WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |

«ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ.М. Достоевскiй.М. Достоевскiй ИДIОТЪ ИДIОТЪ Романъ въ четырехъ частяхъ Романъ въ четырехъ частяхъ ImWerdenVerlag Mnchen — Москва 2007 © - ...»

-- [ Страница 10 ] --

Аглая отвернула свое счастливое и заплаканное личико отъ мамашиной груди, взглянула на папашу, громко разсмялась, прыгнула къ нему, крпко обняла его и нсколько разъ поцловала.

Затмъ опять бросилась къ мамаш и совсмъ уже спряталась лицомъ на ея груди, чтобъ ужь никто не видалъ, и тотчасъ опять заплакала. Лизавета Прокофьевна прикрыла ее концомъ своей шали.

— Ну, что же, что же ты съ нами-то длаешь, жестокая ты двочка посл этого, вотъ что! проговорила она, но уже радостно, точно ей дышать стало вдругъ легче.

— Жестокая! да, жестокая! подхватила вдругъ Аглая. — Дрянная! Избалованная! Скажите это папаш. Ахъ, да, вдь онъ тутъ. Папа, вы тутъ? Слышите! разсмялась она сквозь слезы.

— Милый другъ, идолъ ты мой! цловалъ ея руку весь просiявшiй отъ счастья генералъ. (Аглая не отнимала руки.) — Такъ ты, стало-быть, любишь этого.... молодаго человка?...

— Ни-ни-ни! Терпть не могу.... вашего молодаго человка, терпть не могу! вдругъ вскипла Аглая и подняла голову: — и если вы, папа, еще разъ осмлитесь.... я вамъ серiозно говорю;

слышите: серiозно говорю!

И она, дйствительно, говорила серiозно: вся даже покраснла, и глаза блистали. Папаша оскся и испугался, но Лизавета Прокофьевна сдлала ему знакъ изъ-за Аглаи, и онъ понялъ въ немъ: «не разспрашивай».

— Если такъ, ангелъ мой, то вдь какъ хочешь, воля твоя, онъ тамъ ждетъ одинъ;

не намекнуть ли ему, деликатно, чтобъ онъ уходилъ?

Генералъ, въ свою очередь, мигнулъ Лизавет Прокофьевн.

— Нтъ, нтъ, это ужь лишнее;

особенно если «деликатно»:

выйдите къ нему сами;

я выйду потомъ, сейчасъ. Я хочу у этого....

молодаго человка извиненiя попросить, потому что я его обидла.

— И очень обидла, серiозно подтвердилъ Иванъ едоровичъ.

— Ну, такъ.... оставайтесь лучше вы вс здсь, а я пойду сначала одна, вы же сейчасъ за мной, въ ту же секунду приходите;

такъ лучше.

Она уже дошла до дверей, но вдругъ воротилась.

— Я разсмюсь! Я умру со смху! печально сообщила она.

Но въ ту же секунду повернулась и побжала къ князю.

— Ну, что жь это такое? какъ ты думаешь? наскоро проговорилъ Иванъ едоровичъ.

— Боюсь и выговорить, также наскоро отвтила Лизавета Прокофьевна, — а по-моему ясно.

— И по-моему ясно. Ясно какъ день. Любитъ.

— Мало того что любитъ, влюблена! отозвалась Александра Ивановна: — только въ кого бы, кажется?

— Благослови ее Богъ, коли ея такая судьба! набожно перекрестилась Лизавета Прокофьевна.

— Судьба, значитъ, подтвердилъ генералъ, — и отъ судьбы не уйдешь!

И вс пошли въ гостиную, а тамъ опять ждалъ сюрпризъ.

Аглая не только не расхохоталась, подойдя къ князю, какъ опасалась того, но даже чуть не съ робостью сказала ему:

— Простите глупую, дурную, избалованную двушку (она взяла его за руку) и будьте уврены, что вс мы безмрно васъ уважаемъ. А если я осмлилась обратить въ насмшку ваше прекрасное.... доброе простодушiе, то простите меня какъ ребенка за шалость;

простите, что я настаивала на нелпости, которая, конечно, не можетъ имть ни малйшихъ послдствiй....

Послднiя слова Аглая выговорила съ особеннымъ ударенiемъ.

Отецъ, мать и сестры, вс поспли въ гостиную, чтобы все это видть и выслушать, и всхъ поразила «нелпость, которая не можетъ имть ни малйшихъ послдствiй», а еще боле серiозное настроенiе Аглаи, съ какимъ она высказалась объ этой нелпости.

Вс переглянулись вопросительно;

но князь, кажется, не понялъ этихъ словъ и былъ на высшей степени счастья.

— Зачмъ вы такъ говорите, бормоталъ онъ, — зачмъ вы....

просите.... прощенiя....

Онъ хотлъ даже выговорить, что онъ недостоинъ чтобъ у него просили прощенiя. Кто знаетъ, можетъ, онъ и замтилъ значенiе словъ о «нелпости, которая не можетъ имть ни малйшихъ послдствiй», но какъ странный человкъ, можетъ-быть, даже обрадовался этимъ словамъ. Безспорно, для него составляло уже верхъ блаженства одно то, что онъ опять будетъ безпрепятственно приходить къ Агла, что ему позволятъ съ нею говорить, съ нею сидть, съ нею гулять, и кто знаетъ, можетъ-быть, этимъ однимъ онъ остался бы доволенъ на всю свою жизнь! (Вотъ этого-то довольства, кажется, и боялась Лизавета Прокофьевна про себя;

она угадывала его;

многаго она боялась про себя, чего и выговорить сама не умла.) Трудно представить до какой степени князь оживился и ободрился въ этотъ вечеръ. Онъ былъ веселъ такъ, что ужь на него глядя становилось весело, — такъ выражались потомъ сестры Аглаи. Онъ разговорился, а этого съ нимъ еще не повторялось съ того самаго утра, когда, полгода назадъ, произошло его первое знакомство съ Епанчиными;

по возвращенiи же въ Петербургъ онъ былъ замтно и намренно молчаливъ и очень недавно, при всхъ, проговорился князю Щ., что ему надо сдерживать себя и молчать, потому что онъ не иметъ права унижать мысль, самъ излагая ее.

Почти онъ одинъ и говорилъ во весь этотъ вечеръ, много разказывалъ;

ясно, съ радостью и подробно отвчалъ на вопросы.

Но ничего, впрочемъ, похожаго на любовный разговоръ не проглядывало въ словахъ его. Все это были такiя серiозныя, такiя даже мудреныя иногда мысли. Князь изложилъ даже нсколько своихъ взглядовъ, своихъ собственныхъ затаенныхъ наблюденiй, такъ что все это было бы даже смшно, еслибы не было такъ «хорошо изложено», какъ согласились потомъ вс слушавшiе.

Генералъ хоть и любилъ серiозныя разговорныя темы, но и онъ, и Лизавета Прокофьевна нашли про себя, что ужь слишкомъ много учености, такъ что стали подъ конецъ вечера даже грустны.

Впрочемъ, князь до того дошелъ подъ конецъ, что разказалъ нсколько пресмшныхъ анекдотовъ, которымъ самъ же первый и смялся, такъ что другiе смялись боле уже на его радостный смхъ чмъ самимъ анекдотамъ. Что же касается Аглаи, то она почти даже и не говорила весь вечеръ;

зато, не отрываясь, слушала Льва Николаевича, и даже не столько слушала его, сколько смотрла на него.

— Такъ и глядитъ, глазъ не сводитъ;

надъ каждымъ-то словечкомъ его виситъ;

такъ и ловитъ, такъ и ловитъ! говорила потомъ Лизавета Прокофьевна своему супругу: — а скажи ей что любитъ, такъ и святыхъ вонъ понеси!

— Что длать — судьба! вскидывалъ плечами генералъ, и долго еще онъ повторялъ это полюбившееся ему словечко.

Прибавимъ, что, какъ дловому человку, ему тоже многое чрезвычайно не понравилось въ настоящемъ положенiи всхъ этихъ вещей, а главное — неясность дла;

но до времени онъ тоже ршился молчать и глядть.... въ глаза Лизавет Прокофьевн.

Радостное настроенiе семейства продолжалось недолго. На другой же день Аглая опять поссорилась съ княземъ, и такъ продолжалось безпрерывно, во вс слдующiе дни. По цлымъ часамъ она поднимала князя насмхъ и обращала его чуть не въ шута. Правда, они просиживали иногда по часу и по два въ ихъ домашнемъ садик, въ бесдк, но замтили, что въ это время князь почти всегда читаетъ Агла газеты или какую-нибудь книгу.

— Знаете ли, сказала ему разъ Аглая, прерывая газету, — я замтила, что вы ужасно необразованы;

вы ничего хорошенько не знаете, если справляться у васъ: ни кто именно, ни въ которомъ году, ни по какому трактату? Вы очень жалки.

— Я вамъ сказалъ, что я небольшой учености, отвтилъ князь.

— Что же въ васъ посл этого? Какъ же я могу васъ уважать посл этого? Читайте дальше;

а впрочемъ, не надо, перестаньте читать.

И опять въ тотъ же вечеръ промелькнуло что-то очень для всхъ загадочное съ ея стороны. Воротился князь Щ. Аглая была къ нему очень ласкова, много разспрашивала объ Евгенiи Павлович. (Князь Левъ Николаевичъ еще не приходилъ.) Вдругъ князь Щ. какъ-то позволилъ себ намекнуть на «близкiй и новый переворотъ въ семейств», на нсколько словъ, проскользнувшихъ у Лизаветы Прокофьевны, что, можетъ-быть, придется опять оттянуть свадьбу Аделаиды, чтобъ об свадьбы пришлись вмст.

Невозможно было и вообразить какъ вспылила Аглая на «вс эти глупыя предположенiя»;

и между прочимъ, у ней вырвались слова, что «она еще не намрена замщать собой ничьихъ любовницъ».

Эти слова поразили всхъ, но преимущественно родителей.

Лизавета Прокофьевна настаивала въ тайномъ совт съ мужемъ, чтобъ объясниться съ княземъ ршительно насчетъ Настасьи Филипповны.

Иванъ едоровичъ клялся, что все это одна только «выходка» и произошла отъ Аглаиной «стыдливости»;

что еслибъ князь Щ. не заговорилъ о свадьб, то не было бы и выходки, потому что Аглая и сама знаетъ, знаетъ достоврно, что все это одна клевета недобрыхъ людей, и что Настасья Филипповна выходитъ за Рогожина;

что князь тутъ не состоитъ ни при чемъ, не только въ связяхъ;

и даже никогда и не состоялъ, если ужь говорить всю правду-истину.

А князь все-таки ничмъ не смущался и продолжалъ блаженствовать. О, конечно, и онъ замчалъ иногда что-то какъ бы мрачное и нетерпливое во взглядахъ Аглаи;

но онъ боле врилъ чему-то другому, и мракъ исчезалъ самъ собой. Разъ увровавъ, онъ уже не могъ поколебаться ничмъ. Можетъ-быть, онъ уже слишкомъ былъ спокоенъ;

такъ по крайней мр казалось и Ипполиту, однажды случайно встртившемуся съ нимъ въ парк.

— Ну, не правду ли я вамъ сказалъ тогда, что вы влюблены, — началъ онъ, самъ подойдя къ князю и остановивъ его. Тотъ протянулъ ему руку и поздравилъ его съ «хорошимъ видомъ».

Больной казался и самъ ободреннымъ, что такъ свойственно чахоточнымъ.

Онъ съ тмъ и подошелъ къ князю, чтобы сказать ему что нибудь язвительное насчетъ его счастливаго вида, но тотчасъ же сбился и заговорилъ о себ. Онъ сталъ жаловаться, жаловался много и долго, и довольно безсвязно.

— Вы не поврите, заключилъ онъ, — до какой степени они вс тамъ раздражительны, мелочны, эгоистичны, тщеславны, ординарны;

врите ли, что они взяли меня не иначе какъ съ тмъ условiемъ, чтобъ я какъ можно скоре померъ, и вотъ, вс въ бшенств, что я не помираю, и что мн, напротивъ, легче.

Комедiя! Бьюсь объ закладъ, что вы мн не врите?

Князю не хотлось возражать.

— Я даже иногда думаю опять къ вамъ переселиться, небрежно прибавилъ Ипполитъ. — Такъ вы, однако, не считаете ихъ способными принять человка съ тмъ, чтобъ онъ непремнно и какъ можно скоре померъ?

— Я думалъ, они пригласили васъ въ какихъ-нибудь другихъ видахъ.

— Эге! Да вы таки совсмъ не такъ просты какъ васъ рекомендуютъ! Теперь не время, а то бы я вамъ кое-что открылъ про этого Ганечку и про надежды его. Подъ васъ подкапываются, князь, безжалостно подкапываются и.... даже жалко, что вы такъ спокойны. Но увы, — вы не можете иначе!

— Вотъ о чемъ пожалли! засмялся князь: — что жь, по вашему, я былъ бы счастливе, еслибъ былъ безпокойне?

— Лучше быть несчастнымъ, но знать, чмъ счастливымъ и жить.... въ дуракахъ. Вы, кажется, нисколько не врите, что съ вами соперничаютъ и.... съ той стороны?

— Ваши слова о соперничеств нсколько циничны, Ипполитъ;

мн жаль, что я не имю права отвчать вамъ. Что же касается Гаврилы Ардалiоновича, то согласитесь сами, можетъ ли онъ оставаться спокойнымъ посл всего что онъ потерялъ, если вы только знаете его дла хоть отчасти? Мн кажется, что съ этой точки зрнiя лучше взглянуть. Онъ еще успетъ перемниться;

ему много жить, а жизнь богата..... а впрочемъ.... впрочемъ, — потерялся вдругъ князь, — насчетъ подкоповъ.... я даже и не понимаю про что вы говорите;

оставимъ лучше этотъ разговоръ, Ипполитъ.

— Оставимъ до времени;

къ тому же вдь нельзя и безъ благородства, съ нашей-то стороны. Да, князь, вамъ нужно самому пальцемъ пощупать, чтобъ опять не поврить, ха-ха! А очень вы меня презираете теперь, какъ вы думаете?

— За что? За то что вы больше насъ страдали и страдаете?

— Нтъ, а за то что недостоинъ своего страданiя.

— Кто могъ страдать больше, стало-быть и достоинъ страдать больше. Аглая Ивановна, когда прочла вашу исповдь, хотла васъ видть, но....

— Откладываетъ.... ей нельзя, понимаю, понимаю.... перебилъ Ипполитъ, какъ бы стараясь поскоре отклонить разговоръ. — Кстати, говорятъ, вы сами читали ей всю эту галиматью вслухъ;

подлинно, въ бреду написано и.... сдлано. И не понимаю, да какой степени надо быть, — не скажу жестокимъ (это для меня унизительно), но дтски-тщеславнымъ и мстительнымъ, чтобъ укорять меня этою исповдью и употреблять ее противъ меня же какъ оружiе! Не безпокойтесь, я не на вашъ счетъ говорю....

— Но мн жаль, что вы отказываетесь отъ этой тетрадки, Ипполитъ, она искрення, и знаете, что даже самыя смшныя стороны ея, а ихъ много (Ипполитъ сильно поморщился), искуплены страданiемъ, потому что признаваться въ нихъ было то же страданiе и.... можетъ-быть, большое мужество. Мысль васъ подвигшая имла непремнно благородное основанiе, что бы тамъ ни казалось. Чмъ дале, тмъ ясне я это вижу, клянусь вамъ. Я васъ не сужу, я говорю чтобы высказаться, и мн жаль, что я тогда молчалъ....

Ипполитъ вспыхнулъ. У него было мелькнула мысль, что князь притворяется и ловитъ его;

но вглядвшись въ лицо его, онъ не могъ не поврить его искренности;

лицо его прояснилось.

— А вотъ все-таки умирать! проговорилъ онъ, чуть не прибавивъ: «такому человку какъ я!» — И вообразите какъ меня допекаетъ вашъ Ганечка: онъ выдумалъ, въ вид возраженiя, что, можетъ-быть, изъ тхъ, кто тогда слушалъ мою тетрадку, трое, четверо умрутъ, пожалуй, раньше меня! Каково! Онъ думаетъ что это мн утшенiе, ха-ха! Вопервыхъ, еще не умерли;

да еслибы даже эти люди и перемерли, то какое же мн въ этомъ утшенiе, согласитесь сами! Онъ по себ судитъ;

впрочемъ, онъ еще дальше пошелъ, онъ теперь просто ругается, говоритъ, что порядочный человкъ умираетъ въ такомъ случа молча, и что во всемъ этомъ съ моей стороны былъ одинъ только эгоизмъ! Каково! Нтъ, каковъ эгоизмъ съ его-то стороны! Какова утонченность или, лучше сказать, какова въ то же время воловья грубость ихъ эгоизма, котораго они все-таки никакъ не могутъ замтить въ себ!...

Читали вы, князь, про одну смерть, одного Степана Глбова, въ восемнадцатомъ столтiи? Я случайно вчера прочелъ....

— Какого Степана Глбова?

— Былъ посаженъ на колъ при Петр.

— Ахъ, Боже мой, знаю! Просидлъ пятнадцать часовъ на кол, въ морозъ, въ шуб, и умеръ съ чрезвычайнымъ великодушiемъ;

какъ же, читалъ.... а что?

— Даетъ же Богъ такiя смерти людямъ, а намъ таки нтъ! Вы, можетъ-быть, думаете, что я не способенъ умереть такъ какъ Глбовъ?

— О, совсмъ нтъ, сконфузился князь, — я хотлъ только сказать, что вы.... то-есть не то, что вы не походили бы на Глбова, но.... что вы.... что вы скоре были бы тогда....

— Угадываю: Остерманомъ, а не Глбовымъ, — вы это хотите сказать?

— Какимъ Остерманомъ? удивился князь.

— Остерманомъ, дипломатомъ Остерманомъ, Петровскимъ Остерманомъ, пробормоталъ Ипполитъ, вдругъ нсколько сбившись.

Послдовало нкоторое недоумнiе.

— О, н-н-нтъ! Я не то хотлъ сказать, протянулъ вдругъ князь посл нкотораго молчанiя, — вы, мн кажется.... никогда бы не были Остерманомъ....

Ипполитъ нахмурился.

— Впрочемъ, я вдь почему это такъ утверждаю, вдругъ подхватилъ князь, видимо желая поправиться, — потому что тогдашнiе люди (клянусь вамъ, меня это всегда поражало) совсмъ точно и не т люди были какъ мы теперь, не то племя было какое теперь въ нашъ вкъ, право, точно порода другая.... Тогда люди были какъ-то объ одной иде, а теперь нервне, развите, сенситивне, какъ-то о двухъ, о трехъ идеяхъ заразъ.... теперешнiй человкъ шире, — и, клянусь, это-то и мшаетъ ему быть такимъ односоставнымъ человкомъ какъ въ тхъ вкахъ.... Я.... я это единственно къ тому сказалъ, а не....

— Понимаю;

за наивность, съ которою вы не согласились со мной, вы теперь лзете утшать меня, ха-ха! Вы совершенное дитя, князь. Однакожь, я замчаю, что вы вс третируете меня какъ....

какъ фарфоровую чашку.... Ничего, ничего, я не сержусь. Во всякомъ случа, у насъ очень смшной разговоръ вышелъ;

вы совершенное иногда дитя, князь. Знайте, впрочемъ, что я, можетъ быть, и получше желалъ быть чмъ-нибудь чмъ Остерманомъ;

для Остермана не стоило бы воскресать изъ мертвыхъ.... А впрочемъ, я вижу, что мн надо какъ можно скоре умирать, не то я самъ....

Оставьте меня. До свиданiя! Ну, хорошо, ну, скажите мн сами, ну, какъ по-вашему: какъ мн всего лучше умереть? Чтобы вышло какъ можно.... добродтельне то-есть? Ну, говорите!

— Пройдите мимо насъ и простите намъ наше счастье!

проговорилъ князь тихимъ голосомъ.

— Ха-ха-ха! Такъ я и думалъ! Непремнно чего-нибудь ждалъ въ этомъ род! Однакоже вы.... однакоже вы.... Ну-ну!

Краснорчивые люди! До свиданья, до свиданья!

VI.

О вечернемъ собранiи на дач Епанчиныхъ, на которое ждали Блоконскую, Варвара Ардалiоновна тоже совершенно врно сообщила брату;

гостей ждали именно въ тотъ же день вечеромъ;

но опять-таки она выразилась объ этомъ нсколько рзче чмъ слдовало. Правда, дло устроилось слишкомъ поспшно и даже съ нкоторымъ, совсмъ бы ненужнымъ, волненiемъ, и именно потому, что въ этомъ семейств «все длалось такъ, какъ ни у кого». Все объяснялось нетерпливостью «не желавшей боле сомнваться» Лизаветы Прокофьевны и горячими содроганiями обоихъ родительскихъ сердецъ о счастiи любимой дочери. Къ тому же Блоконская и въ самомъ дл скоро узжала;

а такъ какъ ея протекцiя дйствительно много значила въ свт, и такъ какъ надялись, что она къ князю будетъ благосклонна, то родители и разчитывали, что «свтъ» приметъ жениха Аглаи прямо изъ рукъ всемощной «старухи», а стало-быть если и будетъ въ этомъ что нибудь странное, то подъ такимъ покровительствомъ покажется гораздо мене страннымъ. Въ томъ-то и состояло все дло, что родители никакъ не были въ силахъ сами ршить: «есть ли, и на сколько именно во всемъ этомъ дл есть страннаго? Или нтъ совсмъ страннаго?» Дружеское и откровенное мннiе людей авторитетныхъ и компетентныхъ именно годилось бы въ настоящiй моментъ, когда, благодаря Агла, еще ничто не было ршено окончательно. Во всякомъ же случа, рано или поздно, князя надо было ввести въ свтъ, о которомъ онъ не имлъ ни малйшаго понятiя. Короче, его намрены были «показать». Вечеръ проектировался однакоже запросто;

ожидались одни только «друзья дома», въ самомъ маломъ числ. Кром Блоконской, ожидали одну даму, жену весьма важнаго барина и сановника. Изъ молодыхъ людей разчитывали чуть ли не на одного Евгенiя Павловича;

онъ долженъ былъ явиться, сопровождая Блоконскую.

О томъ что будетъ Блоконская, князь услыхалъ еще чуть ли не за три дня до вечера;

о званомъ же вечер узналъ только наканун. Онъ, разумется, замтилъ и хлопотливый видъ членовъ семейства, и даже, по нкоторымъ намекающимъ и озабоченнымъ съ нимъ заговариванiямъ, проникъ, что боятся за впечатлнiе, которое онъ можетъ произвести. Но у Епанчиныхъ, какъ-то у всхъ до единаго, составилось понятiе, что онъ, по простот своей, ни за что не въ состоянiи самъ догадаться о томъ, что за него такъ безпокоятся. Потому, глядя на него, вс внутренно тосковали.

Впрочемъ, онъ и въ самомъ дл почти не придавалъ никакого значенiя предстоящему событiю;

онъ былъ занятъ совершенно другимъ: Аглая съ каждымъ часомъ становилась все капризне и мрачне — это его убивало. Когда онъ узналъ что ждутъ и Евгенiя Павловича, то очень обрадовался и сказалъ, что давно желалъ его видть. Почему-то эти слова никому не понравились;

Аглая вышла въ досад изъ комнаты и только поздно вечеромъ, часу въ двнадцатомъ, когда князь уже уходилъ, она улучила случай сказать ему нсколько словъ наедин, провожая его.

— Я бы желала, чтобы вы завтра весь день не приходили къ намъ, а пришли бы вечеромъ, когда уже соберутся эти.... гости. Вы знаете, что будутъ гости?

Она заговорила нетерпливо и усиленно сурово;

въ первый разъ она заговорила объ этомъ «вечер». Для нея тоже мысль о гостяхъ была почти нестерпима;

вс это замтили. Можетъ-быть, ей и ужасно хотлось бы поссориться за это съ родителями, но гордость и стыдливость помшали заговорить. Князь тотчасъ же понялъ, что и она за него боится (и не хочетъ признаться что боится), и вдругъ самъ испугался.

— Да, я приглашенъ, отвтилъ онъ.

Она видимо затруднялась продолженiемъ.

— Съ вами можно говорить о чемъ нибудь серiозно? Хоть разъ въ жизни? разсердилась она вдругъ чрезвычайно, не зная за что и не въ силахъ сдержать себя.

— Можно, и я васъ слушаю;

я очень радъ, бормоталъ князь.

Аглая промолчала опять съ минуту и начала съ видимымъ отвращенiемъ:

— Я не захотла съ ними спорить объ этомъ;

въ иныхъ случаяхъ ихъ не вразумишь. Отвратительны мн были всегда правила, какiя иногда у maman бываютъ. Я про папашу не говорю, съ него нечего и спрашивать. Maman, конечно, благородная женщина;

осмльтесь ей предложить что-нибудь низкое, и увидите!

Ну, а предъ этою.... дрянью — преклоняется! Я не про Блоконскую говорю: дрянная старушонка и дрянная характеромъ, да умна и ихъ всхъ въ рукахъ уметъ держать, — хоть тмъ хороша. О низость! И смшно: мы всегда были люди средняго круга, самаго средняго, какого только можно быть;

зачмъ же лзть въ тотъ великосвтскiй кругъ? Сестры туда же;

это князь Щ. всхъ смутилъ. Зачмъ вы радуетесь, что Евгенiй Павлычъ будетъ?

— Послушайте, Аглая, сказалъ князь, — мн кажется, вы за меня очень боитесь, чтобъ я завтра не срзался... въ этомъ обществ?

— За васъ? боюсь? вся вспыхнула Аглая: — отчего мн бояться за васъ, хоть бы вы... хоть бы вы совсмъ осрамились? Что мн? И какъ вы можете такiя слова употреблять? Что значитъ:

«срзался?» Это дрянное слово, пошлое?

— Это.... школьное слово.

— Ну да, школьное слово! Дрянное слово! Вы намрены, кажется, говорить завтра все такими словами. Подыщите еще побольше дома въ вашемъ лексикон такихъ словъ: то-то эффектъ произведете! Жаль, что вы, кажется, умете войти хорошо;

гд это вы научились? Вы сумете взять и выпить прилично чашку чаю, когда на васъ вс будутъ нарочно смотрть?

— Я думаю, что сумю.

— Это жаль;

а то бы я посмялась. Разбейте по крайней мр китайскую вазу въ гостиной;

она дорого стоитъ;

пожалуста, разбейте;

она дареная, мамаша съ ума сойдетъ и при всхъ заплачетъ, — такъ она ей дорога. Сдлайте какой-нибудь жестъ, какъ вы всегда длаете, ударьте и разбейте. Сядьте нарочно подл.

— Напротивъ, постараюсь ссть какъ можно дальше: спасибо что предупреждаете.

— Стало-быть, заране боитесь, что будете большiе жесты длать. Я бьюсь объ закладъ, что вы о какой-нибудь «тем» заговорите, о чемъ-нибудь серiозномъ, ученомъ, возвышенномъ?

Какъ это будетъ... прилично!

— Я думаю, это было бы глупо... если не кстати.

— Слушайте, разъ навсегда, не вытерпла наконецъ Аглая, — если вы заговорите о чемъ-нибудь въ род смертной казни, или объ экономическомъ состоянiи Россiи, или о томъ, что «мiръ спасетъ красота», то... я, конечно, порадуюсь и посмюсь очень, но...

предупреждаю васъ заране: не кажитесь мн потомъ на глаза!

Слышите: я серiозно говорю! На этотъ разъ я серiозно говорю!

Она дйствительно серiозно проговорила свою угрозу, такъ что даже что-то необычайное послышалось въ ея словахъ и проглянуло въ ея взгляд, чего прежде никогда не замчалъ князь, и что ужь конечно не походило на шутку.

— Ну, вы сдлали такъ, что я теперь непремнно «заговорю» и даже... можетъ-быть... и вазу разобью. Давеча я ничего не боялся, а теперь всего боюсь. Я непремнно сржусь.

— Такъ молчите. Сидите и молчите.

— Нельзя будетъ;

я увренъ, что я отъ страха заговорю, и отъ страха разобью вазу. Можетъ-быть, я упаду на гладкомъ полу, или что-нибудь въ этомъ род выйдетъ, потому что со мной ужь случалось;

мн это будетъ сниться всю ночь сегодня;

зачмъ вы заговорили!

Аглая мрачно на него посмотрла.

— Знаете что: я лучше завтра совсмъ не приду!

Отрапортуюсь больнымъ, и кончено! ршилъ онъ наконецъ.

Аглая топнула ногой и даже поблднла отъ гнва.

— Господи! Да видано ли гд-нибудь это! Онъ не придетъ, когда нарочно для него же и... о Боже! Вотъ удовольствiе имть дло съ такимъ... безтолковымъ человкомъ какъ вы!

— Ну, я приду, приду! поскоре перебилъ князь: — и даю вамъ честное слово, что просижу весь вечеръ ни слова не говоря.

Ужь я такъ сдлаю.

— Прекрасно сдлаете. Вы сейчасъ сказали: «отрапортуюсь больнымъ»;

откуда вы берете въ самомъ дл этакiя выраженiя?

Что у васъ за охота говорить со мной такими словами? Дразните вы меня что-ли?

— Виноватъ;

это тоже школьное слово;

не буду. Я очень хорошо понимаю, что вы... за меня боитесь... (да не сердитесь же!) и я ужасно радъ этому. Вы не поврите какъ я теперь боюсь и — какъ радуюсь вашимъ словамъ. Но весь этотъ страхъ, клянусь вамъ, все это мелочь и вздоръ. Ей Богу, Аглая! А радость останется. Я ужасно люблю что вы такой ребенокъ, такой хорошiй и добрый ребенокъ! Ахъ, какъ вы прекрасны можете быть, Аглая!

Аглая конечно бы разсердилась, и уже хотла, но вдругъ какое-то неожиданное для нея самой чувство захватило всю ея душу, въ одно мгновенiе.

— А вы не попрекнете меня за теперешнiя грубыя слова...

когда нибудь... посл? вдругъ спросила она.

— Что вы, что вы! И чего вы опять вспыхнули? Вотъ и опять смотрите мрачно! Вы слишкомъ мрачно стали иногда смотрть, Аглая, какъ никогда не смотрли прежде. Я знаю отчего это....

— Молчите, молчите!

— Нтъ, лучше сказать. Я давно хотлъ сказать;

я уже сказалъ, но... этого мало, потому что вы мн не поврили. Между нами все-таки стоитъ одно существо....

— Молчите, молчите, молчите, молчите! вдругъ перебила Аглая, крпко схвативъ его за руку и чуть не въ ужас смотря на него. Въ эту минуту ее кликнули;

точно обрадовавшись, она бросила его и убжала.

Князь былъ всю ночь въ лихорадк. Странно, уже нсколько ночей сряду съ нимъ была лихорадка. Въ этотъ же разъ, въ полубреду, ему пришла мысль: что если завтра, при всхъ, съ нимъ случится припадокъ? Вдь бывали же съ нимъ припадки на яву?

Онъ леденлъ отъ этой мысли;

всю ночь онъ представлялъ себя въ какомъ-то чудномъ и неслыханномъ обществ, между какими-то странными людьми. Главное то, что онъ «заговорилъ»;

онъ зналъ, что не надо говорить, но онъ все время говорилъ, онъ въ чемъ-то ихъ уговаривалъ. Евгенiй Павловичъ и Ипполитъ были тоже въ числ гостей и казались въ чрезвычайной дружб.

Онъ проснулся въ девятомъ часу, съ головною болью, съ безпорядкомъ въ мысляхъ, съ странными впечатлнiями. Ему ужасно почему-то захотлось видть Рогожина;

видть и много говорить съ нимъ, — о чемъ именно, онъ и самъ не зналъ;

потомъ онъ уже совсмъ ршился было пойти зачмъ-то къ Ипполиту.

Что-то смутное было въ его сердц, до того, что приключенiя, случившiяся съ нимъ въ это утро, произвели на него, хотя и чрезвычайно сильное, но все-таки какое-то неполное впечатлнiе.

Одно изъ этихъ приключенiй состояло въ визит Лебедева.

Лебедевъ явился довольно рано, въ начал десятаго, и почти совсмъ хмльной. Хоть и не замтливъ былъ князь въ послднее время, но ему какъ-то въ глаза бросилось, что со времени переселенiя отъ нихъ генерала Иволгина, вотъ уже три дня, Лебедевъ очень дурно повелъ себя. Онъ сталъ какъ-то вдругъ чрезвычайно саленъ и запачканъ, галстукъ его сбивался на сторону, а воротникъ сюртука былъ надорванъ. У себя онъ даже бушевалъ, и это было слышно черезъ дворикъ;

Вра приходила разъ въ слезахъ и что-то разказывала. Представъ теперь, онъ какъ-то очень странно заговорилъ, бiя себя въ грудь, и въ чемъ-то винился....

— Получилъ.... получилъ возмездiе за измну и подлость мою.... Пощечину получилъ! заключилъ онъ наконецъ трагически.

— Пощечину! Отъ кого!... И такъ спозаранку?

— Спозаранку? саркастически улыбнулся Лебедевъ: — время тутъ ничего на значитъ.... даже и для возмездiя физическаго.... но я нравственную.... нравственную пощечину получилъ, а не физическую!

Онъ вдругъ услся безъ церемонiи и началъ разказывать.

Разказъ его былъ очень безсвязенъ;

князь было поморщился и хотлъ уйти;

но вдругъ нсколько словъ поразили его. Онъ остолбенлъ отъ удивленiя.... Странныя вещи разказалъ господинъ Лебедевъ.

Сначала дло шло, повидимому, о какомъ-то письм;

произнесено было имя Аглаи Ивановны. Потомъ вдругъ Лебедевъ съ горечью началъ обвинять самого князя;

можно было понять, что онъ обиженъ княземъ. Сначала, дескать, князь почтилъ его своею довренностью въ длахъ съ извстнымъ «персонажемъ» (съ Настасьей Филипповной);

но потомъ совсмъ разорвалъ съ нимъ и отогналъ его отъ себя со срамомъ, и даже до такой обидной степени, что въ послднiй разъ съ грубостью будто бы отклонилъ «невинный вопросъ о ближайшихъ перемнахъ въ дом». Съ пьяными слезами признавался Лебедевъ, что «посл этого онъ уже никакъ не могъ перенести, тмъ паче, что многое зналъ.... очень многое.... и отъ Рогожина, и отъ Настасьи Филипповны, и отъ прiятельницы Настасьи Филипповны, и отъ Варвары Ардалiоновны... самой-съ...

и отъ... и отъ самой даже Аглаи Ивановны, можете вы это вообразить-съ, чрезъ посредство Вры-съ, черезъ дочь мою любимую Вру, единородную.... да-съ.... а впрочемъ не единородную, ибо у меня ихъ три. А кто увдомлялъ письмами Лизавету Прокофьевну, даже въ наиглубочайшемъ секрет-съ, хе-хе! Кто отписывалъ ей про вс отношенiя и.... про движенiя персонажа Настасьи Филипповны, хе-хе-хе! Кто, кто сей анонимъ, позвольте спросить?» — Неужто вы? вскричалъ князь.

— Именно, съ достоинствомъ отвтилъ пьяница, — и сегодня же въ половин девятаго, всего полчаса.... нтъ-съ, три четверти уже часа какъ извстилъ благороднйшую мать, что имю ей передать одно приключенiе.... значительное. Запиской извстилъ, чрезъ двушку, съ задняго крыльца-съ. Приняла.

— Вы видли сейчасъ Лизавету Прокофьевну? спросилъ князь, едва вря ушамъ своимъ.

— Видлъ сейчасъ и получилъ пощечину.... нравственную.

Воротила письмо назадъ, даже шваркнула, не распечатанное... а меня прогнала въ три шеи... впрочемъ, только нравственно, а не физически... а впрочемъ, почти что и физически, немного не достало!

— Какое письмо она вамъ шваркнула, не распечатанное?

— А разв... хе-хе-хе! Да вдь я еще вамъ не сказалъ! А я думалъ что ужь сказалъ... Я одно такое письмецо получилъ, для передачи-съ...

— Отъ кого? Кому?

Но нкоторыя «объясненiя» Лебедева чрезвычайно трудно было разобрать и хоть что-нибудь въ нихъ понять. Князь однакоже сообразилъ сколько могъ, что письмо было передано рано утромъ, чрезъ служанку, Вр Лебедевой, для передачи по адресу.... «такъ же какъ и прежде... такъ же какъ и прежде, извстному персонажу и отъ того-же лица-съ... (ибо одну изъ нихъ я обозначаю названiемъ «лица»-съ, а другую лишь только «персонажа», для униженiя и для различiя;

ибо есть великая разница между невинною и высокоблагородною генеральскою двицей и... камелiей-съ) итакъ, письмо было отъ «лица»-съ, начинающагося съ буквы А»....

— Какъ это можно? Настась Филипповн? Вздоръ!

вскричалъ князь.

— Было, было-съ, а не ей, такъ Рогожину-съ, все равно, Рогожину-съ... и даже господину Терентьеву было, для передачи, однажды-съ, отъ лица съ буквы А, подмигнулъ и улыбнулся Лебедевъ.

Такъ какъ онъ часто сбивался съ одного на другое и позабывалъ о чемъ начиналъ говорить, то князь затихъ, чтобы дать ему высказаться. Но все-таки было чрезвычайно неясно: чрезъ него ли именно шли письма, или чрезъ Вру? Если онъ самъ уврялъ, что «къ Рогожину все равно что къ Настась Филипповн», то, значитъ, врне, что не чрезъ него шли они, если только были письма. Случай же, какимъ образомъ попалось къ нему теперь письмо, остался ршительно не объясненнымъ;

врне всего надо было предположить, что онъ какъ-нибудь похитилъ его у Вры...

тихонько укралъ и отнесъ съ какимъ-то намренiемъ къ Лизавет Прокофьевн. Такъ сообразилъ и понялъ наконецъ князь.

— Вы съ ума сошли! вскричалъ онъ въ чрезвычайномъ смятенiи.

— Не совсмъ, многоуважаемый князь, не безъ злости отвтилъ Лебедевъ;

— правда, я хотлъ-было вамъ вручить, вамъ, въ ваши собственныя руки, чтобъ услужить... но разсудилъ лучше тамъ услужить и обо всемъ объявить благороднйшей матери...

такъ какъ и прежде однажды письмомъ извстилъ, анонимнымъ;

и когда написалъ давеча на бумажк, предварительно, прося прiема, въ восемь часовъ двадцать минутъ, тоже подписался: «вашъ тайный корреспондентъ»;

тотчасъ допустили, немедленно, даже съ усиленною поспшностью, заднимъ ходомъ... къ благороднйшей матери.

— Ну?...

— А тамъ ужь извстно-съ, чуть не прибила-съ;

то-есть чуть чуть-съ, такъ что даже, можно считать, почти что и прибила-съ. А письмо мн шваркнула. Правда, хотла было у себя удержать, — видлъ, замтилъ, — но раздумала и шваркнула: «коли теб, такому, доврили передать, такъ и передай».... Обидлась даже.

Ужь коли предо мной не постыдилась сказать, то, значитъ, обидлась. Характеромъ вспыльчивы!

— Гд же письмо-то теперь?

— Да все у меня же, вотъ-съ!

И онъ передалъ князю записку Аглаи къ Гаврил Ардалiоновичу, которую тотъ съ торжествомъ, въ это же утро, два часа спустя, показалъ сестр.

— Это письмо не можетъ оставаться у васъ.

— Вамъ, вамъ! Вамъ и приношу-съ, съ жаромъ подхватилъ Лебедевъ, — теперь опять вашъ, весь вашъ, съ головы до сердца, слуга-съ, посл мимолетной измны-съ! Казните сердце, пощадите бороду, какъ сказалъ Томасъ Морусъ.. въ Англiи и въ Великобританiи-съ. Mea culpa, mea culpa, какъ говоритъ Римская папа.... то-есть онъ Римскiй папа, а я его называю: «Римская папа».

— Это письмо должно быть сейчасъ отослано, захлопоталъ князь;

— я передамъ.

— А не лучше ли, а не лучше ли, благовоспитаннйшiй князь, а не лучше ли-съ... эфтово-съ!

Лебедевъ сдлалъ странную, умильную гримасу;

онъ ужасно завозился вдругъ на мст, точно его укололи вдругъ иголкой, и лукаво подмигивая глазами, длалъ и показывалъ что-то руками.

— Что такое? грозно спросилъ князь.

— Предварительно бы вскрыть-съ! прошепталъ онъ умилительно и какъ бы конфиденцiально.

Князь вскочилъ въ такой ярости, что Лебедевъ пустился было бжать;

но добжавъ до двери, прiостановился, выжидая, не будетъ ли милости.

— Эхъ, Лебедевъ! Можно ли, можно ли доходить до такого низкаго безпорядка, до котораго вы дошли! вскричалъ князь горестно. Черты Лебедева прояснились.

— Низокъ! Низокъ! приблизился онъ тотчасъ же, со слезами бiя себя въ грудь.

— Вдь это мерзости!

— Именно мерзости-съ. Настоящее слово-съ!

— И что у васъ за повадка такъ... странно поступать? Вдь вы... просто шпiонъ! Почему вы писали анонимомъ и тревожили...

такую благороднйшую и добрйшую женщину? Почему, наконецъ, Аглая Ивановна не иметъ права писать кому ей угодно? Что вы жаловаться что ли ходили сегодня? Что вы надялись тамъ получить? Что подвинуло васъ доносить?

— Единственно изъ прiятнаго любопытства и.... изъ услужливости благородной души, да-съ! бормоталъ Лебедевъ: — теперь же весь вашъ, весь опять! Хоть повсьте!

— Вы такимъ, какъ теперь, и являлись къ Лизавет Прокофьевн? съ отвращенiемъ полюбопытствовалъ князь.

— Нтъ-съ.... свже-съ.... и даже приличне-съ;

это я уже посл униженiя достигъ.... сего вида-съ.

— Ну, хорошо, оставьте меня.

Впрочемъ, эту просьбу надо было повторить нсколько разъ, прежде чмъ гость ршился наконецъ уйти. Уже совсмъ отворивъ дверь, онъ опять воротился, дошелъ до средины комнаты на ципочкахъ и снова началъ длать знаки руками, показывая какъ вскрываютъ письмо;

проговорить же свой совтъ словами онъ не осмлился;

затмъ вышелъ, тихо и ласково улыбаясь.

Все это было чрезвычайно тяжело услышать. Изъ всего выставлялся одинъ главный и чрезвычайный фактъ: то, что Аглая была въ большой тревог, въ большой нершимости, въ большой мук почему-то («отъ ревности» прошепталъ про себя князь).

Выходило тоже, что ее, конечно, смущали и люди недобрые, и ужь очень странно было, что она имъ такъ доврялась. Конечно, въ этой неопытной, но горячей и гордой головк созрвали какiе-то особенные планы, можетъ-быть и пагубные и.... ни на что не похожiе. Князь былъ чрезвычайно испуганъ и въ смущенiи своемъ не зналъ на что ршиться. Надо было непремнно что-то предупредить, онъ это чувствовалъ. Онъ еще разъ поглядлъ на адресъ запечатаннаго письма: о, тутъ для него не было сомннiй и безпокойствъ, потому что онъ врилъ;

его другое безпокоило въ этомъ письм: онъ не врилъ Гаврил Ардалiоновичу. И однакоже онъ самъ было ршился передать ему это письмо, лично, и уже вышелъ для этого изъ дому, но на дорог раздумалъ. Почти у самаго дома Птицына, какъ нарочно, попался Коля, и князь поручилъ ему передать письмо въ руки брата, какъ бы прямо отъ самой Аглаи Ивановны. Коля не разспрашивалъ и доставилъ, такъ что Ганя и не воображалъ, что письмо прошло чрезъ столько станцiй. Воротясь домой, князь попросилъ къ себ Вру Лукьяновну, разказалъ ей что надо и успокоилъ ее, потому что она до сихъ поръ все искала письмо и плакала. Она пришла въ ужасъ, когда узнала, что письмо унесъ отецъ. (Князь узналъ отъ нея уже потомъ, что она не разъ служила въ секрет Рогожину и Агла Ивановн;

ей и въ голову не приходило, что тутъ могло быть что нибудь во вредъ князю....) А князь сталъ, наконецъ, до того разстроенъ, что когда, часа два спустя, къ нему прибжалъ посланный отъ Коли съ извстiемъ о болзни отца, то, въ первую минуту, онъ почти не могъ понять въ чемъ дло. Но это же происшествiе и возстановило его, потому что сильно отвлекло. Онъ пробылъ у Нины Александровны (куда, разумется, перенесли больнаго) почти вплоть до самаго вечера.

Онъ не принесъ почти никакой пользы, но есть люди, которыхъ почему-то прiятно видть подл себя въ иную тяжелую минуту.

Коля былъ ужасно пораженъ, плакалъ истерически, но однакоже все время былъ на побгушкахъ: бгалъ за докторомъ и сыскалъ троихъ, бгалъ въ аптеку, въ цирюльню. Генерала оживили, но не привели въ себя;

доктора выражались, что «во всякомъ случа пацiентъ въ опасности». Варя и Нина Александровна не отходили отъ больнаго;

Ганя былъ смущенъ и потрясенъ, но не хотлъ всходить на верхъ и даже боялся увидть больнаго;

онъ ломалъ себ руки, и въ безсвязномъ разговор съ княземъ ему удалось выразиться, что вотъ, дескать, «такое несчастье и, какъ нарочно, въ такое время»! Князю показалось, что онъ понимаетъ про какое именно время тотъ говоритъ. Ипполита князь уже не засталъ въ дом Птицына. Къ вечеру прибжалъ Лебедевъ, который, посл утренняго «объясненiя», спалъ до сихъ поръ безъ просыпу. Теперь онъ былъ почти трезвъ и плакалъ надъ больнымъ настоящими слезами, точно надъ роднымъ своимъ братомъ. Онъ винился вслухъ, не объясняя однакоже въ чемъ дло, и приставалъ къ Нин Александровн, увряя ее поминутно, что «это онъ, онъ самъ причиной, и никто какъ онъ.... единственно изъ прiятнаго любопытства.... и что «усопшiй» (такъ онъ почему-то упорно называлъ еще живаго генерала) былъ даже генiальнйшiй человкъ!» Онъ особенно серiозно настаивалъ на генiальности, точно отъ этого могла произойти въ эту минуту какая-нибудь необыкновенная польза. Нина Александровна, видя искреннiя слезы его, проговорила ему наконецъ, безо всякаго упрека и чуть ли даже не съ лаской, «ну, Богъ съ вами, ну, не плачьте, ну, Богъ васъ проститъ!» Лебедевъ былъ до того пораженъ этими словами и тономъ ихъ, что во весь этотъ вечеръ не хотлъ уже и отходить отъ Нины Александровны (и во вс слдующiе дни, до самой смерти генерала, онъ почти съ утра до ночи проводилъ время въ ихъ дом).

Въ продолженiе дня два раза приходилъ къ Нин Александровн посланный отъ Лизаветы Прокофьевны узнать о здоровь больнаго.

Когда же вечеромъ, въ девять часовъ, князь явился въ гостиную Епанчиныхъ, уже наполненную гостями, Лизавета Прокофьевна тотчасъ же начала разспрашивать его о больномъ, съ участiемъ и подробно, и съ важностью отвтила Блоконской на ея вопросъ:

«кто таковъ больной, и кто такая Нина Александровна?» Князю это очень понравилось. Самъ онъ, объясняясь съ Лизаветой Прокофьевной, говорилъ «прекрасно», какъ выражались потомъ сестры Аглаи: «скромно, тихо, безъ лишнихъ словъ, безъ жестовъ, съ достоинствомъ;

вошелъ прекрасно;

одтъ былъ превосходно», и не только не «упалъ на гладкомъ полу», какъ боялся наканун, но видимо произвелъ на всхъ даже прiятное впечатлнiе.

Съ своей стороны, усвшись и осмотрвшись, онъ тотчасъ-же замтилъ, что все это собранiе отнюдь не походило на вчерашнiе призраки, которыми его напугала Аглая, или на кошмары, которые ему снились ночью. Въ первый разъ въ жизни онъ видлъ уголокъ того, что называется страшнымъ именемъ «свта». Онъ давно уже, вслдствiе нкоторыхъ особенныхъ намренiй, соображенiй и влеченiй своихъ, жаждалъ проникнуть въ этотъ заколдованный кругъ людей, и потому былъ сильно заинтересованъ первымъ впечатлнiемъ. Это первое впечатлнiе его было даже очаровательное. Какъ-то тотчасъ и вдругъ ему показалось, что вс эти люди какъ будто такъ и родились чтобъ быть вмст;

что у Епанчиныхъ нтъ никакого «вечера» въ этотъ вечеръ и никакихъ званыхъ гостей, что все это самые «свои люди», и что онъ самъ какъ-будто давно уже былъ ихъ преданнымъ другомъ и единомышленникомъ и воротился къ нимъ теперь посл недавней разлуки. Обаянiе изящныхъ манеръ, простоты и кажущагося чистосердечiя было почти волшебное. Ему и въ мысль не могло придти, что все это простосердечiе и благородство, остроумiе и высокое собственное достоинство есть, можетъ-быть, только великолпная художественная выдлка. Большинство гостей состояло даже, несмотря на внушающую наружность, изъ довольно пустыхъ людей, которые, впрочемъ, и сами не знали, въ самодовольств своемъ, что многое въ нихъ хорошее — одна выдлка, въ которой притомъ они не виноваты, ибо она досталась имъ безсознательно и по наслдству. Этого князь даже и подозрвать не хотлъ подъ обаянiемъ прелести своего перваго впечатлнiя. Онъ видлъ, напримръ, что этотъ старикъ, этотъ важный сановникъ, который по лтамъ годился бы ему въ дды, даже прерываетъ свой разговоръ, чтобы выслушать его, такого молодаго и неопытнаго человка, и не только выслушиваетъ его, но видимо цнитъ его мннiе, такъ ласковъ съ нимъ, такъ искренно добродушенъ, а между тмъ они чужiе и видятся всего въ первый разъ. Можетъ-быть, на горячую воспрiимчивость князя подйствовала наиболе утонченность этой вжливости. Можетъ быть, онъ и заране былъ слишкомъ расположенъ и даже подкупленъ къ счастливому впечатлнiю.

А между тмъ вс эти люди, — хотя, конечно, были «друзьями дома» и между собой, — были однакоже далеко не такими друзьями ни дому, ни между собой, какими принялъ ихъ князь, только что его представили и познакомили съ ними. Тутъ были люди, которые никогда и ни за что не признали бы Епанчиныхъ хоть сколько нибудь себ равными. Тутъ были люди даже совершенно ненавидвшiе другъ друга;

старуха Блоконская всю жизнь свою «презирала» жену «старичка-сановника», а та, въ свою очередь, далеко не любила Лизавету Прокофьевну. «Этотъ «сановникъ», мужъ ея, почему-то покровитель Епанчиныхъ съ самой ихъ молодости, предсдательствовавшiй тутъ-же, былъ до того громаднымъ лицомъ въ глазахъ Ивана едоровича, что тотъ кром благоговнiя и страху ничего не могъ ощущать въ его присутствiи, и даже презиралъ бы себя искренно, еслибы ходь одну минуту почелъ себя ему равнымъ, а его не Юпитеромъ Олимпiйскимъ. Были тутъ люди, не встрчавшiеся другъ съ другомъ по нскольку лтъ и не ощущавшiе другъ къ другу ничего кром равнодушiя, если не отвращенiя, но встртившiеся теперь какъ будто вчера еще только видлись въ самой дружеской и прiятной компанiи. Впрочемъ, собранiе было немногочисленное. Кром Блоконской и «старичка сановника», въ самомъ дл важнаго лица, кром его супруги, тутъ былъ, вопервыхъ, одинъ очень солидный военный генералъ, баронъ или графъ, съ нмецкимъ именемъ, — человкъ чрезвычайной молчаливости, съ репутацiей удивительнаго знанiя правительственныхъ длъ и чуть ли даже не съ репутацiей учености, — одинъ изъ тхъ олимпiйцевъ-администраторовъ, которые знаютъ все, «кром разв самой Россiи», человкъ, говорящiй въ пять лтъ по одному «замчательному по глубин своей» изрченiю, но впрочемъ такому, которое непремнно входитъ въ поговорку и о которомъ узнается даже въ самомъ чрезвычайномъ кругу;

одинъ изъ тхъ начальствующихъ чиновниковъ, которые обыкновенно посл чрезвычайно продолжительной (даже до странности), службы умираютъ въ большихъ чинахъ, на прекрасныхъ мстахъ и съ большими деньгами, хотя и безъ большихъ подвиговъ и даже съ нкоторою враждебностью къ подвигамъ. Этотъ генералъ былъ непосредственный начальникъ Ивана едоровича по служб и котораго тотъ, по горячности своего благодарнаго сердца и даже по особенному самолюбiю, считалъ своимъ благодтелемъ, но который отнюдь не считалъ себя благодтелемъ Ивана едоровича, относился къ нему совершенно спокойно, хотя и съ удовольствiемъ пользовался многоразличными его услугами, и сейчасъ же замстилъ бы его другимъ чиновникомъ, еслибъ это потребовалось какими-нибудь соображенiями, даже вовсе и не высшими. Тутъ былъ еще одинъ пожилой, важный баринъ, какъ будто даже и родственникъ Лизаветы Прокофьевны, хотя это было ршительно несправедливо;

человкъ, въ хорошемъ чин и званiи, человкъ богатый и родовой, плотный собою и очень хорошаго здоровья, большой говорунъ и даже имвшiй репутацiю человка недовольнаго (хотя, впрочемъ, въ самомъ позволительномъ смысл слова), человка даже желчнаго (но и это въ немъ было прiятно), съ замашками англiйскихъ аристократовъ и съ англiйскими вкусами (относительно, напримръ, кроваваго ростбифа, лошадиной упряжи, лакеевъ и пр.). Онъ былъ большимъ другомъ «сановника», развлекалъ его, и кром того Лизавета Прокофьевна, почему-то, питала одну странную мысль, что этотъ пожилой господинъ (человкъ нсколько легкомысленный и отчасти любитель женскаго пола), вдругъ да и вздумаетъ осчастливить Александру своимъ предложенiемъ. За этимъ, самымъ высшимъ и солиднымъ, слоемъ собранiя, слдовалъ слой боле молодыхъ гостей, хотя и блестящихъ тоже весьма изящными качествами. Кром князя Щ. и Евгенiя Павловича, къ этому слою принадлежалъ и извстный, очаровательный князь N., бывшiй обольститель и побдитель женскихъ сердецъ во всей Европ, человкъ теперь уже лтъ сорока пяти, все еще прекрасной наружности, удивительно умвшiй разказывать, человкъ съ состоянiемъ, нсколько впрочемъ разстроеннымъ и, по привычк, проживавшiй боле за границей.

Тутъ были наконецъ люди, какъ будто составлявшiе даже третiй особенный слой и которые не принадлежали сами по себ къ «заповданному кругу» общества, но которыхъ, такъ же какъ и Епанчиныхъ, можно было иногда встртить почему-то въ этомъ «заповданномъ» круг. По нкоторому такту, принятому ими за правило, Епанчины любили смшивать, въ рдкихъ случаяхъ бывавшихъ у нихъ званыхъ собранiй, общество высшее съ людьми слоя боле низшаго, съ избранными представителями «средняго рода людей». Епанчиныхъ даже хвалили за это и относились объ нихъ, что они понимаютъ свое мсто и люди съ тактомъ, а Епанчины гордились такимъ объ нихъ мннiемъ. Однимъ изъ представителей этого средняго рода людей былъ въ этотъ вечеръ одинъ техникъ, полковникъ, серiозный человкъ, весьма близкiй прiятель князю Щ. и имъ же введенный къ Епанчинымъ, человкъ, впрочемъ, въ обществ молчаливый и носившiй на большомъ указательномъ пальц правой руки большой и видный перстень, по всей вроятности пожалованный. Тутъ былъ наконецъ даже одинъ литераторъ-поэтъ, изъ Нмцевъ, но русскiй поэтъ, и сверхъ того совершенно приличный, такъ что его можно было безъ опасенiя ввести въ хорошее общество. Онъ былъ счастливой наружности, хотя почему-то нсколько отвратительной, лтъ тридцати-восьми, одвался безукоризненно, принадлежалъ къ семейству нмецкому, въ высшей степени буржуазному, но и въ высшей степени почтенному;

умлъ пользоваться разными случаями, пробиться въ покровительство высокихъ людей и удержаться въ ихъ благосклонности. Когда-то онъ перевелъ съ нмецкаго какое-то важное сочиненiе, какого-то важнаго нмецкаго поэта, въ стихахъ умлъ посвятить свой переводъ, умлъ похвастаться дружбой съ однимъ знаменитымъ, но умершимъ русскимъ поэтомъ (есть цлый слой писателей, чрезвычайно любящихъ приписываться печатно въ дружбу къ великимъ, но умершимъ писателямъ) и введенъ былъ очень недавно къ Епанчинымъ женой «старичка-сановника». Эта барыня слыла за покровительницу литераторовъ и ученыхъ и дйствительно одному или двумъ писателямъ доставила даже пенсiонъ, чрезъ посредство высокопоставленныхъ лицъ, у которыхъ имла значенiе. А значенiе въ своемъ род она имла. Это была дама, лтъ сорока пяти (стало-быть, весьма молодая жена для такого стараго старичка какъ ея мужъ) бывшая красавица, любившая и теперь, по манiи свойственной многимъ сорока-пяти лтнимъ дамамъ, одваться слишкомъ уже пышно;

ума была небольшаго, а знанiя литературы весьма сомнительнаго. Но покровительство литераторамъ было въ ней такого же рода манiей, какъ пышно одваться. Ей посвящалось много сочиненiй и переводовъ;

два, три писателя, съ ея позволенiя, напечатали свои, писанныя ими къ ней, письма о чрезвычайно важныхъ предметахъ....

И вотъ все-то это общество князь принялъ за самую чистую монету, за чистйшее золото, безъ лигатуры. Впрочемъ, вс эти люди были тоже, какъ нарочно, въ самомъ счастливомъ настроенiи въ этотъ вечеръ и весьма довольны собой. Вс они до единаго знали, что длаютъ Епанчинымъ своимъ посщенiемъ великую честь. Но увы, князь и не подозрвалъ такихъ тонкостей. Онъ не подозрвалъ, напримръ, что Епанчины, имя въ предположенiи такой важный шагъ, какъ ршенiе судьбы ихъ дочери, и не посмли бы не показать его, князя Льва Николаевича, старичку-сановнику, признанному покровителю ихъ семейства. Старичокъ же сановникъ, хотя, съ своей стороны, совершенно спокойно бы перенесъ извстiе даже о самомъ ужасномъ несчастiи съ Епанчиными — непремнно бы обидлся, еслибъ Епанчины помолвили свою дочь безъ его совта и, такъ сказать, безъ его спросу. Князь N., этотъ милый, этотъ безспорно остроумный и такого высокаго чистосердечiя человкъ, былъ на высшей степени убжденiя, что онъ — нчто въ род солнца, взошедшаго въ эту ночь надъ гостиной Епанчиныхъ.

Онъ считалъ ихъ безконечно ниже себя, и именно эта простодушная и благородная мысль и порождала въ немъ его удивительно-милую развязность и дружелюбность къ этимъ же самымъ Епанчинымъ.

Онъ зналъ очень хорошо, что въ этотъ вечеръ долженъ непремнно что-нибудь разказать, для очарованiя общества, и готовился къ этому даже съ нкоторымъ вдохновенiемъ. Князь Левъ Николаевичъ, выслушавъ потомъ этотъ разказъ сознавалъ, что не слыхалъ никогда ничего подобнаго такому блестящему юмору и такой удивительной веселости и наивности, почти трогательной въ устахъ такого Донъ-Жуана, какъ князь N. А между тмъ, еслибъ онъ только вдалъ какъ этотъ самый разказъ старъ, изношенъ;

какъ заученъ наизусть и какъ уже истрепался и надолъ во всхъ гостиныхъ, и только у невинныхъ Епанчиныхъ являлся опять за новость, за внезапное, искреннее и блестящее воспоминанiе блестящаго и прекраснаго человка! Даже, наконецъ, Нмчикъ поэтикъ, хоть и держалъ себя необыкновенно любезно и скромно, но и тотъ чуть не считалъ себя длающимъ честь этому дому своимъ посщенiемъ. Но князь не замтилъ оборотной стороны, не замчалъ никакой подкладки. Этой бды Аглая и не предвидла.

Сама она была удивительно хороша собой въ этотъ вечеръ. Вс три барышни были прiодты, хоть и не очень пышно, и даже какъ-то особенно причесаны. Аглая сидла съ Евгенiемъ Павловичемъ и необыкновенно дружески съ нимъ разговаривала и шутила. Евгенiй Павловичъ держалъ себя какъ-бы нсколько солидне чмъ въ другое время, тоже, можетъ-быть, изъ уваженiя къ сановникамъ.

Его, впрочемъ, въ свт уже давно знали;

это былъ тамъ уже свой человкъ, хотя и молодой человкъ. Въ этотъ вечеръ онъ явился къ Епанчинымъ съ крепомъ на шляп, и Блоконская похвалила его за этотъ крепъ: другой свтскiй племянникъ, при подобныхъ обстоятельствахъ, можетъ-быть, и не надлъ бы по такомъ дяд крепа. Лизавета Прокофьевна тоже была этимъ довольна, но вообще она казалась какъ-то ужь слишкомъ озабоченною. Князь замтилъ, что Аглая раза два на него внимательно посмотрла и, кажется, осталась имъ довольною. Мало-по-малу онъ становился ужасно счастливъ. Давешнiя «фантастическiя» мысли и опасенiя его (посл разговора съ Лебедевымъ) казались ему теперь, при внезапныхъ, но частыхъ припоминанiяхъ, такимъ несбыточнымъ, невозможнымъ и даже смшнымъ сномъ! (И безъ того первымъ, хотя и безсознательнымъ, желанiемъ и влеченiемъ его, давеча и во весь день, было — какъ-нибудь сдлать такъ, чтобы не поврить этому сну!) Говорилъ онъ мало, и то только на вопросы, и наконецъ совсмъ замолкъ, сидлъ и все слушалъ, но видимо утопая въ наслажденiи. Мало-по-малу въ немъ самомъ подготовилось нчто въ род какого-то вдохновенiя, готоваго вспыхнуть при случа....

Заговорилъ же онъ случайно, тоже отвчая на вопросъ и, казалось, вовсе безъ особыхъ намренiй....

VII.

Пока онъ съ наслажденiемъ засматривался на Аглаю, весело разговаривавшую съ княземъ N. и Евгенiемъ Павловичемъ, вдругъ пожилой баринъ-англоманъ, занимавшiй «сановника» въ другомъ углу и разказывавшiй ему о чемъ-то съ одушевленiемъ, произнесъ имя Николая Андреевича Павлищева. Князь быстро повернулся въ ихъ сторону и сталъ слушать.

Дло шло о ныншнихъ порядкахъ и о какихъ-то безпорядкахъ по помщичьимъ имнiямъ въ — ской губернiи.

Разказы англомана заключали въ себ, должно-быть, что-нибудь и веселое, потому что старичокъ началъ, наконецъ, смяться желчному задору разкащика. Онъ разказывалъ плавно, и какъ-то брюзгливо растягивая слова, съ нжными ударенiями на гласныя буквы, почему онъ принужденъ былъ, и именно теперешними порядками, продать одно великолпное свое имнiе въ — ской губернiи и даже, не нуждаясь особенно въ деньгахъ, за полцны, и въ то же время сохранить имнiе разоренное, убыточное и съ процессомъ, и даже за него приплатить. «Чтобъ избжать еще процесса и съ Павлищенскимъ участкомъ, я отъ нихъ убжалъ.

Еще одно или два такiя наслдства, и вдь я разоренъ. Мн тамъ, впрочемъ, три тысячи десятинъ превосходной земли доставалось!» — Вдь вотъ.... Иванъ-то Петровичъ покойному Николаю Андреевичу Павлищеву родственникъ.... ты вдь искалъ, кажется, родственниковъ-то, проговорилъ вполголоса князю Иванъ едоровичъ, вдругъ очутившiйся подл и замтившiй чрезвычайное вниманiе князя къ разговору. До сихъ поръ онъ занималъ своего генерала начальника, но давно уже замчалъ исключительное уединенiе Льва Николаевича и сталъ безпокоиться;

ему захотлось ввести его до извстной степени въ разговоръ и такимъ образомъ второй разъ показать и отрекомендовать «высшимъ лицамъ».

— Левъ Николаичъ воспитанникъ Николая Андреича Павлищева, посл смерти своихъ родителей, ввернулъ онъ, встртивъ взглядъ Ивана Петровича.

— О-чень прi-ятно, замтилъ тотъ, — и очень помню даже.

Давеча, когда насъ Иванъ едорычъ познакомилъ, я васъ тотчасъ призналъ, и даже въ лицо. Вы, право, мало измнились на видъ, хоть я васъ видлъ только ребенкомъ, лтъ десяти или одиннадцати вы были. Что-то эдакое, напоминающее въ чертахъ....

— Вы меня видли ребенкомъ? спросилъ князь съ какимъ-то необыкновеннымъ удивленiемъ.

— О, очень уже давно, продолжалъ Иванъ Петровичъ, — въ Златоверховомъ, гд вы проживали тогда у моихъ кузинъ. Я прежде довольно часто зазжалъ въ Златоверхово, — вы меня не помните? О-чень можетъ быть что не помните.... Вы были тогда....

въ какой-то болзни были тогда, такъ что я даже разъ на васъ подивился....

— Ничего не помню! съ жаромъ подтвердилъ князь.

Еще нсколько словъ объясненiя, крайне спокойнаго со стороны Ивана Петровича и удивительно взволнованнаго со стороны князя, и оказалось, что дв барыни, пожилыя двушки, родственницы покойнаго Павлищева, проживавшiя въ его имнiи Златоверховомъ, и которымъ князь порученъ былъ на воспитанiе, были въ свою очередь кузинами Ивану Петровичу. Иванъ Петровичъ, тоже какъ и вс, почти ничего не могъ объяснить изъ причинъ, по которымъ Павлищевъ такъ заботился о маленькомъ княз, своемъ прiемыш. «Да и забылъ тогда объ этомъ поинтересоваться»;

но все-таки оказалось, что у него превосходная память, потому что онъ даже припомнилъ какъ строга была къ маленькому воспитаннику старшая кузина, Мара Никитишна, «такъ, что я съ ней даже побранился разъ изъ-за васъ за систему воспитанiя, потому что все розги и розги больному ребенку — вдь это.... согласитесь сами....» и какъ, напротивъ, нжна была къ бдному мальчику младшая кузина, Наталья Никитишна.... «Об он теперь, пояснилъ онъ дальше, проживаютъ уже въ — ской губернiи (вотъ не знаю только, живы ли теперь?), гд имъ отъ Павлищева досталось весьма и весьма порядочное маленькое имнiе.

Мара Никитишна, кажется, въ монастырь хотла пойти;

впрочемъ, не утверждаю;

можетъ, я о другомъ о комъ слышалъ.... да, это я про докторшу намедни слышалъ....» Князь выслушалъ это съ глазами, блествшими отъ восторга и умиленiя. Съ необыкновеннымъ жаромъ возвстилъ онъ, въ свою очередь, что никогда не проститъ себ, что въ эти шесть мсяцевъ поздки своей во внутреннiя губернiи, онъ не улучилъ случая отыскать и навстить своихъ бывшихъ воспитательницъ. «Онъ каждый день хотлъ хать и все былъ отвлеченъ обстоятельствами.... но что теперь онъ даетъ себ слово....

непремнно.... хотя бы въ — скую губернiю.... Такъ вы знаете Наталью Никитишну? Какая прекрасная, какая святая душа! Но и Мара Никитишна... простите меня, но вы, кажется, ошибаетесь въ Мар Никитишн! Она была строга, но.... вдь нельзя же было не потерять терпнiе.... съ такимъ идiотомъ, какимъ я тогда былъ (хи хи!). Вдь я былъ тогда совсмъ идiотъ, вы не поврите (ха-ха!).

Впрочемъ.... впрочемъ, вы меня тогда видли и.... Какъ же это я васъ не помню, скажите, пожалуста? Такъ вы.... ахъ, Боже мой, такъ неужели же вы въ самомъ дл родственникъ Николаю Андреичу Павлищеву?

— У-в-ряю васъ, улыбнулся Иванъ Петровичъ, оглядывая князя.

— О, я вдь не потому сказалъ, чтобъ я.... сомнвался.... и, наконецъ, въ этомъ разв можно сомнваться (хе-хе!).... хоть сколько-нибудь? То-есть, даже хоть сколько-нибудь!! (Хе-хе!) Но я къ тому, что покойный Николай Андреичъ Павлищевъ былъ такой превосходный человкъ! Великодушнйшiй человкъ, право, увряю васъ!

Князь не то чтобы задыхался, а такъ сказать «захлебывался отъ прекраснаго сердца», какъ выразилась объ этомъ на другой день утромъ Аделаида, въ разговор съ женихомъ своимъ, княземъ Щ.

— Ахъ, Боже мой! разсмялся Иванъ Петровичъ: — почему же я не могу быть родственникомъ даже и ве-ли-ко-душному человку?

— Ахъ Боже мой! вскричалъ князь, конфузясь, торопясь и воодушевляясь все больше и больше: — я.... я опять сказалъ глупость, но.... такъ и должно было быть, потому что я.... я.... я, впрочемъ, опять не къ тому! Да и что теперь во мн, скажите пожалуста, при такихъ интересахъ.... при такихъ огромныхъ интересахъ! И въ сравненiи съ такимъ великодушнйшимъ человкомъ, — потому что вдь, ей Богу, онъ былъ великодушнйшiй человкъ, не правда ли? Не правда ли?

Князь даже весь дрожалъ. Почему онъ вдругъ такъ растревожился, почему пришелъ въ такой умиленный восторгъ, совершенно ни съ того ни съ сего и, казалось, нисколько не въ мру съ предметомъ разговора, — это трудно было бы ршить. Въ такомъ ужь онъ былъ настроенiи и даже чуть ли не ощущалъ въ эту минуту, къ кому-то и за что-то, самой горячей и чувствительной благодарности, — можетъ-быть, даже къ Ивану Петровичу, а чуть ли и не ко всмъ гостямъ вообще. Слишкомъ ужь онъ «разсчастливился». Иванъ Петровичъ сталъ на него, наконецъ, заглядываться гораздо пристальне;

пристально очень разсматривалъ его и «сановникъ». Блоконская устремила на князя гнвный взоръ и сжала губы. Князь N., Евгенiй Павловичъ, князь Щ., двицы, вс прервали разговоръ и слушали. Казалось, Аглая была испугана, Лизавета же Прокофьевна просто струсила.

Странны были и он, дочки съ маменькой: он же предположили и ршили, что князю бы лучше просидть вечеръ молча;

но только что увидали его въ углу, въ полнйшемъ уединенiи и совершенно довольнаго своею участью, какъ тотчасъ же и растревожились.

Александра ужь хотла пойти къ нему и осторожно, черезъ всю комнату, присоединиться къ ихъ компанiи, то-есть къ компанiи князя N., подл Блоконской. И вотъ только-что князь самъ заговорилъ, он еще боле растревожились.

— Что превосходнйшiй человкъ, то вы правы, — внушительно, и уже не улыбаясь, произнесъ Иванъ Петровичъ, — да, да.... это былъ человкъ прекрасный! Прекрасный и достойный, прибавилъ онъ, помолчавъ. — Достойный даже, можно сказать, всякаго уваженiя, прибавилъ онъ еще внушительне посл третьей остановки, — и.... и очень даже прiятно видть съ вашей стороны....

— Не съ этимъ ли Павлищевымъ исторiя вышла какая-то....

странная.... съ аббатомъ.... съ аббатомъ.... забылъ съ какимъ аббатомъ, только вс тогда что-то разказывали, произнесъ, какъ бы припоминая, «сановникъ».

— Съ аббатомъ Гуро, iезуитомъ, напомнилъ Иванъ Петровичъ, — да-съ, вотъ-съ превосходнйшiе-то люди наши и достойнйшiе-то! Потому что все-таки человкъ былъ родовой, съ состоянiемъ, камергеръ и еслибы.... продолжалъ служить.... И вотъ бросаетъ вдругъ службу и все, чтобы перейти въ католицизмъ и стать iезуитомъ, да еще чуть не открыто, съ восторгомъ какимъ-то.

Право, кстати умеръ.... да;

тогда вс говорили....

Князь былъ вн себя.

— Павлищевъ.... Павлищевъ перешелъ въ католицизмъ? Быть этого не можетъ! вскричалъ онъ въ ужас.

— Ну, «быть не можетъ!» солидно прошамкалъ Иванъ Петровичъ: — это ужь много сказать и, согласитесь мой милый князь, сами.... Впрочемъ, вы такъ цните покойнаго....

дйствительно, человкъ былъ добрйшiй, чему я и приписываю, въ главныхъ чертахъ, успхъ этого пройдохи Гуро. Но вы меня спросите, меня, сколько хлопотъ и возни у меня потомъ было по этому длу.... и именно съ этимъ самымъ Гуро! Представьте, обратился онъ вдругъ къ старичку, — они даже претензiи по завщанiю хотли выставить, и мн даже приходилось тогда прибгать къ самымъ то-есть энергическимъ мрамъ.... чтобы вразумить.... потому что мастера дла! У-ди-вительные! Но, слава Богу, это происходило въ Москв, я тотчасъ къ графу, и мы ихъ....

вразумили....

— Вы не поврите какъ вы меня огорчили и поразили!

вскричалъ опять князь.

— Жалю;

но въ сущности все это, собственно говоря, пустяки и пустяками бы кончилось, какъ и всегда;

я увренъ.

Прошлымъ лтомъ, обратился онъ опять къ старичку, — графиня К.

тоже, говорятъ, пошла въ какой-то католическiй монастырь за границей;

наши какъ-то не выдерживаютъ, если разъ поддадутся этимъ.... пронырамъ.... особенно за границей.

— Это все отъ нашей, я думаю.... усталости, авторитетно промямлилъ старичокъ;

— ну, и манера у нихъ проповдывать....

изящная, своя.... и напугать умютъ. Меня тоже въ тридцать второмъ году, въ Вн, напугали, увряю васъ;

только я не поддался и убжалъ отъ нихъ, ха-ха! Право отъ нихъ убжалъ....

— Я слышала, что ты тогда, батюшка, съ красавицей графиней Ливицкой изъ Вны въ Парижъ убжалъ, свой постъ бросилъ, а не отъ iезуита, вставила вдругъ Блоконская.

— Ну, да вдь отъ iезуита же, все-таки выходитъ, что отъ iезуита! подхватилъ старичокъ, разсмявшись при прiятномъ воспоминанiи;

— вы, кажется, очень религiозны, что такъ рдко встртишь теперь въ молодомъ человк, ласково обратился онъ къ князю Льву Николаевичу, слушавшему раскрывъ ротъ и все-еще пораженному;

старичку видимо хотлось разузнать князя ближе;

по нкоторымъ причинамъ, онъ сталъ очень интересовать его.

— Павлищевъ былъ свтлый умъ и христiанинъ, истинный христiанинъ, произнесъ вдругъ князь, — какъ же могъ онъ подчиниться вр.... нехристiанской?... Католичество — все равно что вра нехристiанская! прибавилъ онъ вдругъ, засверкавъ глазами и смотря предъ собой, какъ-то вообще обводя глазами всхъ вмст.

— Ну, это слишкомъ, пробормоталъ старичокъ и съ удивленiемъ поглядлъ на Ивана едоровича.

— Какъ такъ это католичество вра нехристiанская?

повернулся на стул Иванъ Петровичъ;

— а какая же?

— Не христiанская вра, вопервыхъ! въ чрезвычайномъ волненiи и не въ мру рзко заговорилъ опять князь: — это вопервыхъ, а вовторыхъ, католичество римское даже хуже самого атеизма, таково мое мннiе. Да! таково мое мннiе! Атеизмъ только проповдуетъ нуль, а католицизмъ идетъ дальше: онъ искаженнаго Христа проповдуетъ, имъ же оболганнаго и поруганнаго, Христа противоположнаго! Онъ антихриста проповдуетъ, клянусь вамъ, увряю васъ! Это мое личное и давнишнее убжденiе, и оно меня самого измучило.... Римскiй католицизмъ вруетъ, что безъ всемiрной государственной власти церковь не устоитъ на земл, и кричитъ: Non possumus! По-моему, римскiй католицизмъ даже и не вра, а ршительно продолженiе Западной Римской имперiи, и въ немъ все подчинено этой мысли, начиная съ вры. Папа захватилъ землю, земной престолъ и взялъ мечъ;

съ тхъ поръ все такъ и идетъ, только къ мечу прибавили ложь, пронырство, обманъ, фанатизмъ, суеврiе, злодйство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, все, все промняли за деньги, за низкую земную власть. И это не ученiе антихристово?! Какъ же было не выйти отъ нихъ атеизму? Атеизмъ отъ нихъ вышелъ, изъ самого римскаго католичества! Атеизмъ, прежде всего, съ нихъ самихъ начался: могли ли они вровать себ сами? Онъ укрпился изъ отвращенiя къ нимъ;

онъ порожденiе ихъ лжи и безсилiя духовнаго! Атеизмъ! у насъ не вруютъ еще только сословiя исключительныя, какъ великолпно выразился намедни Евгенiй Павловичъ, корень потерявшiе;

а тамъ уже страшныя массы самого народа начинаютъ не вровать, — прежде отъ тьмы и отъ лжи, а теперь уже изъ фанатизма, изъ ненависти къ церкви и ко христiанству!

Князь остановился перевести духъ. Онъ ужасно скоро говорилъ. Онъ былъ блденъ и задыхался. Вс переглядывались;

но наконецъ старичокъ откровенно разсмялся. Князь N. вынулъ лорнетъ и, не отрываясь, разсматривалъ князя. Нмчикъ-поэтъ выползъ изъ угла и подвинулся поближе къ столу, улыбаясь зловщею улыбкой.

— Вы очень пре-у-вели-чиваете, протянулъ Иванъ Петровичъ съ нкоторою скукой и даже какъ будто чего-то совстясь, — въ тамошней церкви тоже есть представители достойные всякаго уваженiя и до-бро-дтельные....

— Я никогда и не говорилъ объ отдльныхъ представителяхъ церкви. Я о римскомъ католичеств въ его сущности говорилъ, я о Рим говорю. Разв можетъ церковь совершенно исчезнуть? Я никогда этого не говорилъ!

— Согласенъ, но все это извстно и даже — не нужно и....

принадлежитъ богословiю....

— О, нтъ, о, нтъ! Не одному богословiю, увряю васъ, что нтъ! Это гораздо ближе касается насъ чмъ вы думаете. Въ этомъ то вся и ошибка наша, что мы не можемъ еще видть, что это дло не исключительно одно только богословское! Вдь и соцiализмъ порожденiе католичества и католической сущности! Онъ тоже, какъ и братъ его атеизмъ, вышелъ изъ отчаянiя, въ противоположность католичеству въ смысл нравственномъ, чтобы замнить собой потерянную нравственную власть религiи, чтобъ утолить жажду духовную возжаждавшаго человчества и спасти его не Христомъ, а тоже насилiемъ! Это тоже свобода чрезъ насилiе, это тоже объединенiе чрезъ мечъ и кровь! «Не смй вровать въ Бога, не смй имть собственности, не смй имть личности, fraternit ou la mort, два миллiона головъ!» По дламъ ихъ вы узнаете ихъ — это сказано! И не думайте, чтобъ это было все такъ невинно и безстрашно для насъ;

о, намъ нуженъ отпоръ, и скорй, скорй!

Надо, чтобы возсiялъ въ отпоръ Западу нашъ Христосъ, котораго мы сохранили и котораго они и не знали! Не рабски попадаясь на крючокъ iезуитамъ, а нашу русскую цивилизацiю имъ неся, мы должны теперь стать предъ ними, и пусть не говорятъ у насъ, что проповдь ихъ изящна, какъ сейчасъ сказалъ кто-то....

— Но позвольте же, позвольте же, забезпокоился ужасно Иванъ Петровичъ, озираясь кругомъ и даже начиная трусить, — вс ваши мысли, конечно, похвальны и полны патрiотизма, но все это въ высшей степени преувеличено и.... даже лучше объ этомъ оставить....

— Нтъ не преувеличено, а скорй уменьшено;

именно уменьшено, потому что я не въ силахъ выразиться, но....

— По-зволь-те же!

Князь замолчалъ. Онъ сидлъ, выпрямившись на стул, и неподвижно, огненнымъ взглядомъ глядлъ на Ивана Петровича.

— Мн кажется, что васъ слишкомъ уже поразилъ случай съ вашимъ благодтелемъ, ласково и не теряя спокойствiя, замтилъ старичокъ: — вы воспламенены.... можетъ-быть, уединенiемъ.

Еслибы вы пожили больше съ людьми, а въ свт, я надюсь, вамъ будутъ рады, какъ замчательному молодому человку, то, конечно, успокоите ваше одушевленiе и увидите, что все это гораздо проще....

и къ тому же такiе рдкiе случаи.... происходятъ, по моему взгляду, отчасти отъ нашего пресыщенiя, а отчасти отъ.... скуки....

— Именно, именно такъ, вскричалъ князь, — великолпнйшая мысль! Именно «отъ скуки, отъ нашей скуки», не отъ пресыщенiя, а напротивъ, отъ жажды.... не отъ пресыщенiя, вы въ этомъ ошиблись! Не только отъ жажды, но даже отъ воспаленiя, отъ жажды горячешной! И.... и не думайте, что это въ такомъ маленькомъ вид что можно только смяться;

извините меня, надо умть предчувствовать! Наши какъ доберутся до берега, какъ увруютъ что это берегъ, то ужь такъ обрадуются ему, что немедленно доходятъ до послднихъ столповъ;

отчего это? Вы вотъ дивитесь на Павлищева, вы все приписываете его сумашествiю, или доброт, но это не такъ! И не насъ однихъ, а всю Европу дивитъ, въ такихъ случаяхъ, русская страстность наша: у насъ коль въ католичество перейдетъ, то ужь непремнно iезуитомъ станетъ, да еще изъ самыхъ подземныхъ;

коль атеистомъ станетъ, то непремнно начнетъ требовать искорененiя вры въ Бога насилiемъ, то-есть, стало-быть, и мечомъ! Отчего это, отчего разомъ такое изступленiе? Неужто не знаете? Оттого что онъ отечество нашелъ, которое здсь просмотрлъ, и обрадовался;

берегъ, землю нашелъ и бросился ее цловать! Не изъ одного вдь тщеславiя, не все вдь отъ однихъ скверныхъ тщеславныхъ чувствъ происходятъ русскiе атеисты и русскiе iезуиты, а и изъ боли духовной, изъ жажды духовной, изъ тоски по высшему длу, по крпкому берегу, по родин, въ которую вровать перестали, потому что никогда ея и не знали! Атеистомъ же такъ легко сдлаться русскому человку, легче чмъ всмъ остальнымъ во всемъ мiр! И наши не просто становятся атеистами, а непремнно увруютъ въ атеизмъ, какъ бы въ новую вру, никакъ и не замчая, что увровали въ нуль.

Такова наша жажда! «Кто почвы подъ собой не иметъ, тотъ и Бога не иметъ.» Это не мое выраженiе. Это выраженiе одного купца изъ старообрядцевъ, съ которымъ я встртился, когда здилъ.

Онъ, правда, не такъ выразился, онъ сказалъ: «Кто отъ родной земли отказался, тотъ и отъ Бога своего отказался.» Вдь подумать только, что у насъ образованнйшiе люди въ хлыстовщину даже пускались.... Да и чмъ, впрочемъ, въ такомъ случа хлыстовщина хуже чмъ нигилизмъ, iезуитизмъ, атеизмъ? Даже, можетъ, и поглубже еще! Но вотъ до чего доходила тоска!... Откройте жаждущимъ и воспаленнымъ Колумбовымъ спутникамъ берегъ «Новаго Свта», откройте русскому человку русскiй «Свтъ», дайте отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое отъ него въ земл! Покажите ему въ будущемъ обновленiе всего человчества и воскресенiе его, можетъ-быть, одною только русскою мыслью, русскимъ Богомъ и Христомъ, и увидите какой исполинъ могучiй и правдивый, мудрый и кроткiй, выростетъ предъ изумленнымъ мiромъ, изумленнымъ и испуганнымъ, потому что они ждутъ отъ насъ одного лишь меча, меча и насилiя, потому что они представить себ насъ не могутъ, судя по себ, безъ варварства. И это до сихъ поръ, и это чмъ дальше тмъ больше! И....

Но тутъ вдругъ случилось одно событiе, и рчь оратора прервалась самымъ неожиданнымъ образомъ.

Вся эта дикая тирада, весь этотъ наплывъ странныхъ и безпокойныхъ словъ и безпорядочно восторженныхъ мыслей, какъ бы толкавшихся въ какой-то суматох и перескакивавшихъ одна черезъ другую, все это предрекало что-то опасное, что-то особенное въ настроенiи такъ внезапно вскипвшаго, повидимому ни съ того ни съ сего, молодаго человка. Изъ присутствовавшихъ въ гостиной, вс знавшiе князя боязливо (а иные и со стыдомъ) дивились его выходк, столь несогласовавшейся со всегдашнею и даже робкою его сдержанностью, съ рдкимъ и особеннымъ тактомъ его въ иныхъ случаяхъ, и съ инстинктивнымъ чутьемъ высшихъ приличiй.

Понять не могли отчего это вышло: не извстiе же о Павлищев было причиной. Въ дамскомъ углу смотрли на него какъ на помшавшагося, а Блоконская призналась потомъ, что «еще минуту, и она уже хотла спасаться». «Старички» почти потерялись отъ перваго изумленiя;

генералъ-начальникъ недовольно и строго смотрлъ съ своего стула. Техникъ-полковникъ сидлъ въ совершенной неподвижности;

Нмчикъ даже поблднлъ, но все еще улыбался своею фальшивой улыбкой, поглядывая на другихъ:

какъ другiе отзовутся? Впрочемъ, все это и «весь скандалъ» могли бы разршиться самымъ обыкновеннымъ и естественнымъ способомъ, можетъ-быть, даже чрезъ минуту;

удивленный чрезвычайно, но раньше прочихъ спохватившiйся, Иванъ едоровичъ уже нсколько разъ пробовалъ было остановить князя;

не достигнувъ успха, онъ пробирался теперь къ нему съ цлями твердыми и ршительными. Еще минута и, если ужь такъ бы понадобилось, то онъ, можетъ-быть, ршился бы дружески вывести князя, подъ предлогомъ его болзни, что, можетъ-быть, и дйствительно было правда, и чему очень врилъ про себя Иванъ едоровичъ.... Но дло обернулось другимъ образомъ.

Еще въ начал, какъ только князь вошелъ въ гостиную, онъ слъ какъ можно дальше отъ китайской вазы, которою такъ напугала его Аглая. Можно ли поврить, что посл вчерашнихъ словъ Аглаи въ него вселилось какое-то неизгладимое убжденiе, какое-то удивительное и невозможное предчувствiе, что онъ непремнно и завтра же разобьетъ эту вазу, какъ бы ни сторонился отъ нея, какъ бы ни избгалъ бды! Но это было такъ. Въ продолженiи вечера другiя сильныя, но свтлыя впечатлнiя стали наплывать въ его душу: мы уже говорили объ этомъ. Онъ забылъ свое предчувствiе. Когда онъ услышалъ о Павлищев, и Иванъ едоровичъ подвелъ и показалъ его снова Ивану Петровичу, онъ переслъ ближе къ столу и прямо попалъ на кресло подл огромной, прекрасной китайской вазы, стоявшей на пьедестал, почти рядомъ съ его локтемъ, чуть-чуть позади.

При послднихъ словахъ своихъ онъ вдругъ всталъ съ мста, неосторожно махнулъ рукой, какъ-то двинулъ плечомъ и....

раздался всеобщiй крикъ! Ваза покачнулась, сначала какъ бы въ нершимости: не упасть ли на голову которому-нибудь изъ старичковъ, но вдругъ склонилась въ противоположную сторону, въ сторону едва отскочившаго въ ужас Нмчика, и рухнула на полъ.

Громъ, крикъ, драгоцнные осколки, разсыпавшiеся по ковру, испугъ, изумленiе — о, что было съ княземъ, то трудно, да почти и не надо изображать! Но не можемъ не упомянуть объ одномъ странномъ ощущенiи, поразившемъ его именно въ это самое мгновенiе и вдругъ ему выяснившемся изъ толпы всхъ другихъ смутныхъ и страшныхъ ощущенiй: не стыдъ, не скандалъ, не страхъ, не внезапность поразили его больше всего, а сбывшееся пророчество! Что именно было въ этой мысли такого захватывающаго, онъ не могъ бы и разъяснить себ: онъ только чувствовалъ, что пораженъ до сердца, и стоялъ въ испуг, чуть не мистическомъ. Еще мгновенiе, и какъ будто все предъ нимъ расширилось, вмсто ужаса — свтъ и радость, восторгъ;

стало спирать дыханiе, и.... но мгновенiе прошло. Слава Богу, это было не то! Онъ перевелъ духъ и осмотрлся кругомъ.

Онъ долго какъ бы не понималъ суматохи, кипвшей кругомъ него, то-есть понималъ совершенно и все видлъ, но стоялъ какъ бы особеннымъ человкомъ, ни въ чемъ не принимавшимъ участiя, и который, какъ невидимка въ сказк, пробрался въ комнату и наблюдаетъ постороннихъ, но интересныхъ ему людей. Онъ видлъ какъ убирали осколки, слышалъ быстрые разговоры, видлъ Аглаю, блдную и странно смотрвшую на него, очень странно: въ глазахъ ея совсмъ не было ненависти, нисколько не было гнва;

она смотрла на него испуганнымъ, но такимъ симпатичнымъ взглядомъ, а на другихъ такимъ сверкающимъ взглядомъ.... сердце его вдругъ сладко заныло. Наконецъ онъ увидлъ со страннымъ изумленiемъ, что вс услись и даже смются, точно ничего и не случилось! Еще минута, и смхъ увеличился: смялись уже на него глядя, на его остолбенлое онменiе, но смялись дружески, весело;

многiе съ нимъ заговаривали и говорили такъ ласково, во глав всхъ Лизавета Прокофьевна: она говорила смясь и что-то очень, очень доброе. Вдругъ онъ почувствовалъ, что Иванъ едоровичъ дружески треплетъ его по плечу;

Иванъ Петровичъ тоже смялся;

но еще лучше, еще привлекательне и симпатичне былъ старичокъ;

онъ взялъ князя за руку и, слегка пожимая, слегка ударяя по ней ладонью другой руки, уговаривалъ его опомниться, точно маленькаго испуганнаго мальчика, что ужасно понравилось князю, и наконецъ посадилъ его вплоть возл себя. Князь съ наслажденiемъ вглядывался въ его лицо и все еще не въ силахъ былъ почему-то заговорить, ему духъ спирало;

лицо старика ему такъ нравилось.

— Какъ? пробормоталъ онъ наконецъ: — вы прощаете меня въ самомъ дл? И.... вы, Лизавета Прокофьевна?

Смхъ усилился, у князя выступили на глазахъ слезы;

онъ не врилъ себ и былъ очарованъ.

— Конечно, ваза была прекрасная. Я ее помню здсь уже лтъ пятнадцать, да.... пятнадцать.... произнесъ было Иванъ Петровичъ.

— Ну, вотъ бда какая! И человку конецъ приходитъ, а тутъ изъ-за глинянаго горшка! громко сказала Лизавета Прокофьевна:

— неужто ужь ты такъ испугался, Левъ Николаичъ? даже съ боязнью прибавила она: — полно, голубчикъ, полно;

пугаешь ты меня въ самомъ дл.

— И за все прощаете? За все, кром вазы? всталъ было князь вдругъ съ мста, но старичокъ тотчасъ же опять притянулъ его за руку. Онъ не хотлъ упускать его.

— C'est trs curieux et c'est trs srieux! шепнулъ онъ черезъ столъ Ивану Петровичу, впрочемъ, довольно громко;

князь, можетъ, и слышалъ.

— Такъ я васъ никого не оскорбилъ? Вы не поврите какъ я счастливъ отъ этой мысли;

но такъ и должно быть! Разв могъ я здсь кого-нибудь оскорбить? Я опять оскорблю васъ, если такъ подумаю.

— Успокойтесь, мой другъ, это — преувеличенiе. И вамъ вовсе не за что такъ благодарить;

это чувство прекрасное, но преувеличенное.

— Я васъ не благодарю, я только.... любуюсь вами, я счастливъ, глядя на васъ;

можетъ-быть, я говорю глупо, но — мн говорить надо, надо объяснить.... даже хоть изъ уваженiя къ самому себ.

Все въ немъ было порывисто, смутно и лихорадочно;

очень можетъ быть, что слова, которыя онъ выговаривалъ, были часто не т, которыя онъ хотлъ сказать. Взглядомъ онъ какъ-бы спрашивалъ: можно ли ему говорить? Взглядъ его упалъ на Блоконскую.

— Ничего, батюшка, продолжай, продолжай, только не задыхайся, замтила она, — ты и давеча съ одышки началъ и вотъ до чего дошелъ;

а говорить не бойся: эти господа и почуднй тебя видывали, не удивишь, а ты еще и не Богъ знаетъ какъ мудренъ, только вотъ вазу-то разбилъ, да напугалъ.

Князь улыбаясь ее выслушалъ.

— Вдь это вы, обратился онъ вдругъ къ старичку, — вдь это вы студента Подкумова и чиновника Швабрина три мсяца назадъ отъ ссылки спасли?

Старичокъ даже покраснлъ немного и пробормоталъ, что надо бы успокоиться.

— Вдь это я про васъ слышалъ, обратился онъ тотчасъ же къ Ивану Петровичу, — въ — ской губернiи, что вы погорвшимъ мужикамъ вашимъ, уже вольнымъ и надлавшимъ вамъ непрiятностей, даромъ дали лсу обстроиться?

— Ну, это пре-у-ве-личенiе, пробормоталъ Иванъ Петровичъ, впрочемъ, прiятно прiосанившись;

но на этотъ разъ онъ былъ совершенно правъ, что «это преувеличенiе»;

это былъ только неврный слухъ, дошедшiй до князя.

— А вы, княгиня, обратился онъ вдругъ къ Блоконской со свтлою улыбкой, — разв не вы, полгода назадъ, приняли меня въ Москв какъ роднаго сына, по письму Лизаветы Прокофьевны, и дйствительно какъ родному сыну одинъ совтъ дали, который я никогда не забуду. Помните?

— Что ты на стны-то лзешь? досадливо проговорила Блоконская: — человкъ ты добрый, да смшной: два гроша теб дадутъ, а ты благодаришь точно жизнь спасли. Ты думаешь это похвально, анъ это противно.

Она было уже совсмъ разсердилась, но вдругъ разсмялась, и на этотъ разъ добрымъ смхомъ. Просвтлло лицо и Лизаветы Прокофьевны;

просiялъ и Иванъ едоровичъ.

— Я говорилъ, что Левъ Николаичъ человкъ.... человкъ....

однимъ словомъ, только бы вотъ не задыхался, какъ княгиня замтила.... пробормоталъ генералъ въ радостномъ упоенiи, повторяя поразившiя его слова Блоконской.

Одна Аглая была какъ-то грустна;

но лицо ея все еще пылало, можетъ-быть, и негодованiемъ.

— Онъ, право, очень милъ, пробормоталъ опять старичокъ Ивану Петровичу.

— Я вошелъ сюда съ мукой въ сердц, продолжалъ князь, все съ какимъ-то возраставшимъ смятенiемъ, все быстре и быстре, все чудне и одушевленне, — я.... я боялся васъ, боялся и себя.

Всего боле себя. Возвращаясь сюда, въ Петербургъ, я далъ себ слово непремнно увидть нашихъ первыхъ людей, старшихъ, исконныхъ, къ которымъ самъ принадлежу, между которыми самъ изъ первыхъ по роду. Вдь я теперь съ такими же князьями, какъ самъ, сижу, вдь такъ? Я хотлъ васъ узнать, и это было надо;

очень, очень надо!... Я всегда слышалъ про васъ слишкомъ много дурнаго, больше чмъ хорошаго, о мелочности и исключительности вашихъ интересовъ, объ отсталости, о мелкой образованности, о смшныхъ привычкахъ, — о, вдь такъ много о васъ пишутъ и говорятъ! Я съ любопытствомъ шелъ сюда сегодня, со смятенiемъ:

мн надо было видть самому и лично убдиться: дйствительно ли весь этотъ верхнiй слой русскихъ людей ужь никуда не годится, отжилъ свое время, изсякъ исконною жизнью и только способенъ умереть, но все еще въ мелкой завистливой борьб съ людьми....

будущими, мшая имъ, не замчая, что самъ умираетъ? Я и прежде не врилъ этому мннiю вполн, потому что у насъ и сословiя-то высшаго никогда не бывало, разв придворное, по мундиру, или....

по случаю, а теперь ужь и совсмъ изчезло, вдь такъ, вдь такъ?

— Ну, это вовсе не такъ, язвительно разсмялся Иванъ Петровичъ.

— Ну, опять застучалъ! не утерпла и проворчала Блоконская.

— Laissez le dire, онъ весь даже дрожитъ, предупредилъ опять старичокъ вполголоса.

Князь былъ ршительно вн себя.

— И что жь? Я увидлъ людей изящныхъ, простодушныхъ, умныхъ;

я увидлъ старца, который ласкаетъ и выслушиваетъ мальчика, какъ я;

вижу людей способныхъ понимать и прощать, людей русскихъ и добрыхъ, почти такихъ же добрыхъ и сердечныхъ, какихъ я встртилъ тамъ, почти не хуже. Судите же, какъ радостно я былъ удивленъ! О, позвольте мн это высказать! Я много слышалъ и самъ очень врилъ, что въ свт все манера, все дряхлая форма, а сущность изсякла;

но вдь я самъ теперь вижу, что этого быть не можетъ у насъ;

это гд-нибудь, а только не у насъ. Неужели же вы вс теперь iезуиты и обманщики? Я слышалъ какъ давеча разказывалъ князь N., разв это не простодушный, не вдохновенный юморъ, разв это не истинное добродушiе? Разв такiя слова могутъ выходить изъ устъ человка.... мертваго, съ изсохшимъ сердцемъ и талантомъ? Разв мертвецы могли бы обойтись со мной какъ вы обошлись? Разв это не матерiалъ.... для будущаго, для надеждъ? Разв такiе люди могутъ не понять и отстать?

— Еще разъ прошу, успокойтесь мой милый, мы обо всемъ этомъ въ другой разъ, и я съ удовольствiемъ.... усмхнулся «сановникъ».

Иванъ Петровичъ крякнулъ и поворотился въ своихъ креслахъ;

Иванъ едоровичъ зашевелился;

генералъ-начальникъ разговаривалъ съ супругой сановника, не обращая уже ни малйшаго вниманiя на князя;

но супруга сановника часто вслушивалась и поглядывала.

— Нтъ, знаете, лучше ужь мн говорить! съ новымъ лихорадочнымъ порывомъ продолжалъ князь, какъ-то особенно доврчиво и даже конфиденцiально обращаясь къ старичку. — Мн Аглая Ивановна запретила вчера говорить и даже темы назвала, о которыхъ нельзя говорить;

она знаетъ, что я въ нихъ смшонъ!

Мн двадцать-седьмой годъ, а вдь я знаю, что я какъ ребенокъ. Я не имю права выражать мою мысль, я это давно говорилъ;

я только въ Москв, съ Рогожинымъ, говорилъ откровенно.... Мы съ нимъ Пушкина читали, всего прочли;

онъ ничего не зналъ, даже имени Пушкина.... Я всегда боюсь моимъ смшнымъ видомъ скомпрометтировать мысль и главную идею. Я не имю жеста. Я имю жестъ всегда противоположный, а это вызываетъ смхъ и унижаетъ идею. Чувства мры тоже нтъ, а это главное;

это даже самое главное.... Я знаю, что мн лучше сидть и молчать. Когда я упрусь и замолчу, то даже очень благоразумнымъ кажусь, и къ тому же обдумываю. Но теперь мн лучше говорить. Я потому заговорилъ, что вы такъ прекрасно на меня глядите;

у васъ прекрасное лицо! Я вчера Агла Ивановн слово далъ, что весь вечеръ буду молчать.

— Vraiment? улыбнулся старичокъ.

— Но я думаю минутами, что я и не правъ что такъ думаю:

искренность вдь стоитъ жеста, такъ ли? Такъ ли?

— Иногда.

— Я хочу все объяснить, все, все, все! О, да! Вы думаете я утопистъ? идеологъ? О, нтъ, у меня, ей-Богу, все такiя простыя мысли.... Вы не врите? Вы улыбаетесь? Знаете, что я подлъ иногда, потому что вру теряю;

давеча я шелъ сюда и думалъ: «Ну какъ я съ ними заговорю? Съ какого слова надо начать, чтобъ они хоть что-нибудь поняли?» Какъ я боялся, но за васъ я боялся больше, ужасно, ужасно! А между тмъ могъ ли я бояться, не стыдно ли было бояться? Что въ томъ, что на одного передоваго такая бездна отсталыхъ и недобрыхъ? Въ томъ-то и радость моя, что я теперь убжденъ, что вовсе не бездна, а все живой матерiалъ! Нечего смущаться и тмъ, что мы смшны, не правда ли? Вдь это дйствительно такъ, мы смшны, легкомысленны, съ дурными привычками, скучаемъ, глядть не умемъ, понимать не умемъ, мы вдь вс таковы, вс, и вы, и я, и они! Вдь вы, вотъ, не оскорбляетесь же тмъ, что я въ глаза говорю вамъ, что вы смшны? А коли такъ, то разв вы не матерiалъ? Знаете, по-моему быть смшнымъ даже иногда хорошо, да и лучше: скоре простить можно другъ другу, скоре и смириться;

не все же понимать сразу, не прямо же начинать съ совершенства! Чтобы достичь совершенства, надо прежде многаго не понимать. А слишкомъ скоро поймемъ, такъ, пожалуй, и не хорошо поймемъ. Это я вамъ говорю, вамъ, которые уже такъ много умли понять и.... не понять. Я теперь не боюсь за васъ: вы, вдь, не сердитесь, что вамъ такiя слова говоритъ такой мальчикъ? Конечно, нтъ! О, вы сумете забыть и простить тмъ, которые васъ обидли, и тмъ, которые васъ ничмъ не обидли;

потому что всего вдь трудне простить тмъ, которые насъ ничмъ не обидли, и именно потому что они не обидли, и что, стало-быть, жалоба наша неосновательна: вотъ чего я ждалъ отъ высшихъ людей, вотъ что торопился имъ, хавъ сюда, сказать, и не зналъ какъ сказать.... Вы сметесь, Иванъ Петровичъ? Вы думаете: я за тхъ боялся, ихъ адвокатъ, демократъ, равенства ораторъ? засмялся онъ истерически (онъ поминутно смялся короткимъ и восторженнымъ смхомъ). Я боюсь за васъ, за васъ всхъ и за всхъ насъ вмст. Я вдь самъ князь исконный и съ князьями сижу. Я чтобы спасти всхъ насъ говорю, чтобы не исчезло сословiе даромъ, въ потемкахъ, ни о чемъ не догадавшись, за все бранясь и все проигравъ. Зачмъ исчезать и уступать другимъ мсто, когда можно остаться передовыми и старшими? Будемъ передовыми, такъ будемъ и старшими. Станемъ слугами, чтобъ быть старшинами.

Онъ сталъ порываться вставать съ кресла, но старичокъ его постоянно удерживалъ, съ возраставшимъ однакожь безпокойствомъ смотря на него.

— Слушайте! Я знаю, что говорить не хорошо: лучше просто примръ, лучше просто начать.... я уже началъ.... и — и неужели въ самомъ дл можно быть несчастнымъ? О, что такое мое горе и моя бда, если я въ силахъ быть счастливымъ? Знаете, я не понимаю какъ можно проходить мимо дерева и не быть счастливымъ что видишь его? Говорить съ человкомъ и не быть счастливымъ что любишь его! О, я только не умю высказать.... а сколько вещей на каждомъ шагу такихъ прекрасныхъ, которыя даже самый потерявшiйся человкъ находитъ прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божiю зарю, посмотрите на травку какъ она растетъ, посмотрите въ глаза, которые на васъ смотрятъ и васъ любятъ....

Онъ давно уже стоялъ говоря. Старичокъ уже испуганно смотрлъ на него. Лизавета Прокофьевна вскрикнула: «Ахъ, Боже мой!» прежде всхъ догадавшись, и всплеснула руками. Аглая быстро подбжала къ нему, успла принять его въ свои руки и съ ужасомъ, съ искаженнымъ болью лицомъ, услышала дикiй крикъ «духа сотрясшаго и повергшаго» несчастнаго. Больной лежалъ на ковр. Кто-то усплъ поскоре подложить ему подъ голову подушку.

Этого никто не ожидалъ. Чрезъ четверть часа князь N., Евгенiй Павловичъ, старичокъ, попробовали оживить опять вечеръ, но еще чрезъ полчаса уже вс разъхались. Было высказано много сочувственныхъ словъ, много стованiй, нсколько мннiй. Иванъ Петровичъ выразился между прочимъ, что «молодой человкъ сла вя-нофилъ, или въ этомъ род, но что, впрочемъ, это не опасно».

Старичокъ ничего не высказалъ. Правда, уже потомъ, на другой и на третiй день, вс нсколько и посердились;

Иванъ Петровичъ даже обидлся, но немного. Начальникъ-генералъ нкоторое время былъ нсколько холоденъ къ Ивану едоровичу. «Покровитель» семейства, сановникъ, тоже кое-что промямлилъ съ своей стороны отцу семейства въ назиданiе, причемъ лестно выразился, что очень и очень интересуется судьбой Аглаи. Онъ былъ человкъ и въ самомъ дл нсколько добрый;

но въ числ причинъ его любопытства относительно князя, въ теченiе вечера, была и давнишняя исторiя князя съ Настасьей Филипповной;

объ этой исторiи онъ кое-что слышалъ и очень даже интересовался, хотлъ бы даже и разспросить.

Блоконская, узжая съ вечера, сказала Лизавет Прокофьевн:

— Что жь, и хорошъ, и дуренъ;

а коли хочешь мое мннiе знать, то больше дуренъ. Сама видишь какой человкъ, больной человкъ!

Лизавета Прокофьевна ршила про себя окончательно, что женихъ «невозможенъ», и за-ночь дала себ слово, что «покамсть она жива, не быть князю мужемъ ея Аглаи». Съ этимъ и встала поутру. Но по утру же, въ первомъ часу, за завтракомъ, она впала въ удивительное противорчiе самой себ.

На одинъ, чрезвычайно, впрочемъ, осторожный спросъ сестеръ, Аглая вдругъ отвтила холодно, но заносчиво, точно отрзала:

— Я никогда никакого слова не давала ему, никогда въ жизни не считала его моимъ женихомъ. Онъ мн такой же постороннiй человкъ, какъ и всякiй.

Лизавета Прокофьевна вдругъ вспыхнула.

— Этого я не ожидала отъ тебя, проговорила она съ огорченiемъ, — женихъ онъ невозможный, я знаю, и слава Богу, что такъ сошлось;

но отъ тебя-то я такихъ словъ не ждала! Я думала, другое отъ тебя будетъ. Я бы тхъ всхъ вчерашнихъ прогнала, а его оставила, вотъ онъ какой человкъ!...

Тутъ она вдругъ остановилась, испугавшись сама того что сказала. Но еслибы знала она какъ была несправедлива въ эту минуту къ дочери! Уже все было ршено въ голов Аглаи;

она тоже ждала своего часа, который долженъ былъ все ршить, и всякiй намекъ, всякое неосторожное прикосновенiе глубокою раной раздирали ей сердце.

VIII.

И для князя это утро началось подъ влiянiемъ тяжелыхъ предчувствiй;

ихъ можно было объяснить его болзненнымъ состоянiемъ, но онъ былъ слишкомъ неопредленно грустенъ, и это было для него всего мучительне. Правда, предъ нимъ стояли факты яркiе, тяжелые и язвительные, но грусть его заходила дальше всего что онъ припоминалъ и соображалъ;

онъ понималъ что ему не успокоить себя одному. Мало-по-малу въ немъ укоренилось ожиданiе что сегодня же съ нимъ случится что-то особенное и окончательное. Припадокъ бывшiй съ нимъ наканун былъ изъ легкихъ;

кром иппохондрiи, нкоторой тягости въ голов и боли въ членахъ, онъ не ощущалъ никакого другаго разстройства. Голова его работала довольно отчетливо, хотя душа и была больна. Всталъ онъ довольно поздно и тотчасъ же ясно припомнилъ вчерашнiй вечеръ;

хоть и не совсмъ отчетливо, но все таки припомнилъ и то какъ черезъ полчаса посл припадка его довели домой. Онъ узналъ что уже являлся къ нему посланный отъ Епанчиныхъ узнать о его здоровь. Въ половин двнадцатаго явился другой;

это было ему прiятно. Вра Лебедева изъ первыхъ пришла навстить его и прислужить ему. Въ первую минуту какъ она его увидала, она вдругъ заплакала, но когда князь тотчасъ же успокоилъ ее — разсмялась. Его какъ-то вдругъ поразило сильное состраданiе къ нему этой двушки;

онъ схватилъ ея руку и поцловалъ. Вра вспыхнула.

— Ахъ что вы, что вы! воскликнула она въ испуг, быстро отнявъ свою руку.

Она скоро ушла въ какомъ-то странномъ смущенiи. Между прочимъ она успла разказать что отецъ ея сегодня, еще чмъ свтъ, побжалъ къ «покойнику», какъ называлъ онъ генерала, узнать не померъ ли онъ за ночь, и что слышно, говорятъ, наврно скоро помретъ. Въ двнадцатомъ часу явился домой и къ князю и самъ Лебедевъ, но собственно «на минуту, чтобъ узнать о драгоцнномъ здоровьи» и т. д. и кром того навдаться въ «шкапчикъ». Онъ больше ничего какъ ахалъ и охалъ, и князь скоро отпустилъ его, но все-таки онъ попробовалъ поразспросить о вчерашнемъ припадк, хотя и видно было что объ этомъ онъ уже знаетъ въ подробностяхъ. За нимъ забжалъ Коля, тоже на минуту;

этотъ въ самомъ дл торопился и былъ въ сильной и мрачной тревог. Онъ началъ съ того что прямо и настоятельно попросилъ у князя разъясненiя всего что отъ него скрывали, примолвивъ что уже почти все узналъ во вчерашнiй же день. Онъ былъ сильно и глубоко потрясенъ.

Со всмъ возможнымъ сочувствiемъ къ какому только былъ способенъ, князь разказалъ все дло, возстановивъ факты въ полной точности, и поразилъ бднаго мальчика какъ громомъ. Онъ не могъ вымолвить ни слова и молча заплакалъ. Князь почувствовалъ что это было одно изъ тхъ впечатлнiй которыя остаются навсегда и составляютъ переломъ въ жизни юноши на вки. Онъ поспшилъ передать ему свой взглядъ на дло, прибавивъ что, по его мннiю, можетъ-быть, и смерть-то старика происходитъ, главное, отъ ужаса, оставшагося въ его сердц посл проступка, и что къ этому не всякiй способенъ. Глаза Коли засверкали когда онъ выслушалъ князя:

— Негодные Ганька и Варя, и Птицынъ! Я съ ними не буду ссориться, но у насъ разныя дороги съ этой минуты! Ахъ, князь, я со вчерашняго очень много почувствовалъ новаго;

это мой урокъ!

Мать я тоже считаю теперь прямо на моихъ рукахъ;

хотя она и обезпечена у Вари, но это все не то...

Онъ вскочилъ, вспомнивъ что его ждутъ, наскоро спросилъ о состоянiи здоровья князя, и выслушавъ отвтъ, вдругъ съ поспшностью прибавилъ:

— Нтъ ли и другаго чего? Я слышалъ, вчера.... (впрочемъ я не имю права) но если вамъ когда-нибудь и въ чемъ-нибудь понадобится врный слуга, то онъ передъ вами. Кажется, мы оба не совсмъ-то счастливы, вдь такъ? Но... я не разспрашиваю, не разспрашиваю...

Онъ ушелъ, а князь еще больше задумался: вс пророчествуютъ несчастiя, вс уже сдлали заключенiя, вс глядятъ какъ бы что-то знаютъ и такое чего онъ не знаетъ;

Лебедевъ выспрашиваетъ, Коля прямо намекаетъ, а Вра плачетъ.

Наконецъ онъ въ досад махнулъ рукой: «проклятая болзненная мнительность», подумалъ онъ. Лицо его просвтлло, когда, во второмъ часу, онъ увидлъ Епанчиныхъ входящихъ навстить его, «на минутку». Эти уже дйствительно зашли на минуту. Лизавета Прокофьевна, вставъ отъ завтрака, объявила что гулять пойдутъ вс сейчасъ и вс вмст. Увдомленiе было дано въ форм приказанiя, отрывисто, сухо, безъ объясненiй. Вс вышли, то-есть маменька, двицы, кн. Щ. Лизавета Прокофьевна прямо направилась въ сторону противоположную той въ которую направлялись каждодневно. Вс понимали въ чемъ дло и вс молчали, боясь раздражить мамашу, а она, точно прячась отъ упрека и возраженiй, шла впереди всхъ, не оглядываясь.

Наконецъ Аделаида замтила что на прогулк нечего такъ бжать и что за мамашей не поспешь.

— Вотъ что, обернулась вдругъ Лизавета Прокофьевна, — мы теперь мимо него проходимъ. Какъ бы тамъ ни думала Аглая и что бы тамъ ни случилось потомъ, а онъ намъ не чужой, а теперь еще вдобавокъ и въ несчастiи и боленъ;

я, по крайней мр, зайду навстить. Кто хочетъ со мной, тотъ иди, кто не хочетъ — проходи мимо;

путь не загороженъ.

Вс вошли, разумется. Князь, какъ слдуетъ, поспшилъ еще разъ попросить прощенiя за вчерашнюю вазу и.... скандалъ.

— Ну, это ничего, отвтила Лизавета Прокофьевна, — вазы не жаль, жаль тебя. Стало-быть, самъ теперь примчаешь что былъ скандалъ: вотъ что значитъ «на другое-то утро»... но и это ничего, потому что всякiй теперь видитъ что съ тебя нечего спрашивать. Ну, до свиданья однакожь;

если въ силахъ, такъ погуляй и опять засни — мой совтъ. А вздумаешь, заходи по-прежнему;

увренъ будь, разъ навсегда, что что бы ни случилось, что бы ни вышло, ты все таки останешься другомъ нашего дома: моимъ, по крайней мр. За себя-то, по крайней мр, отвтить могу...

На вызовъ отвтили вс и подтвердили мамашины чувства.

Он ушли, но въ этой простодушной поспшности сказать что нибудь ласковое и ободряющее таилось много жестокаго, о чемъ и не спохватилась Лизавета Прокофьевна. Въ приглашенiи приходить «по-прежнему» и въ словахъ «моимъ, по крайней мр» — опять зазвучало что-то предсказывающее. Князь сталъ припоминать Аглаю;

правда, она ему удивительно улыбнулась, при вход и при прощаньи, но не сказала ни слова, даже и тогда когда вс заявляли свои увренiя въ дружб, хотя раза два пристально на него посмотрла. Лицо ея было блдне обыкновеннаго, точно она худо проспала ночь. Князь ршилъ вечеромъ же идти къ нимъ непремнно «по-прежнему» и лихорадочно взглянулъ на часы.

Вошла Вра, ровно три минуты спустя по уход Епанчиныхъ.

— Мн, Левъ Николаевичъ, Аглая Ивановна словечко къ вамъ потихоньку передала.

Князь такъ и задрожалъ.

— Записка?

— Нтъ-съ, на словахъ;

и то едва успла. Проситъ васъ очень весь сегодняшнiй день ни на одну минуту не отлучаться со двора, вплоть до семи часовъ по вечеру, или даже до девяти, не совсмъ я тутъ разслышала.

— Да.... для чего же это? Что это значитъ?

— Ничего этого я не знаю;

только велла на-крпко передать.

— Такъ и сказала: «на-крпко?» — Нтъ-съ, прямо не сказала: едва успла отвернувшись выговорить, благо я ужь сама подскочила. Но ужь по лицу видно было какъ приказывала: на-крпко, или нтъ. Такъ на меня посмотрла что у меня сердце замерло...

Нсколько разспросовъ еще, и князь, хотя ничего больше не узналъ, но за то еще пуще встревожился. Оставшись одинъ, онъ легъ на диванъ и сталъ опять думать. «Можетъ, тамъ кто-нибудь будетъ у нихъ, до девяти часовъ, и она опять за меня боится чтобъ я чего при гостяхъ не накуралесилъ», выдумалъ онъ наконецъ, и опять сталъ нетерпливо ждать вечера и глядть на часы. Но разгадка послдовала гораздо раньше вечера и тоже въ форм новаго визита, разгадка въ форм новой, мучительной загадки:

ровно полчаса по уход Епанчиныхъ, къ нему вошелъ Ипполитъ, до того усталый и изнуренный, что войдя и ни слова не говоря, какъ бы безъ памяти, буквально упалъ въ кресла и мгновенно погрузился въ нестерпимый кашель. Онъ докашлялся до крови. Глаза его сверкали, и красныя пятна зардлись на щекахъ. Князь пробормоталъ ему что-то, но тотъ не отвтилъ, и еще долго не отвчая, отмахивался только рукой чтобъ его покамсть не безпокоили. Наконецъ онъ очнулся.

— Ухожу! черезъ силу произнесъ онъ наконецъ хриплымъ голосомъ.

— Хотите, я васъ доведу, сказалъ князь, привставъ съ мста, и оскся, вспомнивъ недавнiй запретъ уходить со двора.

Ипполитъ засмялся.

— Я не отъ васъ ухожу, продолжалъ онъ съ безпрерывною одышкой и перхотой, — я напротивъ нашелъ нужнымъ къ вамъ придти, и за дломъ... безъ чего не сталъ бы безпокоить. Я туда ухожу, и въ этотъ разъ, кажется, серiозно. Капутъ! Я не для состраданiя, поврьте... я ужь и легъ сегодня, съ десяти часовъ, чтобъ ужь совсмъ не вставать до самого того времени, да вотъ раздумалъ и всталъ еще разъ чтобы къ вамъ идти... стало-быть, надо.

— Жаль на васъ смотрть;

вы бы кликнули меня лучше чмъ самимъ трудиться.

— Ну, вотъ и довольно. Пожалли, стало-быть и довольно для свтской учтивости... Да, забылъ: ваше-то какъ здоровье?

— Я здоровъ. Я вчера былъ... не очень...

— Слышалъ, слышалъ. Ваз досталось китайской;

жаль что меня не было! Я за дломъ. Вопервыхъ, я сегодня имлъ удовольствiе видть Гаврилу Ардалiоновича на свиданiи съ Аглаей Ивановной, у зеленой скамейки. Подивился на то до какой степени человку можно имть глупый видъ. Замтилъ это самой Агла Ивановн по уход Гаврилы Ардалiоновича.... Вы, кажется, ничему не удивляетесь, князь, прибавилъ онъ, недоврчиво смотря на спокойное лицо князя: — ничему не удивляться, говорятъ, есть признакъ большаго ума;

по-моему, это, въ равной же мр, могло быть служить и признакомъ глупости... Я впрочемъ не на васъ намекаю, извините.... Я очень несчастливъ сегодня въ моихъ выраженiяхъ.

— Я еще вчера зналъ что Гаврила Ардалiоновичъ.... оскся князь, видимо смутившись, хотя Ипполитъ и досадовалъ зачмъ онъ не удивляется.

— Знали! Вотъ это новость! А впрочемъ, пожалуй, и не разказывайте.... А свидтелемъ свиданiя сегодня не были?

— Вы видли что меня тамъ не было, коли сами тамъ были.

— Ну, можетъ, за кустомъ гд-нибудь просидли. Впрочемъ, во всякомъ случа я радъ, за васъ разумется, а то я думалъ уже что Гаврил Ардалiоновичу — предпочтенiе!

— Я васъ прошу не говорить объ этомъ со мной, Ипполитъ, и въ такихъ выраженiяхъ.

— Тмъ боле что уже все знаете.

— Вы ошибаетесь. Я почти ничего не знаю, и Аглая Ивановна знаетъ наврно что я ничего не знаю. Я даже и про свиданiе это ничего ровно не зналъ... Вы говорите, было свиданiе? Ну, и хорошо, и оставимъ это...

— Да какъ же это, то знали, то не знали? Вы говорите:

«хорошо и оставимъ?» Ну, нтъ, не будьте такъ доврчивы!

Особенно коли ничего не знаете. Вы и доврчивы потому что не знаете. А знаете ли вы какiе разчеты у этихъ двухъ лицъ, у братца съ сестрицей? Это-то, можетъ-быть, подозрваете?... Хорошо, хорошо, я оставлю... прибавилъ онъ, замтивъ нетерпливый жестъ князя: — но я пришелъ за собственнымъ дломъ и про это хочу....

объясниться. Чортъ возьми, никакъ нельзя умереть безъ объясненiй;

ужасъ какъ я много объясняюсь. Хотите выслушать?

— Говорите, я слушаю.

— И однакожь я опять перемняю мннiе: я все-таки начну съ Ганечки. Можете себ представить что и мн сегодня назначено было тоже придти на зеленую скамейку. Впрочемъ, лгать не хочу: я самъ настоялъ на свиданiи, напросился, тайну открыть общалъ.

Не знаю, пришелъ ли я слишкомъ рано (кажется, дйствительно рано пришелъ), но только-что я занялъ мое мсто, подл Аглаи Ивановны, смотрю, являются Гаврила Ардалiоновичъ и Варвара Ардалiоновна, оба подъ ручку, точно гуляютъ. Кажется, оба были очень поражены меня встртивъ, не того ожидали, даже сконфузились. Аглая Ивановна вспыхнула и, врьте не врьте, немножко даже потерялась, оттого ли что я тутъ былъ, или просто увидавъ Гаврилу Ардалiоновича, потому что ужь вдь слишкомъ хорошъ, но только вся вспыхнула и дло кончила въ одну секунду, очень смшно: привстала, отвтила на поклонъ Гаврилы Ардалiоновича, на заигрывающую улыбку Варвары Ардалiоновны и вдругъ отрзала: «Я только затмъ чтобы вамъ выразить лично мое удовольствiе за ваши искреннiя и дружелюбныя чувства, и если буду въ нихъ нуждаться, то, поврьте.» Тутъ она откланялась, и оба они ушли, — не знаю, въ дуракахъ или съ торжествомъ;

Ганечка, конечно, въ дуракахъ;

онъ ничего не разобралъ и покраснлъ какъ ракъ (удивительное у него иногда выраженiе лица!), но Варвара Ардалiоновна, кажется, поняла что надо поскоре улепетывать и что ужь и этого слишкомъ довольно отъ Аглаи Ивановны, и утащила брата. Она умне его и, я увренъ, теперь торжествуетъ. Я же приходилъ поговорить съ Аглаей Ивановной чтобъ условиться насчетъ свиданiя съ Настасьей Филипповной!

— Съ Настасьей Филипповной! вскричалъ князь.

— Ага! Вы, кажется, теряете хладнокровiе и начинаете удивляться? Очень радъ что вы на человка хотите походить. За это я васъ потшу. Вотъ что значитъ услуживать молодымъ и высокимъ душой двицамъ: я сего дня отъ нея пощечину получилъ!

— Нр-нравственную? невольно какъ-то спросилъ князь.

— Да, не физическую. Мн кажется, ни у кого рука не подымется на такого какъ я;

даже и женщина теперь не ударитъ;

даже Ганечка не ударитъ! хоть одно время вчера я такъ и думалъ что онъ на меня наскочитъ... Бьюсь объ закладъ что знаю о чемъ вы теперь думаете? Вы думаете: «положимъ, его не надо бить, зато задушить его можно подушкой, или мокрой тряпкой во сн, — даже должно...» У васъ на лиц написано что вы это думаете, въ эту самую секунду.

— Никогда я этого не думалъ! съ отвращенiемъ проговорилъ князь.

— Не знаю, мн ночью снилось сегодня что меня задушилъ мокрою тряпкой... одинъ человкъ... ну, я вамъ скажу кто:

представьте себ — Рогожинъ! Какъ вы думаете, можно задушить мокрою тряпкой человка?

— Не знаю.

— Я слышалъ что можно. Хорошо, оставимъ. Ну, за что же я сплетникъ? За что она сплетникомъ меня обругала сегодня? И замтьте себ, когда уже все до послдняго словечка выслушала и даже переспросила.... Но таковы женщины! Для нея же я въ сношенiя съ Рогожинымъ вошелъ, съ интереснымъ человкомъ;

для ея же интереса ей личное свиданiе съ Настасьей Филипповной устроилъ. Ужь не за то ли что я самолюбiе задлъ, намекнувъ что она «объдкамъ» Настасьи Филипповны обрадовалась? Да я это въ ея же интересахъ все время ей толковалъ, не отпираюсь, два письма ей написалъ въ этомъ род, и вотъ сегодня третье, свиданiе... Я ей давеча съ того и началъ что это унизительно съ ея стороны... Да къ тому же и слово-то объ «объдкахъ» собственно не мое, а чужое;

по крайней мр у Ганечки вс говорили;

да она же и сама подтвердила. Ну, такъ за что же я у ней сплетникъ? Вижу, вижу:

вамъ ужасно смшно теперь, на меня глядя, и бьюсь объ закладъ что вы ко мн глупые стихи примриваете:

«И можетъ-быть, на мой закатъ печальный «Блеснетъ любовь улыбкою прощальной.» Ха-ха-ха! залился онъ вдругъ истерическимъ смхомъ, и закашлялся. — Замтьте себ, — прохриплъ онъ сквозь кашель, — каковъ Ганечка: говоритъ про «объдки», а самъ-то теперь чмъ желаетъ воспользоваться!

Князь долго молчалъ;

онъ былъ въ ужас.

— Вы сказали про свиданье съ Настасьей Филипповной?

пробормоталъ онъ наконецъ.

— Э, да неужели и въ правду вамъ неизвстно что сегодня будетъ свиданiе Аглаи Ивановны съ Настасьей Филипповной, для чего Настасья Филипповна и выписана изъ Петербурга нарочно, чрезъ Рогожина, по приглашенiю Аглаи Ивановны и моими старанiями, и находится теперь, вмст съ Рогожинымъ, весьма недалеко отъ васъ, въ прежнемъ дом, у той госпожи, у Дарьи Алексевны... очень двусмысленной госпожи, подруги своей, и туда-то, сегодня, въ этотъ двусмысленный домъ, и направится Аглая Ивановна для прiятельскаго разговора съ Настасьей Филипповной и для разршенiя разныхъ задачъ. Ариметикой заниматься хотятъ. Не знали? честное слово?

— Это невроятно!

— Ну, и хорошо, коли невроятно;

впрочемъ, откуда же вамъ знать? Хотя здсь муха пролетитъ — и уже извстно: таково мстечко! Но я васъ однакоже предупредилъ, и вы можете быть мн благодарны. Ну, до свиданья — на томъ свт, вроятно. Да вотъ еще что: я хоть и подличалъ предъ вами, потому.... для чего же я стану свое терять, разсудите на милость? Въ вашу пользу что-ли?

Вдь я ей «Исповдь» мою посвятилъ (вы этого не знали?). Да еще какъ приняла-то! Хе-хе! Но ужь предъ нею-то я не подличалъ, предъ ней-то ужь ни въ чемъ не виноватъ;

она же меня осрамила и подвела... А впрочемъ и предъ вами не виноватъ ни чемъ;

если тамъ и упоминалъ насчетъ этихъ «объдковъ» и все въ этомъ смысл, то зато теперь вамъ и день, и часъ, и адресъ свиданiя сообщаю, и всю эту игру открываю.... съ досады, разумется, а не изъ великодушiя.

Прощайте, я болтливъ какъ заика, или какъ чахоточный;

смотрите же, принимайте мры и скоре, если вы только стоите названiя человческаго. Свиданiе сегодня по вечеру, это врно.

Ипполитъ направился къ двери, но князь крикнулъ ему, и тотъ остановился въ дверяхъ.

— Стало-быть, Аглая Ивановна, по-вашему, сама придетъ сегодня къ Настась Филипповн? спросилъ князь. Красныя пятна выступили на щекахъ и на лбу его.

— Въ точности не знаю, но вроятно, такъ, отвтилъ Ипполитъ полуоглядываясь;

— да иначе, впрочемъ, и не можетъ быть. Не Настасья же Филипповна къ ней? Да и не у Ганечки же;

у того у самого почти покойникъ. Генералъ-то каковъ?

— Ужь по одному этому быть не можетъ! подхватилъ князь.

— Какъ же она выйдетъ, еслибы даже и хотла? Вы не знаете...

обычаевъ въ этомъ дом: она не можетъ отлучиться одна къ Настась Филипповн;

это вздоръ!

— Вотъ видите, князь: никто не прыгаетъ изъ окошекъ, а случись пожаръ, такъ пожалуй и первйшiй джентльменъ и первйшая дама выпрыгнетъ изъ окошка. Коли ужь придетъ нужда, такъ нечего длать: и къ Настась Филипповн наша барышня отправится. А разв ихъ тамъ никуда не выпускаютъ, вашихъ барышень-то?

— Нтъ, я не про то...

— А не про то, такъ ей стоитъ только сойти съ крыльца и пойти прямо, а тамъ хоть и не возвращаться домой. Есть случаи что и корабли сжигать иногда можно, и домой можно даже не возвращаться;

жизнь не изъ однихъ завтраковъ, да обдовъ, да князей Щ. состоитъ. Мн кажется, вы Аглаю Ивановну за барышню или за пансiонерку какую-то принимаете;

я уже про это ей говорилъ;

она, кажется, согласилась. Ждите часовъ въ семь или въ восемь... Я бы на вашемъ мст послалъ туда посторожить, чтобъ ужь такъ ровно ту минуту улучить когда она съ крыльца сойдетъ. Ну, хоть Колю пошлите;

онъ съ удовольствiемъ пошпiонитъ, будьте уврены, для васъ, то-есть... потому что все вдь это относительно... Ха-ха!

Ипполитъ вышелъ. Князю не для чего было просить кого нибудь шпiонить, еслибы даже онъ былъ и способенъ на это.

Приказанiе ему Аглаи сидть дома теперь почти объяснялось:

можетъ-быть, она хотла за нимъ зайти. Правда, можетъ-быть, она именно не хотла чтобъ онъ туда попалъ, а потому и велла ему дома сидть... Могло быть и это. Голова его кружилась;

вся комната ходила кругомъ. Онъ легъ на диванъ и закрылъ глаза.

Такъ или этакъ, а дло было ршительное, окончательное.

Нтъ, князь не считалъ Аглаю за барышню или за пансiонерку;

онъ чувствовалъ теперь что давно уже боялся и именно чего-нибудь въ этомъ род;

но для чего она хочетъ ее видть? Ознобъ проходилъ по всему тлу князя;

опять онъ былъ въ лихорадк.

Нтъ, онъ не считалъ ее за ребенка! Его ужасали иные взгляды ея въ послднее время, иныя слова. Иной разъ ему казалось что она какъ бы ужь слишкомъ крпилась, слишкомъ сдерживалась, и онъ припоминалъ что это его пугало. Правда, во вс эти дни онъ старался не думать объ этомъ, гналъ тяжелыя мысли, но что таилось въ этой душ? Этотъ вопросъ давно его мучилъ, хотя онъ и врилъ въ эту душу. И вотъ все это должно было разршиться и обнаружиться сегодня же. Мысль ужасная! И опять — «эта женщина»! Почему ему всегда казалось что эта женщина явится именно въ самый послднiй моментъ и разорветъ всю судьбу его какъ гнилую нитку? Что ему всегда казалось это, въ этомъ онъ готовъ былъ теперь поклясться, хотя былъ почти въ полубреду. Если онъ старался забыть о ней въ послднее время, то единственно потому что боялся ея. Что же: любилъ онъ эту женщину, или ненавидлъ? Этого вопроса онъ ни разу не задалъ себ сегодня;

тутъ сердце его было чисто: онъ зналъ кого онъ любилъ... Онъ не столько свиданiя ихъ обихъ боялся, не странности, не причины этого свиданiя, ему неизвстной, не разршенiя его чмъ бы то ни было, — онъ самой Настасьи Филипповны боялся. Онъ вспомнилъ уже потомъ, чрезъ нсколько дней, что въ эти лихорадочные часы почти все время представлялись ему ея глаза, ея взглядъ, слышались ея слова — странныя какiя-то слова, хоть и не много потомъ осталось у него въ памяти посл этихъ лихорадочныхъ и тоскливыхъ часовъ. Едва запомнилъ онъ, напримръ, какъ Вра принесла ему обдать и онъ обдалъ, не помнилъ, спалъ ли онъ посл обда или нтъ? Онъ зналъ только, что началъ совершенно ясно все отличать въ этотъ вечеръ только съ той минуты когда Аглая вдругъ вошла къ нему на террасу и онъ вскочилъ съ дивана и вышелъ на средину комнаты ее встртить: было четверть восьмаго. Аглая была одна-одинешенька, одта просто и какъ бы наскоро, въ легонькомъ бурнусик. Лицо ея было блдно какъ и давеча, а глаза сверкали яркимъ и сухимъ блескомъ;

такого выраженiя глазъ онъ никогда не зналъ у нея. Она внимательно его оглядла.

— Вы совершенно готовы, замтила она тихо и какъ бы спокойно, — одты, и шляпа въ рукахъ;

стало-быть, васъ предупредили, и я знаю кто: Ипполитъ?

— Да, онъ мн говорилъ... пробормоталъ князь почти полумертвый.

— Пойдемте же: вы знаете, что вы должны меня сопровождать непремнно. Вы вдь на столько въ силахъ, я думаю, чтобы выйти?

— Я въ силахъ, но... разв это возможно?

Онъ оборвался въ одно мгновенiе и уже ничего не могъ вымолвить боле. Это была единственная попытка его остановить безумную, а затмъ онъ самъ пошелъ за нею какъ невольникъ.

Какъ ни были смутны его мысли, онъ все-таки понималъ что она и безъ него пойдетъ туда, а стало-быть онъ во всякомъ случа долженъ былъ идти за нею. Онъ угадывалъ какой силы ея ршимость;

не ему было остановить этотъ дикiй порывъ. Они шли молчаливо, всю дорогу почти не сказали ни слова. Онъ только замтилъ что она хорошо знаетъ дорогу, и когда хотлъ-было обойти однимъ переулкомъ подальше, потому что тамъ дорога была пустынне, и предложилъ ей это, она выслушала, какъ бы напрягая вниманiе, и отрывисто отвтила: «все равно!» Когда они уже почти вплоть подошли къ дому Дарьи Алексевны (большому и старому деревянному дому), съ крыльца вышла одна пышная барыня и съ нею молодая двица;

об сли въ ожидавшую у крыльца великолпную коляску, громко смясь и разговаривая, и ни разу даже и не взглянули на подходившихъ, точно и не примтили.

Только-что коляска отъхала, дверь тотчасъ же отворилась въ другой разъ, и поджидавшiй Рогожинъ впустилъ князя и Аглаю и заперъ за ними дверь.

— Во всемъ дом никого теперь кром насъ вчетверомъ, замтилъ онъ вслухъ, и странно посмотрлъ на князя.

Въ первой же комнат ждала и Настасья Филипповна тоже одтая весьма просто и вся въ черномъ;

она встала на встрчу, но не улыбнулась и даже князю не подала руки.

Пристальный и безпокойный ея взглядъ нетерпливо устремился на Аглаю. Об сли поодаль одна отъ другой, Аглая на диван въ углу комнаты, Настасья Филипповна у окна. Князь и Рогожинъ не садились, да ихъ и не пригласили садиться. Князь съ недоумнiемъ и какъ бы съ болью опять поглядлъ на Рогожина, но тотъ улыбался все прежнею своею улыбкой. Молчанiе продолжалось еще нсколько мгновенiй.

Какое-то зловщее ощущенiе прошло наконецъ по лицу Настасьи Филипповны;

взглядъ ея становился упоренъ, твердъ и почти ненавистенъ, ни на одну минуту не отрывался онъ отъ гостьи.

Аглая видимо была смущена, но не робла. Войдя, она едва взглянула на свою соперницу, и покамсть все время сидла потупивъ глаза, какъ бы въ раздумьи. Раза два, какъ бы нечаянно, она окинула взглядомъ комнату;

отвращенiе видимо изобразилось въ ея лиц, точно она боялась здсь замараться. Она машинально оправляла свою одежду и даже съ безпокойствомъ перемнила однажды мсто, подвигаясь къ углу дивана. Врядъ ли она и сама сознавала вс свои движенiя;

но безсознательность еще усиливала ихъ обиду. Наконецъ она твердо и прямо поглядла въ глаза Настасьи Филипповны и тотчасъ же ясно прочла все что сверкало въ озлобившемся взгляд ея соперницы. Женщина поняла женщину;

Аглая вздрогнула.

— Вы, конечно, знаете зачмъ я васъ приглашала, выговорила она наконецъ, но очень тихо и даже остановившись раза два на этой коротенькой фраз.

— Нтъ, ничего не знаю, отвтила Настасья Филипповна, сухо и отрывисто.

Аглая покраснла. Можетъ-быть, ей вдругъ показалось ужасно странно и невроятно что она сидитъ теперь съ этою женщиной, въ дом «этой женщины» и нуждается въ ея отвт.

При первыхъ звукахъ голоса Настасьи Филипповны какъ бы содраганiе прошло по ея тлу. Все это, конечно, очень хорошо замтила «эта женщина».

— Вы все понимаете... но вы нарочно длаете видъ будто... не понимаете, — почти прошептала Аглая, угрюмо смотря въ землю.

— Для чего же бы это? чуть-чуть усмхнулась Настасья Филипповна.

— Вы хотите воспользоваться моимъ положенiемъ... что я у васъ въ дом, смшно и неловко продолжала Аглая.

— Въ этомъ положенiи виноваты вы, а не я! вспыхнула вдругъ Настасья Филипповна: — не вы мною приглашены, а я вами, и до сихъ поръ не знаю зачмъ?

Аглая надменно подняла голову:

— Удержите вашъ языкъ;

я не этимъ вашимъ оружiемъ пришла съ вами сражаться...

— А! Стало-быть, вы все-таки пришли «сражаться»?

Представьте, я однакоже думала что вы... остроумне...

Об смотрли одна на другую уже не скрывая злобы. Одна изъ этихъ женщинъ была та самая которая еще такъ недавно писала къ другой такiя письма. И вотъ все разсялось отъ первой встрчи и съ первыхъ словъ. Что же? Въ эту минуту, казалось, никто изъ всхъ четверыхъ находившихся въ этой комнат и не находилъ этого страннымъ. Князь, который еще вчера не поврилъ бы возможности увидть это даже во сн, теперь стоялъ, смотрлъ и слушалъ, какъ бы все это онъ давно уже предчувствовалъ. Самый фантастическiй сонъ обратился вдругъ въ самую яркую и рзко обозначившуюся дйствительность. Одна изъ этихъ женщинъ до того уже презирала въ это мгновенiе другую и до того желала ей это высказать (можетъ-быть, и приходила-то только для этого, какъ выразился на другой день Рогожинъ), что какъ ни фантастична была эта другая, съ своимъ разстроеннымъ умомъ и больною душой, никакая заране предвзятая идея не устояла бы, казалось, противъ ядовитаго, чисто-женскаго презрнiя ея соперницы. Князь былъ увренъ что Настасья Филипповна не заговоритъ сама о письмахъ;

по сверкающимъ взглядамъ ея онъ догадался чего могутъ ей стоить теперь эти письма;

но онъ отдалъ бы полжизни чтобы не заговаривала о нихъ теперь и Аглая.

Но Аглая вдругъ какъ бы скрпилась и разомъ овладла собой.

— Вы не такъ поняли, сказала она, — я съ вами не пришла...

ссориться, хотя я васъ не люблю. Я... я пришла къ вамъ... съ человческою рчью. Призывая васъ, я уже ршила о чемъ буду вамъ говорить, и отъ ршенiя не отступлюсь, хотя бы вы и совсмъ меня не поняли. Тмъ для васъ будетъ хуже, а не для меня. Я хотла вамъ отвтить на то что вы мн писали и отвтить лично, потому что мн это казалось удобне. Выслушайте же мой отвтъ на вс ваши письма: мн стало жаль князя Льва Николаевича въ первый разъ въ тотъ самый день когда я съ нимъ познакомилась и когда потомъ узнала обо всемъ что произошло на вашемъ вечер.

Мн потому его стало жаль что онъ такой простодушный человкъ и по простот своей поврилъ что можетъ быть счастливъ.... съ женщиной.... такого характера. Чего я боялась за него, то и случилось: вы не могли его полюбить, измучили его и кинули. Вы потому его не могли любить, что слишкомъ горды.... нтъ, не горды, я ошиблась, а потому что вы тщеславны.... даже и не это: вы себялюбивы до.... сумашествiя, чему доказательствомъ служатъ и ваши письма ко мн. Вы его, такого простаго, не могли полюбить, и даже, можетъ-быть, про себя презирали и смялись надъ нимъ, могли полюбить только одинъ свой позоръ и безпрерывную мысль о томъ что вы опозорены и что васъ оскорбили. Будь у васъ меньше позору, или не будь его вовсе, вы были бы несчастне.... (Аглая съ наслажденiемъ выговаривала эти слишкомъ ужь поспшно выскакивавшiя, но давно уже приготовленныя и обдуманныя слова, тогда еще обдуманныя когда и во сн не представлялось теперешняго свиданiя;

она ядовитымъ взглядомъ слдила за эффектомъ ихъ на искаженномъ отъ волненiя лиц Настасьи Филипповны.) Вы помните, продолжала она, — тогда онъ написалъ мн письмо;

онъ говоритъ что вы про это письмо знаете и даже читали его? По этому письму я все поняла и врно поняла;

онъ недавно мн подтвердилъ это самъ, то-есть все что я теперь вамъ говорю, слово въ слово даже. Посл письма я стала ждать. Я угадала что вы должны прiхать сюда, потому что вамъ нельзя же быть безъ Петербурга: вы еще слишкомъ молоды и хороши собой для провинцiи.... Впрочемъ, это тоже не мои слова, прибавила она ужасно покраснвъ, и съ этой минуты краска уже не сходила съ ея лица, вплоть до самаго окончанiя рчи. — Когда я увидала опять князя, мн стало ужасно за него больно и обидно. Не смйтесь;

если вы будете смяться, то вы не достойны это понять....

— Вы видите что я не смюсь, грустно и строго проговорила Настасья Филипповна.

— Впрочемъ, мн все равно, смйтесь какъ вамъ угодно.

Когда я стала его спрашивать сама, онъ мн сказалъ что давно уже васъ не любитъ, что даже воспоминанiе о васъ ему мучительно, но что ему васъ жаль, и что когда онъ припоминаетъ о васъ, то его сердце точно «пронзено на вки». Я вамъ должна еще сказать что я ни одного человка не встрчала въ жизни подобнаго ему по благородному простодушiю и безграничной доврчивости. Я догадалась посл его словъ, что всякiй кто захочетъ, тотъ и можетъ его обмануть, и кто бы ни обманулъ его, онъ потомъ всякому проститъ, и вотъ за это-то я его и полюбила....

Аглая остановилась на мгновенiе, какъ бы пораженная, какъ бы самой себ не вря что она могла выговорить такое слово;

но въ то же время почти безпредльная гордость засверкала въ ея взгляд;

казалось, ей теперь было уже все равно, хотя бы даже «эта женщина» засмялась сейчасъ надъ вырвавшимся у нея признанiемъ.

— Я вамъ все сказала, и ужь конечно вы теперь поняли чего я отъ васъ хочу?

— Можетъ-быть, и поняла, но скажите сами, тихо отвтила Настасья Филипповна.

Гнвъ загорлся въ лиц Аглаи.

— Я хотла отъ васъ узнать, твердо и раздльно произнесла она, — по какому праву вы вмшиваетесь въ его чувства ко мн?

По какому праву вы осмлились ко мн писать письма? По какому праву вы заявляете поминутно, ему и мн, что вы его любите, посл того какъ сами же его кинули и отъ него съ такою обидой и....

позоромъ убжали?

— Я не заявляла ни ему, ни вамъ, что его люблю, съ усилiемъ выговорила Настасья Филипповна, — и.... вы правы, я отъ него убжала.... прибавила она едва слышно.

— Какъ не заявляли «ни ему, ни мн?» вскричала Аглая: — а письма-то ваши? Кто васъ просилъ насъ сватать и меня уговаривать идти за него? Разв это не заявленiе? Зачмъ вы къ намъ напрашиваетесь? Я сначала было подумала что вы хотите, напротивъ, отвращенiе во мн къ нему поселить тмъ что къ намъ замшались, и чтобъ я его бросила;

и потомъ только догадалась въ чемъ дло: вамъ просто вообразилось что вы высокiй подвигъ длаете всми этими кривлянiями.... Ну могли ли вы его любить, если такъ любите свое тщеславiе? Зачмъ вы просто не ухали отсюда, вмсто того чтобы мн смшныя письма писать? Зачмъ вы не выходите теперь за благороднаго человка который васъ такъ любитъ и сдлалъ вамъ честь предложивъ свою руку? Слишкомъ ясно зачмъ: выйдете за Рогожина, какая же тогда обида останется? Даже слишкомъ ужь много чести получите! Про васъ Евгенiй Павлычъ сказалъ что вы слишкомъ много поэмъ прочли и «слишкомъ много образованы для вашего.... положенiя»;

что вы книжная женщина и блоручка;

прибавьте ваше тщеславiе, вотъ и вс ваши причины....

— А вы не блоручка?

Слишкомъ поспшно, слишкомъ обнаженно дошло дло до такой неожиданной точки, неожиданной, потому что Настасья Филипповна, отправляясь въ Павловскъ, еще мечтала о чемъ-то, хотя, конечно, предполагала скоре дурное чмъ хорошее;

Аглая же ршительно была увлечена порывомъ въ одну минуту, точно падала съ горы, и не могла удержаться предъ ужаснымъ наслажденiемъ мщенiя. Настась Филипповн даже странно было такъ увидть Аглаю;

она смотрла на нее и точно себ не врила, и ршительно не нашлась въ первое мгновенiе. Была ли она женщина прочитавшая много поэмъ, какъ предположилъ Евгенiй Павловичъ, или просто была сумашедшая, какъ увренъ былъ князь, во всякомъ случа эта женщина, — иногда съ такими циническими и дерзкими прiемами, — на самомъ дл была гораздо стыдливе, нжне и доврчиве чмъ бы можно было о ней заключить. Правда, въ ней было много книжнаго, мечтательнаго, затворившагося въ себ и фантастическаго, но за то сильнаго и глубокаго.... Князь понималъ это;

страданiе выразилось въ лиц его. Аглая это замтила и задрожала отъ ненависти.

— Какъ вы смете такъ обращаться ко мн? проговорила она съ невыразимымъ высокомрiемъ, отвчая на замчанiе Настасьи Филипповны.

— Вы, вроятно, ослышались, удивилась Настасья Филипповна. — Какъ обращалась я къ вамъ?

— Если вы хотли быть честною женщиной, такъ отчего вы не бросили тогда вашего обольстителя, Тоцкаго, просто... безъ театральныхъ представленiй? сказала вдругъ Аглая, ни съ того ни съ сего.

— Что вы знаете о моемъ положенiи чтобы смть судить меня? вздрогнула Настасья Филипповна, ужасно поблднвъ.

— Знаю то что вы не пошли работать, а ушли съ богачомъ Рогожинымъ чтобы падшаго ангела изъ себя представить. Не удивляюсь что Тоцкiй отъ падшаго ангела застрлиться хотлъ!

— Оставьте! съ отвращенiемъ и какъ бы чрезъ боль проговорила Настасья Филипповна: — вы такъ же меня поняли какъ.... горничная Дарьи Алексевны, которая съ женихомъ своимъ намедни у мироваго судилась. Та бы лучше васъ поняла....

— Вроятно, честная двушка и живетъ своимъ трудомъ.

Почему вы-то съ такимъ презрнiемъ относитесь къ горничной?

— Я не къ труду съ презрнiемъ отношусь, а къ вамъ, когда вы объ труд говорите.

— Захотла быть честною такъ въ прачки бы шла.

Об поднялись и блдныя смотрли другъ на друга.

— Аглая, остановитесь! Вдь это несправедливо, вскричалъ князь какъ потерянный. Рогожинъ уже не улыбался, но слушалъ сжавъ губы и скрестивъ руки.

— Вотъ, смотрите на нее, говорила Настасья Филипповна, дрожа отъ озлобленiя, — на эту барышню! И я ее за ангела почитала! Вы безъ гувернантки ко мн пожаловали, Аглая Ивановна?... А хотите.... хотите я вамъ скажу сейчасъ прямо, безъ прикрасъ, зачмъ вы ко мн пожаловали? Струсили, оттого и пожаловали.

— Васъ струсила? спросила Аглая, вн себя отъ наивнаго и дерзкаго изумленiя что та смла съ нею такъ заговорить.

— Конечно меня! Меня боитесь, если ршились ко мн придти.

Кого боишься, того не презираешь. И подумать что я васъ уважала, даже до этой самой минуты! А знаете почему вы боитесь меня и въ чемъ теперь ваша главная цль? Вы хотли сами лично удостовриться: больше ли онъ меня чмъ васъ любитъ или нтъ, потому что вы ужасно ревнуете....

— Онъ мн уже сказалъ что васъ ненавидитъ... едва пролепетала Аглая.

— Можетъ-быть;

можетъ-быть, я и не стою его, только....

только солгали вы, я думаю! Не можетъ онъ меня ненавидть, и не могъ онъ такъ сказать! Я, впрочемъ, готова вамъ простить.... во вниманiи къ вашему положенiю.... только все-таки я о васъ лучше думала;

думала что вы и умне, да и получше даже собой, ей-Богу!...

Ну, возьмите же ваше сокровище.... вотъ онъ, на васъ глядитъ, опомниться не можетъ, берите его себ, но подъ условiемъ:

ступайте сейчасъ же прочь! Сiю же минуту!...

Она упала въ кресла и залилась слезами. Но вдругъ что-то новое заблистало въ глазахъ ея;

она пристально и упорно посмотрла на Аглаю, и встала съ мста:

— А хочешь я сейчасъ.... при-ка-жу, слышишь ли? только ему при-ка-жу, и онъ тотчасъ же броситъ тебя и останется при мн навсегда, и женится на мн, а ты побжишь домой одна? Хочешь, хочешь? крикнула она какъ безумная, можетъ-быть, почти сама не вря что могла выговорить такiя слова.

Аглая въ испуг бросилась было къ дверямъ, но остановилась въ дверяхъ, какъ бы прикованная, и слушала.

— Хочешь я прогоню Рогожина? Ты думала что я ужь и повнчалась съ Рогожинымъ для твоего удовольствiя? Вотъ сейчасъ при теб крикну: «Уйди, Рогожинъ!» а князю скажу:

«помнишь что ты общалъ?» Господи! Да для чего же я себя такъ унизила предъ ними? Да не ты ли же, князь, меня самъ уврялъ что пойдешь за мною, что бы ни случилось со мной, и никогда меня не покинешь;

что ты меня любишь и все мн прощаешь и меня у....

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.