WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ. М. Достоевскій. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Впрочемъ собственно объ адвокатахъ лишь два слова. Только лишь взялъ перо и ужь боюсь. Заране красню за наивность моихъ вопро совъ и предположенiй. Вдь слишкомъ ужь было бы наивно и невинно съ моей стороны распространяться, напримръ, о томъ, какое полезное и прiятное учрежденiе адвокатура. Вотъ человкъ совершилъ преступленiе, а законовъ не знаетъ;

онъ готовъ сознаться, но является адвокатъ и доказываетъ ему что онъ не только правъ, но и святъ. Онъ подводитъ ему законы, онъ подыскиваетъ ему такое руководящее ршенiе кассацiоннаго департамента сената, которое вдругъ даетъ длу совсмъ иной видъ и кончаетъ тмъ, что вытягиваетъ изъ ямы несчаст наго. Препрiятная вещь! Положимъ, тутъ могутъ поспорить и возразить, что это отчасти безнравственно. Но вотъ передъ вами невинный, совсмъ ужь невинный, простячокъ, а улики однако такiя и прокуроръ ихъ такъ сгрупировалъ, что совсмъ бы кажется погибать человку за чужую вину. Человкъ притомъ темный, законовъ ни въ зубъ и только знаетъ бормочетъ: "Знать не знаю, вдать не вдаю", — чмъ подконецъ раздражаетъ и присяжныхъ и судей. Но является адвокатъ, съвшiй зу бы на законахъ, подводитъ статью, подводитъ руководящее ршенiе кассацiоннаго департамента сената, сбиваетъ съ толку прокурора и вотъ — невинный оправданъ. Нтъ, это полезно. Что бы сталъ длать у насъ невинный безъ адвоката?

Все это, повторяю, разсужденiя наивныя и всмъ извстныя. Но всетаки чрезвычайно прiятно имть адвоката. Я самъ испыталъ это ощущенiе, когда однажды, редактируя одну газету, вдругъ нечаянно, по недосмотру (что со всми случается) пропустилъ одно извстiе, которое не могъ напечатать иначе, какъ съ разршенiя г. министра Двора. И вотъ мн вдругъ объявили, что я подъ судомъ. Я и защищаться-то не хотлъ;

"вина" моя была даже и мн очевидна: я преступилъ ясно на чертанный законъ и юридическаго спору быть не могло. Но судъ мн назначилъ адвоката (человка нсколько мн знакомаго и съ которымъ мы засдали прежде въ одномъ "Обществ"). Онъ мн вдругъ объявилъ, что я не только не виноватъ, но и совершенно правъ и что онъ твердо намренъ отстоять меня изо всхъ силъ. Я выслушалъ это, разумется, съ удовольствiемъ;

когда же насталъ судъ, то, признаюсь, я вынесъ со вершенно неожиданное впечатлнiе: я видлъ и слушалъ, какъ гово рилъ мой адвокатъ и мысль о томъ, что я, совершенно виноватый, вдругъ выхожу совсмъ правымъ, была такъ забавна и въ то же время такъ почему-то привлекательна, что, признаюсь, эти полчаса въ суд я отношу къ самымъ веселымъ въ моей жизни;

но вдь я былъ не юристъ и потому не понималъ, что совершенно правъ. Меня конечно осудили: ли тераторовъ судятъ строго;

я заплатилъ двадцать пять рублей и, сверхъ того, отсидлъ два дня на Снной, на абвахт, гд провелъ время пре мило, даже съ нкоторою пользою и кое съ кмъ и съ чмъ познакомил ся. А впрочемъ я чувствую, что сильно соскочилъ въ сторону;

перейду опять къ серьозному.

Въ высшей степени нравственно и умилительно, когда адвокатъ употребляетъ свой трудъ и талантъ на защиту несчастныхъ;

это другъ человчества. Но вотъ у васъ является мысль, что онъ завдомо защи щаетъ и оправдываетъ виновнаго, мало того, что онъ иначе и сдлать не можетъ, еслибъ и хотлъ. Мн отвтятъ, что судъ не можетъ лишить помощи адвокатской никакого преступника, и что честный адвокатъ всегда въ этомъ случа останется честнымъ, ибо всегда найдетъ и опредлитъ настоящую степень виновности своего клiента, но лишь не дастъ его наказать сверхъ мры и т. д., и т. д. Это такъ, хотя это предположенiе и похоже на самый безграничный идеализмъ. Мн ка жется, что избжать фальши и сохранить честность и совсть адвокату также трудно, вообще говоря, какъ и всякому человку достигнуть рай скаго состоянiя. Вдь ужь случалось намъ слышать, какъ адвокаты поч ти клянутся въ суд, вслухъ, обращаясь къ присяжнымъ, что они — единственно потому только взялись защищать своихъ клiентовъ, что вполн убдились въ ихъ невинности. Когда вы выслушиваете эти клят вы, въ васъ тотчасъ же и неотразимо вселяется самое скверное подозрнiе: "А ну, если лжетъ и только деньги взялъ?" И, дйствительно, очень часто выходило потомъ, что эти, съ такимъ жа ромъ защищаемые клiенты, оказывались вполн и безспорно виновными.

Я не знаю бывали-ли у насъ случаи, что адвокаты, желая до конца вы держать свой характеръ вполн убжденныхъ въ невинности своихъ клiентовъ людей, падали въ обморокъ, когда присяжные выносили обви нительный приговоръ? Но что проливали слезы, то это кажется уже случалось въ нашемъ столь молодомъ еще суд. Какъ хотите, а тутъ, во всемъ этомъ установленiи, сверхъ всего безспорно прекраснаго, заклю чается какъ бы нчто грустное. Право: мерещатся "Подковырники — Клещи", слышится народное словцо: "адвокатъ — нанятая совсть";

но главное, кром всего этого, мерещится нелпйшiй парадоксъ, что ад вокатъ и никогда не можетъ дйствовать по совсти, не можетъ не иг рать своею совстью, еслибъ даже и хотлъ не играть, что это уже такой обреченный на безсовстность человкъ, и что, наконецъ, самое главное и серьезное во всемъ этомъ то, что такое грустное положенiе дла какъ бы даже узаконено кмъ-то и чмъ-то, такъ что считается уже вовсе не уклоненiемъ, а, напротивъ, даже самымъ нормальнымъ порядкомъ...

Впрочемъ оставимъ;

чувствую изъ всхъ силъ, что заговорилъ не на свою тему. И даже увренъ, что юридической наукой вс эти недоразумнiя давнымъ давно уже разршены, къ полному спокойствiю всхъ и каждаго, а только я одинъ изъ всхъ про это ничего не знаю.

Поговорю лучше о талант;

все же я тутъ хоть капельку да компетентне.

Что такое талантъ? Талантъ есть, во первыхъ, преполезная вещь.

Литературный талантъ, напримръ, есть способность сказать или выра зить хорошо тамъ, гд бездарность скажетъ и выразитъ дурно. Вы ска жете, что прежде всего нужно направленiе и уже посл талантъ. Пусть, согласенъ, я не о художественности собрался говорить, а лишь о нкоторыхъ свойствахъ таланта, говоря вообще. Свойства таланта, го воря вообще, чрезвычайно разнообразны и иногда просто несносны. Во первыхъ talent oblige, "талантъ обязываетъ", — къ чему напримръ?

Иногда къ самымъ дурнымъ вещамъ. Представляется неразршимый во просъ: талантъ ли обладаетъ человкомъ, или человкъ своимъ талан томъ? Мн кажется, сколько я не слдилъ и не наблюдалъ за талантами, живыми и мертвыми, чрезвычайно рдко человкъ способенъ совладать съ своимъ дарованiемъ, и что, напротивъ, почти всегда талантъ порабо щаетъ себ своего обладателя, такъ сказать какъ бы схватывая его за шиворотъ (да, именно въ такомъ унизительномъ нердко вид) и унося его на весьма далекiя разстоянiя отъ настоящей дороги. У Гоголя, гд то, (забылъ гд) одинъ враль началъ объ чемъ-то разсказывать и мо жетъ быть сказалъ-бы правду, "но сами собою представлялись такiя под робности" въ разсказ, что ужь никакъ нельзя было сказать правду. Это я конечно лишь для сравненiя, хотя дйствительно есть таланты собст венно вралей или вранья. Романистъ Теккерей, рисуя одного такого свтскаго враля и забавника, порядочнаго впрочемъ общества, и ша тавшагося по лордамъ, разсказываетъ, что онъ, уходя откуда нибудь, любилъ оставлять посл себя взрывъ смха, т. е. приберегалъ самую лучшую выходку или остроту къ концу. Знаете что: мн кажется очень трудно оставаться и, такъ сказать, уберечь себя честнымъ человкомъ, когда такъ заботишься приберечь самое мткое словцо къ концу, чтобы оставить по себ взрывъ смха. Самая забота эта такъ мелочна, что подконецъ должна выгнать изъ человка все серьезное. И къ тому же если мткое словцо къ концу не припасено, то его надо вдь выдумать, а для краснаго словца не пожалешь матери и отца.

Скажутъ мн, что если такiя требованiя, то и жить нельзя. Это правда. Но во всякомъ талант, согласитесь сами, есть всегда эта нкоторая почти неблагородная, излишняя "отзывчивость", которая все гда тянетъ увлечь самаго трезваго человка въ сторону, Реветъ-ли зврь въ лсу глухомъ...

или тамъ чтобы не случилось, тотчасъ же и пошелъ, и пошелъ человкъ, и взыгралъ, и размазался и увлекся. Эту излишнюю "отзывчивость" Блинскiй, въ одномъ разговор со мной, сравнилъ, такъ сказать, съ "блудодйствiемъ таланта" и презиралъ ее очень, подразумвая конечно, въ антитез, нкоторую крпость души, которая бы могла всегда совла дать съ отзывчивостiю, даже и при самомъ крпкомъ поэтическомъ настроенiи. Блинскiй говорилъ это про поэтовъ, но вдь и вс почти таланты хоть капельку да поэты, даже столяры если они талантливы.

Поэзiя есть, такъ сказать, внутреннiй огонь всякаго таланта. А если ужь столяръ бываетъ поэтомъ, то наврно и адвокатъ, въ случа если тоже талантливъ. Я нисколько не спорю, что при суровой честности правилъ и при твердости духа даже и адвокатъ можетъ справиться съ своею "отзывчивостью";

но есть случаи и обстоятельства, когда человкъ и не выдержитъ: "представятся само собою, такiя подробности" и — ув лечется человкъ. Господа, все что я здсь говорю объ этой отзывчиво сти, почти вовсе не пустяки;

какъ это ни просто повидимому, но это чрезвычайно важное дло, даже въ каждой жизни, даже у насъ съ вами:

вникните глубже и дайте отчетъ и вы увидите, что чрезвычайно трудно остаться честнымъ человкомъ иногда именно черезъ эту самую излиш нюю и разбалованную "отзывчивость", принуждающую насъ лгать без прерывно. Впрочемъ слово честный человкъ я разумю здсь лишь въ "высшемъ смысл", такъ что можно оставаться вполн спокойнымъ и не тревожиться. Да и увренъ, что съ моихъ словъ никто и не затревожит ся. Продолжаю. Помнитъ-ли кто изъ васъ, господа, про Альфонса Ла мартина, бывшаго такъ сказать, предводителя временнаго правительст ва въ февральскую революцiю сорокъ восьмаго года? Говорятъ, ничего не было для него прiятне и прелестне, какъ говорить безконечныя рчи къ народу и къ разнымъ депутацiямъ, приходившимъ тогда со всей Францiи, изъ всхъ городовъ и городишекъ, чтобъ представиться вре менному правительству, въ первые два мсяца по провозглашенiи рес публики. Рчей этихъ произнесъ онъ тогда можетъ быть нсколько ты сячъ. Это былъ поэтъ и талантъ. Вся жизнь его была невинна и полна невинности, и все это при прекрасной и самой внушительной наружно сти, созданной, такъ сказать для кипсековъ. Я вовсе не приравниваю этого историческаго человка къ тмъ типамъ отзывчиво-поэтическихъ людей, которые, такъ сказать, такъ и рождаются съ соплей на носу, хотя впрочемъ онъ и написалъ Harmonies potiques et religieuses, — не обыкновенный томъ безконечно долговязыхъ стиховъ, въ которыхъ увязло три поколнiя барышень, выходившихъ изъ институтовъ. Но за то онъ написалъ потомъ чрезвычайно талантливую вещь: "Исторiю Жирондистовъ", доставившую ему популярность и наконецъ мсто какъ бы шефа временнаго революцiоннаго правительства, — вотъ именно когда онъ и насказалъ столько безконечныхъ рчей, такъ сказать, упиваясь ими первый и плавая въ какомъ-то вчномъ восторг. Одинъ талантливый острякъ, указывая разъ тогда на него, вскричалъ:

"Ce n'est pas l'homme, c'est une lyre!" (Это не человкъ: это лира!).

Это была похвала, но высказана она была съ глубокимъ плутовст вомъ, ибо что, скажите, можетъ быть смшне, какъ приравнять человка къ лир? Только прикоснуться — и сейчасъ зазвенла! Само собою, что невозможно приравнять Ламартина, этого вчно говоривша го стихами человка, этого оратора — лиру, къ кому нибудь изъ нашихъ шустрыхъ адвокатовъ, плутоватыхъ даже въ своей невинности, всегда собою владющихъ, всегда изворотливыхъ, всегда наживающихся? Имъ ли не совладать съ своими лирами? Но такъ-ли это? Истинно ли это такъ, господа? Слабъ человкъ къ похвал и "отзывчивъ", даже и плу товатый! Съ инымъ нашимъ адвокатскимъ талантомъ, въ замнъ "лиры", можетъ случиться въ иносказательномъ род то же самое, что случилось съ однимъ московскимъ купчикомъ. Померъ его папаша и оставилъ ему капиталъ (читайте капиталъ, ударенiе на и). Но мамаша его тоже вела какую-то коммерцiю на свое имя и запуталась. Надо было выручить ма машу, т. е. заплатить много денегъ. Купчикъ очень любилъ маменьку, но «Поэтическія и религіозныя гармоніи» (франц.).

прiостановился: "Все же намъ никакъ нельзя безъ капиталу. Это чтобъ капиталу нашего ршиться — это намъ никоимъ образомъ невозможно, потому какъ намъ никакъ невозможно чтобы самимъ безъ капиталу".

Такъ и не далъ ничего и маменьку потянули въ яму. Примите за аллегорiю и приравняйте талантъ къ капиталу, что даже и похоже, и выйдетъ такая рчь: "это чтобъ намъ безъ блеску и еффекту, это намъ никоимъ образомъ невозможно, потому какъ намъ никакъ невозможно, чтобы намъ совсмъ безъ блеску и еффекту". И это можетъ случиться даже съ серьезнйшимъ и честнйшимъ изъ адвокатскихъ талантовъ даже въ ту самую минуту, когда онъ примется защищать дло, хотя бы претящее его совсти. Я читалъ когда-то, что во Францiи, давно уже, одинъ адвокатъ, убдясь по ходу дла въ виновности своего клiента, ко гда пришло время его защитительной рчи, всталъ, поклонился суду и молча слъ на свое мсто. У насъ, я думаю, этого не можетъ случиться:

"Какже я могу не выиграть, если я талантъ;

и неужели же я самъ буду губить мою репутацiю?" Такимъ образомъ не одни деньги страш ны адвокату, какъ соблазнъ (тмъ боле, что и не боится онъ ихъ нико гда), а и собственная сила таланта.

Однако раскаиваюсь, что написалъ все это: вдь извстно, что г.

Спасовичъ тоже замчательно талантливый адвокатъ. Рчь его въ этомъ дл по моему верхъ искусства;

тмъ не мене она оставила въ душ моей почти отвратительное впечатлнiе. Видите, я начинаю съ са мыхъ искреннихъ словъ. Но виною всему та фальшь всхъ сгруппиро вавшихся въ этомъ дл около г. Спасовича обстоятельствъ, изъ кото рой онъ никакъ не могъ выбраться по самой сил вещей;

вотъ мое мннiе, а потому все натянутое и вымученное въ его положенiи, какъ защитника, само собою отразилось и въ рчи его. Дло было поставлено такъ, что въ случа обвиненiя, клiентъ его могъ потерпть чрезвычай ное и несоразмрное наказанiе. И вышла бы бда: разрушенное семей ство, никто не защищенъ и вс несчастны. Клiентъ обвинялся въ "истязанiи" — эта-то постановка и была страшна. Г. Спасовичъ прямо началъ съ того, что отвергъ всякую мысль объ истязанiи. "Не было истязанiя, не было никакой обиды ребенку!" Онъ отрицаетъ все: шпиц рутены, синяки, удары, кровь, честность свидтелей противной стороны, все, все — прiемъ чрезвычайно смлый, такъ сказать наскокъ на совсть присяжныхъ;

но г. Спасовичъ знаетъ свои силы. Онъ отвергъ даже ре бенка, младенчество его, онъ уничтожилъ и вырвалъ съ корнемъ изъ сердецъ своихъ слушателей даже самую жалость къ нему. Крики, "продолжавшiеся четверть часа подъ розгами (да хотя бы и пять ми нутъ): "папа! папа!" — все это исчезло, а на первомъ план явилась "шустрая двочка, съ розовымъ лицомъ, смющаяся, хитрая, испорчен ная и съ затаенными пороками. Слушатели почти забыли, что она семилтняя;

г. Спасовичъ ловко конфисковалъ лта, какъ опаснйшую для себя вещь. Разрушивъ все это, онъ естественно добился оправда тельнаго приговора;

но что же было ему и длать: "а ну, если присяж ные обвинили бы его клiента?" Такъ что, само собою, ему уже нельзя было останавливаться передъ средствами, блоручничать. "Всякiя сред ства хороши, если ведутъ къ прекрасной цли". Но разсмотримъ эту замчательную рчь въ подробности, это слишкомъ стоитъ того, вы уви дите.

III.

Рчь г. Спасовича. Ловкiе прiемы.

Уже съ первыхъ словъ рчи вы чувствуете, что имете дло съ та лантомъ изъ ряда вонъ, съ силой. Г. Спасовичъ сразу раскрывается весь и самъ же первый указываетъ присяжнымъ слабую сторону предприня той имъ защиты, обнаруживаетъ свое самое слабое мсто, то чего онъ всего больше боится. (Кстати, я выписываю эту рчь изъ "Голоса". "Го лосъ" такое богатое средствами изданiе, что вроятно иметъ возмож ность содержать хорошаго стенографа).

Я боюсь, гг. присяжные засдатели, говоритъ г. Спасовичъ, не опредленiя су дебной палаты, не обвиненiя прокурора... я боюсь отвлеченной идеи, призрака, бо юсь, что преступленiе, какъ оно озаглавлено, иметъ своимъ предметомъ слабое без защитное существо. Самое слово "истязанiе ребенка", во-первыхъ, возбуждаетъ чув ство большаго состраданiя къ ребенку, а во-вторыхъ, чувство такого же сильнаго негодованiя къ тому, кто былъ его мучителемъ.

Очень ловко. Искренность необыкновенная. Нахохлившiйся слуша тель, заране приготовившiйся выслушать непремнно что нибудь очень хитрое, изворотливое, надувательное, и только что сказавшiй себ: "А ну, братъ, посмотримъ, какъ-то ты меня теперь надуешь," — вдругъ по раженъ почти беззащитностью человка. Предполагаемый хитрецъ самъ ищетъ защиты, да еще у васъ же, у тхъ, которыхъ собрался надувать!

Такимъ прiемомъ г. Спасовичъ сразу разбиваетъ ледъ недоврчивости и хоть одной капелькой, а ужь профильтровывается въ ваше сердце.

Правда, онъ говоритъ про призракъ, говоритъ, что боится лишь "при зрака", т. е. почти предразсудка;

вы еще ничего не слыхали дале, но вамъ уже стыдно, что васъ неравно сочтутъ за человка съ предразсуд ками, не правда ли? Очень ловко.

Я, гг. присяжные, не сторонникъ розги, продолжаетъ г. Спасовичъ. Я вполн понимаю, что можетъ быть проведена система воспитанiя (не безпокойтесь, это все такiя новыя выраженiя и взяты цликомъ изъ разныхъ педагогическихъ рефера товъ), изъ которой розга будетъ исключена;

тмъ не мене я также мало ожидаю совершеннаго и безусловнаго искорененiя тлеснаго наказанiя, какъ мало ожидаю, чтобъ вы перестали въ суд дйствовать за прекращенiемъ уголовныхъ преступленiй и нарушенiемъ той правды, которая должна существовать, какъ въ семь, такъ и въ государств.

Такъ все дло стало быть идетъ всего только о розг, а не о пучк розогъ, не о "шпицрутенахъ". Вы вглядываетесь, вы слушаете, — нтъ, человкъ говоритъ серьезно, не шутитъ. Весь содомъ-то стало быть подняли изъ-за розочки въ дтскомъ возраст и о томъ: употреблять ее или не употреблять. Стоило изъ-за этого собираться. Правда, онъ-то самъ не сторонникъ розги;

самъ объявляетъ, но вдь — Въ нормальномъ порядк вещей употребляются нормальныя мры. Въ настоя щемъ случа, была употреблена мра несомннно ненормальная. Но если вы вник ните въ обстоятельства, вызвавшiя эту мру, если вы примете въ соображенiе нату ру дитяти, темпераментъ отца, т цли, которыя имъ руководили при наказанiи, то вы многое въ этомъ случа поймете, а разъ вы поймете — вы оправдаете, потому что глубокое пониманiе дла непремнно ведетъ къ тому, что тогда многое объяснится и покажется естественнымъ, не требующимъ уголовнаго противодйствiя. Такова моя задача;

— объяснить случай:

То есть, видите ли: "наказанiе", а не "истязанiе", самъ говоритъ, значитъ всего только роднаго отца судятъ за то, что ребенка побольне поскъ. Экъ вдь время-то пришло! Но вдь если глубже вникнуть...

вотъ то то вотъ и есть, что поглубже не умли вникнуть ни судебная па лата, ни прокуроръ. А разъ мы, присяжные засдатели, вникнемъ, такъ и оправдаемъ, потому что "глубокое пониманiе ведетъ къ оправданiю", самъ говоритъ, а глубокое-то пониманiе значитъ только у насъ и есть, на нашей скамь!" Ждалъ-то насъ должно быть сколько, голубчикъ, умаялся по судамъ-то, да по прокурорамъ!" Однимъ словомъ: "польсти, польсти!" старый, рутинный прiемъ, а вдь преблагонадежный.

За симъ г. Спасовичъ прямо переходитъ къ изложенiю исторической части дла и начинаетъ ab ovo.1 Мы, конечно, не будемъ передавать до отъ самыхъ истоковъ (букв. – съ азовъ) (лат.).

словно. Онъ разсказываетъ всю исторiю своего клiента. Г. Кронебергъ, видите ли, кончилъ курсъ наукъ, учился сначала въ Варшав въ университет, потомъ въ Брюссел, гд полюбилъ французовъ, потомъ опять въ Варшав, гд въ 1867 году кончилъ курсъ въ главной школ со степенью магистра правъ. Въ Варшав онъ познакомился съ одной дамой, старше его лтами и имлъ съ нею связь, разстался же за невоз можностью брака, но разставаясь и не зналъ, что она отъ него осталась беременною. Г. Кронебергъ былъ огорченъ и искалъ развлеченiя. Въ франко-прусскую войну онъ вступилъ въ ряды французской армiи и участвовалъ въ 23-хъ сраженiяхъ, получилъ орденъ Почетнаго Легiона и вышелъ въ отставку подпоручикомъ. Мы, русскiе, тогда, конечно, то же желали, вс сплошь, удачи французамъ;

не любимъ мы какъ-то нмцевъ сердечно, хотя умственно готовы ихъ уважать. Возвратясь въ Варшаву, онъ встртился опять съ той дамой, которую такъ любилъ;

она была уже замужемъ и сообщила ему, въ первый разъ въ жизни, что у него есть ребенокъ и находится теперь въ Женев. Мать тогда нарочно създила въ Женеву, чтобы разршиться тамъ отъ бремени, а ребенка оставила у крестьянъ за денежное вознагражденiе. Узнавъ о ребенк, г.

Кронебергъ тотчасъ же пожелалъ его обезпечить. Тутъ г. Спасовичъ произноситъ нсколько строгихъ и либеральныхъ словъ о нашемъ законодательств за строгость его къ незаконнорожденнымъ, но тотчасъ же и утшаетъ насъ тмъ, что "въ предлахъ имперiи есть страна, Цар ство Польское, имющая свои особые законы". Однимъ словомъ, въ этой стран можно легче и удобне усыновить незаконнаго ребенка. Г. Кро небергъ "пожелалъ сдлать для ребенка самое большее, что только мож но сдлать по закону, хотя у него тогда еще не было своего собственна го состоянiя. Но онъ былъ увренъ, что его родные, въ случа его смер ти, позаботятся о двочк, носящей имя Кронебергъ, и что въ крайнемъ случа она можетъ быть принята въ одно изъ правительственныхъ вос питательныхъ заведенiй Францiи, какъ дочь кавалера Почетнаго Легiона". Затмъ, г. Кронебергъ взялъ двочку у женевскихъ крестьянъ и помстилъ ее въ домъ къ пастору де-Комба, въ Женев же, на воспитанiе;

жена пастора была крестною матерью двочки. Такъ прошли годы 72, 73 и 74 до начала 1875 года, когда, вслдствiе измнившихся обстоятельствъ, г. Кронебергъ създилъ опять въ Женеву и взялъ свою двочку уже къ себ въ Петербургъ.

Г. Спасовичъ открываетъ намъ, между прочимъ, что клiентъ его есть человкъ, жаждущiй семейной жизни. Онъ было и хотлъ разъ же ниться, но бракъ разстроился и притомъ однимъ изъ сильнйшихъ препятствiй оказалось именно то, что онъ не скрылъ, что у него есть "натуральная дочь". Это только первая капелька, г. Спасовичъ не при бавляетъ ничего, но вамъ понятно, что г. Кронебергъ уже отчасти по страдалъ за свое доброе дло, за то, что призналъ дочь свою, которую могъ не признать и забросить у крестьянъ навсегда. Стало быть, могъ уже, такъ сказать, роптать на это невинное созданiе;

по крайней мр, вамъ это такъ представляется. Но въ этихъ маленькихъ, тонкихъ, какъ бы мимолетныхъ, но безпрерывныхъ намекахъ г. Спасовичъ величайшiй мастеръ и не иметъ соперника, въ чемъ и увритесь дале.

Дале, г. Спасовичъ начинаетъ вдругъ говорить о двиц Жезингъ.

Въ Париж, видите ли, г. Кронебергъ познакомился съ двицею Же зингъ и въ 1874 году привезъ ее съ собою въ Петербургъ.

Вы могли оцнить (вдругъ возвщаетъ намъ г. Спасовичъ), насколько г. Же зингъ походитъ или не походитъ на женщинъ полусвта, съ которыми завязываются только летучiя связи. Конечно, она не жена Кронеберга, но ихъ отношенiя не ис ключаютъ ни любви, ни уваженiя.

Ну, это дло субъективное, ихнее, а намъ бы и все равно. Но г.

Спасовичу надо непремнно выхлопотать уваженiе.

Вы видли, безсердечна ли эта женщина къ ребенку и любитъ ее или нтъ ребенокъ? Она желала бы сдлать ребенку всякое добро...

Все дло въ томъ, что ребенокъ звалъ эту даму maman, и въ ея же сундук взялъ черносливъ, за который его такъ выскли. Такъ вотъ, чтобы не подумали, что Жезингъ врагъ ребенку, что напрасно на него наговаривала и тмъ возбуждала противъ него Кронеберга. Что же, мы и не думаемъ;

намъ даже кажется, что этой дам не съ чего ненавидть ребенка: ребенокъ прiученъ цловать у ней ручку и называть ее maman.

Изъ дла видно, что эта дама, испугавшись "шпицрутеновъ", даже по просила (хотя и не успшно) передъ самымъ сченiемъ, отломить одинъ опасный сучекъ. По свидтельству г. Спасовича, Жезингъ-то и подала мысль Кронебергу взять ребенка изъ Женевы отъ де-Комба.

Кронебергъ не имлъ еще въ то время опредленнаго намренiя взять ребенка, но ршился захать въ Женеву посмотрть....

Извстiе весьма характерное, его надо запомнить. Выходитъ, что г.

Кронебергъ въ то время еще не очень-то думалъ о ребенк и вовсе не имлъ собственной сердечной потребности держать его при себ.

"Въ Женев онъ былъ пораженъ: ребенокъ, котораго онъ постилъ неожидан но, въ неузаконенное время, былъ найденъ одичалымъ, не узналъ отца".

Особенно замтьте это словечко: "не узналъ отца". Я сказалъ уже, что г. Спасовичъ великiй мастеръ закидывать такiя словечки;

казалось бы онъ просто обронилъ его, а въ конц рчи оно откликается результа томъ и даетъ плодъ. Коли "не узналъ отца", значитъ ребенокъ не только одичалый, но ужь и испорченный. Все это нужно впереди;

дале мы уви димъ, что г. Спасовичъ, закидывая то тамъ, то тутъ по словечку, ршительно разочаруетъ васъ подконецъ на счетъ ребенка. Вмсто ди тяти семи лтъ, вмсто ангела, — передъ вами явится двочка "шуст рая", двочка хитрая, крикса, съ дурнымъ характеромъ, которая кри читъ, когда ее только поставятъ въ уголъ, которая "горазда кричать" (какiе руссизмы!), лгунья, воровка, неопрятная и съ сквернымъ затаен нымъ порокомъ. Вся штука въ томъ, чтобы какъ-нибудь уничтожить вашу къ ней симпатiю. Ужь такова человческая природа: кого вы не взлюбите, къ кому почувствуете отвращенiе, того и не пожалете;

а состраданiя-то вашего г. Спасовичъ и боится пуще всего: не то вы, мо жетъ быть, пожалвъ ее, обвините отца. Вотъ вдь фальшь то положенiя! Конечно, вся группировка эта, вс эти факты, собранные имъ надъ головой ребенка, не стоятъ, каждое, выденнаго яйца и даль ше вы это непремнно замтите сами. Нтъ, напримръ, человка, ко торый бы не зналъ, что трехлтнiй, даже четырехлтнiй ребенокъ, ос тавленный кмъ бы то ни было на три года, непремнно забудетъ того въ лицо, забудетъ даже до малйшихъ обстоятельствъ все объ томъ лиц и объ томъ времени и что память дтей не можетъ, въ эти лта, простираться дале года, или даже девяти мсяцевъ. Это всякiй отецъ и всякiй врачъ подтвердитъ вамъ. Тутъ виноваты скоре т, которые ос тавили ребенка на столько лтъ, а не испорченная натура ребенка и ужь, конечно, присяжный засдатель это тоже пойметъ, если найдетъ время и охоту подумать и разсудить;

но разсудить ему некогда, онъ подъ впечатлнiемъ неотразимаго давленiя таланта;

надъ нимъ группировка:

дло не въ каждомъ факт отдльно, а въ цломъ, такъ сказать въ пучк фактовъ, — и какъ хотите, но вс эти ничтожные факты, вс вмст, въ пучк, дйствительно производятъ подконецъ какъ бы враж дебное къ ребенку чувство. Il en reste toujours quelque chose, — дло старинное, дло извстное, особенно при группировк искусной, изу ченной.

Зайду впередъ и выставлю еще одинъ такой примръ искусства г.

Спасовича. Онъ, напримръ, подобнымъ же прiемомъ, совершенно и ра зомъ уничтожаетъ въ конц рчи самую тяжкую противъ его клiента свидтельницу, Аграфену Титову. Тутъ даже и не группировка, тутъ онъ подхватилъ всего только одно словечко, ну и воспользовался имъ.

Аграфена Титова — бывшая горничная г. Кронеберга. Это она-то пер вая, вмст съ Ульяной Бибиной, дворничихой на дач въ Лсномъ, гд квартировалъ г. Кронебергъ, возбудила дло объ истязанiи ребенка.

Скажу отъ себя, къ слову, что, по моему мннiю, эта Титова и въ осо бенности Бибина, — чуть-ли не два наиболе симпатичныя лица во всемъ этомъ дл. Он об любятъ ребенка. Ребенку было скучно.

Только что привезенный изъ Швейцарiи, онъ почти не видлъ отца.

Отецъ занимался длами одной желзной дороги и узжалъ изъ дому съ утра, а возвращался поздно вечеромъ. Когда же, прiхавъ вечеромъ, уз навалъ о какой-нибудь дтской шалости ребенка, то скъ и билъ его по лицу (факты подтвердившiеся и не отрицаемые самимъ г. Спасовичемъ);

бдная двочка, вслдствiе этой безотрадной жизни, дичала и тосковала все больше и больше. "Теперь двочка все сидитъ одна и ни съ кмъ не говоритъ", показала этими самыми словами Титова, когда приносила жалобу. Въ этихъ словахъ не только слышится глубокая симпатiя, но и виденъ тонкiй взглядъ наблюдательницы, взглядъ съ внутреннимъ мученiемъ на страданiя оскорбляемаго крошечнаго созданiя Божiя. Ес тественно посл того, что двочка любила прислугу, отъ которой одной только и видла любовь и ласку, бгала иногда внизъ къ дворничих. Г.

Спасовичъ обвиняетъ за это ребенка, приписываетъ его пороки "раз вращающему влiянiю прислуги". Замтьте, что двочка говорила только по-французски, и что Ульяна Бибина, дворничиха, не могла хорошо по нимать ее, стало быть полюбила ее просто изъ жалости, изъ симпатiи къ дитяти, которая такъ свойственна нашему простому народу.

"Однажды вечеромъ (какъ говорится въ обвиненiи), въ iюл, Кронебергъ опять сталъ счь двочку и на этотъ разъ скъ такъ долго, и она такъ страшно кричала, что Бибина испугалась, опасаясь, что двочку заскутъ, а потому, вскочивъ съ по стели, какъ была въ рубашк, подбжала къ окну Кронеберга и закричала, чтобъ ребенка перестали счь, а не то она пошлетъ за полицiей;

тогда сченье и крики прекратились"...

Видна-ли вамъ эта курица, эта насдка, ставшая передъ своими цыплятами и растопырившая крылья, чтобъ ихъ защитить? Эти жалкiя курицы, защищая своихъ цыплятъ, становятся иногда почти страшными.

Въ дтств моемъ, въ деревн, я зналъ одного двороваго мальчишку, который ужасно любилъ мучить животныхъ и особенно любилъ самъ рзать куръ, когда ихъ надо было готовить господамъ къ обду. Помню онъ лазилъ въ риг по соломенной крыш и очень любилъ отыскивать въ ней воробьиныя гнзда: отыщетъ гнздо и тотчасъ начнетъ отрывать воробьямъ головы. Представьте же себ, этотъ мучитель ужасно боялся курицы, когда та, разсвирпвъ и распустивъ крылья, становилась пе редъ нимъ защищая цыплятъ своихъ;

онъ всегда тогда прятался за меня.

Ну такъ вотъ, эта бдная курица чрезъ три дня опять не выдержала и пошла таки жаловаться начальству, захвативъ съ собой пукъ розогъ, которыми скли двочку и окровавленное блье. Вспомните при этомъ отвращенiе нашего простонародья отъ судовъ и боязнь связаться съ ни ми, если только прямо самого въ судъ не тянутъ. Но она пошла, пошла тягаться, жаловаться, за чужаго, за ребенка, зная, что во всякомъ случа получитъ лишь непрiятности и никакой выгоды, кром хлопотъ.

И вотъ про этихъ-то двухъ женщинъ г. Спасовичъ свидтельствуетъ, какъ о "развращающемъ влiянiи на ребенка прислуги". Мало того, под хватываетъ вотъ какой фактикъ: на ребенка, какъ увидятъ дальше, взведено было обвиненiе въ воровств. (Вы увидите потомъ, какъ ловко г. Спасовичъ обратилъ взятую ребенкомъ безъ спросу ягодку чернослива въ кражу банковыхъ билетовъ). Но двочка въ краж сначала не созна валась, даже говорила, что "она у нихъ ничего не взяла".

"Двочка отвчала упорнымъ молчанiемъ (говоритъ г. Спасовичъ);

потомъ, уже нсколько мсяцевъ спустя, она разсказала, что хотла взять деньги для Аг рафены. Еслибъ онъ (т. е. отецъ двочки) разслдовалъ боле подробно обстоятель ства кражи, онъ, быть можетъ, пришелъ бы къ тому заключенiю, что ту порчу, кото рая вкралась въ двочку, надо отнести на счетъ людей, къ ней приближенныхъ. Са мое молчанiе двочки свидтельствовало, что ребенокъ не хотлъ выдавать тхъ, съ которыми былъ въ хорошихъ отношенiяхъ".

"Хотла взять деньги для Аграфены", — вотъ это словечко! "Че резъ нсколько мсяцевъ" двочка, разумется, выдумала, что хотла взять деньги для Аграфены, выдумала изъ фантазiи или потому, что ей было такъ внушено. Вдь говорила же она въ суд: "Je suis voleuse, menteuse", тогда какъ никогда ничего она не украла, кром ягодки чер носливу, а безотвтственнаго ребенка просто уврили въ эти мсяцы, что онъ кралъ, даже совсмъ и не увряя уврили, и единственно тмъ, что она безпрерывно выслушивала какъ ежедневно вс кругомъ нея го ворятъ про нее, что она воровка. Но еслибъ даже была и правда, что двочка хотла взять деньги для Аграфены Титовой, то изъ того вовсе не слдуетъ еще, что Титова сама учила и сама склоняла ее стащить для нея деньги. Г. Спасовичъ искусенъ, онъ прямо этого ни за что не ска жетъ ;

такую обиду Титовой онъ сдлать не можетъ, не имя никакихъ прямыхъ и твердыхъ доказательствъ, но за то онъ тотчасъ же, тутъ же посл словъ двочки, что та "хотла взять деньги для Аграфены", за пускаетъ и свое словцо, что "ту порчу, которая вкралась въ двочку, на до отнести на счетъ людей, къ ней приближенныхъ". И ужь конечно это го довольно. Въ сердце присяжнаго естественно просачивается мысль:

"такъ вотъ каковы эти об главныя свидтельницы;

для нихъ значитъ она и крала, сами же он и учили ребенка красть, чего же стоитъ посл того ихъ свидтельство?" Эта мысль даже и не можетъ никакъ миновать вашъ умъ, разъ вы ее услышали при такихъ обстоятельствахъ. И вотъ опасное свидтельство уничтожено, раздавлено, и именно когда надо г.

Спасовичу, какъ разъ въ конц рчи, для послдняго влiянiя и эффекта.

Нтъ, это искусно. Да, тяжела обязанность адвоката, поставленнаго въ такiе тиски, а чтожь было ему длать иначе: надо было спасать клiента.

Но все это только цвточки, ягодки дальше.

IV.

Ягодки.

Я сказалъ уже, что г. Спасовичъ отрицаетъ всякое мученiе, всякое истязанiе, причиненное двочк и даже смется надъ этимъ предположенiемъ. Перейдя къ "катастроф 25-го iюля", онъ прямо на чинаетъ считать рубцы, синяки, всякiй шрамикъ, всякiй струпикъ, ку сочки отвалившейся кожицы, все это кладетъ потомъ на всы: "столько то золотниковъ, не было истязанiя!" — вотъ его взглядъ и прiемъ. Г.

Спасовичу уже замтили въ печати, что эти счеты рубчиковъ и шрами ковъ не идутъ къ длу и даже смшны. Но, по моему, на публику и при сяжныхъ вся эта бухгалтерiя должна была непремнно подйствовать внушительно: "экая дескать точность, экая добросовстность!" Я убжденъ что непремнно нашлись такiе слушатели, которые съ осо беннымъ удовольствiемъ узнали, что за справкой о какомъ-то рубчик, нарочно посылали въ Женеву, къ де-Комба. Г. Спасовичъ побдоносно указываетъ, что не было никакихъ разсченiй кожи:

"При всей неблагопрiятности для Кронеберга мннiя г. Лансберга (N, докторъ, свидтельствовавшiй наказанную 29-го iюля и надъ мннiемъ котораго чрезвычайно дко подсмивается г. Спасовичъ) — я для защиты заимствую многiя данныя изъ его акта отъ 29 iюля. Г. Лансбергъ положительно удостоврилъ, что на заднихъ частяхъ тла двочки не было никакихъ разсченiй кожи, а только темнобагровыя подкожныя пятна и таковыя же красныя полосы"...

Только! Замтьте это словцо. И главное, пять дней спустя посл истязанiя! Я-бы могъ засвидтельствовать г. Спасовичу, что эти темно багровыя подкожныя пятна проходятъ очень скоро, безъ малйшей опасности для жизни, тмъ не мене, неужели же они не составляютъ мученiя, страданiя, истязанiя?

"Пятенъ этихъ всего боле было на лвой сдалищной области съ переходомъ на лвое же бедро. Не найдя травматическихъ знаковъ, никакихъ даже царапинъ, г.

Лансбергъ засвидтельствовалъ, что полосы и пятна не представляютъ никакой опасности для жизни. Черезъ шесть дней потомъ, 5-го августа, при осматриванiи двочки профессоромъ Флоринскимъ, онъ замтилъ не пятна, а только полосы — одн поменьше, другiя побольше;

но онъ вовсе не призналъ, чтобъ эти полосы со ставляли поврежденiе сколько нибудь значительное, хотя и призналъ, что наказанiе было сильное, особенно въ виду того орудiя, которымъ наказали дитя".

Я сообщу г. Спасовичу, что въ Сибири, въ гошпитал, въ арестант скихъ палатахъ мн случалось видть спины только что приходившихъ сейчасъ посл наказанiя шпицрутенами (сквозь строй) арестантовъ, посл пятисотъ, тысячи и двухъ тысячъ палокъ разомъ. Видлъ я это нсколько десятковъ разъ. Иная спина, врите-ли мн, г. Спасовичъ, распухала въ вершокъ толщины (буквально), а кажется много-ли на спин мяса? Он были именно этого темнобагроваго цвта съ рдкими разсченiями, изъ которыхъ сочилась кровь. Будьте уврены, что ни одинъ изъ теперешнихъ экспертовъ-медиковъ не видывалъ ничего по добнаго (да и гд намъ въ наше время увидть?). Эти наказанные, если только получали не свыше тысячи палокъ, приходили, сохраняя всегда весьма бодрый видъ, хотя бывали въ видимо сильномъ нервномъ возбужденiи, и то только въ первые два часа. Никто изъ нихъ, сколько ни запомню, въ эти первые два часа не ложился и не садился, а лишь все ходилъ по палат, вздрагивая иногда всмъ тломъ, съ мокрой просты ней на плечахъ. Все леченiе состояло въ томъ, что приносили ему ведро съ водой, въ которое онъ изрдка обмакивалъ простыню, когда та обсы хала на его спин. Всмъ имъ, сколько ни запомню, ужасно хотлось поскоре выписаться изъ палаты (потому что предварительно долго подъ судомъ сидли взаперти, а другимъ просто хотлось поскоре опять учинить побгъ). И вотъ вамъ фактъ: такiе наказанные на шестой, много на седьмой день посл наказанiя почти всегда выписывались, по тому что въ этотъ срокъ спина успвала почти всегда зажить вся, кром нкоторыхъ лишь самыхъ слабыхъ, сравнительно говоря остат ковъ;

но черезъ десять, напримръ, дней всегда уже все проходило безслдно. Наказанiе шпицрутенами (т. е. на дл всегда палками), ес ли не въ очень большомъ количеств, то есть не боле двухъ тысячъ ра зомъ, никогда не представляло ни малйшей опасности для жизни. На противъ, вс, каторжные и военные арестанты (видавшiе эти виды), по стоянно и много разъ при мн утверждали, что розги мучительне, "сад че" и несравненно опасне, потому что палокъ можно выдержать даже и боле двухъ тысячъ безъ опасности для жизни, а съ четырехсотъ только розогъ можно помереть подъ розгами, а съ пятисотъ или шестисотъ за разъ — почти наврная смерть, никто не выдержитъ. Спрашиваю васъ посл того, г. защитникъ: хоть палки эти и не грозили опасностью для жизни и не причиняли ни малйшаго поврежденiя, но неужели же такое наказанiе не было мучительно, неужели тутъ не было истязанiя? Неу жели же и двочка не мучилась четверть часа подъ ужасными розгами, лежавшими въ суд на стол, и крича: "папа! папа!" Зачмъ-же вы от рицаете ея страданiе, ея истязанiе?

Но я уже сказалъ выше почему тутъ такая путаница;

повторю еще:

дло въ томъ, что у насъ въ "Уложенiи о наказанiяхъ", по указанiю г.

Спасовича, на счетъ понятiя и опредленiя: что именно подразумвать подъ истязанiемъ? — существуетъ неясность, неполнота, проблъ".

... "Поэтому правительственный сенатъ, въ тхъ же ршенiяхъ, на которыя ссылается обвинительная власть, опредлилъ, такимъ образомъ, съ другой стороны, что подъ истязанiями и мученiями слдуетъ разумть такое посягательство на лич ность или личную неприкосновенность человка, которое сопровождалось мученiемъ и жестокостью. При истязанiяхъ и мученiяхъ, по мннiю сената, физическiя страданiя должны непремнно представлять высшую, боле продолжительную сте пень страданiя, чмъ при обыкновенныхъ побояхъ, хотя бы и тяжкихъ. Если побои нельзя назвать тяжкими, а истязанiя должны быть тяжеле тяжкихъ побоевъ, если ни одинъ экспертъ не назвалъ ихъ тяжкими, кром г. Лансберга, который самъ отка зался отъ своего вывода, то, спрашивается, какимъ образомъ можно подвести это дянiе подъ понятiе истязанiя и мученiя? Я полагаю, что это немыслимо...

Ну, вотъ въ томъ то и дло: въ уложенiи о наказанiяхъ неясность и клiентъ г. Спасовича могъ подпасть, въ обвиненiи по истязанiю, подъ одну изъ самыхъ строгихъ, и неприложимыхъ во всякомъ случа къ размрамъ его преступленiя, статей закона, а по этимъ статьямъ ждетъ весьма уже тяжелое, совершенно не соразмрное съ его "дянiемъ" наказанiе. Ну, казалось, такъ бы прямо и разъяснить намъ это недоумнiе: "было дескать истязанiе, да все-же не такое какъ опредляетъ законъ, т. е. не тяжеле всякихъ тяжкихъ побоевъ, а пото му и нельзя обвинить моего клiента въ истязанiи". Но нтъ;

г. Спасо вичъ уступить ничего не хочетъ, онъ хочетъ доказать, что не было совсмъ никакого истязанiя, ни законнаго, ни беззаконнаго, и никакого страданiя, совсмъ! Но скажите, что намъ-то за дло, что мученiя и истязанiя этой двочки не подходятъ буква въ букву подъ опредленiе истязанiя закономъ? Вдь въ законахъ проблъ, сами же вы сказали.

Вдь все же равно ребенокъ страдалъ: неужто же не страдалъ, неужто же не истязали его на самомъ-то дл, взаправду-то, неужто же можно намъ такъ отводить глаза? Да, г. Спасовичъ именно это и предпринялъ, онъ ршительно хочетъ отвести намъ глаза: ребенокъ, говоритъ онъ, на другой же день "игралъ", она "отбывала урокъ". Не думаю чтобъ игралъ.

Бибина напротивъ свидтельствуетъ, что когда она осматривала двочку, передъ тмъ какъ идти жаловаться, "то двочка горько плака ла и приговаривала: "Папа! Папа!" Ахъ Боже мой, да вдь такiя маленькiя дти бываютъ такъ скоро — впечатлительны и воспрiимчивы!

Ну чтожь изъ того, что она можетъ быть даже и поиграла на другой день, еще съ сине багровыми пятнами на тл. Я видлъ пятилтняго мальчика, почти умиравшаго отъ скарлатины, въ полномъ безсилiи и изнеможенiи, а между тмъ онъ лепеталъ о томъ, что ему купятъ общанную собачку и попросилъ принести ему вс его игрушки и поста вить у постельки: "хоть погляжу на нихъ". Но верхъ искуства въ томъ, что г. Спасовичъ совершенно конфисковалъ лта ребенка! Онъ все тол куетъ намъ о какой-то двочк, испорченной и порочной, пойманной неоднократно въ краж и съ потаеннымъ развратнымъ порокомъ въ душ своей, и совершенно какъ бы забылъ самъ, (а мы вмст съ нимъ), что дло идетъ всего только объ семилтнемъ младенц, и что это самое дранье, цлую четверть часа, этими девятью рябиновыми "шпицрутена ми", — не только для взрослаго, но и для четырнадцати-лтняго было бы наврно въ десять разъ легче, чмъ для этой жалкой крошки! Спра шиваешь себя невольно: къ чему все это г. Спасовичу? Къ чему ему такъ упорно отрицать страданiя двочки, тратить на это почти все свое ис кусство, такъ изворачиваться, чтобъ намъ глаза отвести? Неужели всего только изъ одного адвокатскаго самолюбiя: "вотъ, дескать, не только выручу клiента, но и докажу, что все дло — полный вздоръ и смхъ, и что судятъ отца за то только, что разъ поскъ скверную двчонку роз гой"? Но вдь сказано уже, что ему надо истребить къ ней всякую вашу симпатiю. И хоть у него для этого запасены богатыя впереди средства, но все же онъ боится, что страданiя ребенка вызовутъ въ васъ, неровенъ часъ, человческiя чувства. А человческiя-то чувства ваши ему и опас ны: пожалуй вы разсердитесь на его клiента;

ихъ надо ему подавить за благовременно, извратить ихъ, осмять, — однимъ словомъ предпринять, казалось бы, невозможное дло, невозможное уже по тому одному, что передъ нами совершенно ясное, точное, вполн откровенное показанiе отца, твердо и правдиво подтвердившаго истязанiе ребенка:

"25 iюля, раздраженный дочерью (показываетъ отецъ), выскъ ее этимъ пуч комъ, выскъ сильно и, въ этотъ разъ, скъ долго, вн себя, безсознательно, какъ попало. Сломались ли розги при этомъ послднемъ сченiи — онъ не знаетъ, но помнитъ, что, когда онъ началъ счь двочку, они были длинне".

Правда, не смотря на это показанiе, отецъ все-таки не призналъ се бя на слдствiи виновнымъ въ истязанiи своей дочери и заявилъ, что до 25 iюля наказывалъ ее всегда легко. Замчу мимоходомъ, что воззрнiе на легкость и тягость и тутъ дло личное: удары по лицу семилтнему младенцу, съ брызнувшей кровью изъ носу, которые не отрицаетъ ни Кронебергъ, ни защитникъ его, очевидно и тмъ и другимъ считаются наказанiемъ легкимъ. У г. Спасовича на этотъ счетъ есть и другiя драгоцнныя выходки и ихъ много;

напримръ:

"Вы слышали, что знаки на локтяхъ образовались почти несомннно только отъ того, что держали за руки при наказанiи".

Слышите: только отъ того! "Хорошо же держали, коли додержали до синяковъ! О, вдь и г. Спасовичъ не утверждаетъ вполн, что все это прекрасно и благоуханно;

вотъ, напримръ еще разсужденьице:

"Они говорятъ, что это наказанiе выходитъ изъ ряда обыкновенныхъ. Это опредленiе было бы прекрасно, еслибъ мы опредлили, что такое обыкновенное наказанiе;

но коль скоро этого опредленiя нтъ, то всякiй затруднится сказать выходило ли оно изъ ряда обыкновенныхъ (это посл-то показанiя отца, что скъ долго, безсознательно и вн себя!!!). Допустимъ, что это такъ;

чтожь это значитъ?

Что наказанiе это, въ большинств случаевъ, есть наказанiе непримнимое къ дтямъ. Но и съ дтьми могутъ быть чрезвычайные случаи. Разв вы не допускаете, что власть отеческая, можетъ быть, въ исключительныхъ случаяхъ, въ такомъ положенiи, что отецъ долженъ употребить боле строгую мру, чмъ обыкновенно, которая непохожа на т обыкновенныя мры, которыя употребляются ежедневно".

Но вотъ и все, что соглашается уступить г. Спасовичъ. Все это истязанiе онъ стало быть сводитъ лишь "на боле строгую мру, чмъ обыкновенно", — но раскаявается даже и въ этой уступк: въ конц своей защитительной рчи онъ беретъ все это назадъ и говоритъ:

"Отецъ судится;

за что же? За злоупотребленiе властью;

спрашива ется, гд же предлъ этой власти? Кто опредлитъ сколько можетъ уда ровъ и въ какихъ случаяхъ нанести отецъ, не повреждая при этомъ наказанiи организма дитяти?" То есть не ломающiй ему ногу, что ли? А если не ломаетъ ноги, то ужь можно все? Серьезно вы говорите это, г. Спасовичъ? Серьезно вы не знаете гд предлъ этой власти и "сколько можетъ ударовъ и въ какихъ случаяхъ нанести отецъ?" Если вы не знаете, то я вамъ скажу, гд этотъ предлъ! Предлъ этой власти въ томъ, что нельзя семилтнюю крошку, безотвтственную вполн, во всхъ своихъ "порокахъ" (кото рые должны быть исправляемы совсмъ другимъ способомъ), — нельзя, говорю я, это созданiе, имющее ангельскiй ликъ, несравненно чистйшее и безгршнйшее, чмъ мы съ вами г. Спасовичъ, чмъ мы съ вами и чмъ вс бывшiе въ зал суда, судившiе и осуждавшiе эту двочку, — нельзя, говорю я, драть ее девятью рябиновыми "шпицруте нами", и драть четверть часа не слушая ея криковъ: "папа, папа!" отъ которыхъ почти обезумла и пришла въ изступленiе простая, деревен ская баба, дворничиха, — нельзя, наконецъ, по собственному сознанiю говорить, что "скъ долго, вн себя, безсознательно, какъ попало!" — нельзя быть вн себя, потому что есть предлъ всякому гнву и даже на семилтняго безотвтственнаго младенца за ягодку чернослива и за сломанную вязальную иголку! Да, искусный защитникъ, есть предлъ всему, и еслибъ только я не зналъ, что вы говорите все это нарочно, лишь притворяетесь изъ всхъ силъ, чтобъ спасти вашего клiента, то прибавилъ бы и еще, собственно для васъ самихъ, что есть предлъ даже всякимъ "лирамъ" и адвокатскимъ "отзывчивостямъ", и предлъ этотъ состоитъ въ томъ, чтобъ не договариваться до такихъ столповъ, до ко торыхъ договорились вы, г. защитникъ! Но увы, вы только пожертвова ли собою для клiента вашего, и я уже не вправ вамъ говорить про предлы, а лишь удивляюсь великости вашей жертвы!

V.

Геркулесовы столпы.

Но столпы, настоящiе геркулесовы столпы, вполн начинаются тамъ, гд г. Спасовичъ договаривается до "справедливаго гнва отца".

"Когда обнаружилась въ двочк эта дурная привычка, говоритъ г. Спасовичъ (т. е. привычка лгать), присоединившаяся ко всмъ другимъ недостаткамъ двочки, когда отецъ узналъ, что она воруетъ, то дйствительно пришелъ въ большой гнвъ.

Я думаю, что каждый изъ васъ пришелъ бы въ такой же гнвъ и я думаю, что преслдовать отца за то, что онъ наказалъ больно, но по дломъ, свое дитя — это плохая услуга семь, плохая услуга государству, потому что государство только тогда и крпко, когда оно держится на крпкой семь... Если отецъ вознегодовалъ, онъ былъ совершенно въ своемъ прав"...

Постойте, г. защитникъ, я пока не останавливаю васъ на слов:

"воруетъ", употребленномъ вами, но поговоримте немного про эту "справедливость гнва отца". А воспитанiе съ трехлтняго возраста въ Швейцарiи у де Комба, у которыхъ, сами же вы свидтельствуете, двочка испортилась и прiобрла дурныя наклонности? Въ такихъ лтахъ, чмъ же она сама-то могла быть виновною въ своихъ дурныхъ привычкахъ и, въ такомъ случа, гд тутъ справедливость гнва отца?

Я поддерживаю полную безотвтственность двочки въ этомъ дл, ес ли даже и допустить, что у ней были дурныя привычки, и, что-бы вы ни говорили, вы не можете оспорить этой безотвтственности семилтняго ребенка. У ней нтъ еще и не можетъ быть столько ума, чтобъ замтить въ себ худое. Вдь вотъ мы вс, а можетъ быть и вы тоже, г. Спасо вичъ, — вдь не святые же мы, несмотря на то, что у насъ ума больше чмъ у семилтняго ребенка. Какъ-же вы налагаете на такую крошку такое бремя отвтственности, которое можетъ и сами-то снести не въ силахъ? "Налагаютъ бремена тяжкiя и неудобоносимыя", вспомните эти слова. Вы скажете, что мы должны же исправлять дтей. Слушайте: мы не должны превозноситься надъ дтьми, мы ихъ хуже. И если мы учимъ ихъ чему нибудь, чтобъ сдлать ихъ лучшими, то и они насъ учатъ мно гому и тоже длаютъ насъ лучшими уже однимъ только нашимъ соприкосновенiемъ съ ними. Они очеловчиваютъ нашу душу однимъ только своимъ появленiемъ между нами. А потому мы ихъ должны ува жать и подходить къ нимъ съ уваженiемъ къ ихъ лику ангельскому (хо тя бы и имли ихъ научить чему), къ ихъ невинности, даже и при по рочной какой нибудь въ нихъ привычк, — къ ихъ безотвтственности и къ трогательной ихъ беззащитности. Вы же утверждаете, напротивъ, что битье по лицу, въ кровь, отъ отца — и справедливо и не обидно. У ребенка былъ какой-то струпъ въ носу и вы говорите:

"Быть можетъ пощечины ускорили излiянiе этой крови изъ струпа золотушнаго въ ноздр, но это вовсе не поврежденiе: кровь безъ раны и ушиба вытекла бы не много позже. Такимъ образомъ кровь эта не заключаетъ въ себ ничего такого, что могло бы расположить противъ Кронеберга. Въ ту минуту, когда онъ нанесъ ударъ, онъ могъ не помнить, могъ даже не знать, что у ребенка бываетъ кровотеченiе изъ носу".

"Могъ не помнить, не знать!" Да неужто-жь вы можете допустить про г. Кронеберга, что онъ ударилъ по больному мсту зазнамо?

Разумется не зналъ. И такъ вы сами свидтельствуете, что отецъ не зналъ о болзни своего ребенка, а между тмъ поддерживаете право его на битье ребенка. Вы утверждаете, что удары по лицу отъ отца не обид ны. Да, для семилтней крошки пожалуй и безобидны, а оскорбленiе?

Объ оскорбленiи нравственномъ, сердечномъ вы ничего во всей вашей рчи не упомянули, г. защитникъ;

вы все время говорили только объ од ной физической боли. Да и за что били ее по лицу? Гд поводы къ тако му ужасному гнву? Разв это серьозный преступникъ? Эта двочка, эта преступница, сейчасъ же побжитъ играть съ мальчиками въ раз бойники. Вдь тутъ семь лтъ, всего только семь лтъ, вдь надобно же это помнить безпрестанно въ этомъ дл, вдь это все миражъ, что вы говорите! А знаете-ли вы, что такое оскорбить ребенка? Сердца ихъ полны любовью невинною, почти безсознательною, а такiе удары вызы ваютъ въ нихъ горестное удивленiе и слезы, которыя видитъ и сочтетъ Богъ. Вдь ихъ разсудокъ никогда не въ силахъ понять всей вины ихъ.

Видали ли вы, или слыхали ли о мучимыхъ маленькихъ дтяхъ, ну хоть о сироткахъ въ иныхъ чужихъ злыхъ семьяхъ? Видали ли вы когда ре бенокъ забьется въ уголъ, чтобъ его не видали, и плачетъ тамъ, ломая ручки (да, ломая руки, я это самъ видлъ) — и ударяя себя крошечнымъ кулачонкомъ въ грудь, не зная самъ, что онъ длаетъ, не понимая хоро шо ни вины своей, ни за что его мучаютъ, но слишкомъ чувствуя, что его не любятъ. Я ничего не знаю лично о г. Кронеберг, я не хочу и не могу вторгаться въ душу и въ сердце его, его и семьи его, потому что я могу сдлать большую несправедливость, не зная его вовсе, и потому сужу единственно лишь по вашимъ словамъ и указанiямъ, г. защитникъ.

Вы сказали о немъ въ вашей рчи, что онъ "плохой педагогъ";

это все то же по моему, что и неопытный отецъ, или лучше сказать непривычный отецъ. Я поясню это: эти созданiя тогда только вторгаются въ душу на шу и приростаютъ къ нашему сердцу, когда мы, родивъ ихъ, слдимъ за ними съ дтства, не разлучаясь, съ первой улыбки ихъ, и затмъ про должаемъ родниться взаимно душою каждый день, каждый часъ въ продолженiи всей жизни нашей. Вотъ это семья, вотъ это святыня! Се мья вдь тоже созидается, а не дается готовою, и никакихъ правъ, и никакихъ обязанностей не дается тутъ готовыми, а вс они сами собою, одно изъ другаго вытекаютъ. Тогда только это и крпко, тогда только это и свято. Созидается же семья неустаннымъ трудомъ любви. Вы соз наетесь, впрочемъ, г. защитникъ, что вашъ клiентъ сдлалъ дв логическiя ошибки (только логическiя?) и что одна изъ нихъ, между прочимъ, въ томъ, что онъ —..."поступилъ слишкомъ рьяно, онъ предполагалъ, что можно однимъ разомъ, однимъ ударомъ искоренить все зло, которое посяно годами въ душу ребенка и го дами взрощено. Но этого сдлать нельзя, надо дйствовать медленно, имть терпнiе".

Клянусь, немного бы его потребовалось, этого терпнья, потому что эта крошка — всего семилтняя! Опять-таки эти семь лтъ, которыя из чезаютъ везд въ вашей рчи и въ вашихъ соображенiяхъ, г. защит никъ! "Она воровала, восклицаете вы, она крала!" "25 iюля прiзжаетъ отецъ на дачу и въ первый разъ узнаетъ сюрпризомъ, что ребенокъ шарилъ въ сундук Жезингъ, сломалъ крючекъ (т. е. вязальный крючекъ, а не замокъ какой нибудь) и добирался до денегъ. Я не знаю, господа, можно ли равнодушно относиться къ такимъ поступкамъ дочери? Говорятъ: "за что же? Разв можно такъ строго взыскивать за нсколько штукъ черносливу, сахару?" Я полагаю, что отъ чернослива до сахара, отъ сахара до денегъ, отъ денегъ до банковыхъ биле товъ путь прямой, открытая дорога!" Я вамъ разскажу маленькiй анекдотъ, г. защитникъ. Сидитъ за сто ломъ отецъ, добывающiй деньги тяжелымъ трудомъ. Онъ сочинитель, также какъ и я, онъ пишетъ. Вотъ онъ положилъ перо и къ нему подхо дитъ его двочка, дочка, шести лтъ отъ роду и начинаетъ говорить ему, чтобъ онъ ей купилъ новую куклу, а потомъ коляску, настоящую коля ску съ лошадьми;

она сядетъ съ куколкой и съ няней въ коляску и подетъ къ Даш, няниной внучк. "Потомъ ты вотъ что купи мн еще папа"... и т. д. и т. д. счету не было покупкамъ. Все она только что на выдумала и нафантазировала у себя въ уголк, играя съ куклой.

Фантазiя у этихъ шестилтнихъ малютокъ безпримрная, и это превос ходно, въ этомъ ихъ развитiе. Отецъ слушалъ съ улыбкой:

— Ахъ Соня, Соня, сказалъ онъ вдругъ полушутливо, полугрустно, — накупилъ бы теб всего, да негд денегъ взять;

не знаешь ты, какъ трудно они достаются!

— А ты вотъ что, папа, сдлай, подхватила Соня съ весьма серьез нымъ и конфиденцiальнымъ видомъ, ты возьми горшечекъ и возьми ло паточку и пойди въ лсъ, и тамъ покопай подъ кустикомъ, вотъ и нако паешь денегъ;

положи ихъ въ горшечекъ и принеси домой.

Увряю же васъ, что эта двочка весьма и весьма неглупая, но та кое понятiе она составила себ о томъ, какъ добываются деньги. Неуже ли вы думаете, что семилтняя далеко ушла отъ этой шестилтней въ понятiи о деньгахъ? Конечно, можетъ быть уже узнала, что денегъ нельзя накопить изъ-подъ кустика, но откуда они въ самомъ дл дос таются, по какимъ законамъ, что такое банковые билеты, акцiи, концессiи — врядъ ли знаетъ. Помилосердуйте, г. Спасовичъ, про такую разв можно говорить, что она добиралась до денегъ? Это выраженiе и понятiе съ нимъ сопряженное примнимо лишь къ взрослому вору, по нимающему, что такое деньги и употребленiе ихъ. Да такая еслибъ и взяла деньги, такъ это еще не кража вовсе, а лишь дтская шалость, тоже самое, что ягодка черносливу, потому что она совсмъ не знаетъ, что такое деньги. А вы намъ наставили, что ей уже недалеко до банко выхъ билетовъ и кричите, что "это угрожаетъ государству!" Разв мож но, разв позволительно посл этого допустить мысль, что за такую ша лость справедливо и оправдываемо такое дранье, которому подверглась эта двочка. Но она и не шарила въ деньгахъ, она ихъ не брала вовсе.

Она только пошарила въ сундук, гд лежали деньги и сломала вязаль ный крючекъ, а больше ничего не взяла. Да и незачмъ ей денегъ, поми луйте: убжать съ ними въ Америку, что ли, или снять концессiю на желзную дорогу? Вдь говорите же вы про банковые билеты: "отъ са хара недалеко до банковыхъ билетовъ", почему же останавливаться пе редъ концессiями?

Ну не столпы это, г. защитникъ?

— Она съ порокомъ, она съ затаеннымъ сквернымъ порокомъ...

Подождите, подождите, обвинители! И неужели не нашлось никого, чтобъ почувствовать всю невозможность, всю чудовищность этой карти ны! Крошечную двочку выводятъ передъ людей и серьезные, гуманные люди — позорятъ ребенка и говорятъ вслухъ о его "затаенныхъ поро кахъ"!.. Да что въ томъ, что она еще не понимаетъ своего позора и сама говоритъ: "Je suis voleuse, menteuse"? Воля ваша, это невозможно и не выносимо, это фальшь нестерпимая. И кто могъ, кто ршился выгово рить про нее, что она "крала", что она "добиралась" до денегъ. Разв можно говорить такiя слова о такомъ младенц! Зачмъ сквернятъ ее "затаенными пороками" вслухъ на всю залу? Къ чему брызнуло на нее столько грязи и оставило слдъ свой на вки? О, оправдайте поскоре вашего клiента, г. защитникъ, хотя бы для того только, чтобъ поскоре опустить занавсъ и избавить насъ отъ этого зрлища. Но оставьте намъ, по крайней мр, хоть жалость нашу къ этому младенцу;

не суди те его съ такимъ серьезнымъ видомъ, какъ будто сами врите въ его ви новность. Эта жалость, — драгоцнность наша и искоренять ее изъ об щества страшно. Когда общество перестанетъ жалть слабыхъ и угне тенныхъ, тогда ему же самому станетъ плохо: оно очерстветъ и засо хнетъ, станетъ развратно и безплодно...

— Да, оставь я вамъ жалость, а ну какъ вы, съ большой-то жалости, да осудите моего клiента.

Вотъ оно положенiе-то!

VI.

Семья и наши святыни.

Заключительное словцо объ одной юной школ.

Въ заключенiе г. Спасовичъ говоритъ одно мткое слово:

"Въ заключенiе я позволю себ сказать что, по моему мннiю, все обвиненiе Кронеберга поставлено совершенно неправильно, т. е. такъ, что вопросовъ, которые вамъ будутъ предложены, совсмъ ршать нельзя".

Вотъ это умно;

въ этомъ вся суть дла и отъ этого вся фальшь дла;

но г. Спасовичъ прибавляетъ и еще нсколько довольно торжествен ныхъ словъ на тему: "я полагаю вы вс признаете, что есть семья, есть власть отеческая"... Выше онъ восклицалъ, что "государство только то гда и крпко, когда оно держится на крпкой семь".

На это и я позволю себ включить одно лишь маленькое словечко, и то лишь мимоходомъ.

Мы, русскiе — народъ молодой;

мы только что начинаемъ жить, хо тя и прожили уже тысячу лтъ;

но большому кораблю большое и плаванiе. Мы народъ свжiй и у насъ нтъ святынь quand mme.1 Мы любимъ наши святыни, но потому лишь, что он въ самомъ дл святы.

Мы не потому только стоимъ за нихъ, чтобъ отстоять ими l'Ordre.2 Свя тыни наши не изъ полезности ихъ стоятъ, а по вр нашей. Мы не ста немъ и отстаивать такихъ святынь, въ которыя перестанемъ врить са ми, какъ древнiе жрецы, отстаивавшiе, въ конц язычества, своихъ идо ловъ, которыхъ давно уже сами перестали считать за боговъ. Ни одна святыня наша не побоится свободнаго изслдованiя, но это именно по тому, что она крпка въ самомъ дл. Мы любимъ святыню семьи, когда она въ самомъ дл свта, а не потому только, что на ней крпко стоитъ государство. А вря въ крпость нашей семьи, мы не побоимся если, временами, будутъ исторгаемы плевелы и не испугаемся, если будетъ изобличено и преслдуемо даже злоупотребленiе родительской власти.

Не станемъ мы защищать эту власть quand mme. Святыня воистину святой семьи такъ крпка, что никогда не пошатнется отъ этого, а толь ко станетъ еще святе. Но во всякомъ дл есть предлъ и мра и это мы тоже готовы понять. Я не юристъ, но въ дл Кронеберга я не могу не признать какой-то глубокой фальши. Тутъ что-то не такъ, тутъ что то было не то, несмотря на дйствительную виновность. Г. Спасовичъ глубоко правъ въ томъ мст, гд онъ говоритъ о постановк вопроса;

но однако это ничего не разршаетъ. Можетъ быть необходимъ глубокiй и самостоятельный пересмотръ законовъ нашихъ въ этомъ пункт, чтобъ восполнить проблы и стать въ мру съ характеромъ нашего об щества. Я не могу ршить, что тутъ нужно, я не юристъ...

изъ ложнаго пристрастія (франц.).

порядокъ (франц.).

Но я все-таки восклицаю невольно: да, блестящее установленiе ад вокатура, но почему-то и грустное. Это я сказалъ вначал и повторяю опять. Такъ мн кажется, и наврно отъ того только, что я не юристъ;

въ томъ вся бда моя. Мн все представляется какая-то юная школа из воротливости ума и засушенiя сердца, школа извращенiя всякаго здоро ваго чувства по мр надобности, школа всевозможныхъ посягновенiй, безстрашныхъ и безнаказанныхъ, постоянная и неустанная, по мр спроса и требованiя и возведенная въ какой-то принципъ, а съ нашей непривычки и въ какую-то доблесть, которой вс аплодируютъ. Что-жь, неужто я посягаю на адвокатуру, на новый судъ? Сохрани меня Боже, я всего только хотлъ бы, чтобъ вс мы стали немного получше. Желанiе самое скромное, но увы, и самое идеальное. Я неисправимый идеалистъ;

я ищу святынь, я люблю ихъ, мое сердце ихъ жаждетъ, потому что я такъ созданъ, что не могу жить безъ святынь, но все же я не хотлъ бы святынь хоть капельку посвяте;

не то стоитъ-ли имъ покланяться?

Такъ или этакъ, а я испортилъ мой февральскiй "Дневникъ", неумренно распространившись въ немъ на грустную тему, потому только что она слишкомъ поразила меня, Но — il faut avoir le courage de son opinion,1 и кажется эта умная французская поговорка могла бы по служить руководствомъ для многихъ, ищущихъ отвтовъ на свои вопро сы въ сбивчивое время наше.

надо обладать мужествомъ имть свое мнніе (франц.).

МАРТЪ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

I.

Врна ли мысль, что "пусть лучше идеалы будутъ дурны, да дйствительность хороша?" Въ "Листк" Г. Гаммы ("Голосъ" № 67) я прочелъ такой отзывъ на мои слова, въ февральскомъ Дневник, о народ:

"Какъ бы то ни было, у одного и того же писателя, на разстоянiи одного мсяца, мы встрчаемся съ двумя, рзко противуположными другъ другу мннiями по поводу народа. А вдь это не водевиль, не картинка передвижной выставки: вдь это приговоръ надъ живымъ организмомъ;

это все равно, что вертть ножомъ въ тл человка. Изъ своего дйствительнаго или мнимаго противорчiя г.

Достоевскiй выгораживается тмъ, что приглашаетъ насъ судить народъ "не по тому, чмъ онъ есть, а по тому чмъ желалъ бы стать". Народъ, видите-ли, ужаснйшая дрянь на дл, но за то идеалы у него хороши. Идеалы эти "сильны и святы", и они то "спасали его въ вка мученiй". Не поздоровится отъ такихъ выгораживанiй! Вдь и самъ адъ вымощенъ добрыми намренiями, и г. Достоевскому извстно, что "вра безъ длъ мертва". Да откуда же стали извстны эти идеалы? Какой пророкъ или сердцевдъ въ состоянiи проникнуть или разгадать ихъ, если вся дйствительность противорчитъ имъ и недостойна этихъ идеаловъ? Г. Достоевскiй оправдываетъ нашъ народъ въ томъ смысл, что "они немножечко дерутъ, за то ужь въ ротъ хмльнаго не берутъ". Но, вдь, отсюда недалеко и до нравоученiя: "пусть лучше идеалы будутъ дурны, да дйствительность хороша".

Въ этой выписк всего важне вопросъ г. Гаммы: "Да откуда же стали извстны эти идеалы"? (т. е. народные). Положительно отказыва юсь отвчать на такой вопросъ, ибо, сколько бы мы ни проговорили на эту тему съ г. Гаммой, мы никогда ни до чего не договоримся. Это споръ длиннйшiй, а для насъ важнйшiй. Есть у народа идеалы или совсмъ ихъ нтъ — вотъ вопросъ нашей жизни или смерти. Споръ этотъ ведет ся слишкомъ уже давно и остановился на томъ, что однимъ эти идеалы выяснились какъ солнце, другiе же совсмъ ихъ не замчаютъ и оконча тельно отказались замчать. Кто правъ — ршимъ не мы, но ршится это можетъ быть довольно скоро. Въ послднее время раздалось нсколько голосовъ въ томъ смысл, что у насъ не можетъ быть ничего охранительнаго, потому что у насъ "нечего охранять". Въ самомъ дл, если нтъ своихъ идеаловъ, то стоитъ ли тутъ заботиться и что нибудь охранять? Что-жь, если эта мысль приноситъ такое спокойствiе, то и на здоровье.

"Народъ, видите ли, ужаснйшая дрянь, но только идеалы у него хороши". Эту фразу или эту мысль я никогда не высказывалъ. Единст венно, чтобъ оговориться въ этомъ, я и отвчаю г. Гамм. Напротивъ, я именно замтилъ, что и въ народ — "есть прямо святые, да еще какiе:

сами свтятъ и всмъ намъ путь освщаютъ". Они есть, почтенный пуб лицистъ, есть въ самомъ дл и блаженъ — кто можетъ ихъ разглядть.

Думаю, что у меня тутъ, т. е. собственно въ этихъ словахъ, нтъ ни малйшей неясности. Къ тому же неясность не всегда происходитъ отъ того, что писатель неясенъ, а иногда и совсмъ отъ противуположныхъ причинъ...

Что же касается до нравоученiя, которымъ вы кончаете вашу замтку: "Пусть лучше идеалы будутъ дурны, да дйствительность хо роша", — то замчу вамъ, что это желанiе совершенно невозможное:

безъ идеаловъ, то есть, безъ опредленныхъ хоть сколько нибудь желанiй лучшаго, никогда не можетъ получиться никакой хорошей дйствительности. Даже можно сказать положительно, что ничего не будетъ кром еще пущей мерзости. У меня же по крайней мр хоть шансъ оставленъ: если теперь неприглядно, то, при ясно сознаваемомъ желанiи стать лучшими (то есть при идеалахъ лучшаго), можно дйствительно когда-нибудь собраться и стать лучшими. По крайней мр это вовсе не столь невозможно какъ ваше предположенiе стать лучшими при "дурныхъ" идеалахъ, то есть, при дурныхъ желанiяхъ.

Надюсь, что на мои нсколько словъ вы не разсердитесь, г. Гамма.

Останемся каждый при нашемъ мннiи и будемъ ждать развязки;

увряю васъ, что развязка можетъ быть вовсе не такъ отдаленна.

II.

Столтняя.

"Въ это утро я слишкомъ запоздала, — разсказывала мн надняхъ одна дама, — и вышла изъ дому почти уже въ полдень, а у меня, какъ нарочно, скопилось много дла. Какъ разъ въ Николаевской улиц надо было зайти въ два мста, одно отъ другаго недалеко. Во-первыхъ, въ контору, и у самыхъ воротъ дома встрчаю эту самую старушку, и такая она мн показалась старенькая, согнутая, съ палочкой, только все же я не угадала ея лтъ;

дошла она до воротъ и тутъ въ уголку у воротъ присла на дворницкую скамеечку отдохнуть. Впрочемъ, я прошла мимо, а она мн только такъ мелькнула.

Минутъ черезъ десять я изъ конторы выхожу, а тутъ черезъ два дома магазинъ и въ немъ у меня еще съ прошлой недли заказаны для Сони ботинки, я и пошла ихъ захватить кстати, только смотрю, а та ста рушка теперь ужь у этого дома сидитъ, и опять на скамеечк у воротъ, сидитъ, да на меня и смотритъ;

я на нее улыбнулась, зашла, взяла бо тинки. Ну, пока минуты три-четыре прошло — пошла дальше къ Нев скому, анъ смотрю — моя старушка уже у третьяго дома, тоже у воротъ, только не на скамеечк, а на выступ прiютилась, а скамейки въ этихъ воротахъ не было. Я вдругъ передъ ней остановилась невольно: что это, думаю, она у всякаго дома садится?

— Устала, говорю, старушка?

— Устаю, родненькая, все устаю. Думаю: тепло, солнышко свтитъ, дай пойду къ внучкамъ пообдать.

— Это ты, бабушка, пообдать идешь?

— Пообдать, милая, пообдать.

— Да ты этакъ не дойдешь.

— Нтъ, дойду, вотъ пройду сколь и отдохну, а тамъ опять встану да пойду.

Смотрю я на нее и ужасно мн стало любопытно. Старушка малень кая, чистенькая, одежда ветхая, должно быть изъ мщанства, съ палоч кой, лицо блдное, желтое, къ костямъ присохшее;

губы безцвтныя, — мумiя какая-то, а сидитъ — улыбается, солнышко прямо на нее свтитъ.

— Ты, должно быть, бабушка, очень стара, спрашиваю я, шутя разумется.

— Сто четыре года, милая, сто четыре мн годика, только всего, (это она пошутила)... А ты-то сама куда идешь?

И глядитъ на меня — смется, обрадовалась она что-ли поговорить съ кмъ, только странною мн показалась у столтней такая забота — куда я иду, точно ей это такъ ужь надо.

— Да вотъ, бабушка, смюсь и я, ботиночки двочк моей въ магазин взяла, домой несу.

— Ишь махонькiе, башмачки-то, маленькая двочка-то у тебя? Это хорошо у тебя. И другiя дтки есть?

И опять все смется, глядитъ. Глаза тусклые, почти мертвые, а какъ будто лучъ какой-то изъ нихъ свтитъ теплый.

— Бабушка, хочешь, возьми у меня пятачокъ, купи себ булочку, и подаю я ей этотъ пятачокъ.

— Чтой-то, ты мн пятачокъ? Что-жь, спасибо, я и возьму твой пя тачокъ.

— Такъ на, бабушка, не взыщи. Она взяла. Видно, что не проситъ, не доведена до того, но взяла она у меня такъ хорошо, совсмъ не какъ милостыню, а такъ, какъ будто изъ вжливости, или изъ доброты своего сердца. А впрочемъ, можетъ ей и очень понравилось это, потому что, кто-же съ ней, съ старушкой, заговоритъ, а тутъ еще съ ней не только говорятъ, да еще объ ней съ любовью заботятся.

Ну, прощай, говорю, бабушка. Дойди на здоровье.

— Дойду, родненькая, дойду. Я дойду. А ты къ своей внучк сту пай, сбилась старушка, забывъ что у меня дочка, а не внучка, думала видно, что ужь и у всхъ внучки. Пошла я и оглянулась на нее въ послднiй разъ, вижу она поднялась, медленно, съ трудомъ, стукнула палочкой и поплелась по улиц. Можетъ еще разъ десять отдохнетъ до рогой, пока дойдетъ къ своимъ "пообдать". И куда это она ходитъ обдать? Странная такая старушка.

Выслушалъ я въ то же утро этотъ разсказъ, — да правда и не раз сказъ, а такъ какое-то впечатлнiе при встрч съ столтней. (Въ са момъ дл, когда встртишь столтнюю, да еще такую полную душевной жизни?) — и позабылъ объ немъ совсмъ, и уже поздно ночью, прочтя одну статью въ журнал и отложивъ журналъ, вдругъ вспомнилъ про эту старушку, и почему-то мигомъ дорисовалъ себ продолженiе о томъ, какъ она дошла къ своимъ пообдать: вышла другая, можетъ быть, очень правдоподобная маленькая картинка.

Внучки ея, а можетъ и правнучки, да ужь такъ зоветъ ихъ она за одно внучками, вроятно какiе-нибудь цховые, семейные, разумется, люди, не то она не ходила бы къ нимъ обдать, живутъ въ подвал, а можетъ и цирюльню какую-нибудь снимаютъ, люди, конечно, бдные, но все же можетъ питаются и наблюдаютъ порядокъ. Добрела она къ нимъ вроятно уже часу во второмъ. Ее и не ждали, но встртили можетъ быть довольно привтливо.

— А вотъ и она, Марья Максимовна, входи, входи, милости просимъ, раба Божiя!

Старушка входитъ, посмиваясь, колокольчикъ у входа еще долго, рзко и тонко звенитъ. Внучка-то ея должно быть жена этого цирюль ника, а самъ онъ еще человкъ нестарый, лтъ этакъ тридцати пяти, по ремеслу своему степененъ, хотя ремесло и легкомысленное, и ужь разумется въ засаленномъ, какъ блинъ, сюртук, отъ помады что-ль не знаю, но иначе я никогда не видалъ "цирюльниковъ", равно какъ ворот никъ на сюртук всегда у нихъ точно въ мук вываленъ. Трое малень кихъ дточекъ — мальчикъ и дв двочки мигомъ подбжали къ прабабушк. Обыкновенно такiя ужь слишкомъ старенькiя старушки всегда какъ-то очень сходятся съ дтьми: сами-то ужь очень он похожи на дтей становятся душевно, иногда даже точь — въ — точь. Сла старушка;

у хозяина не то гость, не то по длу, одинъ тоже, лтъ сорока, знакомый его уже уходить собирался. Да племянникъ къ тому же гос титъ, сынъ сестры его, парень лтъ семнадцати, въ типографiю хочетъ опредлиться. Старушка перекрестилась и садится, глядитъ на гостя:

— Охъ, устала! Это кто же такой у васъ?

— Это я-то? отвчаетъ гость, посмиваясь, — что-жь, Марья Мак симовна, неужто насъ не признали? Третьяго то года по опенки въ лсъ все собирались вмст съ вами сходить.

— Охъ ужь ты, знаю тебя, надсмшникъ. Помню тебя, вотъ только назвать какъ тебя не припомню, кто ты таковъ, а помню. Охъ, устала я чтой-то.

— Да чтожь вы, Марья Максимовна, старушка почтенная, не росте те ни мало, вотъ что я тебя спросить хотлъ, шутитъ гость.

— И, ну тебя, смется бабушка, видимо впрочемъ довольная.

— Я, Марья Максимовна, человкъ добрый.

— А съ добрымъ и поговорить любопытно. Охъ, все то я задыхаюсь, мать. Пальтецо-то Сереженьк видно ужь состроили?

Она указываетъ на племянника.

Племянникъ, бутузоватый и здоровый паренекъ, улыбается во весь ротъ и надвигается ближе;

на немъ новенькое срое пальтецо и онъ еще не можетъ равнодушно надвать его. Равнодушiе придетъ разв только еще черезъ недлю, а теперь онъ поминутно смотритъ себ на обшлага, на лацканы и, вообще, на всего себя въ зеркало и чувствуетъ къ себ особенное уваженiе.

— Да ты поди, повернись, стрекочетъ жена цирюльника. Смотри-ка, Максимовна, какое построили;

вдь шесть рублей какъ одна копечка, дешевле, говорятъ намъ у Прохорыча, теперь и начинать не стоитъ, са ми, говорятъ, потомъ слезьми заплачете, а ужь эдакому износу нтъ.

Вишь матерiя то! Да ты повернись! Подкладка-то какая, крпость-то, крпость-то, да ты повернись! Такъ-то вотъ и уходятъ денежки, Максимовна, умылась наша копечка.

— Ахъ, мать, ужь такъ теперь дорого стало на свт, что и ни съ чмъ не совмстно, лучше бъ и не говорила ты мн и не разстроивала меня, съ чувствомъ замчаетъ Максимовна, а все еще духъ не можетъ перевести.

— Ну да и довольно, замчаетъ хозяинъ, закусить бы надо. Что это, ты должно быть ужь очень, вижу я это, пристала, Марья Максимовна?

— Охъ, умникъ, устала, денекъ-то теплый, солнышко;

— дай, ду маю, ихъ провдаю... что лежать-то. Охъ! А дорогой барыньку встртила, молодую, башмачки дткамъ купила: "Что это ты, старушка, говоритъ, устала? на ка теб пятачекъ: купи себ булочку"... А я, зна ешь, и взяла пятачокъ-то...

— Да ты, бабушка, все же отдохни маленечко сперва на перво, что это сегодня такъ задыхаешься? — какъ-то вдругъ особенно заботливо проговорилъ хозяинъ.

Вс на нее смотрятъ;

ужь очень блдна она вдругъ стала, губы совсмъ поблли. Она тоже всхъ оглядываетъ, но какъ-то тускло.

— Вотъ, думаю... пряничковъ дткамъ... пятачокъ-то...

И опять остановилась, опять переводитъ духъ. Вс вдругъ при молкли, секундъ этакъ на пять.

— Что, бабушка? Наклонился къ ней хозяинъ.

Но бабушка не отвтила;

опять молчанiе и опять секундъ на пять.

Старушка еще какъ-бы бле стала, а лицо какъ-бы вдругъ все осуну лось. Глаза остановились, улыбка застыла на губахъ;

смотритъ прямо, а какъ будто ужь и не видитъ.

— За попомъ бы!.. какъ-то вдругъ и торопливо проговорилъ сзади вполголоса гость.

— Да... не... поздно-ли... бормочетъ хозяинъ.

— Бабушка, а бабушка? окликаетъ старушку жена цирюльника, вдругъ вся всполохнувшись;

но бабушка неподвижна, только голова клонится на бокъ;

въ правой рук, что на стол лежитъ, держитъ свой пятачокъ, а лвая такъ и осталась на плеч старшаго правнучка Миши, мальчика лтъ шести. Онъ стоитъ не шелохнется и большими удивлен ными глазами разглядываетъ прабабушку.

— Отошла! мрно и важно произноситъ восклонившись хозяинъ и слегка крестится.

— Вдь вотъ оно! То-то я вижу вся клонится, умиленно и отрыви сто произноситъ гость;

онъ ужасно пораженъ и на всхъ оглядывается.

— Ахъ, Господи! Вотъ вдь! Какъ же теперь быть-то, Макарычъ?

Туда что-ль ее? щебечетъ хозяйка торопливо и вся растерявшись.

— Куда туды? степенно откликается хозяинъ, — сами здсь спра вимъ;

родная ты ей аль нтъ? А пойтить дать знать надо.

— Сто четыре годика, а! — толчется на мст гость, умиляясь все больше и больше. Онъ даже весь покраснлъ какъ-то.

— Да, забывать стала жисть-то въ послднiе годы, еще важне и степенне замчаетъ хозяинъ, ища фуражку и снимая шинель.

— А вдь за минутку смялась, какъ веселилась! Ишь пятачокъ-то въ рук! Пряничковъ, говоритъ, о-охъ, жисть-то наша!

— Ну пойдемъ, что-ли, Петръ Степанычъ, прерываетъ гостя хозя инъ и оба выходятъ. По такой, конечно, не плачутъ. Сто четыре года, — "отошла безъ болзни и непостыдно". Хозяйка послала къ сосдкамъ за подмогой. Т прибжали мигомъ, почти съ удовольствiемъ выслушавъ всть, охая и вскрикивая. Первымъ дломъ поставили, разумется, са моварчикъ. Дти съ удивленнымъ видомъ забились въ уголъ и издали смотрятъ на мертвую бабушку. Миша, сколько ни проживетъ, все запом нитъ старушку, какъ умерла, забывъ руку у него на плеч, ну а когда онъ умретъ, никто-то на всей земл не вспомнитъ и не узнаетъ, что жи ла-была когда-то такая старушка и прожила сто четыре года, для чего и какъ — неизвстно. Да и зачмъ помнить: вдь все равно. Такъ отхо дятъ миллiоны людей: живутъ незамтно и умираютъ незамтно. Только разв въ самой минут смерти этихъ столтнихъ стариковъ и старухъ заключается какъ бы нчто умилительное и тихое, какъ бы нчто даже важное и миротворное: сто лтъ какъ-то странно дйствуютъ до сихъ поръ на человка. Благослови Богъ жизнь и смерть простыхъ добрыхъ людей!

А впрочемъ, такъ легкая и безсюжетная картинка. Право, намтишь пересказать изъ слышаннаго за мсяцъ что-нибудь позанимательне, а какъ приступишь, то какъ разъ или нельзя, или нейдетъ къ длу, или "не все то говори, что знаешь", а въ конц кон цовъ остаются все только самыя безсюжетныя вещи...

III.

"Обособленiе".

А между тмъ я пишу "о виднномъ, слышанномъ и прочитанномъ".

Хорошо еще, что не стснилъ себя общанiемъ писать обо всемъ "виднномъ, слышанномъ и прочитанномъ". Да и слышишь-то все боль ше странности. Какъ передавать ихъ, когда все это само собою лзетъ врозь и ни за что не хочетъ сложиться въ одинъ пучокъ! Право, мн все кажется, что у насъ наступила какая-то эпоха всеобщаго "обособленiя".

Вс обособляются, уединяются, всякому хочется выдумать что-нибудь свое собственное, новое и неслыханное. Всякiй откладываетъ все, что прежде было общаго въ мысляхъ и чувствахъ, и начинаетъ съ своихъ собственныхъ мыслей и чувствъ. Всякому хочется начать съ начала.

Разрываютъ прежнiя связи безъ сожалнiя и каждый дйствуетъ самъ по себ и тмъ только и утшается. Если не дйствуетъ, то хотлъ бы дйствовать. Положимъ, ужасно многiе ничего не начинаютъ и никогда не начнутъ, но все же они оторвались, стоятъ въ сторонк, глядятъ на оторванное мсто и, сложивъ руки, чего-то ждутъ. У насъ вс чего-то ждутъ. Между тмъ, ни въ чемъ почти нтъ нравственнаго соглашенiя;

все разбилось и разбивается и даже не на кучки, а ужь на единицы. И главное, иногда даже съ самымъ легкимъ и довольнымъ видомъ. Вотъ вамъ нашъ современный литераторъ-художникъ, т. е., изъ новыхъ лю дей. Онъ вступаетъ на поприще и знать не хочетъ ничего предъидуща го;

онъ отъ себя и самъ по себ. Онъ проповдуетъ новое, онъ прямо ставитъ идеалъ новаго слова и новаго человка. Онъ не знаетъ ни евро пейской литературы, ни своей;

онъ ничего не читалъ, да и не станетъ читать. Онъ не только не читалъ Пушкина и Тургенева, но, право, врядъ-ли читалъ и своихъ, т. е., Блинскаго и Добролюбова. Онъ выво дитъ новыхъ героевъ и новыхъ женщинъ, и вся новость ихъ заключается въ томъ, что они прямо длаютъ свой десятый шагъ, забывъ о девяти первыхъ, а потому вдругъ очутываются въ фальшивйшемъ положенiи, въ какомъ только можно представить, и гибнутъ въ назиданiе и въ со блазнъ читателю. Эта фальшь положенiя и составляетъ все назиданiе.

Во всемъ этомъ весьма мало новаго, а, напротивъ, чрезвычайно много самаго истрепаннаго старья;

но не въ томъ совсмъ дло, а въ томъ, что авторъ совершенно убжденъ, что сказалъ новое слово, что онъ самъ по себ и обособился и, разумется, этимъ очень доволенъ. Этотъ примрчикъ впрочемъ старый и маленькiй, но слышалъ я и еще надняхъ разсказъ объ одномъ новомъ слов: Былъ нкто "нигилистомъ", отри цалъ, пострадалъ, и, посл долгихъ передрягъ и даже заточенiй, обрлъ въ сердц своемъ вдругъ религiозное чувство. Что-жь, вы думаете, онъ тотчасъ сдлалъ? Онъ мигомъ "уединился и обособился", нашу христiанскую вру тотчасъ же и тщательно обошелъ, все это прежнее устранилъ и немедленно выдумалъ свою вру, тоже христiанскую, но за то "свою собственную". У него жена и дти. Съ женой онъ не живетъ, а дти въ чужихъ рукахъ. Онъ надняхъ бжалъ въ Америку, очень мо жетъ быть, чтобъ проповдывать тамъ новую вру. Однимъ словомъ, каждый самъ по себ и каждый по своему, и неужто они только ориги нальничаютъ, представляются? Вовсе нтъ. Ныньче у насъ моментъ скоре правдивый, чмъ рефлекторный. Многiе, и можетъ быть очень многiе, дйствительно тоскуютъ и страдаютъ;

они въ самомъ дл и серьезнйшимъ образомъ порвали вс прежнiя связи и принуждены на чинать сначала, ибо свту имъ никто не даетъ. А мудрецы и руководи тели только имъ поддакиваютъ, иные страха ради iудейскаго (какъ де не пустить его въ Америку: въ Америку бжать все таки либерально), а иные такъ просто наживаются на ихъ счетъ. Такъ и гибнутъ свжiя си лы. Мн скажутъ, что это всего два-три факта, которые ничего не озна чаютъ, что, напротивъ, все несомннно тверже прежняго обобщается и соединяется, что являются банки, общества, ассосiацiи. Но неужели вы и вправду укажете мн на эту толпу бросившихся на Россiю восторжест вовавшихъ жидовъ и жидишекъ? Восторжествовавшихъ и восторжен ныхъ, потому что появились теперь даже и восторженные жиды, iудейскаго и православнаго исповданiя. И что-же, даже и объ нихъ те перь пишутъ въ нашихъ газетахъ, что они уединяются и что, напримръ, надъ създами представителей нашихъ русскихъ поземельныхъ банковъ смется вдоволь заграничная пресса по поводу..... "тайныхъ засданiй первыхъ двухъ създовъ, не безъ иронiи спрашивая:

какимъ образомъ и по какому праву русскiя поземельно-кредитныя учрежденiя имютъ смлость претендовать на доврiе публики, когда они своими тайными засданiями, происходящими за тщательно охраняющими ихъ китайскими стнами, скрываютъ все отъ публики, давая этимъ ей даже понять, что у нихъ дйствительно творится что-то недоброе"...

Вотъ, стало быть, даже и эти господа обособляются и затворяются, и замышляютъ что-то свое и посвоему, а не такъ, какъ во всемъ свт это длается. Впрочемъ, я о банкахъ вдвинулъ шутя: не мое пока дло, а я только объ обособленiи. Какъ бы мн объяснить эту мысль получше?

Кстати, приведу нсколько мыслей о нашихъ корпорацiяхъ и ассосiацiяхъ изъ одной рукописи, не моей, а мн присланной и нигд не напечатанной. Авторъ обращается къ своимъ оппонентамъ въ провинцiи:

Вы говорите, что артели, ассоцiацiи, корпорацiи, кооперацiи, торговыя и другiя всякiя товарищества основаны на врожденномъ человку чувств общительности?

Выгораживая русскую артель, которая еще слишкомъ мало изслдована, чтобы го ворить о ней что-либо положительное, мы думаемъ, что вс эти ассоцiацiи, корпорацiи и проч., все это лишь союзы однихъ противъ другихъ, союзы, основанные на чувств самоохраненiя, вызванные борьбою за существованiе;

и это мннiе наше подтверждается исторiею возникновенiя этихъ союзовъ, которые заключались снача ла бдными и слабыми противъ богатыхъ и сильныхъ, а потомъ и эти послднiе ста ли пользоваться оружiемъ своихъ противниковъ. Да, исторiя несомннно свидтельствуетъ, что вс эти союзы возникли изъ братской вражды, основаны не на потребности общенiя, какъ вы полагаете, а на чувств страха за свое существованiе или же на желанiи получить барышъ, выгоду, пользу, хотя бы и насчетъ ближняго.

Всматриваясь же въ устройство всхъ этихъ дтищъ утилитаризма мы видимъ, что главная ихъ забота, это — устройство надежнаго контроля каждаго за всми и всхъ за каждымъ — попросту, поголовнаго шпiонства изъ боязни, какъ бы кто не надулъ кого. Вс эти ассоцiацiи съ ихъ контролемъ внутри и завистливою ко всему постороннему вншнею дятельностiю представляютъ поразительную паралель съ тмъ, что творится въ политическомъ мiр, гд взаимныя отношенiя народовъ ха рактеризуются вооруженнымъ миромъ, прерываемымъ кровопролитными схватками, внутренняя же ихъ жизнь — безконечною борьбою партiй. О какомъ же общенiи, о какой любви тутъ можетъ быть рчь! Не потому ли вс эти учрежденiя такъ плохо и прививаются у насъ, что мы еще слишкомъ просторно живемъ, что намъ нтъ еще основанiя слишкомъ вооружаться другъ противъ друга, что въ насъ слишкомъ еще много расположенiя, вры другъ къ другу, и эти чувства мшаютъ намъ устроить такой контроль, такое шпiонство другъ за другомъ, какъ это необходимо при устройств всхъ этихъ ассоцiацiй, кооперацiй, торговыхъ и другихъ товариществъ, при недостаточности же контроля они идти не могутъ, они непремнно лопаются.

Ужь не будемъ-ли мы сокрушаться о такихъ нашихъ недостаткахъ, сравни тельно съ нашими боле образованными западными сосдями?! Нтъ, мы, по край ней мр, въ этихъ нашихъ недостаткахъ, видимъ наше богатство, видимъ, что въ насъ еще дйствуетъ съ нкоторой силой то чувство единенiя, безъ котораго человческiя общества существовать не могутъ;

хотя оно, дйствуя въ людяхъ без сознательно, приводитъ ихъ, какъ къ великимъ подвигамъ, такъ, весьма часто, и къ великимъ порокамъ. Но въ комъ это чувство еще не убито, для того все возможно, лишь бы оно, это чувство, изъ безсознательнаго, изъ инстинкта, обратилось въ силу сознанную, въ такую, которая не бросала бы насъ въ ту или другую сторону, по слпому капризу случая, а направлялась бы нами къ достиженiю разумныхъ цлей;

безъ этого же чувства единенiя, взаимной любви, общенiя людей между собою, не мыслимо ничто великое, потому что немыслимо и само общество.

То есть, авторъ, видите-ли, можетъ быть и не совсмъ ужь такъ проклинаетъ ассоцiацiи и корпорацiи, а онъ только утверждаетъ, что ихъ теперешнiй главный принципъ состоитъ всего лишь только въ утилитаризм да еще въ шпiонств, и что это вовсе не есть единенiе лю дей. Все это молодо, свжо, теоретично, непрактично, но въ принцип совершенно врно и написано не только искренно, но съ страданiемъ и болнiемъ. И замтьте всеобщую черту: все дло у насъ теперь въ пер вомъ шаг, въ практик, а вс, вс до единаго, кричатъ и заботятся лишь о принципахъ, такъ что практика поневол попалась въ руки од нимъ iудеямъ. Исторiя рукописи, изъ которой взялъ я вышеприведенную выдержку, слдующая. Почтенный авторъ ея (не знаю только молодой ли человкъ или изъ молодыхъ стариковъ) напечаталъ одну небольшую замтку въ одномъ губернскомъ изданiи, а редакцiя губернскаго изданiя, помстивъ его замтку, сдлала рядомъ и свою оговорку, отчасти съ нимъ несогласную. Затмъ, когда авторъ замтки написалъ въ опроверженiе этой, съ нимъ несогласной, оговорки уже цлую статью, (впрочемъ, не очень большую), то редакцiя губернскаго изданiя отказа лась помстить у себя эту статью подъ предлогомъ, что это "скоре проповдь, чмъ статья"? Тогда авторъ обратился ко мн письмомъ, и, посылая мн эту отказанную статью, просилъ меня, чтобъ я ее прочелъ, вникнулъ и сказалъ объ ней, въ "Дневник", мое мннiе. Вопервыхъ, я благодарю за доврiе къ моему мннiю, а вовторыхъ — благодарю за статью, потому что она доставила мн чрезвычайное удовольствiе: я рдко читалъ что-нибудь логичне, и хоть я всю статью помстить не могу, но предъидущую выдержку сдлалъ съ намренiемъ, котораго и не потаю: дло въ томъ, что у автора ея, хлопочущаго объ истинномъ единенiи людей, я нашелъ чрезвычайно тоже "обособленный" въ своемъ род розмахъ, и именно въ тхъ частяхъ рукописи, которыя я не рискну приводить, до того обособленный, что даже рдко и встрчается;

такъ что не статья одна, а и самъ уже авторъ ея какъ бы подтверждаетъ мою мысль объ "обособленiи" единицъ и чрезвычайномъ, такъ сказать, хими ческомъ разложенiи нашего общества на составныя его начала, насту пившемъ вдругъ въ наше время.

Прибавлю, однако, что если вс теперь "сами отъ себя и сами по себ", то не безъ связи же, однако, и съ предъидущимъ. Напротивъ, связь эта должна существовать непремнно, хотя бы и все казалось раз розненнымъ и другъ друга не понимающимъ, и прослдить эту связь всего бы любопытне. Однимъ словомъ, хоть и старо сравненiе, но наше русское интелигентное общество всего боле напоминаетъ собою тотъ древнiй пучокъ прутьевъ, который только и крпокъ, пока прутья свя заны вмст, но чуть лишь расторгнута связь, то весь пучокъ разлетит ся на множество чрезвычайно слабыхъ былинокъ, которыя разнесетъ первый втеръ. Такъ вотъ этотъ-то пукъ у насъ теперь и разсыпался.

Что-жь, неужели не правда, что правительство наше, за все время двадцатилтнихъ реформъ своихъ, не нашло у насъ всей поддержки ин телигентныхъ силъ нашихъ? Напротивъ, не ушла-ли огромная часть мо лодыхъ, свжихъ и драгоцнныхъ силъ въ какую-то странную сторону, въ обособленiе съ глумленiемъ и угрозой, и именно опять таки изъ за того, чтобъ, вмсто первыхъ девяти шаговъ, ступить прямо десятый, за бывая при томъ, что десятый-то шагъ, безъ предшествовавшихъ девяти, ужь во всякомъ случа обратится въ фантазiю, даже если-бъ онъ и зна чилъ что нибудь самъ по себ. Всего обидне, что понимаетъ что нибудь въ этомъ десятомъ шаг, можетъ быть, всего только одинъ изъ тысячи отщепенцевъ, а остальные слышали, какъ въ колокола звонятъ. Въ результат пусто: курица болтуна снесла. Видали-ль вы въ знойное лто лсной пожаръ? Какъ жалко смотрть и какая тоска! сколько на прасно гибнетъ цннаго матерiала, сколько силъ, огня и тепла уходитъ даромъ, безслдно и безполезно.

IV.

Мечты о Европ.

"А въ Европ, а везд, разв не то же, разв не обратились въ гру стный миражъ вс соединяющiя тамошнiя силы, на которыя и мы такъ надялись;

разв не хуже еще нашего тамошнее разложенiе и обособленiе"? Вотъ вопросъ, который не можетъ миновать русскаго человка. Да и какой истинный рускiй не думаетъ прежде всего о Европ?

Да, на видъ тамъ, пожалуй, еще хуже нашего;

разв только истори ческая причинность обособленiй видне;

но тмъ, пожалуй, тамъ и безотрадне. Именно въ томъ, что у насъ трудне всего добраться до какой-нибудь толковой причины и выслдить вс концы нашихъ по рванныхъ нитей, — именно въ этомъ и заключается для насъ какъ-бы нкоторое утшенiе: разберутъ подъ конецъ, что растрата силъ незрлая и ни съ чмъ несообразная, на половину искуственная и вы званная и, въ конц концовъ, можетъ быть и захотятъ согласиться.

Такъ что, все же есть надежда, что пучокъ опять соберется. Тамъ же, въ Европ, уже никакой пучокъ не свяжется боле;

тамъ все обособилось не по нашему, а зрло, ясно и отчетливо, тамъ группы и единицы дожи ваютъ послднiе сроки и сами знаютъ про то;

уступить же другъ другу не хотятъ ничего и скоре умрутъ, чмъ уступятъ.

Кстати, у насъ вс теперь говорятъ о мир. Вс предрекаютъ миръ долгiй, всюду видятъ горизонтъ ясный, союзы и новыя силы. Даже въ томъ, что установилась въ Париж республика видятъ миръ;

даже въ томъ, что республику эту устанавливалъ Бисмаркъ, — и въ томъ видятъ миръ. Въ согласiи великихъ восточныхъ державъ безспорно видятъ великiе залоги мира, а иныя изъ газетъ нашихъ, такъ даже и въ герце говинской теперешней смут, вдругъ, вмсто недавнихъ своихъ же тре вогъ, стали замчать несомннные признаки прочности европейскаго мира, (ужь не потому ли, кстати, что ключъ и къ герцеговинскому во просу очутился тоже въ Берлин и тоже въ шкатулк у князя Бисмар ка?). Но больше всего у насъ рады французской республик. Кстати, почему Францiя все еще продолжаетъ стоять на первомъ план въ Европ, несмотря на побдившiй ее Берлинъ? Самое малйшее событiе во Францiи возбуждаетъ въ Европ до сихъ поръ боле симпатiи и вниманiя, чмъ иногда даже крупное берлинское. Безспорно потому, что страна эта — есть страна всегдашняго перваго шага, первой пробы и перваго почина идей. Вотъ почему вс оттуда ждутъ несомннно и "на чала конца": кто же прежде всхъ шагнетъ этотъ роковый и конечный шагъ, какъ не Францiя?

Вотъ почему, можетъ быть, тамъ, въ этой "передовой" стран и опредлилось всего боле самыхъ непримиримыхъ "обособленiй". Миръ тамъ совсмъ невозможенъ, до самаго "конца". Привтствуя республику, вс въ Европ утверждали, что она уже тмъ однимъ необходима для Францiи и для Европы, что только при ней не возможна будетъ "война возмездiя" съ Германiей, и что только одна республика, изъ всхъ еще недавно претендовавшихъ на Францiю правительствъ, не рискнетъ и не захочетъ предпринять его. А между тмъ, это все миражъ — и респуб лика провозглашена именно для войны, если не съ Германiей, то съ еще боле опаснымъ соперникомъ, — соперникомъ и врагомъ всей Европы, — комунизмомъ, и этотъ соперникъ теперь, при республик, возстанетъ гораздо раньше, чмъ было бы при всякомъ другомъ правительств!

Всякое другое правительство вошло бы съ нимъ въ соглашенiе и тмъ отдалило бы развязку, а республика ничего не уступитъ ему и даже сама вызоветъ и принудитъ его на бой первая. И такъ, пусть не утверждаютъ, что "республика — это миръ". Въ самомъ дл, кто провозгласилъ въ этотъ разъ республику? Все буржуа и мелкiе собственники. Давно-ль они сдлались такими республиканцами и не они-ль досел боле всего боялись республики, видя въ ней лишь одну неурядицу и одинъ шагъ къ страшному для нихъ комунизму? Конвентъ, въ первую революцiю, раз дробилъ во Францiи крупную собственность эмигрантовъ и церкви на мелкiе участки и сталъ продавать ихъ, въ виду безпрерывнаго тогдаш няго финансоваго кризиса. Эта мра обогатила огромную часть францу зовъ и дала ей возможность уплатить, черезъ восемьдесятъ лтъ, пять миллiардовъ контрибуцiи, почти не поморщившись. Но, способствовавъ временному благосостоянiю, мра эта на страшно долгое время парали зовала стремленiя демократическiя, безмрно умноживъ армiю собствен никовъ и предавъ Францiю безграничному владычеству буржуазiи, — перваго врага демоса. Безъ этой мры не удержалась бы ни за что буржуазiя столь долго во глав Францiи, замстивъ собою прежнихъ повелителей Францiи — дворянъ. Но вслдствiе того ожесточился и де мосъ уже непримиримо;

сама же буржуазiя извратила естественный ходъ стремленiй демократическихъ и обратила ихъ въ жажду мести и ненависти. Обособленiе партiй дошло до такой степени, что весь орга низмъ страны разрушился окончательно, даже до устраненiя всякой возможности возстановить его. Если еще держится до сихъ поръ Францiя какъ бы въ цломъ вид, то единственно по тому закону при роды, по которому даже и горсть снга не можетъ растаять раньше опредленнаго на то срока. Вотъ этотъ-то призракъ цлости несчастные буржуа, а съ ними и множество простодушныхъ людей въ Европ, про должаютъ еще принимать за живую силу организма, обманывая себя на деждой и въ то же время трепеща отъ страха и ненависти. Но въ сущно сти единенiе исчезло окончательно. Олигархи имютъ въ виду лишь пользу богатыхъ, демократiя лишь пользу бдныхъ, а объ общественной польз, польз всхъ и о будущемъ всей Францiи тамъ ужь никто те перь не заботится, кром мечтателей соцiалистовъ и мечтателей позити вистовъ, выставляющихъ впередъ науку и ждущихъ отъ нея всего, т. е.

новаго единенiя людей и новыхъ началъ общественнаго организма, уже математически твердыхъ и незыблемыхъ. Но наука, на которую столь надются, врядъ-ли въ состоянiи взяться за это дло сейчасъ. Трудно представить, чтобъ она уже настолько знала природу человческую, чтобъ безошибочно установить новые законы общественнаго организма;

а такъ какъ это дло не можетъ колебаться и ждать, то представляется самъ собою вопросъ: готова-ли наука къ такой задач сейчасъ, если-бъ даже эта задача и не превышала силъ ея въ дальнйшемъ будущемъ ея развитiи? (О томъ, что задача эта несомннно превышаетъ силы науки человческой, даже и во всемъ будущемъ ея развитiи, — мы пока ут верждать уклонимся). Такъ какъ наука сама наврно отвчать на такой призывъ откажется, то отсюда ясно, что всмъ движенiемъ демоса управляютъ во Францiи (да и везд во всемъ мiр) пока лишь мечтатели, а мечтателями — всевозможные спекулянты. Да и въ самой наук разв нтъ мечтателей? Правда, мечтатели овладли движенiемъ даже по пра ву, ибо они одни во всей Францiи заботятся объ единенiи всхъ и о бу дущемъ, а стало быть къ нимъ какъ бы нравственно и переходитъ пре емство во Францiи, несмотря на всю ихъ видимую слабость и фантастич ность и это вс чувствуютъ. Но ужасне всего то, что тутъ, помимо все го фантастичнаго, явилось рядомъ и стремленiе самое жестокое и безчеловчное и уже не фантастическое, а реальное и исторически не минуемое. Все оно выражается въ поговорк: "Ote toi de l, que je m"y mette". (Прочь съ мста, я стану вмсто тебя!). У миллiоновъ демоса (кром слишкомъ немногихъ исключенiй) на первомъ мст, во глав всхъ желанiй, стоитъ грабежъ собственниковъ. Но нельзя винить ни щихъ: Олигархи сами держали ихъ въ этой тьм и до такой степени, что, кром самыхъ ничтожныхъ исключенiй, вс эти миллiоны несчастныхъ и слпыхъ людей, безъ сомннiя, въ самомъ дл и наивнйшимъ обра зомъ думаютъ, что именно черезъ этотъ-то грабежъ они и разбогатютъ, и что въ томъ-то и состоитъ вся соцiальная идея, объ которой имъ тол куютъ ихъ вожаки. Да и гд имъ понять ихъ предводителей мечтателей или какiя-либо тамъ пророчества о наук? Тмъ не мене они побдятъ несомннно и если богатые не уступятъ вовремя, то выйдутъ страшныя дла. Но никто не уступитъ вовремя, — можетъ быть и отъ того, впро чемъ, что уже прошло время уступокъ. Да нищiе и не захотятъ ихъ сами, не пойдутъ ни на какое теперь соглашенiе, даже если-бъ имъ все отда вали: они все будутъ думать, что ихъ обманываютъ и обсчитываютъ. Они хотятъ расправиться сами.

Бонапарты тмъ и держались, что общали возможность соглашенiя съ ними и длали даже микроскопическiя къ тому попытки, всегда однако коварныя и неискреннiя. Но олигархи въ нихъ разуврились, да и демосъ имъ не вритъ ни капли. Что же до прави тельства королей (старшей линiи), то т могутъ выставить пролетарiямъ, какъ спасенiе, въ сущности лишь одну римско-католическую вру, кото рую не только демосъ, но и огромное большинство Францiи давно уже не знаетъ, да и знать не хочетъ. Говорятъ даже, что между пролетарiями съ чрезвычайною силою развивается въ послднее время спиритизмъ, по крайней мр въ Париж. Младшая же линiя королей (орлеанская) ста ла ненавистна даже самой буржуазiи, хотя нкоторое время эту фамилiю и считали какъ бы естественною предводительницею французскихъ соб ственниковъ. Но неспособность ихъ стала для всхъ очевидною. Тмъ не мене, собственникамъ надо было спасать себя, имъ надо было непремнно и какъ можно скоре прiискать себ предводителя для ве ликой и послдней битвы съ страшнымъ грядущимъ врагомъ. Сознанiе и инстинктъ шепнули имъ на этотъ разъ врный секретъ и они выбрали республику.

Есть такой политическiй, а пожалуй и естественный, законъ приро ды, который состоитъ въ томъ, что два сильные и ближайшiе другъ къ другу сосда, какъ бы ни были дружны, всегда кончатъ желанiемъ ис требить одинъ другаго и, рано ли, поздно-ли, приведутъ это желанiе въ дйствiе. (Объ этомъ правил сильнаго сосдства можно бы было и намъ русскимъ поболе подумать). "Отъ красной республики прямой переходъ къ комунизму", — вотъ эта-то мысль и устрашала до сихъ поръ францу зовъ-собственниковъ и столько времени должно было пройти, пока они вдругъ, въ огромномъ большинств, теперь догадались, что ближайшiе то сосди и будутъ самыми ожесточенными врагами, уже изъ одного только принципа самосохраненiя. Въ самомъ дл, несмотря на столь близкое сосдство красной республики съ комунизмомъ, — что, на дл, можетъ быть враждебне и радикально-противуположне комунизму, какъ не республика, даже хотя-бы кровавая республика 93 года? Въ республик прежде всего республиканская форма и "la rpublique avant tout, avant la France"1. Въ республик вся надежда лишь на форму:

пусть будетъ "Макъ-Магонiя" вмсто Францiи, но пусть только она на зывается республикой, — вотъ характеристика теперешней "побды" республиканцевъ во Францiи. Итакъ, въ форм ищутъ спасенiя. Съ дру гой стороны, какое дло комунизму до республиканской формы, когда онъ въ основ своей отрицаетъ не только всякую форму правленiя, но и само государство, но и все современное общество? Эту прямую противо положность, этотъ взаимный антитезъ двухъ силъ нужно было восемьде сятъ лтъ сознавать масс французовъ, но наконецъ-то она сознала его и — утвердила республику: врагу выставила наконецъ самаго опаснйшаго и самаго естественнаго ему соперника. Не захочетъ ни за что республика, перейдя въ комунизмъ, уничтожиться. Въ сущности республика есть самое естественное выраженiе и форма буржуазной идеи, да и вся буржуазiя-то французская есть дитя республики, созда лась и организовалась лишь республикой, въ первую революцiю. Такимъ образомъ, обособленiе совершилось окончательно. Скажутъ, что война еще далеко. Врядъ-ли такъ далеко. Можетъ быть даже и лучше не же лать отдаленiя развязки. Ужь и теперь соцiализмъ пролъ Европу, а къ тому времени уже подточитъ все окончательно. Князь Бисмаркъ про это знаетъ, но слишкомъ по нмецки надется на кровь и желзо. Но что тутъ сдлаешь кровью и желзомъ?

V.

Сила мертвая и силы грядущiя.

Скажутъ: но все-таки теперь, сейчасъ, нтъ ни малйшей причины тревожиться, все ясно, все свтло: во Францiи "Макъ-Магонiя", на Восток великое соглашенiе державъ, военные бюджеты увеличиваются непомрно и повсемстно, — какъ же не миръ?

А Папа? Вдь онъ сегодня-завтра умретъ и — что тогда будетъ?

Неужели римское католичество согласится умереть съ нимъ вмст для компанiи? О, никогда оно такъ не жаждало жить какъ теперь! Впрочемъ, «республика прежде всего, прежде Франціи» (франц.).

наши пророки разв могутъ не смяться надъ Папой? Вопросъ о Пап у насъ даже и не ставится вовсе, и обращенъ ни во что. А между тмъ это "обособленiе" слишкомъ огромное и слишкомъ полное самыхъ необъят ныхъ и невмстимыхъ желанiй, чтобъ согласиться отказаться отъ нихъ ради мира всего мiра. Да и для чего, въ угоду чему отказаться? Ради человчества, что-ли? Оно давно уже считаетъ себя выше всего человчества. До сихъ поръ оно блудодйствовало лишь съ сильными земли и надялось на нихъ до послдняго срока. Но срокъ этотъ при шелъ теперь, кажется, окончательно и римское католичество несомннно броситъ властителей земныхъ, которые впрочемъ сами ему измнили и давно уже въ Европ затяли на него всеобщую травлю, а теперь, въ наши дни, уже окончательно организовавшуюся. Чтожь, рим ское католичество и не такiе повороты продлывало: разъ, когда надо было, оно, незадумавшись, продало Христа за земное владнiе. Провоз гласивъ, какъ догматъ, "что христiанство на земл удержаться не мо жетъ безъ земнаго владнiя Папы", оно тмъ самымъ провозгласило Христа новаго, на прежняго не похожаго, прельстившагося на третье дьяволово искушенiе, на царства земныя: "Все сiе отдамъ теб, поклони ся мн"! О, я слышалъ горячiя возраженiя на эту мысль;

мн возражали, что вра и образъ Христовъ и понын продолжаютъ еще жить въ серд цахъ множества католиковъ во всей прежней истин и во всей чистот.

Это несомннно такъ, но главный источникъ замутился и отравленъ безвозвратно. Къ тому же Римъ слишкомъ еще недавно провозгласилъ свое согласiе на третье дьяволово искушенiе въ вид твердаго догмата, а потому всхъ прямыхъ послдствiй этого огромнаго ршенiя намъ еще замтить нельзя было. Замчательно, что провозглашенiе этого догмата, это открытiе "всего секрета", произошло именно въ то самое мгновенiе, когда объединенная Италiя стучалась уже въ ворота Рима. У насъ многiе тогда надъ этимъ смялись: "сердитъ да не силенъ"... Только на врядъ ли не силенъ. Нтъ, такiе люди, способные на такiя ршенiя и по вороты, не могутъ умереть безъ боя. Возразятъ, что это и всегда такъ было въ католичеств, по крайней мр подразумвалось, и что стало быть вовсе не было никакого переворота. Да, но всегда былъ секретъ:

Папа много вковъ длалъ видъ, что доволенъ крошечнымъ владньицемъ своимъ, Папскою Областью, но все это лишь единственно для аллегорiи;

главное же въ томъ, что въ этой аллегорiи неизмнно таилось зерно главной мысли, съ несомннной и всегдашней надеждой Папства, что зерно это разовьется въ будущемъ въ пышное древо и оснитъ имъ всю землю. И вотъ, въ самое послднее мгновенiе, когда отнимали отъ него послднюю десятину его земнаго владнiя, владыка католичества, видя смерть свою, вдругъ возстаетъ и изрекаетъ всю правду о себ всему мiру: "Это вы думали, что я только титуломъ госу даря папской области удовольствуюсь? Знайте же, что я всегда считалъ себя владыкой всего мiра и всхъ царей земныхъ, и не духовнымъ толь ко, а земнымъ, настоящимъ ихъ господиномъ, властителемъ и императо ромъ. Это я — царь надъ царями и господинъ надъ господствующими, и мн одному принадлежатъ на земл судьбы, времена и сроки;

и вотъ я всемiрно объявляю это теперь въ догмат моей непогршимости". Нтъ, тутъ сила;

это величаво, а не смшно;

это — воскрешенiе древней рим ской идеи всемiрнаго владычества и единенiя, которая никогда и не уми рала въ римскомъ католичеств;

это Римъ Юлiана-Отступника, но не побжденнаго, а какъ бы побдившаго Христа въ новой и послдней битв. Такимъ образомъ продажа истиннаго Христа за царства земныя совершилась.

И въ Римскомъ католичеств она совершится и закончится и на дл. Повторяю, у этой страшной армiи слишкомъ вострые глаза, чтобы не разглядть, наконецъ, гд теперь настоящая сила, на которую-бы ей опереться. Потерявъ союзниковъ царей, католичество несомннно бро сится къ демосу. У него десятки тысячъ соблазнителей, премудрыхъ, ловкихъ, сердцевдовъ и психологовъ, дiалектиковъ и исповдниковъ, а народъ всегда и везд былъ прямодушенъ и добръ. Къ тому же во Францiи, а теперь такъ даже и во многихъ мстахъ Европы, народъ хоть и ненавидитъ вру, и презираетъ ее, но все же Евангелiя не знаетъ совсмъ, по крайней мр во Францiи. Вс эти сердцевды и психологи бросятся въ народъ и понесутъ ему Христа новаго, уже на все согла сившагося, Христа объявленнаго на послднемъ римскомъ нечестивомъ собор. "Да, друзья и братья наши, скажутъ они, все объ чемъ вы хло почете, — все это есть у насъ для васъ въ этой книг давно уже, и ваши предводители все это украли у насъ. Если же до сихъ поръ мы говорили вамъ немного не такъ, то это потому лишь, что до сихъ поръ вы были еще какъ малыя дти и вамъ рано было узнавать истину, но теперь пришло время и вашей правды. Знайте-же, что у Папы есть ключи Свя таго Петра и что вра въ Бога есть лишь вра въ Папу, который на земл самимъ Богомъ поставленъ вамъ вмсто Бога. Онъ непогршимъ и дана ему власть божеская и онъ владыка временъ и сроковъ;

онъ ршилъ теперь, что насталъ и вашъ срокъ. Прежде главная сила вры состояла въ смиренiи, но теперь пришелъ срокъ смиренiю, и Папа иметъ власть отмнить его, ибо ему дана всякая власть. Да, вы вс братья и самъ Христосъ повеллъ быть всмъ братьями;

если же старшiе братья ваши не хотятъ васъ принять къ себ какъ братьевъ, то возьмите палки и сами войдите въ ихъ домъ и заставьте ихъ быть вашими братья ми силой. Христосъ долго ждалъ, что развратные старшiе братья ваши покаются, а теперь онъ самъ разршаетъ вамъ провозгласить: "Frater nit ou la mort", (Будь мн братомъ или голову долой)! Если братъ твой не хочетъ раздлить съ тобой пополамъ свое имнiе, то возьми у него все, ибо Христосъ долго ждалъ его покаянiя, а теперь пришелъ срокъ гнва и мщенiя. Знайте тоже, что вы безвинны во всхъ бывшихъ и бу дущихъ грхахъ вашихъ, ибо вс грхи ваши происходили лишь отъ вашей бдности. И если вамъ уже возвщали про это, еще прежде, ваши бывшiе предводители и учители, то знайте, что хоть они и правду вамъ говорили, но власти не имли вамъ возвщать ее раньше срока, ибо власть эту иметъ одинъ только Папа отъ самого Бога, а доказательство въ томъ, что эти учители ваши ни до чего васъ путнаго не довели, кром казней и пущихъ бдствiй, и что всякое начинанiе ихъ погибало само собой;

да къ тому же они вс мошенничали, чтобъ, опираясь на васъ, показаться сильными и потомъ продать себя подороже врагамъ вашимъ.

А Папа васъ не продастъ, потому что надъ нимъ нтъ сильнйшаго, и самъ онъ первый изъ первыхъ, только вруйте, да и не въ Бога, а толь ко въ Папу и въ то, что лишь онъ одинъ есть царь земной, а прочiе должны исчезнуть, ибо и имъ срокъ пришелъ. Радуйтесь-же теперь и веселитесь, ибо теперь наступилъ рай земной, вс вы станете богаты, а черезъ богатство и праведны, потому что вс ваши желанiя будутъ исполнены и у васъ будетъ отнята всякая причина ко злу". Слова эти льстивыя, но безъ сомннiя демосъ приметъ предложенiе: онъ раз глядитъ въ неожиданномъ союзник объединяющую великую силу, на все соглашающуюся и ни чему не мшающую, силу дйствительную и историческую, вмсто предводителей мечтателей и спекулянтовъ, въ практическiя способности которыхъ, а иногда и въ честность, онъ и те перь сплошь да рядомъ не вруетъ. Тутъ же вдругъ и точка приложенiя силы готова и рычагъ даютъ въ руки, стоитъ лишь налечь всей массой и повернуть. А народъ-ли не повернетъ, онъ-ли не масса? А въ довершенiе ему даютъ опять вру и успокоиваютъ тмъ сердца слиш комъ многихъ, ибо слишкомъ многiе изъ нихъ давно уже чувствовали тоску безъ Бога...

Я уже разъ говорилъ обо всемъ этомъ, но говорилъ мелькомъ въ роман. Пусть мн простятъ мою самонадянность, но я увренъ, что все это несомннно осуществится въ западной Европ, въ той или дру гой форм, т. е., католичество бросится въ демократiю, въ народъ и ос тавитъ царей земныхъ за то, что т сами его оставили. Вс власти въ Европ тоже его презираютъ, потому что оно на видъ теперь слишкомъ бдно и слишкомъ побждено, но все же не представляютъ его себ въ такомъ комическомъ вид и положенiи, въ какомъ, столь простодушно, представляется оно нашимъ политическимъ публицистамъ. А однако, не сталъ бы, напримръ, Бисмаркъ такъ преслдовать его, если-бъ не по чувствовалъ въ немъ страшнаго, ближайшаго и скораго врага въ буду щемъ. Князь Бисмаркъ человкъ слишкомъ гордый, чтобъ напрасно тратить столько силы съ комически безсильнымъ врагомъ. Но папа сильне его. Повторяю: теперь папство есть, можетъ быть, самое страш ное "обособленiе" изъ всхъ грозящихъ миру всего мiра. А грозитъ миру многое. И никогда еще Европа не была начинена такими элементами вражды, какъ въ наше время. Точно все подкопано и начинено порохомъ и ждетъ только первой искры...

"Да намъ-то что? Это все тамъ въ Европ, а не у насъ?" А намъ то, что къ намъ же вдь и застучится Европа и закричитъ, чтобъ мы шли спасать ее, когда пробьетъ послднiй часъ ея "теперешнему порядку вещей". И она потребуетъ нашей помощи какъ бы по праву, потребуетъ съ вызовомъ и приказанiемъ;

она скажетъ намъ, что и мы Европа, что и у насъ стало быть такой же точно "порядокъ вещей", какъ и у нихъ, что не даромъ же мы подражали имъ двсти лтъ и хвастались, что мы ев ропейцы, и что, спасая ее, мы, стало быть, спасемъ и себя. Конечно, мы можетъ быть и не расположены-бы были ршить дло единственно въ пользу одной стороны, но подъ силу-ли намъ будетъ такая задача и не отвыкли-ль мы давно отъ всякой мысли о томъ, въ чемъ заключается наше настоящее "обособленiе", какъ нацiи, и въ чемъ настоящая наша роль въ Европ? Мы не только не понимаемъ теперь подобныхъ вещей, но и вопросовъ такихъ не допускаемъ, и слушать объ нихъ считаемъ за глупость и за отсталость нашу. И если дйствительно Европа постучит ся къ намъ за тмъ, чтобъ мы вставали и шли спасать ея l'Ordre, то мо жетъ быть тогда-то лишь въ первый разъ мы и поймемъ, вс вдругъ ра зомъ, до какой степени мы все время не похожи были на Европу, не смотря на все двухсотлтнее желанiе и мечты наши стать Европой, доходившiя у насъ до такихъ страстныхъ порывовъ. А пожалуй не пой мемъ и тогда, ибо будетъ поздно. А если такъ, то ужь, конечно, не пой мемъ и того, чего Европ отъ насъ надо, чего она у насъ проситъ и чмъ дйствительно мы могли бы помочь ей? И не пойдемъ-ли мы напротивъ усмирять врага Европы и ея порядка тмъ же самымъ желзомъ и кро вью, какъ и князь Бисмаркъ? О, тогда, въ случа такого подвига, мы уже смло могли бы поздравить себя вполн европейцами.

Но все это впереди, все это такiя фантазiи, а теперь все такъ ясно, ясно!

ГЛАВА ВТОРАЯ.

I.

Донъ-Карлосъ и серъ Уаткинъ.

Опять признаки "начала конца".

Я съ большимъ любопытствомъ прочелъ о възд Донъ-Карлоса въ Англiю. Всегда говорятъ, что дйствительность скучна, однообразна;

чтобы развлечь себя прибгаютъ къ искусству, къ фантазiи, читаютъ романы. Для меня, напротивъ: что можетъ быть фантастичне и неожиданне дйствительности? Что можетъ быть даже невроятне иногда дйствительности? Никогда романисту не представить такихъ невозможностей, какъ т, которыя дйствительность представляетъ намъ каждый день тысячами, въ вид самыхъ обыкновенныхъ вещей.

Иного даже вовсе и не выдумать никакой фантазiи. И какое преимуще ство надъ романомъ! Попробуйте, сочините въ роман эпизодъ, хоть съ присяжнымъ повреннымъ Куперникомъ, выдумайте его сами и критикъ въ слдующее же воскресенье, въ фельетон, докажетъ вамъ ясно и непобдимо, что вы бредите и что въ дйствительности этого никогда не бываетъ и, главное, никогда и не можетъ случиться, по тому-то и по то му-то. Кончится тмъ, что вы сами со стыдомъ согласитесь. Но вотъ вамъ приносятъ "Голосъ" и вдругъ въ немъ вы читаете весь эпизодъ объ нашемъ стрлк и — и что-же: сначала вы читаете съ удивленiемъ, съ ужаснымъ удивленiемъ, даже такъ, что пока читаете, вы ничему не врите;

но чуть вы прочитали до послдней точки, вы откладываете га зету и вдругъ, сами не зная почему, разомъ говорите себ: "да, все это непремнно такъ и должно было случиться". А иной такъ даже приба витъ: "я это предчувствовалъ". Почему такая разница въ впечатлнiяхъ отъ романа и отъ газеты — не знаю, но такова ужь привилегiя дйствительности.

Донъ-Карлосъ, спокойно и торжественно възжающiй гостемъ въ Англiю, посл крови и рзни "во имя Короля, Вры и Богородицы" — вотъ еще фигура, вотъ еще обособленiе! Ну можно-ли выдумать что нибудь подобное самому? Кстати, помните-ли вы эпизодъ, два года на задъ, съ графомъ Шамборомъ (Генрихъ V)? Это — тоже король, леги тимистъ и тоже отыскивалъ свой престолъ во Францiи, въ одно и то же время, какъ Донъ-Карлосъ въ Испанiи. Они даже могутъ считаться другъ другу родственниками, одной фамилiи и одного корня, но какая разница! Одинъ — твердо замкнувшiйся въ своихъ убжденiяхъ, фигура меланхолическая, изящная, человчная. Графъ Шамборъ, въ самый ро ковой моментъ, когда дйствительно могъ стать королемъ (конечно на мгновенiе), — не прельстился ничмъ, не отдалъ своего "благо знаме ни" и тмъ доказалъ, что онъ великодушный и истинный рыцарь, почти Донъ-Кихотъ, древнiй рыцарь съ обтомъ цломудрiя и нищеты, дос тойная фигура, чтобъ величаво заключить собою свой древнiй родъ ко ролей. (Величаво и только разв капельку смшно, но безъ смшного и не бываетъ жизни). Онъ отвергъ власть и тронъ единственно потому, что хотлъ стать королемъ Францiи не для себя только, а для ея же спасенiя, а такъ какъ по его взгляду, спасенiе не согласовалось съ ус тупками, которыя отъ него требовались (уступками очень возможными), то онъ и не захотлъ царствовать. Какая разница съ недавнимъ Напо леономъ, пройдохой и пролетарiемъ, общавшимъ все, отдававшимъ все и надувшимъ всхъ, только чтобъ достигнуть власти. Я сейчасъ прирав нялъ графа Шамбора къ Донъ-Кихоту, но я выше похвалы не знаю. Кто это, Гейне что-ли, разсказывалъ, какъ онъ, ребенкомъ, плакалъ, обли ваясь слезами, когда, читая Донъ-Кихота, дошелъ до того мста, какъ побдилъ его презрнный и здравомыслящiй цирюльникъ Самсонъ Ка раско. Во всемъ мiр нтъ глубже и сильне этого сочиненiя. Это пока послднее и величайшее слово человческой мысли, это самая горькая иронiя, которую только могъ выразить человкъ, и если бъ кончилась земля, и спросили тамъ, гд-нибудь, людей: "Что вы, поняли ли вашу жизнь на земл и что объ ней заключили?" — то человкъ могъ бы мол ча подать Донъ-Кихота: "Вотъ мое заключенiе о жизни и — можете-ли вы за него осудить меня?" Я не утверждаю, что человкъ былъ бы правъ, сказавъ это, но...

Донъ Карлосъ, родственникъ графа Шамбора, тоже рыцарь, но въ этомъ рыцар виденъ Великiй Инквизиторъ. Онъ пролилъ рки крови ad majorem gloriam Dei,1 и во имя Богородицы, кроткой молельщицы за людей, "скорой заступницы и помощницы", какъ именуетъ ее народъ нашъ. Ему тоже, какъ и графу Шамбору, длали предложенiя, — и онъ тоже отвергъ ихъ. Это, кажется, случилось вскор посл Бильбао и сей часъ посл его большой побды, когда въ сраженiи погибъ главнокомандующiй мадритской армiи. Тогда къ нему засылали узнать изъ Мадрита: "Что бы онъ сказалъ, если-бъ его впустили въ Мадритъ, и не дастъ-ли онъ хоть какой нибудь програмки для возможнаго начатiя къ вящей слав божьей (лат.).

переговоровъ"? Но онъ надменно отклонилъ всякую мысль о перегово рахъ, и, конечно, не изъ одной надменности, а тоже изъ глубоко засвшаго въ душ принципа: не могъ онъ признать въ засылавшихъ воюющей стороны, и не могъ онъ, "Король", входить въ какiя бы то ни было соглашенiя съ "революцiей!" Сжато, полусловомъ, но ясно, онъ далъ знать, что "король самъ знаетъ, что надо ему сдлать, когда дос тигнетъ своей столицы", и больше ничего не прибавилъ. Отъ него разумется, тотчасъ же отвернулись и въ скорости позвали короля Аль фонса. Благопрiятная минута была потеряна, но онъ продолжалъ вое вать;

онъ писалъ манифесты высокимъ и величавымъ слогомъ, и самъ, первый, въ нихъ врилъ вполн;

онъ надменно и величаво разстрливалъ своихъ генераловъ "за измну" и усмирялъ бунты своихъ измучившихся солдатъ и, надо ему отдать справедливость какъ воину, — воевалъ до самаго послдняго вершка земли. Теперь онъ, узжая изъ Францiи въ Англiю, объявилъ въ мрачномъ и гордомъ письм къ фран цузскимъ друзьямъ своимъ, что "доволенъ ихъ службой и поддержкой, что служа ему, они служили себ и что онъ всегда готовъ опять обна жить свой мечъ на призывъ несчастной страны своей". Не безпокойтесь, онъ еще явится. Кстати, этимъ письмомъ къ "друзьямъ" хоть капельку да объясняется загадка: на какiя средства и на чьи деньги этотъ ужас ный человкъ (молодой и прекрасный, говорятъ, собой) такъ долго и упорно могъ вести войну? Друзья то, стало быть, и сильны и многочис ленны. Кто бы такiе? Вроятне всего, что его наиболе поддерживала католическая церковь, какъ послднюю свою надежду изъ королей. А то никакiе друзья не могли бы собрать ему столько миллiоновъ.

Замтьте, что этотъ человкъ, гордо и рзко отвергнувшiй всякое соглашенiе съ "революцiей", похалъ въ Англiю и отлично зналъ прежде, что подетъ искать гостепрiимства въ этой свободомыслящей и вольной стран, революцiонной — по его понятiямъ;

какое однако совмщенiе понятiй! И вотъ, при възд его въ Англiю и случился съ нимъ маленькiй, но характерный эпизодъ. Слъ онъ въ Булони на пароходъ, чтобъ высадиться въ Фокстон;

но на этомъ же пароход хали въ Англiю тоже гости, члены Булонскаго муниципалитета, приглашенные англичанами на мирное торжество открытiя новой желзнодорожной станцiи въ Фокстон. Этихъ гостей, въ числ которыхъ былъ и депу татъ отъ департамента Па-де-Кале, ожидала на англiйскомъ берегу, чтобъ привтствовать ихъ, толпа англичанъ, власти, нарядныя дамы, корпорацiи и депутацiи разныхъ обществъ съ знаменами и съ музыкой.

Тутъ случился одинъ членъ парламента, серъ Эдуардъ Уаткинъ, въ сопровожденiи двухъ другихъ членовъ парламента. Узнавъ, что между пасажирами прибылъ Донъ-Карлосъ, онъ мигомъ пошелъ къ нему пред ставиться и засвидтельствовать свое почтенiе;

онъ проводилъ его со всею вжливостью до станцiи и усадилъ въ вагонъ въ отдльное закры тое купе. Но остальная публика была не такъ вжлива;

при вид Донъ Карлоса, когда онъ проходилъ и садился въ вагонъ, раздались свистки и шиканье. Такое поведенiе соотечественниковъ глубоко оскорбило Сера Уаткина. Онъ, впрочемъ, самъ это описалъ въ газет и по возможности смягчилъ отзывъ о невжливомъ прiем "гостя". Онъ разсказываетъ, что всему виною лишь одинъ нечаянный случай, а то все обошлось бы иначе:

.... "Въ минуту (повствуетъ онъ), когда мы входили на платфор му и Донъ Карлосъ приподнималъ шляпу въ отвтъ на возгласы нсколькихъ человкъ, привтствовавшихъ его, втеръ развилъ знамя ассоцiацiи Old jellows и на этомъ знамени появилось изображенiе Милосердiя, покровительствующаго дтямъ, съ девизомъ: "Не забудьте вдовъ и сиротъ"! Эффектъ былъ быстрый и поразительный: въ толп раздался ропотъ, но онъ выражалъ скоре печаль чмъ порывы гнва.

Хоть я и сожалю о происшедшемъ, но долженъ сказать, что ни одинъ народъ, собравшiйся на веселое празднество, и внезапно очутившiйся лицомъ къ лицу съ главнымъ актеромъ кровопролитной и братоубiйственной войны, не выказалъ бы столько вжливости, сколько выказало оной громадное большинство Фокстонской публики".

Какая своеобразность взгляда, какая твердость своего мннiя и ка кая ревнивая гордость за свой народъ! Можетъ быть многiе изъ нашихъ либераловъ сочли бы поведенiе Сера Уаткина чуть не за низость, за низкiя чувства заискиванiя передъ знаменитымъ человкомъ, за мелкое вылзанiе впередъ. Но серъ Уаткинъ думаетъ не по нашему: О, онъ и самъ знаетъ, что прiхавшiй гость есть главный актеръ кровопролитной и братоубiйственной войны;

но встрчая его, онъ, тмъ самымъ, удовле творяетъ свою патрiотическую гордость и изо всхъ силъ служитъ Англiи. Протягивая руку обагренному кровью тирану, отъ имени Англiи и въ сан члена парламента, онъ тмъ какъ бы говоритъ ему: "Вы дес потъ, тиранъ, а все-таки пришли же въ страну свободы искать въ ней убжища;

того и ожидать было надо;

Англiя принимаетъ всхъ и нико му не боится давать убжище: entre et sortie libres;

2 милости просимъ".

И не одна невжливость "малой части собравшейся публики" огорчила его, а и то, что въ неудержимости чувства, въ свисткахъ и шикань онъ Тайные братья (англ.).

въздъ и выздъ свободный (франц.).

замтилъ промахъ противъ того собственнаго достоинства, какое долж но быть неотмнно у каждаго истиннаго англичанина. Пусть тамъ, на континент и во всемъ человчеств, считается даже прекраснымъ, если народъ не сдерживаетъ оскорбленнаго чувства и публично клеймитъ злодя презрньемъ и свистками, будь онъ даже гость этого народа;

но все это годится для какихъ нибудь тамъ парижанъ или нмцевъ: англи чанинъ обязанъ вести себя иначе. Въ подобныя минуты онъ долженъ быть хладнокровенъ какъ джентльменъ и не высказывать своего мннiя.

Гораздо лучше будетъ если гость ничего не узнаетъ о томъ, что о немъ думаютъ встрчающiе;

а всего бы лучше еслибъ каждый стоялъ непод вижно, заложивъ за спину руки, какъ прилично англичанину, и глядлъ на прибывшаго взглядомъ полнымъ холоднаго достоинства. Нсколько вжливыхъ возгласовъ, но вполголоса и умренно, ничему тоже не помшали бы: гость тотчасъ же различилъ бы, что это лишь обычай и этикетъ, а что собственно волненiя онъ не могъ у насъ возбудить ника кого, будь онъ хоть семи пядей во лбу. А теперь, какъ закричали и за свистали, гость и подумаетъ, что это лишь безсмысленная уличная чернь, какъ и на континент". Кстати, вспомнился мн теперь одинъ премилый анекдотъ, который я прочелъ недавно, гд и у кого не запомню, о маршал Себастьяни и объ одномъ англичанин, еще въ начал столтiя, при Наполеон I-мъ. Маршалъ Себастьяни, важное тогда лицо, желая обласкать одного англичанина, которые вс были тогда въ загон, потому что безпрерывно и упорно воевали съ Наполеономъ, сказалъ ему съ любезнымъ видомъ, посл многихъ похвалъ его нацiи:

— Если-бъ я не былъ французомъ, то желалъ бы стать англичани номъ.

Англичанинъ выслушалъ, но, ни мало не тронутый любезностью, тотчасъ отвтилъ:

— А если-бъ я не былъ англичаниномъ, то я все-таки пожелалъ бы стать англичаниномъ.

Такимъ образомъ, въ Англiи вс англичане и вс одинаково ува жаютъ себя, можетъ быть единственно за то, что они англичане. Ужь одного этого бы, кажется, довольно для крпкой связи и для единенiя людей въ стран этой: крпокъ пучокъ. И однако, на дл, тамъ то же самое, что и везд въ Европ: страстная жажда жить и потеря высшаго смысла жизни. Приведу здсь, тоже въ вид примра оригинальности, взглядъ одного англичанина на свою вру, протестантизмъ. Вспомнимъ, что англичане, въ огромномъ большинств, народъ въ высшей степени религiозный: они жаждутъ вры и ищутъ ее безпрерывно, но, вмсто религiи, не смотря на государственную "англиканскую" вру, разсыпаны на сотни сектъ. Вотъ что говоритъ Сидней Доббель въ недавней стать своей: "мысли объ искусств философiи и религiи":

"Католицизмъ великъ, прекрасенъ, премудръ и могучъ, — онъ са мое устойчивое, самое благоразмрное изъ зданiй, какiя воздвигалъ человкъ, но онъ не воспитателенъ и вслдствiе того обреченъ на смерть;

мало того, повиненъ смерти, ибо причиняетъ вредъ, и тмъ больше вреденъ, чмъ совершенне его устройство. Протестантизмъ узокъ, безобразенъ, безстыденъ, неразуменъ, непослдователенъ, несо гласенъ самъ съ собой;

это вавилонъ словопренiя и буквальности, это — клубъ состязанiя полумыслящихъ педантовъ, полуграмотныхъ генiевъ и неграмотныхъ эгоистовъ всякаго рода, это — колыбель притворства и фанатизма;

это — сборное праздничное мсто для всхъ вольноприхо дящихъ безумцевъ. Но онъ воспитателенъ и, вслдствiе того ему суж дено жить. Мало того: его слдуетъ питать и устраивать, окружать за ботой и отстаивать въ борьб, какъ необходимую потребность sine qua non, духовной жизни для человка".

Какое самое невозможное сужденiе! А между тмъ тысячи европей цевъ ищутъ своего спасенiя въ такихъ же заключенiяхъ. Въ самомъ дл, здорово ли то общество, въ которомъ серьезно и съ такимъ жа ромъ выставляются такiе выводы о духовныхъ требованiяхъ челов ческихъ? "Протестантизмъ, видите ли, дикъ, безобразенъ, безстыденъ, узокъ и глупъ, но онъ воспитателенъ, а потому надо его сохранять и отстаивать!" Во-первыхъ, что за утилитаризмъ въ такомъ дл и въ та комъ вопрос? Дло, которому должно быть все подчинено (если дйствительно Сидней Доббель хлопочетъ о вр) — это дло, напро тивъ, разсматривается лишь единственно съ точки зрнiя его полезно сти англичанину. И ужь, конечно, такой утилитаризмъ стоитъ той не воспитательной замкнутости и законченности католичества, за которую этотъ протестантъ такъ его проклинаетъ. И не похожи ли такiя слова на иные отзывы тхъ "глубокихъ политическихъ и государственныхъ мыс лителей" всхъ странъ и народовъ, изрекающихъ иногда премудрыя изрченiя въ род слдующихъ: "Бога нтъ, разумется, и вра вздоръ, но религiя нужна для чернаго народа, потому что безъ нея его не сдер жать". Въ томъ разв разница, что въ этомъ мннiи государственнаго мудреца, въ основ, холодный и жестокосердый развратъ, а Сидней Доббель — другъ человчества и хлопочетъ лишь о его прямой польз.

За то взглядъ на пользу драгоцненъ: вся польза въ томъ, видите ли, что отворены ворота настежъ для всякаго сужденiя и вывода;

и въ умъ и въ сердце — entrеe et sortie libres;

ничего не заперто, не ограждено и не закончено: плыви въ безбрежномъ мор и спасай себя самъ, какъ хочешь.

Сужденiе, впрочемъ, широкое, — широкое, какъ безбрежное море и ужь, конечно — "ничего въ волнахъ не видно";

за то нацiональное. О, тутъ глубокая искренность, но не правда ли, что эта искренность граничитъ какъ бы съ отчаянiемъ. Характеренъ тоже тутъ и прiемъ мышленiя, ха рактерно то, объ чемъ думаютъ, пишутъ и заботятся тамъ у себя эти лю ди: ну станутъ, напримръ, у насъ писать и заботиться наши публици сты о такихъ фантастическихъ предметахъ, да и ставить ихъ на такой высшiй планъ? Такъ что можно бы даже сказать, что мы, русскiе, люди съ гораздо боле реальнымъ, глубокимъ и благоразумнымъ взглядомъ, чмъ вс эти англичане. Но англичане не стыдятся ни своихъ убжденiй, ни нашего объ нихъ заключенiя;

въ чрезвычайной искренно сти ихъ встрчается иногда даже нчто глубоко-трогательное. Вотъ что, напримръ, передавалъ мн одинъ наблюдатель, особенно слдящiй за этимъ въ Европ, о характер иныхъ, уже совершенно атеистическихъ ученiй и толковъ въ Англiи:

"Вы входите въ церковь, — служба благолпная, богатыя ризы, ка дила, торжественность, тишина, благоговнiе молящихся. Читается Библiя, вс подходятъ и лобызаютъ святую книгу со слезами, съ любо вью. И что же? Это Церковь — атеистовъ. Вс молящiеся не врятъ въ Бога;

непремнный догматъ, непремнное условiе для вступленiя въ эту Церковь — атеизмъ. Зачмъ же они цлуютъ Библiю, благоговйно вы слушиваютъ чтенiе ея и плачутъ надъ нею? А затмъ что, отвергнувъ Бога, они поклонились "Человчеству". Они врятъ теперь въ Человчество, они обоготворили и обожаютъ Человчество. А что было человчеству дороже этой святой книги въ продолженiи столькихъ вковъ? Они преклоняются теперь предъ нею за любовь ея къ человчеству и за любовь къ ней человчества. Она благодтельствовала ему столько вковъ, она какъ солнце свтила ему, изливала на него силу и жизнь;

и "хоть смыслъ ея теперь и утраченъ", но любя и боготворя человчество, — они не могутъ стать неблагодар ными и забыть ея благодянiя ему"...

Въ этомъ много трогательнаго и много энтузiазма. Тутъ дйствительное обоготворенiе человчества и страстная потребность проявить любовь свою;

но какая однакоже жажда моленiя преклоненiя, какая жажда Бога и Вры у этихъ атеистовъ и сколько тутъ отчаянiя, какая грусть, какiя похороны вмсто живой, свтлой жизни, бьющей свжимъ ключомъ молодости, силы и надежды! Но похороны ли или но вая грядущая сила, это еще для многихъ вопросъ. Позволю себ сдлать выписку изъ одного моего недавняго романа: "Подростокъ". Объ этой "Церкви Атеистовъ" я узналъ лишь надняхъ, гораздо позже того, какъ я окончилъ и напечаталъ романъ мой. У меня тоже объ Атеизм — но это лишь мечта одного изъ русскихъ людей нашего времени, сороковыхъ го довъ, бывшихъ помщиковъ-прогрессистовъ, страстныхъ и благород ныхъ мечтателей рядомъ съ самою великорусскою широкостью жизни на практик. Самъ этотъ помщикъ, — тоже безъ всякой вры и тоже обо жаетъ человчество, "какъ и слдуетъ русскому прогрессивному человку". Онъ высказываетъ мечту свою о будущемъ человчеств, ко гда уже изчезнетъ въ немъ всякая идея о Бог, что, по его понятiямъ, несомннно случится на всей земл.

"Я представляю себ, мой милый, началъ онъ съ задумчивою улыбкою: — что бой уже кончился и борьба улеглась. Посл проклятiй, комьевъ грязи и свистковъ, настало затишье, и люди остались одни, какъ желали: великая прежняя идея остави ла ихъ;

великiй источникъ силъ, до сихъ поръ, питавшiй ихъ, отходилъ какъ велича вое, зовущее солнце, но это былъ уже какъ бы послднiй день человчества. И люди вдругъ поняли, что они остались совсмъ одни, и разомъ почувствовали великое си ротство. Милый мой мальчикъ, я никогда не могъ вообразить себ людей неблаго дарными и оглупвшими. Осиротвшiе люди тотчасъ стали бы прижиматься другъ къ другу тсне и любовне;

они схватились бы за руки, понимая, что теперь лишь они одни составляютъ все другъ для друга. Исчезла бы великая идея безсмертiя, и приходилось бы замнить ее;

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.