая неясную мысль князя. — Этотъ домъ еще ддушка строилъ, замтилъ онъ. — Въ немъ все скопцы жили, Хлудяковы, да и теперь у насъ нанимаютъ.

— Мракъ-то какой. Мрачно ты сидишь, сказалъ князь, оглядывая кабинетъ.

Это была большая комната, высокая, темноватая, заставленная всякою мебелью, — большею частью большими дловыми столами, бюро, шкафами, въ которыхъ хранились дловыя книги и какiя-то бумаги. Красный, широкiй сафьянный диванъ очевидно служилъ Рогожину постелью. Князь замтилъ на стол, за который усадилъ его Рогожинъ, дв-три книги;

одна изъ нихъ, Исторiя Соловьева, была развернута и заложена отмткой.

По стнамъ висло въ тусклыхъ золоченыхъ рамахъ нсколько масляныхъ картинъ, темныхъ, закоптлыхъ и на которыхъ очень трудно было что-нибудь разобрать. Одинъ портретъ во весь ростъ привлекъ на себя вниманiе князя: онъ изображалъ человка лтъ пятидесяти, въ сюртук покроя нмецкаго, но длиннополомъ, съ двумя медалями на ше, съ очень рдкою и коротенькою сдоватою бородкой, со сморщеннымъ и желтымъ лицомъ, съ подозрительнымъ, скрытнымъ и скорбнымъ взглядомъ.

— Это ужь не отецъ ли твой? спросилъ князь.

— Онъ самый и есть, отвчалъ съ непрiятною усмшкой Рогожинъ, точно готовясь къ немедленной безцеремонной какой нибудь шутк насчетъ покойнаго своего родителя.

— Онъ былъ вдь не изъ старообрядцевъ?

— Нтъ, ходилъ въ церковь, а это правда, говорилъ, что по старой вр правильне. Скопцовъ тоже уважалъ очень. Это вотъ его кабинетъ и былъ. Ты почему спросилъ по старой ли вр?

— Свадьбу-то здсь справлять будешь?

— З-здсь, отвтилъ Рогожинъ, чуть не вздрогнувъ отъ неожиданнаго вопроса.

— Скоро у васъ?

— Самъ знаешь, отъ меня ли зависитъ?

— Паренъ, я теб не врагъ и мшать теб ни въ чемъ не намренъ. Это я теперь повторяю такъ же, какъ заявлялъ и прежде, одинъ разъ, въ такую же почти минуту. Когда въ Москв твоя свадьба шла, я теб не мшалъ, ты знаешь. Въ первый разъ она сама ко мн бросилась, чуть не изъ-подъ внца, прося «спасти» ее отъ тебя. Я ея собственныя слова теб повторяю. Потомъ и отъ меня убжала;

ты опять ее разыскалъ и къ внцу повелъ, и вотъ, говорятъ, она опять отъ тебя убжала сюда. Правда ли это? Мн такъ Лебедевъ далъ знать, я потому и прiхалъ. А о томъ, что у васъ опять здсь сладилось, я только вчера въ вагон въ первый разъ узналъ отъ одного изъ твоихъ прежнихъ прiятелей, отъ Залежева, если хочешь знать. халъ же я сюда имя намренiе: я хотлъ ее, наконецъ, уговорить за границу похать, для поправленiя здоровья;

она очень разстроена и тломъ, и душой, головой особенно, и, по-моему, въ большомъ уход нуждается.

Самъ я за границу ее сопровождать не хотлъ, а имлъ въ виду все это безъ себя устроить. Говорю теб истинную правду. Если совершенная правда, что у васъ опять это дло сладилось, то я и на глаза ей не покажусь, да и къ теб больше никогда не приду. Ты самъ знаешь, что я тебя не обманываю, потому что всегда былъ откровененъ съ тобой. Своихъ мыслей объ этомъ я отъ тебя никогда не скрывалъ и всегда говорилъ, что за тобою ей непремнная гибель.

Теб тоже погибель.... можетъ-быть, еще пуще чмъ ей. Еслибы вы опять разошлись, то я былъ бы очень доволенъ;

но разстраивать и разлаживать васъ самъ я не намренъ. Будь же спокоенъ и не подозрвай меня. Да и самъ ты знаешь: былъ ли я когда-нибудь твоимъ настоящимъ соперникомъ, даже и тогда, когда она ко мн убжала. Вотъ ты теперь засмялся;

я знаю чему ты усмхнулся.

Да, мы жили тамъ розно и въ разныхъ городахъ, и ты все это знаешь наврно. Я вдь теб ужь и прежде растолковалъ, что я ее «не любовью люблю, а жалостью». Я думаю, что я это точно опредляю. Ты говорилъ тогда, что эти слова мои понялъ;

правда ли? понялъ ли? Вонъ какъ ты ненавистно смотришь! Я тебя успокоить пришелъ, потому что и ты мн дорогъ. Я очень тебя люблю, Паренъ. А теперь уйду и никогда не приду. Прощай.

Князь всталъ.

— Посиди со мной, тихо сказалъ Паренъ, не подымаясь съ мста и склонивъ голову на правую ладонь: — я тебя давно не видалъ.

Князь слъ. Оба опять замолчали.

— Я, какъ тебя нтъ предо мною, то тотчасъ же къ теб злобу и чувствую, Левъ Николаевичъ. Въ эти три мсяца, что я тебя не видалъ, каждую минуту на тебя злобился, ей-Богу. Такъ бы тебя взялъ и отравилъ чмъ-нибудь! Вотъ какъ. Теперь ты четверти часа со мной не сидишь, а ужь вся злоба моя проходитъ, и ты мн опять попрежнему любъ. Посиди со мной....

— Когда я съ тобой, то ты мн вришь, а когда меня нтъ, то сейчасъ перестаешь врить и опять подозрваешь. Въ батюшку ты!

дружески усмхнувшись и стараясь скрыть свое чувство, отвчалъ князь.

— Я твоему голосу врю, какъ съ тобой сижу. Я вдь понимаю же, что насъ съ тобой нельзя равнять, меня да тебя...

— Зачмъ ты это прибавилъ? И вотъ опять раздражился, сказалъ князь, дивясь на Рогожина.

— Да ужь тутъ, братъ, не нашего мннiя спрашиваютъ, отвчалъ тотъ, — тутъ безъ насъ положили. Мы вотъ и любимъ тоже порозну, во всемъ, то-есть, разница, продолжалъ онъ тихо и помолчавъ. — Ты вотъ жалостью, говоришь, ее любишь. Никакой такой во мн нтъ къ ней жалости. Да и ненавидитъ она меня пуще всего. Она мн теперь во сн снится каждую ночь: все что она съ другимъ надо мной смется. Такъ оно, братъ, и есть. Со мной къ внцу идетъ, а и думать-то обо мн позабыла, точно башмакъ мняетъ. Вришь ли, пять дней ея не видалъ, потому что хать къ ней не смю;

спроситъ: «зачмъ пожаловалъ?» Мало она меня срамила....

— Какъ срамила? Что ты?

— Точно не знаетъ! Да вдь вотъ съ тобою же отъ меня бжала «изъ-подъ внца», самъ сейчасъ выговорилъ.

— Вдь ты же самъ не вришь, что....

— Разв она съ офицеромъ, съ Земтюжниковымъ, въ Москв меня не срамила? Наврно знаю, что срамила, и ужь посл того какъ внцу сама назначила срокъ.

— Быть не можетъ! вскричалъ князь.

— Врно знаю, съ убжденiемъ подтвердилъ Рогожинъ. — Что, не такая, что ли? Это, братъ, нечего и говорить, что не такая.

Одинъ это только вздоръ. Съ тобой она будетъ не такая, и сама, пожалуй, этакому длу ужаснется, а со мной вотъ именно такая.

Вдь ужь такъ. Какъ на послднюю самую шваль на меня смотритъ.

Съ Келлеромъ, вотъ съ этимъ офицеромъ, что боксомъ дрался, такъ наврно знаю для одного смху надо мной сочинила.... Да ты не знаешь еще, что она надо мной въ Москв выдлывала! А денегъ-то, денегъ сколько я перевелъ...

— Да.... какже ты теперь женишься!... Какъ потомъ-то будешь? съ ужасомъ спросилъ князь.

Рогожинъ тяжело и страшно поглядлъ на князя и ничего не отвтилъ.

— Я теперь ужь пятый день у ней не былъ, продолжалъ онъ, помолчавъ съ минуту. — Все боюсь, что выгонитъ. Я, говоритъ, еще сама себ госпожа;

захочу, такъ и совсмъ тебя прогоню, а сама за границу поду (это ужь она мн говорила, что за границу-то подетъ, замтилъ онъ какъ бы въ скобкахъ, и какъ-то особенно поглядвъ въ глаза князю);

иной разъ, правда, только пужаетъ, все ей смшно на меня отчего-то. А въ другой разъ и въ самомъ дл нахмурится, насупится, слова не выговоритъ;

я вотъ этого-то и боюсь. Ономнясь подумалъ: стану прiзжать не съ пустыми руками, — такъ только ее насмшилъ, а потомъ и въ злость даже вошла.

Горничной Катьк такую мою одну шаль подарила, что хоть и въ роскоши она прежде живала, а можетъ, такой еще и не видывала. А о томъ, когда внчаться, и заикнуться нельзя. Какой тутъ женихъ, когда и просто прiхать боится? Вотъ и сижу, а не въ терпежъ станетъ, такъ тайкомъ да крадучись мимо дома ея по улиц и хожу, или за угломъ гд прячусь. Ономнясь чуть не до-свту близь воротъ ея продежурилъ, — померещилось что-то мн тогда. А она, знать, подглядла въ окошко: «что же бы ты, говоритъ, со мной сдлалъ, кабы обманъ увидалъ?» Я не вытерплъ, да и говорю «сама знаешь».

— Что же знаетъ?

— А почему и я-то знаю! злобно засмялся Рогожинъ. — Въ Москв я ее тогда ни съ кмъ не могъ изловить, хоть и долго ловилъ. Я ее тогда однажды взялъ да и говорю: «ты подъ внецъ со мной общалась, въ честную семью входишь, а знаешь ты теперь кто такая? Ты, говорю, вотъ какая!» — Ты ей сказалъ?

— Сказалъ.

— Ну?

— «Я тебя, говоритъ, теперь и въ лакеи-то къ себ можетъ взять не захочу, не то что женой твоей быть.» — «А я, говорю, такъ не выйду, одинъ конецъ!» — «А я, говоритъ, сейчасъ Келлера позову, скажу ему, онъ тебя за ворота и вышвырнетъ.» Я и кинулся на нее, да тутъ же до синяковъ и избилъ.

— Быть не можетъ! вскричалъ князь.

— Говорю: было, тихо, но сверкая глазами подтвердилъ Рогожинъ. — Полторы сутки ровно не спалъ, не лъ, не пилъ, изъ комнаты ея не выходилъ, на колнки предъ ней становился: «Умру, говорю, не выйду, пока не простишь, а прикажешь вывести — утоплюсь;

потому — что я безъ тебя теперь буду?» Точно сумашедшая она была весь тотъ день, то плакала, то убивать меня собиралась ножомъ, то ругалась надо мной. Залежева, Келлера и Земтюжникова, и всхъ созвала, на меня имъ показываетъ, срамитъ.

«Подемте, господа, всей компанiей сегодня въ театръ, пусть онъ здсь сидитъ, коли выйдти не хочетъ, я для него не привязана. А вамъ здсь, Паренъ Семенычъ, чаю безъ меня подадутъ, вы, должно-быть, проголодались сегодня.» Воротилась изъ театра одна:

«они, говоритъ, трусишки и подлецы, тебя боятся, да и меня пугаютъ: говорятъ, онъ такъ не уйдетъ, пожалуй, заржетъ. А я вотъ какъ въ спальню пойду, такъ дверь и не запру за собой;

вотъ какъ я тебя боюсь! Чтобы ты зналъ и видлъ это! Пилъ ты чай?» — «Нтъ, говорю, и не стану.» — «Была бы честь приложена, а ужь очень не идетъ къ теб это.» И какъ сказала, такъ и сдлала, комнату не заперла. На утро вышла — смется: «Ты съ ума сошелъ, что ли, говоритъ? Вдь этакъ ты съ голоду помрешь?» — «Прости, говорю». — «Не хочу прощать, не пойду за тебя, сказано. Неужто ты всю ночь на этомъ кресл сидлъ, не спалъ?» — «Нтъ, говорю, не спалъ.» — «Какъ уменъ-то! А чай пить и обдать опять не будешь?» — «Сказалъ не буду — прости!» — «Ужь какъ это къ теб не идетъ, говоритъ, еслибъ ты только зналъ, какъ къ коров сдло. Ужь не пугать ли меня ты вздумалъ? Экая мн бда какая, что ты голодный просидишь;

вотъ испугалъ-то!» Разсердилась да не на долго, опять шпынять меня принялась. И подивился я тутъ на нее, что это у ней совсмъ этой злобы нтъ? А вдь она зло помнитъ, долго на другихъ зло помнитъ! Тогда вотъ мн въ голову и пришло, что до того она меня низко почитаетъ, что и зла-то на мн большаго держать не можетъ. И это правда. «Знаешь ты, говоритъ, что такое папа римскiй?» — «Слыхалъ, говорю.» — «Ты, говоритъ, Паренъ Семенычъ, исторiи всеобщей ничего не учился.» — «Я ничему, говорю, не учился.» — «Такъ вотъ я теб, говоритъ, дамъ прочесть: былъ такой одинъ папа, и на императора одного разсердился, и тотъ у него три дня не пивши, не вши, босой, на колнкахъ, предъ его дворцомъ простоялъ, пока тотъ ему не простилъ;

какъ ты думаешь, что тотъ императоръ въ эти три дня, на колнкахъ-то стоя, про себя передумалъ и какiе зароки давалъ?...

Да постой, говоритъ, я теб сама про это прочту!» Вскочила, принесла книгу: «это стихи», говоритъ, и стала мн въ стихахъ читать о томъ, какъ этотъ императоръ въ эти три дня заклинался отомстить тому пап: «Неужели, говоритъ, это теб не нравится, Паренъ Семеновичъ?» — «Это все врно, говорю, что ты прочла.» — «Ага, самъ говоришь, что врно, значитъ и ты, можетъ, зароки даешь что: «выйдетъ она за меня, тогда-то я ей все и припомню, «тогда-то и натшусь надъ ней!» — «Не знаю, говорю, можетъ, и думаю такъ.» — «Какъ не знаешь?» — «Такъ, говорю, не знаю, не о томъ мн все теперь думается.» — «А о чемъ же ты теперь думаешь?» — «А вотъ встанешь съ мста, пройдешь мимо, а я на тебя гляжу и за тобою слжу;

прошумитъ твое платье, а у меня сердце падаетъ, а выйдешь изъ комнаты, я о каждомъ твоемъ словечк вспоминаю, и какимъ голосомъ и что сказала;

а ночь всю эту ни о чемъ и не думалъ, все слушалъ какъ ты во сн дышала, да какъ раза два шевельнулась....» — «Да ты, засмялась она, пожалуй и о томъ, что меня избилъ, не думаешь и не помнишь?» — «Можетъ, говорю, и думаю, не знаю.» — «А коли не прощу и за тебя не пойду.» — «Сказалъ, что утоплюсь.» — «Пожалуй еще убьешь передъ этимъ....» Сказала и задумалась. Потомъ осердилась и вышла. Черезъ часъ выходитъ ко мн такая сумрачная: «Я, говоритъ, пойду за тебя, Паренъ Семеновичъ, и не потому что боюсь тебя, а все равно погибать-то. Гд вдь и лучше-то? Садись, говоритъ, теб сейчасъ обдать подадутъ. А коли выйду за тебя, прибавила, то я теб врною буду женой, въ этомъ не сомнвайся и не безпокойся.» Потомъ помолчала и говоритъ: «Все-таки ты не лакей;

я прежде думала, что ты совершенный, какъ есть лакей.» Тутъ и свадьбу назначила, а черезъ недлю къ Лебедеву отъ меня и убжала сюда. Я какъ прiхалъ, она и говоритъ: «Я отъ тебя не отрекаюсь совсмъ;

я только подождать еще хочу, сколько мн будетъ угодно, потому я все еще сама себ госпожа. Жди и ты, коли хочешь.» Вотъ какъ у насъ теперь.... Какъ ты обо всемъ этомъ думаешь, Левъ Николаевичъ?

— Самъ какъ ты думаешь? переспросилъ князь, грустно смотря на Рогожина.

— Да разв я думаю! вырвалось у того. Онъ хотлъ-было еще что-то прибавить, но промолчалъ въ неисходной тоск.

Князь всталъ и хотлъ опять уходить.

— Я теб все-таки мшать не буду, тихо проговорилъ онъ, почти задумчиво, какъ бы отвчая какой-то своей внутренней, затаенной мысли.

— Знаешь, что я теб скажу! вдругъ одушевился Рогожинъ, и глаза его засверкали: — какъ это ты мн такъ уступаешь, не понимаю? Аль ужь совсмъ ее разлюбилъ? Прежде ты все-таки былъ въ тоск;

я вдь видлъ. Такъ для чего же ты сломя-то голову сюда теперь прискакалъ? Изъ жалости? (И лицо его искривилось въ злую насмшку.) Хе-хе!

— Ты думаешь, что я тебя обманываю? спросилъ князь.

— Нтъ, я теб врю, да только ничего тутъ не понимаю.

Врне всего то, что жалость твоя, пожалуй, еще пуще моей любви!

Что-то злобное и желавшее непремнно сейчасъ же высказаться загорлось въ лиц его.

— Что же, твою любовь отъ злости не отличишь, улыбнулся князь, — а пройдетъ она, такъ, можетъ, еще пуще бда будетъ. Я, братъ Паренъ, ужь это теб говорю....

— Что заржу-то?

Князь вздрогнулъ.

— Ненавидть будешь очень ее за эту же теперешнюю любовь, за всю эту муку, которую теперь принимаешь. Для меня всего чудне то, какъ она можетъ опять идти за тебя? Какъ услышалъ вчера — едва поврилъ, и такъ тяжело мн стало. Вдь ужь два раза она отъ тебя отрекалась и изъ-подъ внца убгала, значитъ, есть же предчувствiе!... Что же ей въ теб-то теперь? Неужели твои деньги? Вздоръ это. Да и деньги-то, небось, сильно ужь порастратилъ. Неужто чтобы только мужа найдти? Такъ вдь она могла бы и кром тебя найдти. Всякаго, кром тебя, лучше, потому что ты и впрямь, пожалуй, заржешь, и она ужь это слишкомъ, можетъ-быть, теперь понимаетъ. Что ты любишь-то ее такъ сильно?

Правда, вотъ это разв.... Я слыхивалъ, что есть такiя, что именно этакой любви ищутъ.... только....

Князь остановился и задумался.

— Что ты опять усмхнулся на отцовъ портретъ? спросилъ Рогожинъ, чрезвычайно пристально наблюдавшiй всякую перемну, всякую бглую черту въ лиц князя.

— Чего я усмхнулся? А мн на мысль пришло, что еслибы не было съ тобой этой напасти, не приключилась бы эта любовь, такъ ты, пожалуй, точь-въ-точь какъ твой отецъ бы сталъ, да и въ весьма скоромъ времени. Заслъ бы молча одинъ въ этомъ дом съ женой, послушною и безсловесною, съ рдкимъ и строгимъ словомъ, ни одному человку не вря, да и не нуждаясь въ этомъ совсмъ и только деньги молча и сумрачно наживая. Да много-много, что старыя бы книги когда похвалилъ, да двуперстнымъ сложенiемъ заинтересовался, да и то разв къ старости....

— Насмхайся. И вотъ точь-въ-точь она это же самое говорила недавно, когда тоже этотъ портретъ разглядывала! Чудно какъ вы во всемъ заодно теперь....

— Да разв она ужь была у тебя? съ любопытствомъ спросилъ князь.

— Была. На портретъ долго глядла, про покойника разспрашивала. «Ты вотъ точно такой бы и былъ», усмхнулась мн подъ конецъ, «у тебя, говоритъ, Паренъ Семенычъ, сильныя страсти, такiя страсти, что ты какъ разъ бы съ ними въ Сибирь, на каторгу, улетлъ, еслибъ у тебя тоже ума не было, потому что у тебя большой умъ есть,» говоритъ (такъ и сказала, вотъ вришь или нтъ? Въ первый разъ отъ нея такое слово услышалъ!). «Ты все это баловство теперешнее скоро бы и бросилъ. А такъ какъ ты совсмъ необразованный человкъ, то и сталъ бы деньги копить, и слъ бы, какъ отецъ, въ этомъ дом съ своими скопцами;

пожалуй бы и самъ въ ихъ вру подъ конецъ перешелъ, и ужь такъ бы ты свои деньги полюбилъ, что и не два миллiона, а пожалуй бы и десять скопилъ, да на мшкахъ своихъ съ голоду бы и померъ, потому у тебя во всемъ страсть, все ты до страсти доводишь.» Вотъ точно такъ и говорила, почти точь-въ-точь этими словами. Никогда еще до этого она такъ со мной не говорила! Она вдь со мной все про вздоры говоритъ, али насмхается;

да и тутъ смясь начала, а потомъ такая стала сумрачная;

весь этотъ домъ ходила, осматривала, и точно пужалась чего. «Я все это перемню, говорю, и отдлаю, а то и другой домъ къ свадьб, пожалуй, куплю.» — «Ни-ни, говоритъ, ничего здсь не перемнять, такъ и будемъ жить. Я подл твоей матушки, говоритъ, хочу жить, когда женой твоею стану.» Повелъ я ее къ матушк, — была къ ней почтительна, какъ родная дочь.

Матушка и прежде, вотъ уже два года, точно какъ бы не въ полномъ разсудк сидитъ (больная она), а по смерти родителя и совсмъ какъ младенецъ стала, безъ разговору: сидитъ безъ ногъ и только всмъ, кого увидитъ, съ мста кланяется;

кажись, не накорми ее, такъ она и три дня не спохватится. Я матушкину правую руку взялъ, сложилъ: «благословите, говорю, матушка, со мной къ внцу идетъ»;

такъ она у матушки руку съ чувствомъ поцловала, «много, говоритъ, врно, твоя мать горя перенесла».

Вотъ эту книгу у меня увидала: «что это ты, Русскую исторiю сталъ читать? (А она мн и сама какъ-то разъ въ Москв говорила:

«ты бы образилъ себя хоть бы чмъ, хоть бы Русскую исторiю Соловьева прочелъ, ничего-то вдь ты не знаешь.») Это ты хорошо сказала, такъ и длай, читай. Я теб реестрикъ сама напишу, какiя теб книги перво-наперво надо прочесть;

хочешь иль нтъ?» И никогда-то, никогда прежде она со мной такъ не говорила, такъ что даже удивила меня;

въ первый разъ какъ живой человкъ вздохнулъ.

— Я этому очень радъ, Паренъ, сказалъ князь съ искреннимъ чувствомъ, — очень радъ. Кто знаетъ, можетъ, Богъ васъ и устроитъ вмст.

— Никогда не будетъ того! горячо вскричалъ Рогожинъ.

— Слушай, Паренъ, если ты такъ ее любишь, неужто не захочешь ты заслужить ея уваженiе? А если хочешь, такъ неужели не надешься? Вотъ я давеча сказалъ, что для меня чудная задача:

почему она идетъ за тебя? Но хоть я и не могу разршить, но все таки несомннно мн, что тутъ непремнно должна же быть причина достаточная, разсудочная. Въ любви твоей она убждена;

но наврно убждена и въ нкоторыхъ твоихъ достоинствахъ.

Иначе быть вдь не можетъ! То, что ты сейчасъ сказалъ, подтверждаетъ это. Самъ ты говоришь, что нашла же она возможность говорить съ тобой совсмъ другимъ языкомъ чмъ прежде обращалась и говорила. Ты мнителенъ и ревнивъ, потому и преувеличилъ все, что замтилъ дурнаго. Ужь конечно она не такъ дурно думаетъ о теб, какъ ты говоришь. Вдь иначе значило бы, что она сознательно въ воду или подъ ножъ идетъ, за тебя выходя.

Разв можетъ быть это? Кто сознательно въ воду или подъ ножъ идетъ?

Съ горькою усмшкой прослушалъ Паренъ горячiя слова князя. Убжденiе его, казалось, было уже непоколебимо поставлено.

— Какъ ты тяжело смотришь теперь на меня, Паренъ! съ тяжелымъ чувствомъ вырвалось у князя.

— Въ воду или подъ ножъ! проговорилъ тотъ наконецъ. — Хе! Да потому-то и идетъ за меня, что наврно за мной ножъ ожидаетъ! Да неужто ужь ты и впрямь, князь, до сихъ поръ не спохватился въ чемъ тутъ все дло?

— Не понимаю я тебя.

— Что жь, можетъ, и впрямь не понимаетъ, хе-хе! Говорятъ же про тебя, что ты.... того. Другаго она любитъ, — вотъ что пойми! Точно такъ, какъ я ее люблю теперь, точно такъ же она другаго теперь любитъ. А другой этотъ, знаешь ты кто? Это ты!

Что, не зналъ что ли?

— Я!

— Ты. Она тебя тогда, съ тхъ самыхъ поръ, съ именинъ-то, и полюбила. Только она думаетъ, что выйдти ей за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозоритъ и всю судьбу твою сгубитъ.

«Я, говоритъ, извстно какая». До сихъ поръ про это сама утверждаетъ. Она все это мн сама такъ прямо въ лицо и говорила.

Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значитъ, ничего, можно выйдти, — вотъ каково она меня почитаетъ, это тоже замть!

— Да какъ же она отъ тебя ко мн бжала, а.... отъ меня....

— А отъ тебя ко мн! Хе! Да мало ли что войдетъ ей вдругъ въ голову! Она вся точно въ лихорадк теперь. То мн кричитъ: «за тебя какъ въ воду иду. Скорй свадьбу!» Сама торопитъ, день назначаетъ, а станетъ подходить время — испужается, али мысли другiя пойдутъ — Богъ знаетъ, вдь ты видлъ же: плачетъ, смется, въ лихорадк бьется. Да что тутъ чуднаго, что она и отъ тебя убжала? Она отъ тебя и убжала тогда, потому что сама спохватилась какъ тебя сильно любитъ. Ей не подъ силу у тебя стало. Ты, вотъ, сказалъ давеча, что я ее тогда въ Москв разыскалъ;

не правда — сама ко мн отъ тебя прибжала: «назначь день, говоритъ, я готова! Шампанскаго давай! Къ цыганкамъ демъ!» кричитъ!... Да не было бы меня, она давно бы ужь въ воду кинулась;

врно говорю. Потому и не кидается, что я, можетъ, еще страшне воды. Со зла и идетъ за меня.... коли выйдетъ, такъ ужь врно говорю, что со зла выйдетъ.

— Да какъ же ты.... какъ же ты.... вскричалъ князь и не докончилъ. Онъ съ ужасомъ смотрлъ на Рогожина.

— Что же не доканчиваешь, прибавилъ тотъ, осклабившись, — а хочешь скажу, что ты вотъ въ эту самую минуту про себя разсуждаешь «ну какъ же ей теперь за нимъ быть? Какъ ее къ тому допустить?» Извстно, что думаешь....

— Я не затмъ сюда халъ, Паренъ, говорю теб, не то у меня въ ум было....

— Это можетъ, что не за тмъ, и не то въ ум было, а только теперь оно ужь наврно стало затмъ, хе-хе! Ну, довольно! Что ты такъ опрокинулся? Да неужто ты и впрямь того не зналъ? Дивишь ты меня!

— Все это ревность, Паренъ, все это болзнь, все это ты безмрно преувеличилъ.... пробормоталъ князь въ чрезвычайномъ волненiи: — чего ты?

— Оставь, проговорилъ Паренъ и быстро вырвалъ изъ рукъ князя ножикъ, который тотъ взялъ со стола, подл книги, и положилъ его опять на прежнее мсто.

— Я какъ будто зналъ, когда възжалъ въ Петербургъ, какъ будто предчувствовалъ.... продолжалъ князь: — не хотлъ я хать сюда! Я хотлъ все это здшнее забыть, изъ сердца прочь вырвать!

Ну, прощай... Да что ты!

Говоря, князь въ разсянности опять-было захватилъ въ руки со стола тотъ же ножикъ, и опять Рогожинъ его вынулъ у него изъ рукъ и бросилъ на столъ. Это былъ довольно простой формы ножикъ, съ оленьимъ черенкомъ, нескладной, съ лезвiемъ вершка въ три съ половиной, соотвтственной ширины.

Видя, что князь обращаетъ особенное вниманiе на то, что у него два раза вырываютъ изъ рукъ этотъ ножъ, Рогожинъ съ злобною досадой схватилъ его, заложилъ въ книгу и швырнулъ книгу на другой столъ.

— Ты листы, что ли, имъ разрзаешь? спросилъ князь, но какъ-то разсянно, все еще какъ бы подъ давленiемъ сильной задумчивости.

— Да, листы....

— Это вдь садовый ножъ?

— Да, садовый. Разв садовымъ нельзя разрзать листы?

— Да онъ.... совсмъ новый.

— Ну, что жь что новый? Разв я не могу сейчасъ купить новый ножъ? въ какомъ-то изступленiи вскричалъ наконецъ Рогожинъ, раздражавшiйся съ каждымъ словомъ.

Князь вздрогнулъ и пристально поглядлъ на Рогожина.

— Экъ вдь мы! засмялся онъ вдругъ, совершенно опомнившись. — Извини, братъ, меня, когда у меня голова такъ тяжела, какъ теперь, и эта болзнь.... я совсмъ, совсмъ становлюсь такой разсянный и смшной. Я вовсе не объ этомъ и спросить-то хотлъ.... не помню о чемъ. Прощай...

— Не сюда, сказалъ Рогожинъ.

— Забылъ!

— Сюда, сюда, пойдемъ, я укажу.

IV.

Пошли чрезъ т же комнаты, по которымъ уже князь проходилъ;

Рогожинъ шелъ немного впереди, князь за нимъ. Вошли въ большую залу. Здсь, по стнамъ, было нсколько картинъ, все портреты архiереевъ и пейзажи, на которыхъ ничего нельзя было различить. Надъ дверью въ слдующую комнату висла одна картина, довольно странная по своей форм, около двухъ съ половиной аршинъ въ длину и никакъ не боле шести вершковъ въ высоту. Она изображала Спасителя, только что снятаго со креста.

Князь мелькомъ взглянулъ на нее, какъ бы что-то припоминая, впрочемъ, не останавливаясь, хотлъ пройдти въ дверь. Ему было очень тяжело и хотлось поскоре изъ этого дома. Но Рогожинъ вдругъ остановился предъ картиной.

— Вотъ эти вс здсь картины, сказалъ онъ, — все за рубль, да за два на аукцiонахъ куплены батюшкой покойнымъ, онъ любилъ.

Ихъ одинъ знающiй человкъ вс здсь пересмотрлъ;

дрянь говоритъ, а вотъ эта — вотъ картина, надъ дверью, тоже за два цлковыхъ купленная, говоритъ, не дрянь. Еще родителю за нее одинъ выискался, что триста пятьдесятъ рублей давалъ, а Савельевъ Иванъ Дмитричъ, изъ купцовъ, охотникъ большой, такъ тотъ до четырехсотъ доходилъ, а на прошлой недл брату Семену Семенычу ужь и пятьсотъ предложилъ. Я за собой оставилъ.

— Да это... это копiя съ Ганса Гольбейна, сказалъ князь, успвъ разглядть картину, — и хоть я знатокъ небольшой, но, кажется, отличная копiя. Я эту картину за границей видлъ и забыть не могу. Но... что же ты...

Рогожинъ вдругъ бросилъ картину и пошелъ прежнею дорогой впередъ. Конечно, разсянность и особое, странно раздражительное настроенiе, такъ внезапно обнаружившееся въ Рогожин, могло бы, пожалуй, объяснить эту порывчатость;

но все таки какъ-то чудно стало князю, что такъ вдругъ прервался разговоръ, который не имъ же и начатъ, и что Рогожинъ даже и не отвтилъ ему.

— А что, Левъ Николаичъ, давно я хотлъ тебя спросить, вруешь ты въ Бога иль нтъ? вдругъ заговорилъ опять Рогожинъ, пройдя нсколько шаговъ.

— Какъ ты странно спрашиваешь и... глядишь? замтилъ князь невольно.

— А на эту картину я люблю смотрть, пробормоталъ, помолчавъ, Рогожинъ, точно опять забывъ свой вопросъ.

— На эту картину! вскричалъ вдругъ князь, подъ впечатлнiемъ внезапной мысли: — на эту картину! Да отъ этой картины у иного еще вра можетъ пропасть!

— Пропадаетъ и то, неожиданно подтвердилъ вдругъ Рогожинъ. Они дошли уже до самой выходной двери.

— Какъ? остановился вдругъ князь: — да что ты! я почти шутилъ, а ты такъ серiозно! И къ чему ты меня спросилъ: врую ли я въ Бога?

— Да ничего, такъ. Я и прежде хотлъ спросить. Многiе вдь нон не вруютъ. А что, правда (ты за границей-то жилъ), — мн вотъ одинъ съ пьяныхъ глазъ говорилъ, что у насъ, по Россiи, больше чмъ во всхъ земляхъ такихъ, что въ Бога не вруютъ?

«Намъ, говоритъ, въ этомъ легче чмъ имъ, потому что мы дальше ихъ пошли»...

Рогожинъ дко усмхнулся;

проговоривъ свой вопросъ, онъ вдругъ отворилъ дверь, и держась за ручку замка, ждалъ, пока князь выйдетъ. Князь удивился, но вышелъ. Тотъ вышелъ за нимъ на площадку лстницы и притворилъ дверь за собой. Оба стояли другъ предъ другомъ съ такимъ видомъ, что, казалось, оба забыли куда пришли и что теперь надо длать.

— Прощай же, сказалъ князь, подавая руку.

— Прощай, проговорилъ Рогожинъ, крпко, но совершенно машинально сжимая протянутую ему руку.

Князь сошелъ одну ступень и обернулся.

— А насчетъ вры, началъ онъ, улыбнувшись (видимо не желая такъ оставлять Рогожина) и кром того оживляясь подъ впечатлнiемъ одного внезапнаго воспоминанiя, — насчетъ вры я, на прошлой недл, въ два дня четыре разныя встрчи имлъ.

Утромъ халъ по одной новой желзной дорог и часа четыре съ однимъ С — мъ въ вагон проговорилъ, тутъ же и познакомился. Я еще прежде о немъ много слыхивалъ, и между прочимъ какъ объ атеист. Онъ человкъ дйствительно очень ученый, и я обрадовался, что съ настоящимъ ученымъ буду говорить. Сверхъ того, онъ на рдкость хорошо воспитанный человкъ, такъ что со мной говорилъ совершенно какъ съ ровнымъ себ по познанiямъ и по понятiямъ. Въ Бога онъ не вруетъ. Одно только меня поразило:

что онъ вовсе какъ будто не про то говорилъ, во все время, и потому именно поразило, что и прежде, сколько я ни встрчался съ неврующими и сколько ни читалъ такихъ книгъ, все мн казалось, что и говорятъ они, и въ книгахъ пишутъ совсмъ будто не про то, хотя съ виду и кажется, что про то. Я это ему тогда же и высказалъ, но, должно-быть, не ясно, или не умлъ выразить, потому что онъ ничего не понялъ... Вечеромъ я остановился въ уздной гостиниц переночевать, и въ ней только что одно убiйство случилось, въ прошлую ночь, такъ что вс объ этомъ говорили, когда я прiхалъ.

Два крестьянина, и въ лтахъ, и не пьяные, и знавшiе уже давно другъ друга, прiятели, напились чаю и хотли вмст, въ одной каморк, ложиться спать. Но одинъ у другаго подглядлъ, въ послднiе два дня, часы, серебряные, на бисерномъ желтомъ снурк, которыхъ, видно, не зналъ у него прежде. Этотъ человкъ былъ не воръ, былъ даже честный и, по крестьянскому быту, совсмъ не бдный. Но ему до того понравились эти часы и до того соблазнили его, что онъ наконецъ не выдержалъ: взялъ ножъ, и когда прiятель отвернулся, подошелъ къ нему осторожно сзади, намтился, возвелъ глаза къ небу, перекрестился, и проговоривъ про себя съ горькою молитвой: «Господи, прости ради Христа!» — зарзалъ прiятеля съ одного раза, какъ барана, и вынулъ у него часы.

Рогожинъ покатился со смху. Онъ хохоталъ такъ, какъ будто былъ въ какомъ-то припадк. Даже странно было смотрть на этотъ смхъ посл такого мрачнаго недавняго настроенiя.

— Вотъ это я люблю! Нтъ, вотъ это лучше всего!

выкрикивалъ онъ конвульсивно, чуть не задыхаясь: — одинъ совсмъ въ Бога не вруетъ, а другой ужь до того вруетъ, что и людей ржетъ по молитв... Нтъ, этого, братъ, князь, не выдумаешь! Ха-ха-ха! Нтъ, это лучше всего!....

— На утро я вышелъ по городу побродить, — продолжалъ князь, лишь только прiостановился Рогожинъ, хотя смхъ все еще судорожно и припадочно вздрагивалъ на его губахъ, — вижу, шатается по деревянному тротуару пьяный солдатъ, въ совершенно растерзанномъ вид. Подходитъ ко мн: «купи, баринъ, крестъ серебряный, всего за двугривенный отдаю;

серебряный!» Вижу въ рук у него крестъ и, должно-быть, только что снялъ съ себя, на голубой крпко заношенной ленточк, но только настоящiй оловянный, съ перваго взгляда видно, большаго размра, осьмиконечный, полнаго византiйскаго рисунка. Я вынулъ двугривенный и отдалъ ему, а крестъ тутъ же на себя надлъ, — и по лицу его видно было, какъ онъ доволенъ, что надулъ глупаго барина, и тотчасъ же отправился свой крестъ пропивать, ужь это безъ сомннiя. Я, братъ, тогда подъ самымъ сильнымъ впечатлнiемъ былъ всего того, что такъ и хлынуло на меня на Руси;

ничего-то я въ ней прежде не понималъ, точно безсловесный росъ, и какъ-то фантастически вспоминалъ о ней въ эти пять лтъ за границей. Вотъ иду я да и думаю: нтъ, этого христопродавца подожду еще осуждать. Богъ вдь знаетъ, что въ этихъ пьяныхъ и слабыхъ сердцахъ заключается. Чрезъ часъ, возвращаясь въ гостиницу, наткнулся на бабу съ груднымъ ребенкомъ. Баба еще молодая, ребенку недль шесть будетъ. Ребенокъ ей и улыбнулся, по наблюденiю ея, въ первый разъ отъ своего рожденiя. Смотрю, она такъ набожно, набожно вдругъ перекрестилась. «Что ты, говорю, молодка?» (Я вдь тогда все разспрашивалъ) «А вотъ», говоритъ: «точно такъ, какъ бываетъ материна радость, когда она первую отъ своего младенца улыбку запримтитъ, такая же точно бываетъ и у Бога радость, всякiй разъ, когда Онъ съ неба завидитъ, что гршникъ предъ нимъ отъ всего своего сердца на молитву становится.» Это мн баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно-религiозную мысль, такую мысль, въ которой вся сущность христiанства разомъ выразилась, то-есть все понятiе о Бог какъ о нашемъ родномъ отц и о радости Бога на человка, какъ отца на свое родное дитя — главнйшая мысль Христова! Простая баба! Правда, мать... и, кто знаетъ, можетъ, эта баба женой тому же солдату была. Слушай, Паренъ, ты давеча спросилъ меня, вотъ мой отвтъ: сущность религiознаго чувства ни подъ какiя разсужденiя, ни подъ какiе проступки и преступленiя и не подъ какiе атеизмы не подходитъ;

тутъ что-то не то, и вчно будетъ не то;

тутъ что-то такое, обо что вчно будутъ скользить атеизмы и вчно будутъ не про то говорить. Но главное то, что всего ясне и скоре на русскомъ сердц это замтишь, и вотъ мое заключенiе! Это одно изъ самыхъ первыхъ моихъ убжденiй, которыя я изъ нашей Россiи выношу. Есть что длать, Паренъ! Есть что длать на нашемъ русскомъ свт, врь мн!

Припомни, какъ мы въ Москв сходились и говорили съ тобой одно время... И совсмъ не хотлъ я сюда возвращаться теперь! И совсмъ, совсмъ не такъ думалъ съ тобой встртиться!... Ну, да что!... прощай, до свиданья! Не оставь тебя Богъ!

Онъ повернулся и пошелъ внизъ по лстниц.

— Левъ Николаевичъ! крикнулъ сверху Паренъ, когда князь дошелъ до первой забжной площадки: — крестъ-отъ, что у солдата купилъ, при теб?

— Да, на мн.

И князь опять остановился.

— Покажь-ка сюда.

Опять новая странность! Онъ подумалъ, поднялся на верхъ и выставилъ ему на показъ свой крестъ, не снимая его съ шеи.

— Отдай мн, сказалъ Рогожинъ.

— Зачмъ? Разв ты...

Князю бы не хотлось разставаться съ этимъ крестомъ.

— Носить буду, а свой теб сниму, ты носи.

— Помняться крестами хочешь? Изволь, Паренъ, коли такъ, я радъ;

побратаемся!

Князь снялъ свой оловянный крестъ, Паренъ свой золотой, и помнялись. Паренъ молчалъ. Съ тяжелымъ удивленiемъ замтилъ князь, что прежняя недоврчивость, прежняя горькая и почти насмшливая улыбка все еще какъ бы не оставляла лица его названнаго брата, по крайней мр, мгновенiями сильно выказывалась. Молча взялъ, наконецъ, Рогожинъ руку князя и нкоторое время стоялъ, какъ бы не ршаясь на что-то;

наконецъ вдругъ потянулъ его за собой, проговоривъ едва слышнымъ голосомъ: «пойдемъ». Перешли чрезъ площадку перваго этажа и позвонили у двери, противоположной той, изъ которой они вышли.

Имъ отворили скоро. Старенькая женщина, вся сгорбленная и въ черномъ, повязанная платочкомъ, молча и низко поклонилась Рогожину;

тотъ что-то наскоро спросилъ ее, и не останавливаясь за отвтомъ, повелъ князя дале чрезъ комнаты. Опять пошли темныя комнаты, какой-то необыкновенной, холодной чистоты, холодно и сурово меблированныя старинною мебелью въ блыхъ, чистыхъ чехлахъ. Не докладываясь, Рогожинъ прямо ввелъ князя въ одну небольшую комнату, похожую на гостиную, разгороженную лоснящеюся перегородкой, изъ краснаго дерева, съ двумя дверьми по бокамъ, за которою, вроятно, была спальня. Въ углу гостиной, у печки, въ креслахъ, сидла маленькая старушка, еще съ виду не то чтобъ очень старая, даже съ довольно здоровымъ, прiятнымъ и круглымъ лицомъ, но уже совершенно сдая и (съ перваго взгляда заключить было можно) впавшая въ совершенное дтство. Она была въ черномъ шерстяномъ плать, съ чернымъ большимъ платкомъ на ше, въ бломъ чистомъ чепц съ черными лентами. Ноги ея упирались въ скамеечку. Подл нея находилась другая чистенькая старушка, постарше ея, тоже въ траур и тоже въ бломъ чепц, должно-быть, какая-нибудь, приживалка, и молча вязала чулокъ.

Об он, должно-быть, все время молчали. Первая старушка, завидвъ Рогожина и князя, улыбнулась имъ и нсколько разъ ласково наклонила въ знакъ удовольствiя голову.

— Матушка, сказалъ Рогожинъ, поцловавъ у нея руку, — вотъ мой большой другъ, князь Левъ Николаевичъ Мышкинъ;

мы съ нимъ крестами помнялись;

онъ мн за роднаго брата въ Москв одно время былъ, много для меня сдлалъ. Благослови его, матушка, какъ бы ты роднаго сына благословила. Постой, старушка, вотъ такъ, дай я сложу теб руку....

Но старушка, прежде чмъ Паренъ усплъ взяться, подняла свою правую руку, сложила пальцы въ три перста и три раза набожно перекрестила князя. Затмъ еще разъ ласково и нжно кивнула ему головой.

— Ну, пойдемъ, Левъ Николаевичъ, сказалъ Паренъ, — я только за этимъ тебя и приводилъ....

Когда опять вышли на лстницу, онъ прибавилъ:

— Вотъ она ничего вдь не понимаетъ, что говорятъ, и ничего не поняла моихъ словъ, а тебя благословила;

значитъ, сама пожелала.... Ну, прощай, и мн, и теб пора.

И онъ отворилъ свою дверь.

— Да дай же я хоть обниму тебя на прощаньи, странный ты человкъ! вскричалъ князь, съ нжнымъ упрекомъ смотря на него, и хотлъ его обнять. Но Паренъ едва только поднялъ свои руки, какъ тотчасъ же опять опустилъ ихъ. Онъ не ршался;

онъ отвертывался, чтобы не глядть на князя. Онъ не хотлъ его обнимать.

— Небось! Я хоть и взялъ твой крестъ, а за часы не заржу!

невнятно пробормоталъ онъ, какъ-то странно вдругъ засмявшись.

Но вдругъ все лицо его преобразилось: онъ ужасно поблднлъ, губы его задрожали, глаза загорлись. Онъ поднялъ руки, крпко обнялъ князя, и задыхаясь, проговорилъ:

— Такъ бери же ее, коли судьба! Твоя! Уступаю!... Помни Рогожина!

И бросивъ князя, не глядя на него, поспшно вошелъ къ себ и захлопнулъ за собою дверь.

V.

Было уже поздно, почти половина третьяго, и Епанчина князь не засталъ дома. Оставивъ карточку, онъ ршился сходить въ гостиницу Всы и спросить тамъ Колю;

если же тамъ нтъ его, — оставить ему записку. Въ Всахъ сказали ему, что Николай Ардалiоновичъ «вышли еще по утру-съ, но уходя, предувдомили, что если на случай придутъ кто ихъ спрашивать, то чтобъ извстить, что они-съ къ тремъ часамъ, можетъ-быть, и придутъ-съ.

Если же до половины четвертаго ихъ здсь не окажется, — значитъ въ Павловскъ съ поздомъ отправились, на дачу къ генеральш Епанчиной-съ, и ужь тамъ, значитъ, и откушаютъ-съ.» Князь слъ дожидаться и кстати спросилъ себ обдать.

Къ половин четвертаго и даже къ четыремъ часамъ Коля не явился. Князь вышелъ и направился машинально куда глаза глядятъ. Въ начал лта въ Петербург случаются иногда прелестные дни, — свтлые, жаркiе, тихiе. Какъ нарочно, этотъ день былъ однимъ изъ такихъ рдкихъ дней. Нсколько времени князь бродилъ безъ цли. Городъ ему былъ мало знакомъ. Онъ останавливался иногда на перекресткахъ улицъ предъ иными домами, на площадяхъ, на мостахъ;

однажды зашелъ отдохнуть въ одну кондитерскую. Иногда съ большимъ любопытствомъ начиналъ всматриваться въ прохожихъ;

но чаще всего не замчалъ ни прохожихъ, ни гд именно онъ идетъ. Онъ былъ въ мучительномъ напряженiи и безпокойств и въ то же самое время чувствовалъ необыкновенную потребность уединенiя. Ему хотлось быть одному и отдаться всему этому страдательному напряженiю совершенно пассивно, не ища ни малйшаго выхода. Онъ съ отвращенiемъ не хотлъ разршать нахлынувшихъ въ его душу и сердце вопросовъ.

«Что же, разв я виноватъ во всемъ этомъ?» бормоталъ онъ про себя, почти не сознавая своихъ словъ.

Къ шести часамъ онъ очутился на дебаркадер Царско сельской желзной дороги. Уединенiе скоро стало ему невыносимо;

новый порывъ горячо охватилъ его сердце, и на мгновенiе яркимъ свтомъ озарился мракъ, въ которомъ тосковала душа его. Онъ взялъ билетъ въ Павловскъ и съ нетерпнiемъ спшилъ ухать;

но ужь конечно его что-то преслдовало, и это была дйствительность, а не фантазiя, какъ, можетъ-быть, онъ наклоненъ былъ думать.

Почти уже садясь въ вагонъ, онъ вдругъ бросилъ только что взятый билетъ на полъ и вышелъ обратно изъ воксала смущенный и задумчивый. Нсколько времени спустя, на улиц, онъ вдругъ какъ бы что-то припомнилъ, какъ бы что-то внезапно сообразилъ, очень странное, что-то ужь долго его безпокоившее. Ему вдругъ пришлось сознательно поймать себя на одномъ занятiи, уже давно продолжавшемся, но котораго онъ все не замчалъ до самой этой минуты: вотъ уже нсколько часовъ, еще даже въ Всахъ, кажется, даже и до Всовъ, онъ, нтъ-нтъ, и вдругъ начиналъ какъ бы искать чего-то кругомъ себя. И забудетъ, даже на долго, на полчаса, и вдругъ опять оглянется съ безпокойствомъ и ищетъ кругомъ.

Но только что онъ замтилъ въ себ это болзненное и до сихъ поръ совершенно безсознательное движенiе, такъ давно уже овладвшее имъ, какъ вдругъ мелькнуло предъ нимъ и другое воспоминанiе, чрезвычайно заинтересовавшее его: ему вспомнилось, что въ ту минуту, когда онъ замтилъ что все ищетъ чего-то кругомъ себя, онъ стоялъ на тротуар у окна одной лавки и съ большимъ любопытствомъ разглядывалъ товаръ, выставленный въ окн. Ему захотлось теперь непремнно проврить:

дйствительно ли онъ стоялъ сейчасъ, можетъ-быть, всего пять минутъ назадъ, предъ окномъ этой лавки, не померещилось ли ему, не смшалъ ли онъ чего? Существуетъ ли въ самомъ дл эта лавка и этотъ товаръ? Вдь онъ и въ самомъ дл чувствуетъ себя сегодня въ особенно болзненномъ настроенiи, почти въ томъ же, какое бывало съ нимъ прежде при начал припадковъ его прежней болзни. Онъ зналъ, что въ такое предприпадочное время онъ бываетъ необыкновенно разсянъ и часто даже смшиваетъ предметы и лица, если глядитъ на нихъ безъ особаго, напряженнаго вниманiя. Но была и особенная причина, почему ему ужь такъ очень захотлось проврить стоялъ ли онъ тогда передъ лавкой: въ числ вещей, разложенныхъ на-показъ въ окн лавки, была одна вещь, на которую онъ смотрлъ и которую даже оцнилъ въ шестьдесятъ копекъ серебромъ, онъ помнилъ это, несмотря на всю свою разсянность и тревогу. Слдовательно, если эта лавка существуетъ, и вещь эта дйствительно выставлена въ числ товаровъ, то стало-быть собственно для этой вещи и останавливался.

Значитъ, эта вещь заключала въ себ такой сильный для него интересъ, что привлекла его вниманiе даже въ то самое время, когда онъ былъ въ такомъ тяжеломъ смущенiи, только что выйдя изъ воксала желзной дороги. Онъ шелъ, почти въ тоск смотря направо, и сердце его билось отъ безпокойнаго нетерпнiя. Но, вотъ эта лавка, онъ нашелъ ее наконецъ! Онъ уже былъ въ пяти стахъ шагахъ отъ нея, когда вздумалъ воротиться. Вотъ и этотъ предметъ въ шестьдесятъ копекъ;

«конечно, въ шестьдесятъ копекъ, не стоитъ больше!» подтвердилъ онъ теперь, и засмялся.

Но онъ засмялся истерически;

ему стало очень тяжело. Онъ ясно вспомнилъ теперь, что именно тутъ, стоя предъ этимъ окномъ, онъ вдругъ обернулся, точно давеча, когда поймалъ на себ глаза Рогожина. Уврившись, что онъ не ошибся (въ чемъ, впрочемъ, онъ и до проврки былъ совершенно увренъ), онъ бросилъ лавку и поскоре пошелъ отъ нея. Все это надо скоре обдумать, непремнно;

теперь ясно было, что ему не померещилось и въ воксал, что съ нимъ случилось непремнно что-то дйствительное и непремнно связанное со всмъ этимъ прежнимъ его безпокойствомъ. Но какое-то внутреннее непобдимое отвращенiе опять пересилило: онъ не захотлъ ничего обдумывать, онъ не сталъ обдумывать;

онъ задумался совсмъ о другомъ.

Онъ задумался между прочимъ о томъ, что въ эпилептическомъ состоянiи его была одна степень почти предъ самымъ припадкомъ (если только припадокъ приходилъ на яву), когда вдругъ, среди грусти, душевнаго мрака, давленiя, мгновенiями какъ бы воспламенялся его мозгъ, и съ необыкновеннымъ порывомъ напрягались разомъ вс жизненныя силы его. Ощущенiе жизни, самосознанiя почти удесятерялось въ эти мгновенiя, продолжавшiяся какъ молнiя. Умъ, сердце озарялись необыкновеннымъ свтомъ;

вс волненiя, вс сомннiя его, вс безпокойства какъ бы умиротворялись разомъ, разршались въ какое-то высшее спокойствiе, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствiемъ той окончательной секунды (никогда не боле секунды), съ которой начинался самый припадокъ. Эта секунда была, конечно, невыносима. Раздумывая объ этомъ мгновенiи въ послдствiи, уже въ здоровомъ состоянiи, онъ часто говорилъ самъ себ: что вдь вс эти молнiи и проблески высшаго самоощущенiя и самосознанiя, а стало-быть и «высшаго бытiя», не что иное какъ болзнь, какъ нарушенiе нормальнаго состоянiя, а если такъ, то это вовсе не высшее бытiе, а напротивъ, должно быть причислено къ самому низшему. И однакоже онъ все таки дошелъ, наконецъ, до чрезвычайно парадоксальнаго вывода:

«что же въ томъ, что это болзнь?» ршилъ онъ наконецъ, «какое до того дло, что это напряженiе ненормальное, если самый результатъ, если минута ощущенiя, припоминаемая и разсматриваемая уже въ здоровомъ состоянiи, оказывается въ высшей степени гармонiей, красотой, даетъ неслыханное и негаданное дотол чувство полноты, мры, примиренiя и встревоженнаго молитвеннаго слитiя съ самымъ высшимъ синтезомъ жизни?» Эти туманныя выраженiя казались ему самому очень понятными, хотя еще слишкомъ слабыми. Въ томъ же, что это дйствительно «красота и молитва», что это дйствительно «высшiй синтезъ жизни», въ этомъ онъ сомнваться не могъ, да и сомннiй не могъ допустить. Вдь не виднiя же какiя-нибудь снились ему въ этотъ моментъ, какъ отъ хашиша, опiума или вина, унижающiя разсудокъ и искажающiя душу, ненормальныя и несуществующiя?

Объ этомъ онъ здраво могъ судить по окончанiи болзненнаго состоянiя. Мгновенiя эти были именно однимъ только необыкновеннымъ усиленiемъ самосознанiя, — еслибы надо было выразить это состоянiе однимъ словомъ, — самосознанiя и въ то же время самоощущенiя въ высшей степени непосредственнаго. Если въ ту секунду, то-есть въ самый послднiй сознательный моментъ предъ припадкомъ, ему случалось успвать ясно и сознательно сказать себ: «Да, за этотъ моментъ можно отдать всю жизнь!» то конечно, этотъ моментъ самъ по себ и стоилъ всей жизни.

Впрочемъ, за дiалектическую часть своего вывода онъ не стоялъ:

отупнiе, душевный мракъ, идiотизмъ стояли предъ нимъ яркимъ послдствiемъ этихъ «высочайшихъ минутъ». Серiозно, разумется, онъ не сталъ бы спорить. Въ вывод, то-есть въ его оцнк этой минуты, безъ сомннiя, заключалась ошибка, но дйствительность ощущенiя все-таки нсколько смущала его. Что же въ самомъ дл длать съ дйствительностью? Вдь это самое бывало же, вдь онъ самъ же успвалъ сказать себ въ ту самую секунду, что эта секунда, по безпредльному счастiю, имъ вполн ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни. «Въ этотъ моментъ, какъ говорилъ онъ однажды Рогожину, въ Москв, во время ихъ тамошнихъ сходокъ, въ этотъ моментъ мн какъ-то становится понятно необычайное слово о томъ, что времени больше не будетъ.

Вроятно, прибавилъ онъ, улыбаясь, это та же самая секунда, въ которую не усплъ пролиться опрокинувшiйся кувшинъ съ водой эпилептика Магомета, успвшаго однако въ ту самую секунду обозрть вс жилища Аллаховы.» Да, въ Москв они часто сходились съ Рогожинымъ и говорили не объ одномъ этомъ.

«Рогожинъ давеча сказалъ, что я былъ тогда ему братомъ;

онъ это въ первый разъ сегодня сказалъ», подумалъ князь про себя.

Онъ подумалъ объ этомъ, сидя на скамь, подъ деревомъ, въ Лтнемъ саду. Было около семи часовъ. Садъ былъ пустъ;

что-то мрачное заволокло на мгновенiе заходящее солнце. Было душно;

похоже было на отдаленное предвщанiе грозы. Въ теперешнемъ его созерцательномъ состоянiи была для него какая-то приманка.

Онъ прилплялся воспоминанiями и умомъ къ каждому вншнему предмету, и ему это нравилось: ему все хотлось что-то забыть, настоящее, насущное, но при первомъ взгляд кругомъ себя онъ тотчасъ же опять узнавалъ свою мрачную мысль, мысль, отъ которой ему такъ хотлось отвязаться. Онъ было вспомнилъ, что давеча говорилъ съ половымъ въ трактир за обдомъ объ одномъ недавнемъ чрезвычайно странномъ убiйств, надлавшемъ шуму и разговоровъ. Но только что онъ вспомнилъ объ этомъ, съ нимъ вдругъ опять случилось что-то особенное.

Чрезвычайное, неотразимое желанiе, почти соблазнъ, вдругъ оцпенили всю его волю. Онъ всталъ со скамьи и пошелъ изъ сада прямо на Петербургскую сторону. Давеча, на набережной Невы, онъ попросилъ какого-то прохожаго, чтобы показалъ ему черезъ Неву Петербургскую сторону. Ему показали, но тогда онъ не пошелъ туда. Да и во всякомъ случа нечего было сегодня ходить;

онъ зналъ это. Адресъ онъ давно имлъ;

онъ легко могъ отыскать домъ родственницы Лебедева;

но онъ зналъ почти наврно, что не застанетъ ея дома. «Непремнно ухала въ Павловскъ, иначе бы Коля оставилъ что-нибудь въ Всахъ, по условiю.» Итакъ, если онъ шелъ теперь, то ужь конечно не затмъ, чтобъ ее видть. Другое, мрачное, мучительное любопытство соблазняло его. Одна новая, внезапная идея пришла ему въ голову....

Но для него ужь слишкомъ было довольно того, что онъ пошелъ и зналъ куда идетъ: минуту спустя, онъ опять уже шелъ, почти не замчая своей дороги. Обдумывать дальше «внезапную свою идею» ему тотчасъ же стало ужасно противно и почти невозможно. Онъ съ мучительно-напрягаемымъ вниманiемъ всматривался во все, что попадалось ему на глаза, смотрлъ на небо, на Неву. Онъ заговорилъ было со встртившимся маленькимъ ребенкомъ. Можетъ-быть, и эпилептическое состоянiе его все боле и боле усиливалось. Гроза, кажется, дйствительно надвигалась, хотя и медленно. Начинался уже отдаленный громъ. Становилось очень душно....

Почему-то ему все припоминался теперь, какъ припоминается иногда неотвязный и до глупости надовшiй музыкальный мотивъ, племянникъ Лебедева, котораго онъ давеча видлъ. Странно то, что онъ все припоминался ему въ вид того убiйцы, о которомъ давеча упомянулъ самъ Лебедевъ, рекомендуя ему племянника. Да, объ этомъ убiйц онъ читалъ еще очень недавно. Много читалъ и слышалъ о такихъ вещахъ съ тхъ поръ какъ въхалъ въ Россiю;

онъ упорно слдилъ за всмъ этимъ. А давеча такъ даже слишкомъ заинтересовался въ разговор съ половымъ, именно объ этомъ же убiйств Жемариныхъ. Половой съ нимъ согласился, онъ вспомнилъ это. Припомнилъ и половаго;

это былъ не глупый парень, солидный и осторожный, а «впрочемъ, вдь Богъ его знаетъ какой.

Трудно въ новой земл новыхъ людей разгадывать». Въ русскую душу, впрочемъ, онъ начиналъ страстно врить. О, много, много вынесъ онъ совсмъ для него новаго въ эти шесть мсяцевъ, и негаданнаго, и неслыханнаго, и неожиданнаго! Но чужая душа потемки, и русская душа потемки;

для многихъ потемки. Вотъ онъ долго сходился съ Рогожинымъ, близко сходились, «братски» сходились, — а знаетъ ли онъ Рогожина? А впрочемъ какой иногда тутъ, во всемъ этомъ, хаосъ, какой сумбуръ, какое безобразiе! И какой же однако гадкiй и вседовольный прыщикъ этотъ давешнiй племянникъ Лебедева? А впрочемъ что же я? (продолжалось мечтаться князю:) разв онъ убилъ эти существа, этихъ шесть человкъ? Я какъ будто смшиваю.... какъ это странно! У меня голова что-то кружится.... А какое симпатичное, какое милое лицо у старшей дочери Лебедева, вотъ у той, которая стояла съ ребенкомъ, какое невинное, какое почти дтское выраженiе и какой почти дтскiй смхъ! Странно, что онъ почти забылъ это лицо и теперь только о немъ вспомнилъ. Лебедевъ, топающiй на нихъ ногами, вроятно, ихъ всхъ обожаетъ. Но что всего врне, какъ дважды два, это то, что Лебедевъ обожаетъ и своего племянника!

А впрочемъ, что же онъ взялся ихъ такъ окончательно судить, онъ, сегодня явившiйся, что же это онъ произноситъ такiе приговоры? Да вотъ Лебедевъ же задалъ ему сегодня задачу: ну ожидалъ ли онъ такого Лебедева? Разв онъ зналъ такого Лебедева прежде? Лебедевъ и Дюбарри, — Господи! Впрочемъ, если Рогожинъ убьетъ, то по крайней мр не такъ безпорядочно убьетъ. Хаоса этого не будетъ. По рисунку заказанный инструментъ и шесть человкъ, положенныхъ совершенно въ бреду!

Разв у Рогожина по рисунку заказанный инструментъ.... у него....

но.... разв ршено, что Рогожинъ убьетъ?! вздрогнулъ вдругъ князь. «Не преступленiе ли, не низость ли съ моей стороны такъ цинически-откровенно сдлать такое предположенiе!» вскричалъ онъ, и краска стыда залила разомъ лицо его. Онъ былъ изумленъ, онъ стоялъ какъ вкопаный на дорог. Онъ разомъ вспомнилъ и давешнiй Павловскiй воксалъ, и давешнiй Николаевскiй воксалъ, и вопросъ Рогожину прямо въ лицо о глазахъ, и крестъ Рогожина, который теперь на немъ, и благословенiе его матери, къ которой онъ же его самъ привелъ, и послднее судорожное объятiе, послднее отреченiе Рогожина, давеча, на лстниц, — и посл этого всего поймать себя на безпрерывномъ исканiи чего-то кругомъ себя, и эта лавка, и этотъ предметъ.... что за низость! И посл всего этого онъ идетъ теперь съ «особенною цлью», съ особою «внезапною идеей»! Отчаянiе и страданiе захватили всю его душу. Князь немедленно хотлъ поворотить назадъ къ себ, въ гостиницу;

даже повернулся и пошелъ;

но чрезъ минуту остановился, обдумалъ и воротился опять по прежней дорог.

Да онъ уже и былъ на Петербургской, онъ былъ близко отъ дома;

вдь не съ прежнею же цлью теперь онъ идетъ туда, вдь не съ «особенною же идеей»! И какъ оно могло быть! Да, болзнь его возвращается, это несомннно;

можетъ-быть, припадокъ съ нимъ будетъ непремнно сегодня. Чрезъ припадокъ и весь этотъ мракъ, чрезъ припадокъ и «идея»! Теперь мракъ разсянъ, демонъ прогнанъ, сомннiй не существуетъ, въ его сердц радость! И — онъ такъ давно не видалъ ея, ему надо ее увидть, и.... да, онъ желалъ бы теперь встртить Рогожина, онъ бы взялъ его за руку и они бы пошли вмст.... Сердце его чисто;

разв онъ соперникъ Рогожину? Завтра онъ самъ пойдетъ и скажетъ Рогожину, что онъ ее видлъ;

вдь летлъ же онъ сюда, какъ сказалъ давеча Рогожинъ, чтобы только ее увидать! Можетъ-быть, онъ и застанетъ ее, вдь не наврно же она въ Павловск!

Да, надо чтобы теперь все это было ясно поставлено, чтобы вс ясно читали другъ въ друг, чтобы не было этихъ мрачныхъ и страстныхъ отреченiй, какъ давеча отрекался Рогожинъ, и пусть все это совершится свободно и.... свтло. Разв неспособенъ къ свту Рогожинъ? Онъ говоритъ, что любитъ ее не такъ, что въ немъ нтъ состраданья, нтъ «никакой такой жалости». Правда, онъ прибавилъ потомъ, что «твоя жалость, можетъ-быть, еще пуще моей любви», — но онъ на себя клевещетъ. Гм, Рогожинъ за книгой, — разв ужь это не «жалость», не начало «жалости»? Разв ужь одно присутствiе этой книги не доказываетъ, что онъ вполн сознаетъ свои отношенiя къ ней? А разказъ его давеча? Нтъ, это поглубже одной только страстности. И разв одну только страстность внушаетъ ея лицо? Да и можетъ ли даже это лицо внушать теперь страсть? Оно внушаетъ страданiе, оно захватываетъ всю душу, оно.... и жгучее, мучительное воспоминанiе прошло вдругъ по сердцу князя.

Да, мучительное. Онъ вспомнилъ, какъ еще недавно онъ мучился, когда въ первый разъ онъ сталъ замчать въ ней признаки безумiя. Тогда онъ испыталъ почти отчаянiе. И какъ онъ могъ оставить ее, когда она бжала тогда отъ него къ Рогожину? Ему самому слдовало бы бжать за ней, а не ждать извстiй. Но....

неужели Рогожинъ до сихъ поръ не замтилъ въ ней безумiя? Гм....

Рогожинъ видитъ во всемъ другiя причины, страстныя причины! И какая безумная ревность! Что онъ хотлъ сказать давешнимъ предположенiемъ своимъ? (Князь вдругъ покраснлъ, и что-то какъ будто дрогнуло въ его сердц.) Къ чему, впрочемъ, и вспоминать про это? Тутъ безумство съ обихъ сторонъ. А ему, князю, любить страстно эту женщину — почти немыслимо, почти было бы жестокостью, безчеловчностью.

Да, да! Нтъ, Рогожинъ на себя клевещетъ: у него огромное сердце, которое можетъ и страдать и сострадать. Когда онъ узнаетъ всю истину, и когда убдится какое жалкое существо эта поврежденная, полуумная, — разв не проститъ онъ ей тогда все прежнее, вс мученiя свои? Разв не станетъ ея слугой, братомъ, другомъ, провиднiемъ? Состраданiе осмыслитъ и научитъ самого Рогожина.

Состраданiе есть главнйшiй и, можетъ-быть, единственный законъ бытiя всего человчества. О, какъ онъ непростительно и безчестно виноватъ предъ Рогожинымъ! Нтъ, не «русская душа потемки», а у него самого на душ потемки, если онъ могъ вообразить такой ужасъ. За нсколько горячихъ и сердечныхъ словъ въ Москв Рогожинъ уже называетъ его своимъ братомъ, а онъ.... Но это болзнь и бредъ! Это все разршится!.. Какъ мрачно сказалъ давеча Рогожинъ, что у него «пропадаетъ вра!» Этотъ человкъ долженъ сильно страдать. Онъ говоритъ, что «любитъ смотрть на эту картину»;

не любитъ, а, значитъ, ощущаетъ потребность. Рогожинъ не одна только страстная душа;

это все-таки боецъ: онъ хочетъ силой воротить свою потерянную вру. Ему она до мученiя теперь нужна... Да! во что-нибудь врить! въ кого-нибудь врить! А какая однакоже странная эта картина Гольбейна... А, вотъ эта улица!

Вотъ, должно-быть, и домъ, такъ и есть, № 16, «домъ коллежской секретарши Филисовой. Здсь!» Князь позвонилъ и спросилъ Настасью Филипповну.

Сама хозяйка дома отвтила ему, что Настасья Филипповна еще съ утра ухала въ Павловскъ къ Дарь Алексевн «и даже можетъ произойдти-съ, что останутся тамъ и нсколько дней».

Филисова была маленькая, востроглазая и востролицая женщина, лтъ сорока, и глядла лукаво и пристально. На вопросъ ея объ имени, — вопросъ, которому она какъ бы съ намренiемъ придала оттенокъ таинственности, — князь сначала было не хотлъ отвтить;

но тотчасъ же воротился и настойчиво попросилъ передать его имя Настась Филипповн. Филисова приняла эту настойчивость съ усиленнымъ вниманiемъ и съ необыкновенно секретнымъ видомъ, которымъ видимо желала заявить, что: «не безпокойтесь, я поняла-съ». Имя князя очевидно произвело на нее сильнйшее впечатлнiе. Князь разсянно поглядлъ на нее, повернулся и пошелъ назадъ въ свою гостиницу. Но онъ вышелъ не съ тмъ уже видомъ, съ какимъ звонилъ къ Филисовой. Съ нимъ произошла опять, и какъ бы въ одно мгновенiе, необыкновенная перемна: онъ опять шелъ блдный, слабый, страдающiй, взволнованный;

колна его дрожали, и смутная, потерянная улыбка бродила на посинлыхъ губахъ его: «внезапная идея» его вдругъ подтвердилась и оправдалась, и — онъ опять врилъ своему демону!

Но подтвердилась ли? Но оправдалась ли? Почему съ нимъ опять эта дрожь, этотъ потъ холодный, этотъ мракъ и холодъ душевный? Потому ли, что опять онъ увидлъ сейчасъ эти глаза?

Но вдь онъ и пошелъ же изъ Лтняго Сада единственно съ тмъ чтобъ ихъ увидать! Въ этомъ вдь и состояла его «внезапная идея».

Онъ настойчиво захотлъ увидать эти «давешнiе глаза», чтобъ окончательно убдиться, что онъ непремнно встртитъ ихъ тамъ, у этого дома. Это было судорожное желанiе его, и отчего же онъ такъ раздавленъ и пораженъ теперь тмъ, что ихъ въ самомъ дл сейчасъ увидлъ? Точно не ожидалъ! Да, это были т самые глаза (и въ томъ что т самые нтъ уже никакого теперь сомннiя!), которые сверкнули на него утромъ, въ толп, когда онъ выходилъ изъ вагона Николаевской желзной дороги;

т самые (совершенно т самые!), взглядъ которыхъ онъ поймалъ потомъ давеча, у себя за плечами, садясь на стулъ у Рогожина. Рогожинъ давеча отрекся:

онъ спросилъ съ искривленною, леденящею улыбкой: «чьи же были глаза-то?» И князю ужасно захотлось, еще недавно, въ воксал Царско-Сельской дороги, — когда онъ садился въ вагонъ, чтобъ хать къ Агла, и вдругъ опять увидлъ эти глаза, уже въ третiй разъ въ этотъ день, — подойдти къ Рогожину и сказать ему «чьи это были глаза!» Но онъ выбжалъ изъ воксала и очнулся только предъ лавкой ножевщика въ ту минуту, какъ стоялъ и оцнивалъ въ шестьдесятъ копекъ одинъ предметъ, съ оленьимъ черенкомъ.

Странный и ужасный демонъ привязался къ нему окончательно и уже не хотлъ оставлять его боле. Этотъ демонъ шепнулъ ему въ Лтнемъ Саду, когда онъ сидлъ, забывшись, подъ липой, что если Рогожину такъ надо было слдить за нимъ съ самаго утра и ловить его на каждомъ шагу, то узнавъ, что онъ не подетъ въ Павловскъ (что уже, конечно, было роковымъ для Рогожина свднiемъ), Рогожинъ непремнно пойдетъ туда, къ тому дому, на Петербургской, и будетъ непремнно сторожить тамъ его, князя, давшаго ему еще утромъ честное слово, что «не увидитъ ея», и что «не затмъ онъ въ Петербургъ прiхалъ». И вотъ князь судорожно устремляется къ тому дому, и что же въ томъ, что дйствительно онъ тамъ встрчаетъ Рогожина? Онъ увидлъ только несчастнаго человка, душевное настроенiе котораго мрачно, но очень понятно.

Этотъ несчастный человкъ даже и не скрывался теперь. Да, Рогожинъ давеча почему-то заперся и солгалъ, но въ Павловск онъ стоялъ почти не скрываясь. Скорй даже онъ, князь, скрывался, а не Рогожинъ. А теперь, у дома, онъ стоялъ по другой сторон улицы, шагахъ въ пятидесяти наискось, на противоположномъ тротуар, скрестивъ руки, и ждалъ. Тутъ уже онъ былъ совсмъ на виду и, кажется, нарочно хотлъ быть на виду. Онъ стоялъ какъ обличитель и какъ судья, а не какъ... А не какъ кто?

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.