WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«. М. ДОСТОЕВСКIЙ. ...»

-- [ Страница 3 ] --

«Охота теб съ эвтимъ народомъ толковать! Сипы! На её таперича мст другая порадовалась бы! такъ бы ихъ облистила, приняла–бъ, и себ то припентъ принесла и брату угодила!» И наконецъ, когда эта не­ счастная подсыпаетъ соннаго зелья Мaш, сговорясь съ купчишкой, чт­ объ въ безчувствiи изнасиловать бдную честную Машу, и потомъ когда лзетъ на печь смотрть заснула–ли жертва — она длаетъ все это злодйство не только безъ сознанiя зла, но вполн убжденная, что длаетъ этой Маш, прежней подруг своей, добро, благодянiе, за ко­ торое та, спустя, благодарить будетъ. Въ пятомъ акт, въ послдней ужасной катастроф — ни отчаянiе Маши, отца ея, жениха, ни убiйство, готовое совершиться, — ничто не смущаетъ ее;

да и сердца совсмъ у ней нтъ, — гд же было развиться ему? Она пожимаетъ плечами и го­ воритъ свое любимое слово: «необразованность»! Авторъ не забылъ это­ го восклицанiя доканчивая послднюю художественную черту этого типа. Трагическая судьба! человческое существо обращено въ какого то гнилаго червячка и совершенно довольно собой и жалкимъ своимъ кругозоромъ.

Тутъ среда, тутъ fatum, эта несчастная не виновата и вы понимаете это, но вотъ другой типъ — самый полный въ драм — типъ развратна­ го испитого, плюгаваго фабричнаго парня, брата Маши, продающаго по­ томъ сестру купчишк за триста рублей и за бархатную поддёвку, — это, о, это уже типъ изъ виновныхъ «пожертвованнаго» поколнiя. Тутъ уже не одна среда. Правда, обстановка таже и таже среда: пьянство, разлагающаяся семья и фабрика. Но этотъ не простодушно, какъ Матре­ ша, увровалъ въ развратъ. Онъ не простодушно подлъ, какъ она, а съ любовью, онъ въ подлость привнесъ своего. Онъ понимаетъ, что раз­ вратъ есть развратъ и знаетъ что такое неразвратъ;

но развратъ онъ по­ любилъ сознательно, а честь презираетъ. Онъ уже сознательно отрица­ етъ старый порядокъ семьи и обычая;

онъ глупъ и тупъ, это правда, но въ немъ какой–то энтузiазмъ плотоугодiя и самаго подлаго, самаго ци­ ническаго матерiализма. Это уже не просто червячекъ, какъ Матреша, въ которой все такое маленькое и изсохшее. Онъ стоитъ на деревенской мiрской сходк и вы чувствуете, что онъ ничего уже въ ней не понима­ етъ и не можетъ понимать, что онъ уже не отъ «мiра сего» и съ нимъ разорвалъ окончательно. Онъ продаетъ сестру безо всякаго угрызенiя совсти и на утро является въ отцовскую избу, на сцену отчаянiя, въ бархатной поддёвк и съ новой гармонiей въ рукахъ. Есть пунктъ, въ который онъ вритъ какъ въ всемогущество;

это — водка. Съ самой ту­ пой, но врной ухваткой онъ, передъ всякимъ начинанiемъ, — выстав­ ляетъ водку — горькую мужикамъ и сладкую бабамъ, увренный, что все по его сдлается и что водка все можетъ. Въ немъ, къ полнот иронiи, въ изображенiи его, рядомъ съ полнымъ цинизмомъ уживается потребность — прежнихъ вжливыхъ манеръ, исконной деревенской «учливости». Прибывъ въ село и еще не повидавшись съ матерью, а засвъ въ кабак, онъ вжливо посылаетъ ей изъ кабака сладкой водки.

Когда онъ и Матреша привлекаютъ мать въ кабакъ, чтобъ, на свобод, выманить ея позволенiе продать родную дочь купцу на изнасильничанiе, онъ вжливо выставляетъ прежде всего сладкой водки и указывая на мсто, говоритъ: «пыжалте, мамынька–съ», и та очень довольна «учли­ востью». Нашего автора упрекали иные, читавшiе первый актъ, за слиш­ комъ ужъ натуральный мужицкiй языкъ, утверждая что онъ могъ бы быть боле литературнымъ. Этой натуральностiю языка и мы недо­ вольны;

все должно быть художественно. Но прочтя внимательно, про­ чтя другой разъ драму, вы невольно согласитесь, что невозможно было измнить языкъ, въ иныхъ ея мстахъ по крайней мр, не ослабивъ ея характерности. Это «пыжалте, мамынька–съ» не могло быть измнено:

вышло бы не такъ подло. И замтьте, что эту гадкую, глупую пьющую старуху свою «мамыньку» сынокъ уважаетъ столько–же, сколько свою подошву.

Вотъ трагическiя слова отца этой семьи, пьющаго старика, про это «пожертвованное поколнiе»:

Захаръ (выпиваетъ стаканъ водки). Пьяницы! Вы таперь подумайте, други: си­ дитъ этта фабришный цлую недлю за станомъ, ноги–то, руки–то занмютъ, въ голов словно туману напущено! словно шальные вс! и виду–то челычьяго–то нтъ! Въ хоромин–то духота, стны голыя — не глядлъ бы! солнышко въ ино м­ сто не заглянетъ! только и видишь его што по праздникамъ! Ну, други, придетъ этта праздникъ: ты, ддъ, писанiе станешь читать, другой въ поле хлбъ поглядть пой­ детъ, аль въ лсъ;

аль къ пчеламъ, аль съ сусдями толковать — земство значитъ, аль сходка, аль о цнахъ хлбныхъ — скажи куда фабришному–то идтить? о чемъ ему говорить–то? у него все отмряно, да взвшено! Разв о томъ, што штрафы пи­ шетъ незнамо за што, да провизiю отпускаетъ гнилую, да за рублевый чай беретъ два съ полтиной, за ворота не пущаетъ, штобъ провизiю у него брали, да штобъ раз­ врату бол было! объ эвтомъ разв! ну, значитъ, одна и дорога въ кабакъ! одинъ разговоръ–отъ о водк да распутств.

Василiй. Это точно!

Захаръ. Вы подумайте, други, вдь тоже отдохнуть хоцца! тоже молодость! со­ берется хороводъ, псни, смхъ, — хожалый разгонитъ! ну вс гурьбой и въ кабакъ да трахтиръ! И пойдутъ толки о двкахъ, да кто кого перепьетъ! И глянь–ка што творится на фабрикахъ–то! двчонки 12 лтъ полюбовниковъ ищутъ! шпульники водку хлыщутъ что воду! на фабрик–то матершинничество, ахальничество — стонъ стоитъ, адъ кромшный! дти отъ большихъ займаются! На пагубу ребятъ своихъ мы туда отдаемъ! Есть ли хоша одна двка безъ распутства, одинъ парень не пьяни­ ца — на фабрикахъ–то!?

Но самая характерная изъ всхъ сценъ этой народной драмы — это третiй актъ, мiрская сходка. Сильная мысль положена въ этотъ эпизодъ поэмы. Эта сходка — это все, что осталось твердаго и краеугольнаго въ народномъ русскомъ стро, главная исконная связь его и главная буду­ щая надежда его, — и вотъ и эта сходка уже носитъ въ себ начало сво­ его разложенiя, уже больна въ своемъ внутреннемъ содержанiи! Вы ви­ дите что уже во многомъ — это лишь одна форма, но что внутреннiй духъ ея, внутренняя вковая правда ея пошатнулись — пошатнулись вмст съ зашатавшимися людьми.

На этой сходк происходитъ возмутительная неправда: вопреки обычаю и закону, единственнаго сына вдовы (Ивана, героя драмы) отда­ ютъ въ солдаты вмсто одного изъ богатой семьи тройниковъ, и, чт хуже всего, — это длается сознательно, съ сознательнымъ неува­ женiемъ къ правд и обычаю, длается за вино, за деньги. Тутъ даже и не подкупъ;

подкупъ бы еще ничего;

подкупъ можетъ быть преступ­ ленiемъ единичнымъ и исправимымъ. Нтъ, тутъ все почти выходитъ именно изъ сознательнаго неуваженiя къ себ, къ своему же суду, стало быть и къ собственному бытовому строю своему. Цинизмъ уже въ томъ проявляется, что противъ обычая и древняго правила, въ начал сходки, мiръ допускаетъ попойку: «Съ угарцемъ–то будетъ лучше судить», зубо­ скаля говорятъ предводители сходки. Половина этихъ собравшихся гра­ жданъ давно уже не вритъ въ силу мiрскаго ршенiя, а стало быть и въ необходимость его;

почти считаетъ за ненужную форму, которую всегда можно обойти. Можно и должно, вопреки правд и ради первой текущей выгоды. Еще немного пройдетъ и вы чувствуете, что умники понове со­ чтутъ всю эту церемонiю за одну лишь глупость, за одно лишь ненужное бремя, потому что мiрской приговоръ, что бы тамъ ни было, всегда со­ стоится такой, какого захочетъ богатый и сильный мiродъ, заправ­ ляющiй сходкой. Такъ ужъ лучше, вмсто пустой формалистики, прямо и перейти подъ власть этого мiрода. А онъ еще, вдобавокъ, и водкой бу­ детъ поить. Вы видите, что у большинства этихъ самоуправляющихся членовъ даже и предположенiе утратилось, что ршенiе ихъ могло бы быть произнесено вопреки воли сильнаго человка;

вс «ослабли»;

ожирли сердца;

всмъ хочется сладенькаго, матерiальной выгоды. Вс рабы уже по существу своему и даже представить не могутъ себ, какъ это можно ршить для правды, а не для собственной выгоды. Молодое поколнiе тутъ присутствуетъ и смотритъ на дло отцовъ не только безъ уваженiя, не только съ насмшкою, но какъ на устарлую дичь, именно какъ на глупую, ненужную форму, которая и держится–то всего лишь упрямствомъ двухъ–трехъ глупыхъ стариковъ, которыхъ, вдоба­ вокъ, всегда купить можно. Такъ стоитъ и такъ ведетъ себя на сходк Степанъ, тотъ испитой, плюгавый, пропившiйся паренекъ, который по­ томъ продаетъ сестру свою. Вс эти эпизоды этой мiрской сходки уда­ лись автору. И главное, Степанъ почти правъ въ томъ, что не только не понимаетъ ничего въ мiрской сходк, но что и нужнымъ не считаетъ ее понимать. Не могъ же онъ не видть, что на сходку уже допущено по­ стороннее влiянiе купчишки, который положилъ себ погубить Ваньку и отбить у него двку–невсту. Мiръ выпилъ его вино и допустилъ куп­ чишкина прикащика сказать себ въ слухъ, что безъ него, безъ купца– фабриканта, который фабричной работой имъ хлбъ даетъ, «вся бы во­ лость ваша по папертямъ церковнымъ нищенствовала, а что если приго­ ворятъ по его, то за это его степенство, купецъ, много штрафовъ народу проститъ». Дло, разумется, разршается въ пользу купца и Ваньку отдаютъ въ солдаты.

Тутъ на сходк (весьма разнообразной лицами и характерами) яв­ ляются два почти трагическiя лица;

одинъ — Наумъ Егоровъ, старикъ, уже двадцать лтъ сидящiй на первомъ мст на сходк и заправляющiй ею, и Степанида, мать Ивана. Наумъ Егорычъ — старикъ разумный, твердый, честный, съ высокой душой. На мiрской приговоръ онъ смот­ ритъ съ высшей точки. Для него это не просто сходка домохозяевъ въ такомъ–то сел;

нтъ, чувствомъ онъ возвысился до понятiя самаго ши­ рокаго: приговоръ хотя бы только сходки села его — для него какъ бы часть приговора всей крестьянской Россiи, которая лишь мiромъ и его приговоромъ вся держится и стоитъ. Но, увы, онъ слишкомъ разуменъ и не можетъ не видть наступившаго мiрскаго шатанiя и куда съ нкото­ раго времени мiръ потянулъ. Неправда, злодйства, конечно бывали и на прежнихъ сходкахъ, двадцать лтъ назадъ;

но неуваженiя къ сходк самихъ членовъ ея, неуваженiя къ собственному длу — не было, по крайней мр не возводимо было въ принципъ. Длали подлое, но знали что длаютъ подлое, а что есть хорошее;

теперь же не вруютъ въ хоро­ шее и даже въ необходимость его. Но все таки Наумъ, этотъ своего рода послднiй Могиканъ, продолжаетъ врить въ правду мipскую во что бы ни стало, чуть не насильно, — и въ этомъ трагизмъ его. Онъ форма­ листъ;

чувствуя что содержанiе ускользаетъ, онъ стоитъ тмъ крпче за форму. Видя что мiръ пьянъ, онъ попросилъ было отложить сходку, но когда закричали что съ «угарцемъ лучше судить» — онъ покоряется:

«мiръ ршилъ, противъ мiра нельзя идти». Онъ слишкомъ хорошо и съ страданiемъ понимаетъ про себя, что въ сущности наемный ихъ писа­ ришка, Леванидъ Игнатьичъ, значитъ все и что купцовъ прикащикъ ккъ прикажетъ сходк ршить, такъ она и ршитъ. Но старикъ все еще, пока время, хоть насильно да обманываетъ себя;

онъ прогоняетъ Леванида съ перваго мста и, какъ предсдатель сходки, читаетъ прика­ щику наставленiе за невжливыя слова его противъ мipa.

За Ваньку подымается нсколько правдивыхъ голосовъ, хвалятъ его, говорятъ что парень хорошiй, толковый, мiру нужный, что такого бы приберечь и вотъ вдругъ, между другими, раздается голосъ одной ста­ рой, хмльной головы: «Ну, онъ лучше всхъ — в его и въ рекруты!» Это уже насмшка надъ правдой сознательная, щегольство неправдой, игра... Самъ надъ собою шутитъ судья да еще въ такомъ дл какъ судь­ ба человческая! Наумъ слышитъ и конечно понимаетъ что кончается его «мiръ». Тутъ стоитъ мать Ивана. Это баба еще не старая, сильная, гордая. Давно уже осталась она молодой вдовой. Какъ вдову ее притс­ няли, ее мiръ обижалъ. Но она выдержала все, поправила домишко, под­ няла своего единственнаго ненагляднаго Ваню на радость, на утху себ и вотъ — слушаетъ теперь какъ мiръ отнимаетъ у нея послднюю наде­ жду, послднюю радость ея, сына. Наумъ Егорычъ, предчувствуя хмль­ ное, буявое ршенiе мipa, говоритъ поскорй Степанид: «Эхма, а длать не ча! мiръ сила! Проси Степанида, проси мiръ–отъ!» Но та не хочетъ просить. Та строптиво укоряетъ мiръ въ неправд, въ подкуп, въ пьяномъ ршенiи, въ зависти къ ея Ван. «Ты, Степанида, хуже мiръ–отъ злобишь!» тревожно восклицаетъ Наумъ. «Аль ты думаешь, Наумъ Егорычъ, отвчаетъ ему Степанида, кали–бъ я видла што тутъ законъ да совсть — тутъ водка! Кали–бъ я знала што тутъ умолить можно, да я колни свои стерла–бы о сырую землю, полъ–отъ вымыла– бъ въ изб слезьми своими, голову–бъ расшибла–бъ мiру кланяючись!

Да тутъ не упросишь, не умолишь! Раз ты не видишь, — тутъ все подстроено да подлажено! сгубятъ они, вороны, яснаго сокола, заклю­ ютъ! За водку продаете вы души–то свои — в кому вы молитесь — вод­ к! Кто больше поднесъ — тотъ васъ и купилъ. Обидлъ, вишъ ты, Ваня, купчину — а иль вы не знаете, што купчина–то пьяный лзъ по­ рочить невсту Ванюхину! Да вы эвто знаете! Водка–то купчины хоро­ ша! страмники вы, кровопивцы, и то въ вину поставили, что сироту без­ прiютнаго во дворъ взяла! Да не быть по вашему! не быть! посредствен­ никъ Ванюшу знаетъ — въ обиду не дастъ!» (быстро уходитъ) Эта гордая женщина — одно изъ очень удавшихъ нашему поэту лицо. Какъ хотите, господа, а это сильное мсто. Это, конечно, русская деревня, а лицо — простая баба, которая грамотно и говорить не уметъ, но ей Богу этотъ монологъ о стертыхъ колнкахъ, «еслибъ тутъ умолить было можно» — стоитъ многихъ высокихъ мстъ въ иныхъ тра­ гедiяхъ въ этомъ род. Тутъ нтъ классическихъ фразъ, красиваго язы­ ка, благо покрывала, чорныхъ горящихъ глазъ Рашели, но увряю васъ, еслибъ у насъ была наша Рашель, вы содрогнулись бы въ театр отъ этой сцены материнскаго проклятiя мiрскому суду, отъ всей этой не­ прикрашенной правды ея. Сцена кончается многозначительнымъ дви­ женiемъ — бгствомъ за правдой къ «посредственнику», съ жалобой ему на мiрской приговоръ, а это тяжелое пророчество.

Указывать дале на вс лучшiя сцены этого произведенiя почти из­ лишне. Но не могу не подлиться впечатлнiемъ и прямо скажу: рдко что читалъ я сильне и трагичне финала четвертаго акта.

Жертва, запроданная матерью и братомъ купцу, уже опоена зе­ льемъ и заснула въ безчувствiи на печи. Матреша, эта невинная пре­ ступница, лзетъ на печь поглядть, и почти съ радостiю, почти уб­ жденная что теперь осчастливила Машу, возвщаетъ купчишк: «Гото­ ва! не пошевельнется хоть на куски изржь!» Писаришка Леванидъ, то­ варищъ купчишки, встаетъ и уходитъ: «Жизнь вамъ купцамъ–то!» гово­ ритъ онъ завистливо. И вотъ купчишка, передъ тмъ какъ лзть къ сво­ ей жертв, приходитъ въ какой–то поэтическiй паосъ: «Потому мы те­ перь сила!» восклицаетъ онъ плотоядно–пророчески. «Што хотимъ то и могимъ сдлать! Если таперь купецъ чево вздумалъ — то и сдлалъ — потому сила!» — «Сила — чаго и толковать!» поддакиваетъ братъ жерт­ вы. Затмъ лишнiе выходятъ изъ избы, негодяй лзетъ къ Маш, а пья­ ная мать, продавшая свою невинную дочь, невсту несчастнаго Вани, въ пьяномъ безчувствiи тутъ же валится на полъ и засыпаетъ въ ногахъ пьянаго безъ просыпу отца этого счастливаго семейства... «Пить до дна — не видать добра!» Не указываю на вс эти поражающiя своею дальнйшей правдой черты ужасной картины, — на этихъ преступниковъ, почти не понимаю­ щихъ своего преступленiя;

на понимающихъ, но уже не имющихъ пра­ ва проклясть его, какъ пьяный отецъ семьи, напримръ, которому дочь трагически бросаетъ въ глаза обвиненiе и дочернее свое проклятiе...

Есть черты чрезвычайно тонко замченныя: эта очнувшаяся Маша, въ первыя минуты хотвшая убить себя, надваетъ однако оставленный ей у матери купчишкой шолковый сарафанъ, но надваетъ изъ злорадства, для мученiя, для того чтобъ истерзать себя еще больше: «вотъ, дескать, сама теперь потаскухой стала»! Вотъ разговоръ «невинной» матери и «невинной» Матреши, на другой день посл бды:

Матрешка (входитъ). Здорово, тетка Арина! Што у васъ тутъ дется? Вчера– то я признаться и побоялась придти–то къ вамъ!

Арина. И–и–и, двынька, што страховъ–отъ натерплись! страсти! Какъ по утру–то узнала двка, схватила ножъ, да насъ–то маненько не перерзала, а по­ томъ себя! Ужъ насилу, насилу мы съ ней сладили! Степку таперь на глаза не пуща­ етъ!

Матрешка. Сказывалъ онъ мн!

Арина. Ну, къ вечеру–то, знашь, отпустило ее, — стала она таперь словно ка­ мень! Богъ, говоритъ, меня, говоритъ, наказалъ за Матрешку, таперь — говоритъ — сама такажъ! Нон, двынька, дала я ей сарахванъ–отъ што Силантiй Савельичъ у тебя ей–то купилъ, она надла — Матрешкой, говоритъ, стала, ее и сарафанъ на­ дыть! во шт!

Матрешка. Гд–жъ она таперь?

Арина. И–и–и, двынька, уйдетъ въ сарай, зароется въ солому, да ничкомъ и лежитъ!

Матрешка. Какъ–бы рукъ на себя не наложила съ горяча–то!

Но жертва не наложила на себя рукъ: «Страшно стало» потомъ–то, говоритъ она сама. Нашъ поэтъ богатъ психологическимъ знанiемъ на­ рода. Вотъ и Ваня, являющiйся внезапно отъ посредника, къ которому на сутки отлучился. Поэтъ не пощадилъ своего героя, для реальной правды: Иванъ въ первое мгновенiе, въ бестiальной ярости, обвиняетъ одну Машу, онъ несправедливъ и отвратителенъ, но понявъ, наконецъ, какъ было дло, онъ какъ бы невольно предложилъ было Маш идти за него и такъ. Но автору слишкомъ хорошо извстно, что въ нашемъ на­ родномъ быту это почти немыслимо, если только дло носитъ честный характеръ. Обезчещенная двушка, хоть и обманомъ, хоть и безъ вины, считается все–таки уже не чистою, если не совсмъ безчестною. Да и сама Маша горда: «Не марайся объ меня, Ваня!» кричитъ она, «уйди!

Прощай, Ваня!» и затмъ, въ послднемъ монолог, быстро подходитъ къ столу, наливаетъ стаканъ водки, обводитъ всхъ горячимъ взглядомъ и съ отчаяннымъ, злорадостнымъ вывертомъ кричитъ:

«Ну, што–же прiуныли? Радуйтесь, ваше дло! Матушка! батюшка!

пить давайте, гулять! Не одинъ ты, батюшка, будешь по кабакамъ–то шляться! съ дочкой! Скучно, матушка, пить одной–то было, вдвоемъ те­ перь съ дочкой! Заливай вино! потопи ты мое горе, мою совсть!» И подноситъ стаканъ къ губамъ. Тмъ кончается драма.

Не говорю что тутъ совсмъ нтъ ошибокъ;

но въ этомъ произве­ денiи такъ много истинныхъ достоинствъ, что ошибки эти почти ни­ чтожны. Напримръ, тонъ Маши, въ монолог четвертаго акта, который заканчиваетъ она прелестнымъ, высокимъ душевнымъ движенiемъ: «те­ перь легко таково стало!» — Этотъ тонъ немного ужъ слишкомъ пвучъ.

Правда, это почти не монологъ, а дума, чувство, — т самыя думы и чувства, подъ влiянiемъ которыхъ у русскихъ людей, съ сердцемъ и поэзiей, сложились и вc пcни русскаго народа. Поэтому и дума Маши, по существу въ высшей степени врная и натуральная, могла выдти по форм своей нсколько какъ бы лиричною. Но у искусства есть предлы и правила, и монологъ могъ бы быть покороче. Можетъ быть не cовcмъ вренъ и тонъ Маши въ конц драмы, уже посл катастрофы: лучше было бы еслибъ она говорила капельку мене. Ужасныя слова ея отцу гораздо бы сильне выдались, еслибъ тоже были покороче и не такъ пвучи. Но все это поправимо, авторъ очень можетъ исправить это во второмъ изданiи и, повторяемъ, сравнительно съ безспорными досто­ инствами его произведенiя, все это почти мелочи. Хорошо еще, еслибъ авторъ выбросилъ изъ своей драмы совсмъ появленiе въ конц ея (и во­ все ненужное) добродтельнаго старика фабриканта, толкующаго чуть– ли не о нашихъ «долгахъ народу». Появленiе его тмъ боле нелпо, что это тотъ самый фабрикантъ, который закабалилъ весь окрестный людъ, замучилъ произвольными штрафами и кормитъ работниковъ гни­ лою пищею. Наконецъ, самъ хозяинъ дома, Захаръ, вышелъ нсколько не ясенъ. Въ собственномъ объясненiи его отчего онъ запилъ — есть какъ бы какая–то фальшь, чт–то необъясненное и натянутое: межь тмъ дло могло быть выставлено гораздо проще и натуральне.

Впрочемъ, это только мое мннiе и я могу ошибиться, но увренъ, что не ошибаюсь въ твердыхъ достоинствахъ этого серьознаго произве­ денiя. Мн слишкомъ прiятно было подлиться моимъ впечатлнiемъ съ читателями. Серьозне ничего, по крайней мр, не появилось въ нашей литератур за послднее и, можетъ быть, довольно длинное время...

XIII.

Маленькiя картинки.

1.

Лто, каникулы;

пыль и жаръ, жаръ и пыль. Тяжело оставаться въ город. Вс разъхались. На дняхъ принялся–было за перечитыванiе накопившихся въ редакцiи рукописей... Но о рукописяхъ посл, хотя о нихъ есть что сказать. Хочется воздуху, воли, свободы;

но вмсто возду­ ха и свободы бродишь одинъ безъ цли по засыпаннымъ пескомъ и из­ весткой улицамъ и чувствуешь себя какъ–бы кмъ–то обиженнымъ — право, ощущенiе какъ будто похожее. Извстно что половина горя долой лишь бы подыскать кого нибудь виноватаго въ немъ передъ вами, и тмъ досадне если подыскать ршительно некого...

На дняхъ переходилъ Невскiй проспектъ съ солнечной стороны на тневую. Извстно что Невскiй проспектъ переходишь всегда съ осто­ рожностью, не то мигомъ раздавятъ, — лавируешь, присматриваешься, улучаешь минуту, прежде чмъ пуститься въ опасный путь, и ждешь чтобы хоть капельку разчистилось отъ несущихся одинъ за другимъ, въ два или три ряда, экипажей. Зимой, за два–за три дня передъ Рожде­ ствомъ, напримръ, переходить особенно интересно: сильно рискуете, особенно если блый морозный туманъ съ разсвта опустится на городъ, такъ что въ трехъ шагахъ едва различаешь прохожаго. Вотъ проскольз­ нулъ кое–какъ мимо первыхъ рядовъ каретъ и извощиковъ, несущихся въ сторону Полицейскаго моста и радуешься что уже не боишься ихъ:

топотъ и грохотъ и сиплые окрики кучеровъ остались за вами, но однако и некогда радоваться: вы только достигли середины опаснаго перехода, а дальше — рискъ и полная неизвстность. Вы быстро и тревожно осмат­ риваетесь и наскоро придумываете какъ бы проскользнуть и мимо втора­ го ряда экипажей, несущихся уже въ сторону Аничкова моста. Но чув­ ствуете что и думать ужь некогда и къ тому же этотъ адскiй туманъ:

слышны лишь топотъ и крики, а видно кругомъ лишь на сажень. И вотъ вдругъ, внезапно раздаются изъ тумана быстрые, частые, сильно при­ ближающiеся твердые звуки, страшные и зловщiе въ эту минуту, очень похожiе на то какъ если бы шесть или семь человкъ счками рубили въ чан капусту. «Куда дваться? Впередъ или назадъ? Успю иль нтъ?» И — благо вамъ что остались: изъ тумана, на разстоянiи лишь одного шагу отъ васъ вдругъ вырзывается срая морда жарко–дышущаго ры­ сака, бшено несущагося со скоростiю желзнодорожнаго курьерскаго позда: пна на удилахъ, дуга на отлет, возжи натянуты, а красивыя сильныя ноги съ каждымъ взмахомъ быстро, ровно и твердо отмрива­ ютъ по сажени. Одинъ мигъ, отчаянный окрикъ кучера и — все мелькну­ ло и пролетло, изъ тумана въ туманъ, и топотъ и рубка и крики все ис­ чезло опять, какъ виднiе. Подлинно петербургское виднiе! Вы крести­ тесь и уже почти презирая второй рядъ экипажей, такъ пугавшiй васъ за минуту, быстро достигаете желаннаго тротуара еще весь дрожа отъ перенесеннаго впечатлнiя и, — странно, — ощущая въ тоже время неизвстно почему и какое–то отъ него удовольствiе, и вовсе не потому что избгли опасности, а именно потому что ей подвергались. Удоволь­ ствiе ретроградное, я не спорю, и къ тому же въ нашъ вкъ безполезное, тмъ боле что надо бы было напротивъ протестовать, а не ощущать удовольствiе, ибо рысакъ въ высшей степени не либераленъ, напомина­ етъ гусара или кутящаго купчика, а стало быть неравенство, нахаль­ ство, la tyrannie1 и т. д. Знаю и не спорю, но теперь я хочу лишь докон­ чить. И такъ на дняхъ, съ привычною зимнею осторожностiю, сталъ– было я переходить черезъ Невскiй проспектъ и вдругъ, очнувшись отъ задумчивости, въ удивленiи остановился на самой середин перехода: ни кого–то нтъ, ни одного экипажа, хоть бы какiя нибудь дребезжащiя из­ вощичьи дрожки! Мсто пусто сажень на пятьдесятъ въ об стороны, хоть остановитесь разсуждать съ прiятелемъ о русской литератур — до того безопасно! Даже обидно. Когда это бывало?

Пыль и жаръ, удивительные запахи, взрытая мостовая и перестраи­ вающiеся дома. Все больше отдлываютъ фасады со стараго на новое, для шику, для характеристики. Удивительна мн эта архитектура наше­ го времени. Да и вообще архитектура всего Петербурга чрезвычайно ха­ рактеристична и оригинальна и всегда поражала меня, — именно тмъ что выражаетъ всю его безхарактерность и безличность за все время су­ ществованiя. Характернаго въ положительномъ смысл, своего соб­ ственнаго, въ немъ разв только вотъ эти деревянные, гнилые домишки, еще уцлвшiе даже на самыхъ блестящихъ улицахъ, рядомъ съ громад­ нйшими домами и вдругъ поражающiя вашъ взглядъ словно куча дровъ возл мраморнаго палаццо. Что же касается до палаццовъ, то въ нихъ– то именно и отражается вся безхарактерность идеи: вся отрицательность сущности петербургскаго перiода, съ самаго начала его до конца. Въ этомъ смысл нтъ такого города какъ онъ;

въ архитектурномъ смысл онъ отраженiе всхъ архитектуръ въ мiр, всхъ перiодовъ и модъ;

все постепенно заимствовано и все по своему перековеркано. Въ этихъ зданiяхъ, какъ по книг, прочтете вс наплывы всхъ идей и идеекъ, правильно или внезапно залетавшихъ къ намъ изъ Европы и постепенно насъ одолвавшихъ и полонившихъ. Вотъ безхарактерная архитектура церквей прошлаго столтiя, вотъ жалкая копiя въ римскомъ стил нача­ ла нашего столтiя, а вотъ и эпоха возрожденiя и отысканный, будто бы, архитекторомъ Тономъ, въ прошлое царствованiе, типъ древняго визан­ тiйскаго стиля. Вотъ затмъ нсколько зданiй — больницъ, институтовъ и даже дворцовъ, первыхъ и десятыхъ годовъ нашего столтiя, — это стиль времени Наполеона перваго — огромно, псевдо–величественно и скучно до невроятности, что то натянутое и придуманное тогда нароч­ но, вмст съ пчелами на наполеоновской порфир, для выраженiя ве­ личiя вновь наступившей тогда эпохи и неслыханной династiи, претен­ деспотизм(франц.).

довавшей на безконечность. Вотъ, потомъ, дома, или почти дворцы иныхъ нашихъ дворянскихъ фамилiй, но гораздо позднйшаго времени.

Это ужь на манеръ иныхъ итальянскихъ палаццо или не совсмъ чистый французскiй стиль до–революцiонной эпохи. Но тамъ, въ венецiанскихъ или римскихъ палаццо, отжили или еще отживаютъ жизнь свою цлыя поколнiя древнихъ фамилiй, одно за другимъ, въ теченiе столтiй. У насъ же поставили наши палаццы всего только въ прошлое царство­ ванiе, но тоже, кажется, съ претензiей на столтiя: слишкомъ ужь крп­ кимъ и ободрительнымъ казался установившiйся тогдашнiй порядокъ ве­ щей, и въ появленiи этихъ палаццо какъ бы выразилась вся вра въ него: тоже вка собирались прожить. Пришлось однако же все это почти наканун крымской войны, а потомъ и освобожденiя крестьянъ... Мн очень грустно будетъ если когда нибудь на этихъ палаццахъ прочту вывску трактира съ увеселительнымъ садомъ или французскаго отеля для прiзжающихъ. И наконецъ — вотъ архитектура современной, огромной гостинницы — это уже дловитость, американизмъ, сотни ну­ меровъ, огромное промышленное предпрiятiе: тотчасъ же видно что и у насъ явились желзныя дороги и мы вдругъ очутились дловыми людь­ ми. А теперь, теперь... право не знаешь какъ и опредлить теперешнюю нашу архитектуру. Тутъ какая–то безалаберщина, совершенно, впро­ чемъ, соотвтствующая безалаберности настоящей минуты. Это — мно­ жество чрезвычайно высокихъ (первое дло высокихъ) домовъ подъ жильцовъ, чрезвычайно, говорятъ, тонкостнныхъ и скупо–выстроен­ ныхъ, съ изумительною архитектурою фасадовъ: тутъ и Растрели, тутъ и позднйшее рококо, дожевскiе балконы и окна, непремнно Ъль–де– бёфы и непремнно пять этажей и все это въ одномъ и томъ же фасад.

«Дожевское–то окно ты мн, братецъ, поставь неотмнно, потому чмъ я хуже какого нибудь ихняго голоштаннаго дожа;

ну а пять то этажей ты мн все–таки выведи жильцовъ пускать;

окно–окномъ, а этажи что­ бы этажами;

не могу же я изъ–за игрушекъ всего нашего капиталу ршиться». Впрочемъ я не петербургскiй фельетонистъ и не объ томъ совсмъ заговорилъ. Началъ объ редакцiонныхъ рукописяхъ, а свелъ на чужое дло.

2.

Пыль и жаръ. Говорятъ для оставшихся въ Петербург открыто нсколько садовъ и увеселительныхъ заведенiй, гд можно «подышать» свжимъ воздухомъ. Не знаю есть ли тамъ чмъ подышать, но я нигд еще не былъ. Въ Петербург лучше, душне, грустне. Ходишь, созер­ цаешь, одинъ одинешенекъ — это лучше чмъ свжiй воздухъ увесели­ тельныхъ петербургскихъ садовъ. Къ тому же и въ город открылось вдругъ множество садовъ, тамъ гд ихъ вовсе не подозрвали. Почти на каждой улиц встртите теперь, при вход въ какiя–нибудь ворота, ино­ гда заваленныя известкой и кирпичемъ, надпись: «входъ въ садъ тракти­ ра». Тамъ, на двор, гд нибудь передъ старымъ флигелькомъ былъ, лтъ сорокъ назадъ, отгороженъ какой нибудь палисадникъ, шаговъ де­ сяти длиною и пяти шириною;

ну, вотъ это то и есть теперь «садъ трак­ тира». Скажите, отчего въ Петербург гораздо грустне по воскре­ сенiямъ, чмъ въ будни? отъ водки? Отъ пьянства? Оттого что пьяные мужики валяются и спятъ на Невскомъ проспект среди благо... вечера какъ я самъ это видлъ? Не думаю. Гуляки изъ рабочаго люда мн не мшаютъ и я къ нимъ, оставшись теперь въ Петербург, совсмъ при­ выкъ, хотя прежде терпть не могъ, даже до ненависти. Они ходятъ по праздникамъ пьяные, иногда толпами, давятъ и натыкаются на людей — не отъ буянства, а такъ, потому что пьяному нельзя не натыкаться и не давить;

сквернословятъ вслухъ, не смотря на цлыя толпы дтей и жен­ щинъ, мимо которыхъ проходятъ — не отъ нахальства, а такъ, потому что пьяному и нельзя имть другаго языка кром сквернословнаго.

Именно это языкъ, цлый языкъ, я въ этомъ убдился недавно, языкъ самый удобный и оригинальный, самый приспособленный къ пьяному или даже лишь къ хмльному состоянiю, такъ что онъ совершенно не могъ не явиться, и еслибъ его совсмъ не было — il faudrait l’inventer. Я вовсе не шутя говорю. Разсудите: Извстно что въ хмлю, первымъ дломъ, связанъ и туго ворочается языкъ во рту, наплывъ же мыслей и ощущенiй у хмльнаго, или у всякаго не какъ стелька пьянаго человка почти удесятеряется. А потому естественно требуется чтобы былъ отыс­ канъ такой языкъ, который могъ бы удовлетворять этимъ обоимъ, проти­ вуположнымъ другъ другу состоянiямъ. Языкъ этотъ уже споконъ вку отысканъ, и принятъ во всей Руси. Это просто за просто названiе одного нелексиконнаго существительнаго, такъ что весь этотъ языкъ состоитъ изъ одного только слова, чрезвычайно удобно–произносимаго. Однажды въ воскресенiе, уже къ ночи, мн пришлось пройти шаговъ съ пятна­ дцать рядомъ съ толпой шестерыхъ пьяныхъ мастеровыхъ, и я вдругъ убдился что можно выразить вс мысли, ощущенiя и даже цлыя, глу­ бокiя разсужденiя, однимъ лишь названiемъ этого существительнаго, до крайности къ тому же немногосложнаго. Вотъ одинъ парень рзко и энергически произноситъ это существительное, чтобы выразить объ чемъ то, объ чемъ раньше у нихъ общая рчь зашла, свое самое презри­ тельное отрицанiе. Другой въ отвтъ ему повторяетъ это же самое су­ егоследовалобывыдумать(франц.).

ществительное, но совсмъ уже въ другомъ тон и смысл, — именно въ смысл полнаго сомннiя въ правдивости отрицанiя перваго парня.

Третiй вдругъ приходитъ въ негодованiе противъ перваго парня, рзко и азартно ввязывается въ разговоръ и кричитъ ему тоже самое суще­ ствительное, но въ смысл уже брани и ругательства. Тутъ ввязывается опять второй парень въ негодованiи на третьяго, на обидчика, и оста­ навливаетъ его въ такомъ смысл, «что дескать чтожь ты такъ парень влетлъ? мы разсуждали спокойно, а ты откуда взялся — лзешь Филь­ ку ругать!» И вотъ всю эту мысль онъ проговорилъ тмъ же самымъ од­ нимъ заповднымъ словомъ, тмъ же крайне односложнымъ названiемъ одного предмета, разв только что поднялъ руку и взялъ третьяго парня за плечо. Но вотъ вдругъ четвертый паренекъ, самый молодой изъ всей партiи, досел молчавшiй, должно быть вдругъ отыскавъ разршенiе первоначальнаго затрудненiя, изъ–за котораго вышелъ споръ, въ вос­ торг, приподымая руку кричитъ... Эврика, вы думаете? Нашелъ, на­ шелъ? Нтъ, совсмъ не Эврика и не нашелъ;

онъ повторяетъ лишь тоже самое не лексиконное существительное, одно только слово, всего одно слово, но только съ восторгомъ, съ визгомъ упоенiя, и кажется слишкомъ ужъ сильнымъ, потому что шестому, угрюмому и самому стар­ шему парню это не «показалось» и онъ мигомъ осаживаетъ молокосос­ ный восторгъ паренька, обращаясь къ нему, и повторяя угрюмымъ и на­ зидательнымъ басомъ... да все тоже самое запрещенное при дамахъ су­ ществительное, что впрочемъ ясно и точно обозначало: «чего орешь, глотку дерешь!» И такъ не проговоря ни единаго другаго слова они по­ вторили это одно только излюбленное ими словечко шесть разъ къ ряду, одинъ за другимъ, и поняли другъ друга вполн. Это фактъ, которому я былъ свидтелемъ. Помилуйте! закричалъ я имъ вдругъ, ни съ того ни съ сего, (я былъ въ самой середин толпы) всего только десять шаговъ прошли, а шесть разъ (имя рекъ) повторили! Вдь это срамежъ! Ну не стыдно ли вамъ?

Вс вдругъ на меня уставились, какъ смотрятъ на нчто совсмъ неожиданное и на мигъ замолчали;

я думалъ выругаютъ, но не выруга­ ли, а только молоденькiй паренекъ, пройдя уже шаговъ десять, вдругъ повернулся ко мн и на ходу закричалъ:

— А ты что же самъ–то семой разъ его поминаешь, коли на насъ шесть разовъ насчиталъ?

Раздался взрывъ хохота и партiя прошла уже не безпокоясь боле обо мн.

3.

Нтъ я не про этихъ гулякъ говорю, и не отъ нихъ мн такъ осо­ бенно грустно по воскресенiямъ. Я недавно съ большимъ удивленiемъ открылъ что есть въ Петербург мужики, мщане и мастеровые совер­ шенно трезвые, совсмъ ничего не «употребляющiе» даже и по воскре­ сенiямъ;

и не это собственно меня удивило, а то что ихъ несравненно ка­ жется больше, чмъ я предполагалъ до сихъ поръ. Ну вотъ на этихъ то мн смотрть еще грустне, чмъ на пьяныхъ гулякъ, и не то чтобъ отъ состраданiя къ нимъ;

вовсе нтъ и причины имъ сострадать;

а такъ при­ ходитъ въ голову все какая–то странная мысль... По воскресенiямъ къ вечеру (по буднямъ ихъ совсмъ не видать) очень много этого, всю недлю занятаго работою, но совершенно трезваго люда выходитъ на улицы. Выходитъ именно погулять. Я замтилъ что на Невскiй они ни­ когда не заходятъ, а такъ все больше прохаживаются около своихъ же домовъ, или идутъ «прохладно» возвращаясь съ семействами откудова нибудь изъ гостей. (Семейныхъ мастеровыхъ, тоже кажется очень въ Петербург много). Идутъ они степенно и съ ужасно серьозными лица­ ми, точно и не на прогулк, очень мало разговаривая другъ съ другомъ, особенно мужья съ женами, почти совсмъ молча, но всегда разодтые по праздничному. Наряды плохи и стары, на женщинахъ пестры, но все вычищено и вымыто къ празднику, нарочно можетъ быть къ этому часу.

Есть которые и въ русскихъ платьяхъ, но много и въ нмецкихъ и брю­ щихъ бороду. Досадне всего что они кажется дйствительно и серьозно воображаютъ что этакъ прохаживаясь доставляютъ себ несомннное воскресное удовольствiе. Ну какое бы кажется удовольствiе на этой ши­ рокой, оголенной, пыльной улиц, пыльной еще посл заката солнца?

То–то и есть, что имъ и это кажется раемъ;

всякому значитъ свое.

Очень часто они съ дтьми;

дтей тоже очень много въ Петербург, а еще говорятъ что они въ немъ ужасно какъ мрутъ. Вс эти дти, какъ я замтилъ, большею частью всегда почти маленькiя, перваго возраста, едва ходятъ или совсмъ еще не умютъ ходить;

не потому ли и такъ мало дтей постарше, что не доживаютъ и умираютъ? Вотъ замчаю въ толп одинокаго мастерового, но съ ребенкомъ, съ мальчикомъ, — оди­ нокiе оба и видъ у нихъ у обоихъ такой одинокiй. Мастеровому лтъ тридцать, испитое и нездоровое лицо. Онъ нарядился по праздничному:

нмецкiй сюртукъ, истертый по швамъ, потертыя пуговицы и сильно за­ салившiйся воротникъ сюртука;

панталоны «случайные», изъ третьихъ рукъ съ толкучаго рынка, но все вычищено по возможности. Коленкоро­ вая манишка и галстухъ, шляпа цилиндръ очень смятая, бороду бретъ.

Должно быть гд нибудь въ слесарной или чмъ нибудь въ типографiи.

Выраженiе лица мрачно–угрюмое, задумчивое, жосткое, почти злое. Ре­ бенка онъ держитъ за руку, и тотъ колыхается за нимъ, кое–какъ пере­ качиваясь. Это мальчикъ лтъ двухъ съ небольшимъ, очень слабенькiй, очень блдненькiй, но одтъ въ кафтанчикъ, въ сапожкахъ съ красной оторочкой и съ павлиньимъ перышкомъ на шляп. Онъ усталъ;

отецъ ему что–то сказалъ, можетъ быть просто сказалъ, а вышло что какъ буд­ то прикрикнулъ. Мальчикъ притихъ. Но прошли еще шаговъ пять и отецъ нагнулся, бережно поднялъ ребенка, взялъ на руки и понесъ.

Тотъ привычно и доврчиво прильнулъ къ нему, обхватилъ его шею пра­ вой ручкой и съ дтскимъ удивленiемъ сталъ пристально смотрть на меня: «Чего дескать я иду за ними и такъ смотрю?» Я кивнулъ было ему головой и улыбнулся, но онъ нахмурилъ бровки и еще крпче ухватился за отцовскую шею. Друзья должно быть оба большiе.

Я люблю, бродя по улицамъ, присматриваться къ инымъ совсмъ незнакомымъ прохожимъ, изучать ихъ лица и угадывать: кто они, какъ живутъ, чмъ занимаются и что особенно ихъ въ эту минуту интере­ суетъ. Про мастерового съ мальчикомъ мн пришло тогда въ голову, что у него, всего только съ мсяцъ тому, умерла жена и почему–то не­ премнно отъ чахотки. За сироткой–мальчикомъ (отецъ всю недлю ра­ ботаетъ въ мастерской) пока присматриваетъ какая нибудь старушонка въ подвальномъ этаж, гд они нанимаютъ каморку, а можетъ быть всего только уголъ. Теперь же, въ воскресенiе, вдовецъ съ сыномъ ходи­ ли куда нибудь далеко на Выборгскую къ какой нибудь единственной оставшейся родственниц, всего врне къ сестр покойницы, къ кото­ рой не очень то часто ходили прежде и которая замужемъ за какимъ ни­ будь унтеръ–офицеромъ съ нашивкой и живетъ непремнно въ какомъ нибудь огромнйшемъ казенномъ дом и тоже въ подвальномъ этаж, но особнячкомъ. Та можетъ быть повздыхала о покойниц, но не очень;

вдовецъ наврно тоже не очень вздыхалъ во время визита, но все время былъ угрюмъ, говорилъ рдко и мало, непремнно свернулъ на какой нибудь дловой спецiальный пунктъ, но и о немъ скоро пересталъ гово­ рить. Должно быть поставили самоваръ, выпили въ прикуску чайку.

Мальчикъ все время сидлъ на лавк въ углу, хмурился и дичился, а подъ конецъ задремалъ. И тетка и мужъ ея мало обращали на него вни­ манiя, но молочка съ хлбцомъ наконецъ–таки дали, при чемъ хозяинъ унтеръ–офицеръ, до сихъ поръ необращавшiй на него никакого вни­ манiя что нибудь съострилъ про ребенка въ вид ласки, но что нибудь очень соленое и неудобное, и самъ (одинъ впрочемъ) тому разсмялся, а вдовецъ, напротивъ, именно въ эту минуту строго и неизвстно за что прикрикнулъ на мальчика, вслдствiе чего тому немедленно захотлось аа и тутъ отецъ уже безъ крику и съ серьознымъ видомъ вынесъ его на минутку изъ комнаты... Простились также угрюмо и чинно какъ и разго­ воръ вели, съ соблюденiемъ всхъ вжливостей и приличiй. Отецъ сгребъ на руки мальчика и понесъ домой, съ Выборгской на Литейную.

Завтра опять въ мастерскую, а мальчикъ къ старушонк. И вотъ хо­ дишь — ходишь и все этакiя пустыя картинки и придумываешь для свое­ го развлеченiя. Никакого въ этомъ нтъ толку и «ничего поучительнаго нельзя извлечь». Оттого и беретъ хандра по воскресенiямъ, въ каникулы, на пыльныхъ и угрюмыхъ петербургскихъ улицахъ. Что, не приходило вамъ въ голову что въ Петербург угрюмыя улицы? Мн кажется это са­ мый угрюмый городъ какой только можетъ быть на свт!

Правда и въ будни выносятъ дтей во множеств, но по воскре­ сенiямъ къ вечеру ихъ является на улицахъ чуть не въ десятеро боле.

Какiя все испитыя, какiя блдныя, худосочныя, малокровныя и какiя у нихъ угрюмыя личики, особенно у тхъ, которыя еще на рукахъ;

а т которыя уже ходятъ — вс съ кривыми ножками и вс на ходу сильно колыхаются изъ стороны въ сторону. Почти вс, впрочемъ, тщательно прiодты. Но Боже мой, ребенокъ что цвтокъ, что листокъ завязавшiй­ ся весною на дерев;

ему надо свту, воздуху, воли, свжей пищи и вотъ, вмсто всего этого, душный подвалъ, съ какимъ нибудь кваснымъ или капустнымъ запахомъ, страшное зловонiе по ночамъ, нездоровая пища, тараканы и блохи, сырость, влага текущая со стнъ, а на двор — пыль, кирпичъ и известка.

Но они любятъ своихъ блдныхъ и худосочныхъ дтей. Вотъ ма­ ленькая трехлтняя двочка, хорошенькая и въ свжемъ платьиц, спшитъ къ матери, которая сидитъ у воротъ, въ большомъ обществ, сошедшемся со всего дома часокъ–другой поболтать. Мать болтаетъ, но глазомъ наблюдаетъ ребенка, играющаго отъ нея въ десяти шагахъ.

Двочка нагнулась что–то поднять, какой–то камушекъ, и неосторожно наступила на свой подолъ ножками и вотъ никакъ распрямиться не мо­ жетъ, раза два попробовала, упала и заплакала. Мать приподнялась было къ ней на помощь, но я поднялъ двочку раньше. Она выпрями­ лась, быстро и любопытно на меня посмотрла, еще со слезинками на глазахъ, и вдругъ бросилась, немного въ испуг и въ дтскомъ сму­ щенiи, къ матери. Я подошелъ и учтиво освдомился сколько двочк лтъ;

мать привтливо, но очень сдержанно мн отвтила. Я сказалъ что и у меня такая же двочка;

на это уже не послдовало отвта: «Мо­ жетъ ты и хорошiй человкъ» — молча глядла на меня мать — «да только что–жъ теб тутъ стоять, проходилъ–бы мимо». Вся разговорив­ шаяся публика тоже затихла и тоже какъ будто это же самое думала. Я притронулся къ шляп и прошелъ мимо.

Вотъ другая двочка на бойкомъ перекрестк отстала отъ матери, которая до сихъ поръ ее вела за руку. Правда бабенка вдругъ увидала, шагахъ въ пятнадцати отъ себя товарку, пришедшую ее навстить, и надясь что ребенокъ знаетъ дорогу, бросила его ручку и пустилась бгомъ встрчать гостью, но ребенокъ, оставшiйся вдругъ одинъ, испу­ гался и закричалъ, въ слезахъ догоняя мать.

Сдой и совсмъ незнакомый прохожiй мщанинъ съ бородой вдругъ останавливаетъ на дорог незнакомую ему бгущую женщину и схватываетъ ее за руку:

— Чего разбжалась! Вишь ребенокъ сзади кричитъ;

такъ нельзя;

испужаться можетъ.

Бабенка хотла что–то бойко ему возразить, но не возразила, оду­ малась;

безо всякой досады и нетерпнiя взяла на руки добжавшую къ ней двочку и уже чинно пошла къ своей гость. Мщанинъ строго вы­ ждалъ до конца и направился своей дорогою.

Пустыя, самыя пустыя картинки, которыя даже совстно вносить въ дневникъ. Впредь постараюсь быть гораздо серьозне.

XIV.

Учителю.

За прошлыя мои три маленькiя картинки («Гражданинъ» № 29) мо­ сковскiй фельетонистъ обругалъ меня въ нашемъ петербургскомъ «Го­ лос» (№ 210), — кажется изъ цломудрiя, за то что я, въ картинк № 2, заговоривъ о сквернословномъ язык нашего хмльнаго народа упомянулъ, ужь конечно не называя прямо, объ одномъ неприличномъ предмет... «Mн и въ голову не могло придти, до чего можетъ дописать­ ся фельетонистъ, когда у него нтъ подъ рукой подходящаго матерьяла», говоритъ обо мн московскiй мой обличитель. И такъ выхо­ дитъ что я прибгнулъ къ неприличному предмету единственно для оживленiя моего фельетона, для сока, для кайенскаго перцу...

Вотъ это мн грустно;

а я то даже думалъ что заключатъ изъ моего фельетона именно противуположное, т. е. что изъ огромнаго матерiала я вывелъ мало. Я думалъ что названiе спасетъ меня: маленькiя картинки, а не большiя, съ маленькихъ не такъ спросятъ. Я и набросалъ лишь нсколько грустныхъ мыслей о праздничномъ времяпрепровожденiи чер­ но–рабочаго петербургскаго люда. Скудость ихъ радостей, забавъ, ску­ дость ихъ духовной жизни, подвалы гд возрастаютъ ихъ блдныя, золо­ тушныя дти, скучная, вытянутая въ струнку широкая петербургская улица какъ мсто ихъ прогулки, этотъ молодой мастеровой — вдовецъ съ ребенкомъ на рукахъ (картинка истинная) — все это мн показалось матерьяломъ для фельетона достаточнымъ, такъ что, повторяю, можно было–бы упрекнуть меня совершенно въ обратномъ смысл, — т. е. что я мало изъ такого богатаго матерьяла сдлалъ. Меня утшало что я хоть намекнулъ на мой главный выводъ, т. е. что въ огромномъ большинств народа нашего, даже и въ петербургскихъ подвалахъ, даже и при самой скудной духовной обстановк, — есть все–таки стремленiе къ досто­ инству, къ нкоторой порядочности, къ истинному самоуваженiю;

сохра­ няется любовь къ семь, къ дтямъ. Меня особенно поразило, что они такъ дйствительно и даже съ нжностiю любятъ своихъ болзненныхъ дтей;

я именно обрадовался мысли, что безпорядки и безчинства въ се­ мейном быту народа, даже среди такой обстановки какъ въ Петербург, все же пока исключенiя, хотя быть можетъ и многочисленныя, и думалъ подлиться этимъ свжимъ впечатлнiемъ съ читателями. Я какъ разъ прочелъ передъ тмъ въ одномъ фельетон преоткровенное признанiе одного ужь конечно умнаго человка, по поводу вышедшей одной офицiальнаго характера книги, — именно что заниматься вопросомъ о томъ: полезна или не полезна была народу реформа? — есть въ сущно­ сти вопросъ праздный;

что еслибъ даже и не полезна она оказалась на­ роду, то все равно, проваливайся все, а реформа должна была совер­ шиться (и въ этомъ пожалуй много правды, на основанiи реrеat mundus1, не смотря на постановку вопроса). И наконецъ, что касается собственно до народа, до мужиковъ, то — признался фельетонистъ весьма явствен­ но — «это вдь и правда, что собственно народъ нашъ не стоилъ рефор­ мы» — «и что если мы до реформы, въ литератур и публицистик, вн­ чали лаврами и розами, съ г.г. Марко–Вовчкомъ и Григоровичемъ, му­ жиковъ, то вдь мы очень хорошо знаемъ, что внчали только вшивыя головы... Но нужно было это тогда для подживленiя дла» и т. д. и т. д.

Вотъ сущность мысли (изложенiе мое не буквальное) выраженной въ фе­ льетон съ такою откровенностiю и уже безъ малйшей прежней цере­ монiи. Признаюсь эта слишкомъ уже откровенная мысль, эта обнажен­ ность ея, почти въ первые обнаружившаяся съ такимъ удовольствiемъ, привела меня тогда въ прелюбопытное настроенiе духа, и помню я тогда заключилъ, что мы, ну напримръ въ «Гражданин», хоть и раздляемъ вочтобытонистало(буквально:дапогибнетмир)(лат.).

первую часть этой мысли, т. е. реформа даже не смотря ни на какiя по­ слдствiя, но все же не раздлимъ ни за что второй части этой роковой мысли и твердо уврены что вшивыя головы все таки были достойны ре­ формы и даже совсмъ не ниже ея. Я думаю подобное убжденiе можетъ составлять именно одну изъ характерныхъ сторонъ собственно нашего направленiя;

вотъ почему я объ этомъ теперь и упоминаю.

Что же касается до моего фельетона... А кстати, московскiй фелье­ тонистъ, мой собратъ по перу, неизвстно почему думаетъ что я сты­ жусь названiя фельетониста и увряетъ на французскомъ язык что я — «plus feuilletoniste que Jules Janin, plus catholique que le pape». Этотъ французскiй языкъ изъ Москвы конечно тутъ для того, чтобъ подумали что авторъ — хорошаго тона, но все–таки не понимаю къ чему тутъ приписываемое мн исповданiе католической религiи и къ чему понадобился тутъ бдный папа? — А что до меня, то я лишь выразился что я не «петербургскiй» фельетонистъ и хотлъ лишь этимъ сказать, на всякiй случай для будущаго, что въ моемъ «Дневник» не объ одной соб­ ственно петербургской жизни пишу и намренъ писать, а стало быть и спрашивать съ меня слишкомъ подробныхъ отчетовъ о петербургской жизни, когда я заговорю о ней по необходимости, — нечего. Если же мо­ сковскому моему учителю непремнно хочется назвать мой «Дневникъ» фельетономъ, то пусть;

я этимъ очень доволенъ.

Московскiй учитель мой увряетъ что фельетонъ мой произвелъ фу­ роръ въ Москв «въ рядахъ, и въ Зарядь» и называетъ его гостин­ нодворскимъ фельетономъ. Очень радъ что доставилъ такое удовольствie читателямъ изъ этихъ мстъ нашей древней столицы. Но ядъ въ томъ, что будто я нарочно и билъ на эффектъ;

за неимнiемъ читателей выс­ шихъ искалъ читателей въ Зарядь и съ этою цлью и заговорилъ «о нем» а стало быть я — «самый находчивый изъ всхъ фельетонистовъ»...

... «То–ись ума не приберу — (пишетъ учитель, разсказывая объ эффект мое­ го фельетона въ Москв) — «ума не приберу, чт это за диковинка такая, какой спросъ на этого «Гражданина» вышелъ, удивлялся одинъ изъ газетныхъ разносчи­ ковъ на мой вопросъ о cпpoc на «Гражданинъ». Когда я объяснилъ ему, въ чемъ дло, разносчикъ побжалъ къ Мекленбургу и Живареву — нашимъ оптовымъ тор­ говцамъ газетами, чтобы взять оставшiеся нумера;

но ихъ и тамъ расхватали: «все– то изъ рядовъ, да изъ Зарядья спрашиваютъ»... Дло в томъ, что до Гостинаго двора дошло свднiе, что въ «Гражданин» написана цлая статья объ немъ, и вотъ, го­ «вбольшеймерефельетонист,чемЖюльЖанен,вбольшеймерекатолик,чемпапа» (франц.).

стиннодворцы, вмсто того, чтобъ покупать «Развлеченiе», кинулись на «Граждани­ на»...

Да вдь это вовсе не дурно, послушайте, это извстie, и напрасно вы стыдите меня гостиннодворскими читателями. Напротивъ, очень бы желалъ прiобрсти ихъ расположенiе, ибо вовсе не такъ худо о нихъ ду­ маю, какъ вы о нихъ думаете. Видите ли, покупали они конечно для см­ ху и изъ того что скандалъ вышелъ. На скандалъ всякiй человкъ на­ брасывается, это уже свойство всякаго человка, преимущественно въ Pocciи (вы, напримръ, вотъ набросились же);

такъ что гостиннодвор­ цевъ за это, я думаю, нельзя презирать слишкомъ–то спецiально. Что же до забавы, до смху, — то есть разныя забавы и разный смхъ, даже въ самыхъ соблазнительныхъ случаяхъ. Учитель мой, впрочемъ, оговарива­ ется;

онъ прибавляетъ: «Я увренъ, что перомъ автора «картинки объ немъ» руководили самыя добрыя намренiя, когда онъ писалъ этотъ го­ стиннодворскiй фельетонъ», — т. е. учитель длаетъ мн честь, допус­ кая что я не имлъ непосредственною и главною цлью, упоминая о немъ, развратить народъ. Благодаримъ хоть за это;

такъ какъ авторъ пишетъ въ «Голос», то великодушная оговорка эта пожалуй и не лиш­ няя, ибо знаю по опыту, что Андрею Александровичу ничего не стоитъ обвинить меня въ чемъ угодно, даже въ развратительвыхъ цляхъ про­ тивъ народа и общества русскаго. (Обвинялъ же меня въ крпостниче­ ств). Андрей Александровичъ сказался тоже под вашимъ перомъ и въ удивительной обратной догадк: «и если подобныя «картинки» ваши ни­ чего не сдлаютъ для исправленiя гулякъ изъ рабочаго люда»... говорите вы. Такая догадка какъ разъ изъ головы Андрея Александровича! Вдь придетъ же въ голову, что я писалъ имя непосредственною и бли­ жайшею цлью исправить (отъ сквернословiя) нашъ ругающiйся рабочiй народъ! Да вдь они не только про насъ съ вами, но даже и про Андрея– то Александровича никогда не слыхивали — эти изъ рабочаго–то люда, которыхъ я описывалъ въ моемъ фельетон!

Нтъ, я писалъ съ другимъ направленiемъ — о семъ «существи­ тельномъ», «при дамахъ къ произнесенiю неудобномъ», «а между пьяны­ ми наиболе употребительномъ» — и настаиваю что имлъ довольно серьозную и извинительную цль и это вамъ докажу. Мысль моя была доказать — цломудренность народа русскаго, указать что народъ нашъ, въ пьяномъ вид (ибо въ трезвомъ сквернословятъ несравненно рже), если и сквернословитъ, то длаетъ это не изъ любви къ скверно­ му слову, не изъ удовольствiя сквернословить, а просто по гадкой при­ вычк, перешедшей чуть не въ необходимость, такъ что даже самыя да­ лекiя отъ сквернословiя мысли и ощущенiя выражаетъ въ сквернослов­ ныхъ же словахъ. Я указывалъ дальше что главную причину этой сквер­ нословной привычки искать надо въ пьянств. Про догадку мою о по­ требности, въ пьяномъ вид, когда туго ворочается языкъ и между тмъ сильное желанiе говорить — прибгать къ словамъ краткимъ, услов­ нымъ и выразительнымъ — про эту догадку мою можете думать что угодно;

но что народъ нашъ цломудренъ даже и сквернословя, — на это стоило указать. Я даже имю дерзость утверждать, что эстетически и умственно развитые слои нашего общества несравненно развратне, въ этомъ смысл, нашего грубаго и столь неразвитаго простого народа.

Въ мужскихъ обществахъ, даже самаго высшаго круга, случается ино­ гда, посл ужина, иной разъ даже между сдыми и звздоносными ста­ ричками, когда уже переговорятъ о всхъ важных и даже иногда госу­ дарственныхъ матерiяхъ — перейти мало по малу на эстетически–кас­ кадныя темы. Эти каскадныя темы быстро, въ свою очередь, переходятъ въ такой развратъ, въ такое сквернословiе, въ такое скверномыслiе, что никогда воображенiю народному даже и не представить себ ничего подобнаго. Это случается ужасно часто, между всми оттнками этого, столь возвышенаго надъ народомъ круга людей. Мужи, извстные самы­ ми идеальными добродтелями, даже богомольцы, даже самые романти­ ческiе поэты съ жадностью участвуютъ въ сихъ разговорахъ. Тутъ всего важне именно то, что иные изъ сихъ мужей — почтенны безспорно и длаютъ много и хорошихъ поступковъ. Нравится имъ именно пакость и утонченность пакости, не столько скверное слово, сколько идея въ немъ заключающаяся;

нравится низость паденiя, нравится именно вонь, слов­ но лимбургскiй сыръ (неизвстный народу) утонченному гастроному;

тутъ именно потребность размазать и понюхать, и упиться запахомъ.

Они смются, они объ этой пакости конечно говорятъ свысока, но видно что она имъ нравится и что безъ нея они уже обойтись не могутъ, хоть на словахъ. Совсмъ иной смхъ у народа, хотя бы даже и на эти темы.

Я увренъ что у васъ въ Зарядь смялись не для пакости, не изъ лю­ бви къ нему и къ искусству, а смхомъ въ высшей степени простодуш­ нымъ, не развратнымъ, здоровымъ хотя и грубоватымъ, — совсмъ не такимъ, какимъ смются иные размазыватели въ нашемъ обществ или въ нашей литератур. Народъ сквернословитъ зря, и часто не объ томъ совсмъ говоря. Народъ нашъ не развратенъ, а очень даже цломуд­ ренъ, не смотря на то, что это безспорно самый сквернословный народъ въ цломъ мiр, — и объ этой противоположности право стоитъ хоть не множко подумать.

Московскiй учитель мой оканчиваетъ обо мн въ своемъ фельетон съ чрезмрною, почти сатанинскою гордостью.

«Я воспользуюсь примромъ почтеннаго коллеги (т. е. моимъ), говоритъ онъ — когда мн случится писать фельетонъ, а матерьяла никакого не будетъ, и постара­ юсь тогда заняться тоже «картинками», — (какое презрнье!) — но въ данный мо­ ментъ мн нтъ надобности пользоваться преподаннымъ мн примромъ — (т. е. у умнаго человка и безъ «него» всегда много мыслей) потому что, хоть у насъ, въ Москв, тоже «жаръ и пыль», «пыль и жарь» — (начальныя слова моего фельетона для того чтобъ еще разъ устыдить меня) — но изъ этой пыли — (a–a! вотъ тутъ–то теперь и пойдетъ, вотъ онъ покажетъ намъ сейчасъ что можетъ умная московская фельетонная голова вывести даже изъ «этой пыли» — сравнительно съ петербург­ скими) но изъ этой пыли и изъ–подъ этого жара» — (это что же такое «изъ–подъ жара»?) можно при извстной внимательности, усмотрть — (Слушайте!

Слушайте!) — «что жизненный пульсъ нашей блокаменной, значительно слабющiй лтомъ, начинаетъ, такъ сказать, оживляться, съ тмъ чтобы, оживляясь все боле и боле, достигнуть въ зимнie мсяцы той интенсивности, дальше которой уже не можетъ идти пульсъ московской жизни».

Вотъ такъ мысль! Вонъ оно какъ у насъ въ Москв то! А мн–то, мн–то какой урокъ! А знаете что, учитель? Мн–то вотъ и кажется, что вы нарочно подхватили у меня о немъ, именно чтобъ сдлать и вашъ фельетонъ занимательне, (а то чт интенсивность–то!) можетъ быть даже позавидовали моему yспху въ Зарядь? Это очень и очень можетъ быть. Не стали бы вы такъ копаться и размазывать и столько разъ поми­ нать объ этомъ;

мало того что поминали и размазывали, даже нюхали...

...«все же мы доросли до того по крайней мр чтобъ разнюхать, когда намъ подносятъ чт нибудь уже очень бьющее въ носъ и умемъ цнить это, помимо намренiй автора»...

Ну такъ чмъ же пахнетъ?

XV.

Нчто о врань.

Отчего у насъ вс лгутъ, вс до единаго? Я убжденъ что тотчасъ же остановятъ меня и закричатъ: «Э, вздоръ, совсмъ не вс! У васъ темы нтъ, вотъ вы и выдумываете чтобъ начать по эффектне». Без­ темностью меня уже попрекали;

но въ томъ и дло что я дйствительно въ этой поголовности нашего лганья теперь убжденъ. Пятьдесятъ лтъ живешь съ идеею, видишь и осязаешь ее, и вдругъ она предстанетъ въ такомъ вид что какъ будто совсмъ и не зналъ ея до сихъ поръ. Съ не­ давняго времени меня вдругъ оснила мысль, что у насъ въ Россiи, въ классахъ интелигентныхъ, даже совсмъ и не можетъ быть не лгущаго человка. Это именно потому что у насъ могутъ лгать даже совершенно честные люди. Я убжденъ что въ другихъ нацiяхъ, въ огромномъ большинств лгутъ только одни негодяи;

лгутъ изъ практической выго­ ды, т. е. прямо съ преступными цлями. Ну, а у насъ могутъ лгать со­ вершенно даромъ самые почтенные люди и съ самыми почтенными цля­ ми. У насъ, въ огромномъ большинств, лгутъ изъ гостепрiимства. Хо­ чется произвесть эстетическое впечатлнiе въ слушател, доставить удовольствiе, ну и лгутъ, даже такъ сказать жертвуя собою слушателю.

Пусть припомнитъ кто угодно — не случалось ли ему разъ двадцать прибавить, напримръ, число верстъ, которое проскакали въ часъ време­ ни везшiя его тогда–то лошади, если только это нужно было для уси­ ленiя радостнаго впечатлнiя въ слушател. И не обрадовался–ли дй­ ствительно слушатель до того что тотчасъ же сталъ уврять васъ объ одной знакомой ему тройк, которая, на пари, обогнала желзную доро­ гу и т. д. и т. д. Ну, а охотничьи собаки, или о томъ какъ вамъ въ Па­ риж вставляли зубы, или о томъ какъ васъ вылчилъ здсь Боткинъ?

Не разсказывали–ли вы о своей болзни такихъ чудесъ, что хотя, конеч­ но, и поврили сами себ съ половины разсказа (ибо съ половины раз­ сказа всегда самъ себ начинаешь врить), но однако, ложась на ночь спать и съ удовольствiемъ вспоминая какъ прiятно пораженъ былъ вашъ слушатель, вы вдругъ остановились и невольно проговорили: «Э, какъ я вралъ!» Впрочемъ примръ этотъ слабъ, ибо нтъ прiятне какъ гово­ рить о своей болзни, если только найдется слушатель;

а заговорить такъ ужь невозможно не лгать;

это даже лечитъ больнаго. Но возвратясь изъ за границы не разсказывали–ли вы о тысяч вещей, которыя видли «своими глазами»... впрочемъ и этотъ примръ я беру назадъ: не при­ бавлять объ «заграниц» возвратившемуся оттуда русскому человку нельзя;

иначе не зачмъ было бы туда здить. Но, напримръ, есте­ ственныя науки! Не толковали–ли вы о естественныхъ наукахъ, или, о банкротствахъ и бгствахъ разныхъ петербургскихъ и другихъ жидовъ за границу, ровно ничего не смысля въ этихъ жидахъ и не зная въ зубъ толкнуть о естественныхъ наукахъ? Позвольте, — не передавали–ли вы анекдота, будто бы съ вами случившагося, тому же самому лицу, которое вамъ же его, про себя, и разсказывало? Неужели вы позабыли какъ, съ половины разсказа, вдругъ припомнили и объ этомъ догадались, чт ясно подтвердилось и въ страдающемъ взгляд вашего слушателя, упор­ но на васъ устремленномъ (ибо въ такихъ случаяхъ почему–то съ удеся­ тереннымъ упорствомъ смотрятъ другъ другу въ глаза);

помните какъ, не смотря ни на что, и уже лишившись всего вашего юмора, вы все–таки съ мужествомъ, достойнымъ великой цли, продолжали лепетать вашу повсть и кончивъ, поскоре, съ нервно–уторопленными учтивостями, пожатiемъ рукъ и улыбками, разбжались въ разныя стороны, такъ что когда васъ вдругъ дернуло ни съ того ни съ сего, въ порыв послдней конвульсiи, крикнуть уже на лстницу сбгавшему по ней вашему слу­ шателю вопросъ о здоровьи его тетушки, то онъ не обернулся и не от­ втилъ тогда о тетушк, — чт и осталось въ воспоминанiяхъ вашихъ мучительне всего изъ всего этого съ вами случившагося анекдота. Од­ нимъ словомъ, если кто на все это мн отвтитъ: нтъ, т. е., что онъ не передавалъ анекдотовъ, не трогалъ Боткина, не лгалъ объ жидахъ, не кричалъ съ лстницы о здоровьи тетушки и что ничего подобнаго съ нимъ никогда не случалось, — то я просто этому не поврю. Я знаю что русскiй лгунъ сплошь да рядомъ лжетъ совсмъ для себя непримтно, такъ что просто можно было совсмъ не примтить. Вдь чт случается:

чуть только солжетъ человкъ, и удачно, то такъ слюбится, что и вклю­ чаетъ анекдотъ въ число несомннныхъ фактовъ своей собственной жизни;

и дйствуетъ совершенно совстливо, потому что самъ вполн тому вритъ;

да и неестественно было бы иногда не поврить.

«Э, вздоръ! скажутъ мн опять, — «лганье невинное, пустяки, ничего мiроваго». Пусть. Я самъ соглашаюсь что все очень невинно и намекаетъ лишь на благородныя свойства характера, на чувство благодарности напримръ. Потому что если васъ слушали когда вы лгали, то нельзя же не дать поврать и слушателю, хотя бы изъ одной благодарности.

Деликатная взаимность вранья есть почти первое условiе русскаго общества — всхъ русскихъ собранiй, вечеровъ, клубовъ, ученыхъ об­ ществъ и проч. Въ самомъ дл, только правдивая тупица какая нибудь вступается въ такихъ случаяхъ за правду и начинаетъ вдругъ со­ мнваться въ числ проскаканныхъ вами верстъ, или въ чудесахъ сдланныхъ съ вами Боткинымъ. Но это лишь безсердечные и геморои­ дальные люди, которые сами же и немедленно несутъ за то наказанье, удивляясь потомъ отъ чего оно ихъ постигло? Люди бездарные. Тмъ не мене все это лганье, несмотря на всю невинность свою намекаетъ на чрезвычайно важныя основныя наши черты, до того что ужь тутъ почти начинаетъ выступать мiровое. Напримръ 1) на то что мы, русскiе, прежде всего боимся истины, т. е. и не боимся если хотите, а постоянно считаемъ истину чмъ то слишкомъ ужь для насъ скучнымъ и прозаич­ нымъ, недостаточно поэтичнымъ, слишкомъ обыкновеннымъ, и тмъ са­ мымъ, избгая ее постоянно, сдлали ее наконецъ одною изъ самыхъ необыкновенныхъ и рдкихъ вещей въ нашемъ русскомъ мiр (я не про газету говорю). Такимъ образомъ у насъ совершенно утратилась аксiо­ ма: что истина — поэтичне всего что есть въ свт, особенно въ само­ мъ чистомъ своемъ состоянiи;

мало того, даже фантастичне всего что могъ бы налгать и напредставить себ повадливый умъ человческiй. Въ Россiи истина почти всегда иметъ характеръ вполн фантастическiй.

Въ самомъ дл, люди сдлали наконецъ то, что все что налжетъ и перелжетъ себ умъ человческiй имъ уже гораздо понятне истины, и это сплошь на всемъ свт. Истина лежитъ передъ людьми по сту лтъ на стол и ее они не берутъ, а гоняются за придуманнымъ, именно пото­ му что ее то и считаютъ фантастичнымъ и утопическимъ.

Второе, на что наше всеобщее русское лганье намекаетъ, это т, что мы вс стыдимся самихъ себя. Дйствительно, всякiй изъ насъ носитъ въ себ чуть ли не прирожденный стыдъ за себя и за свое собственное лицо и, чуть въ обществ, вс русскiе люди тотчасъ же стараются, по­ скоре и во что бы ни стало, каждый показаться непремнно чмъ то другимъ, но только не тмъ чмъ онъ есть въ самомъ дл, каждый спшитъ принять совсмъ другое лицо.

Еще Герценъ сказалъ про русскихъ за границей, что они никакъ не умютъ держать себя въ публик: говорятъ громко когда вс молчатъ и не умютъ слова сказать прилично и натурально когда надобно гово­ рить. И это истина: сейчасъ же вывертъ, ложь, мучительная конвульсiя;

сейчасъ же потребность устыдиться всего что есть въ самомъ дл, спрятать и прибрать свое, данное Богомъ русскому человку лицо и явиться другимъ, какъ можно боле чужимъ и нерусскимъ лицомъ. Все это изъ самаго полнаго внутренняго убжденiя, что собственное лицо, у каждаго русскаго, — непремнно ничтожное и комическое до стыда лицо;

а что если онъ возьметъ французское лицо, англiйское, однимъ словомъ не свое лицо, то выйдетъ нчто гораздо почтенне и что подъ этимъ видомъ его никакъ не узнаютъ. Отмчу при этомъ нчто весьма характерное: весь этотъ дрянной стыдишка за себя и все это подлое самоотрицанiе себя — въ большинств случаевъ безсознательны;

это нчто конвульсивное и непреоборимое;

но, въ сознанiи, русскiе, — хотя бы и самые полные самоотрицатели изъ нихъ, — все–таки съ ничтож­ ностiю своею не такъ скоро соглашаются въ такомъ случа и непремн­ но требуютъ уваженiя: «Я вдь совсмъ какъ англичанинъ, разсуждаетъ русскiй, стало быть надо уважать и меня, потому что всхъ англичанъ уважаютъ». Двсти лтъ выработывался этотъ главный типъ нашего об­ щества подъ непремннымъ, еще двсти лтъ тому указаннымъ принци­ помъ: «ни за что и никогда не быть самимъ собою, взять другое лицо, а свое навсегда оплевать, всегда стыдиться себя и никогда не походить на себя» — и результаты вышли самые полные. Нтъ ни нмца, ни францу­ за, нтъ въ цломъ мiр такого англичанина, который, сойдясь съ дру­ гими, стыдился бы своего лица, если по совсти увренъ что ничего не сдлалъ дурнаго. Русскiй очень хорошо знаетъ что нтъ такого англича­ нина;

а воспитанный русскiй знаетъ и то что не стыдиться своего лица, даже гд бы т, ни было, есть именно самый главный и существенный пунктъ собственнаго достоинства. Вотъ почему онъ и хочетъ казаться поскорй французомъ иль англичаниномъ, именно затмъ, чтобъ и его приняли поскорй за такого же который нигд и никогда не стыдится своего лица.

«Невинности, старина говорено уже тысячу разъ», скажутъ опять.

Пусть, но вотъ уже нчто похарактерне. Есть пунктъ, въ которомъ всякiй русскiй человкъ разряда интелигентнаго, являясь въ общество или въ публику, ужасно требователенъ и ни за что уступить не можетъ.

(Другое дло — у себя дома и самъ про себя). Пунктъ этотъ — умъ, же­ ланье показаться умне чмъ есть, и — замчательно это — отнюдь не желанiе показаться умне всхъ, или даже кого бы то ни было, а только лишь не глупе никого. «Признай дескать меня что я не глупе никого, и я тебя признаю, что и ты не глупй никого». Опять таки тутъ нчто въ род взаимной благодарности. Передъ авторитетомъ европейскимъ, напримръ, русскiй человкъ, какъ извстно, со счастьемъ и поспшно­ стью преклоняется, даже не позволяя себ анализа;

даже особенно не любитъ анализа въ такихъ случаяхъ. О, другое дло если генiальное лицо сойдетъ съ пьедестала или даже просто выйдетъ изъ моды: тогда нтъ строже русской интелигенцiи къ такому лицу, нтъ предла ея вы­ сокомрiю, презрнiю, насмшк. Мы пренаивно удивляемся потомъ, если вдругъ какъ нибудь узнаемъ что въ Европ все еще продолжаютъ смотрть на сошедшее у нихъ съ пьедестала лицо съ уваженiемъ и цнить его по достоинству. Но за то тотъ же самый русскiй человкъ, хотя бы и преклонился предъ генiемъ въ мод даже и безъ анализа, все– таки ни за что и никогда не признаетъ себя глупе этого генiя, предъ которымъ самъ сейчасъ преклонился, будь онъ разъевропейскiй. «Ну, Гёте, ну Либихъ, ну Бисмаркъ, ну положимъ... а все–таки и я тоже», — представляется каждому русскому непремнно, даже изъ самыхъ плюга­ венькихъ, если только дойдетъ до того. И не то что представляется, ибо сознанiя тутъ почти никакого, а только какъ–то его всего дергаетъ въ этомъ смысл. Это какое–то безпрерывное ощущенiе празднаго и шата­ ющагося по свту самолюбiя, ничмъ не оправданнаго. Однимъ словомъ до такого, можетъ быть самаго высшаго проявленiя человческаго досто­ инства — т. е. признать себя глупе другаго, когда другой дйствитель­ но умне его — русскiй человкъ высшихъ классовъ никогда и ни въ ка­ комъ случа не можетъ дойти, и даже я не знаю могутъ ли быть исклю­ ченiя. Пусть не очень–то смются надъ моимъ «парадоксомъ». Сопер­ никъ Либиха можетъ быть и въ гимназiи не окончилъ курса и ужь ко­ нечно съ Либихомъ не свяжется спорить о первенств, когда ему ска­ жутъ и укажутъ что это вотъ Либихъ. Онъ промолчитъ, — но все–таки его будетъ дергать, даже при Либих... Другое дло еслибъ, напримръ, онъ встртился съ Либихомъ, не зная что это вотъ Либихъ, хоть въ ва­ гон желзной дороги. И еслибъ только завязался разговоръ о химiи и нашему господину удалось бы къ разговору примазаться, то сомннiя нтъ, онъ могъ бы выдержать самый полный ученый споръ, зная изъ химiи всего только одно слово: химiя. Онъ удивилъ бы, конечно, Либиха, но — кто знаетъ — въ глазахъ слушателей остался бы можетъ быть по­ бдителемъ. Ибо въ русскомъ человк, дерзости его ученаго языка — почти нтъ предловъ. Тутъ именно происходитъ феноменъ, существу­ ющiй только въ русской интелигентныхъ классовъ душ: не только нтъ въ душ этой, лишь только она почувствуетъ себя въ публик, со­ мннiя въ ум своемъ, но даже въ самой полной учености, если только дло дойдетъ до учености. Про умъ еще можно понять;

но про ученость свою казалось бы каждый долженъ имть самыя точныя свденiя...

Конечно все это только въ публик, когда кругомъ чужiе. Дома же про себя... Ну, дома про себя ни одинъ русскiй человкъ объ образованiи и учености своей не заботится, даже и вопроса о томъ никогда не ста­ витъ... Если же поставитъ, то врне всего что и дома ршитъ его въ свою пользу, хотя бы и имлъ самыя полныя свденiя о своей учености.

Мн самому случилось выслушать недавно, сидя въ вагон, цлый трактатъ о классическихъ языкахъ, въ продолженiи двухъ часовъ доро­ ги. Говорилъ одинъ, а вс слушали. Это былъ никому изъ пассажировъ незнакомый господинъ, осанистый, зрлыхъ лтъ, сдержаннаго и бар­ скаго вида, вско и неторопливо выпускавшiй слова. Онъ всхъ заин­ тересовалъ. Очевидно было съ самыхъ первыхъ словъ его что онъ не только въ первый разъ говорилъ, но даже, можетъ быть, въ первый разъ и думалъ объ этой тем, такъ что это была лишь блестящая импрови­ зацiя. Онъ вполн отрицалъ классическое образованiе и введенiе его у насъ называлъ «историческимъ и роковымъ дурачествомъ» — впрочемъ это было единственное рзкое слово, которое онъ себ позволилъ;

тонъ его взятъ былъ слишкомъ высоко и не позволялъ ему горячиться, изъ од­ ного ужь презрнiя къ факту. Основанiя на которыхъ стоялъ онъ были самыя первоначальныя, приличныя разв лишь тринадцатилтнему школьнику, почти т же самыя на которыхъ еще до сихъ поръ стоятъ иныя изъ нашихъ газетъ, воюющiя съ классическими языками, напр.

«такъ какъ вс латинскiя сочиненiя переведены, то и не надо латинскаго языка» и проч. и проч. — въ этомъ род. Въ нашемъ вагон онъ произ­ велъ чрезвычайный эффектъ;

многiе разставаясь съ нимъ благодарили его за доставленное удовольствiе, особенно дамы. Я убжденъ что онъ ушелъ чрезвычайно уважая себя.

Теперь у насъ въ публик (въ вагонахъ ли въ другомъ ли мст) разговоры сильно измнились противъ прежнихъ, старыхъ лтъ;

теперь жаждутъ слушать, жаждутъ учителей — на вс общественныя и соцiальныя темы. Правда, разговоры въ публик у насъ ужасно туго за­ вязываются;

всхъ сначала долго коробитъ пока ршатся заговорить, ну а заговорятъ — въ такой паосъ иной разъ войдутъ что почти надо за руки держать. Разговоры же боле сдержанные и солидные и, такъ ска­ зать, боле высшiе и уединенные вертятся преимущественно на темахъ биржевыхъ или правительственныхъ, но съ секретной, изнаночной точ­ ки зрнiя, съ познанiемъ высшихъ тайнъ и причинъ, обыкновенной пуб­ лик неизвстныхъ. Обыкновенная публика слушаетъ смирно и почти­ тельно, а говоруны выигрываютъ въ своей осанк. Разумется изъ нихъ мало кто вритъ одинъ другому, но разстаются они почти всегда одинъ другимъ совершенно довольные и другъ другу даже нсколько благодар­ ные. Задача прохать прiятно и весело по желзной нашей дорог за­ ключается въ умнiи давать врать другимъ и какъ можно боле врить;

тогда и вамъ дадутъ тоже съ эффектомъ прилгнуть если и сами вы соблазнитесь;

стало быть взаимная выгода. Но, какъ я сказалъ уже, есть и общiя, животрепещущiя, насущныя темы разговоровъ, въ которыя ввя­ зывается уже вся публика и это не за тмъ однимъ чтобъ прiятно время провесть: повторяю, жаждутъ научиться, разъяснить себ современныя затрудненiя, ищутъ, жаждутъ учителей, и особенно женщины, особенно матери семействъ. Замчательно то, что при всей этой чрезвычайно лю­ бопытной и далеко намекающей жажд общественныхъ совтниковъ и руководителей, при всемъ этомъ благородномъ стремленiи, — удовлетво­ ряются слишкомъ легко, самымъ иногда неожиданнымъ образомъ, врятъ всему, подготовлены и вооружены весьма слабо, — гораздо слабе чмъ могла бы представить вамъ самая яркая ваша фантазiя, нсколько лтъ тому назадъ, когда о нашемъ русскомъ обществ труд­ не было сдлать точное заключенiе, сравнительно съ теперешнимъ вре­ менемъ, когда уже имется боле фактовъ и свденiй. Положительно можно сказать что всякiй говорунъ, съ нсколько порядочными манера­ ми (къ порядочнымъ манерамъ наша публика, увы, до сихъ поръ еще чувствуетъ предразсудочную слабость, не смотря на все боле и боле разливающееся изъ фельетоновъ образованiе) — можетъ одержать верхъ и уврить слушателей своихъ въ чемъ угодно, получить благодар­ ность и уйти глубоко уважая себя. Разумется при несомннномъ условiи быть либеральнымъ, — объ этомъ уже нечего и упоминать. Въ другой разъ мн, тоже въ вагон и тоже недавно, случилось выслушать цлый трактатъ объ атеизм. Ораторъ, свтскаго и инженернаго вида господинъ, вида впрочемъ угрюмаго, но съ болзненной жаждою слуша­ теля, началъ съ монастырей. Въ монастырскомъ вопрос онъ не зналъ самаго перваго слова: онъ принималъ существованiе монастырей за н­ что неотъемлемое отъ догматовъ вры, воображалъ что монастыри со­ держатся отъ государства и дорого стоютъ казн и, забывая что монахи совершенно свободная ассоцiацiя лицъ, какъ и всякая другая, требо­ валъ, во имя либерализма, ихъ уничтоженiя, какъ какую то тираннiю.

Онъ кончилъ совершеннымъ и безбрежнымъ атеизмомъ на основанiи естественныхъ наукъ и математики. Онъ ужасно часто повторялъ о естественныхъ наукахъ и математик, не приведя впрочемъ ни одного факта изъ этихъ наукъ въ продолженiе всей своей диссертацiи. Гово­ рилъ опять таки онъ одинъ, а прочiе только слушали: «Я научу сына мо­ его быть честнымъ человкомъ и вотъ и все» — поршилъ онъ въ заклю­ ченiе, въ полной и очевидной увренности что добрыя дла, нравствен­ ность и честность есть нчто даное и абсолютное, ни отъ чего не завися­ щее и которое можно всегда найти въ своемъ карман когда понадобит­ ся, безъ трудовъ, сомннiй и недоумнiй. Этотъ господинъ имлъ тоже необыкновенный успхъ. Тутъ были офицеры, старцы, дамы и взрослыя дти. Его горячо благодарили, разставаясь, за доставленое удовольствiе, при чемъ одна дама, мать семейства, щеголевато одтая и очень недур­ ная собою, громко и съ милымъ хихиканiемъ объявила что она теперь совершенно убждена что въ душ ея «одинъ только паръ». Этотъ господинъ тоже должно быть ушелъ съ необыкновеннымъ чувствомъ уваженiя къ себ.

Вотъ это–то уваженiе къ себ и сбиваетъ меня съ толку. Что есть дураки и болтуны, — конечно тому нечего удивляться;

но господинъ этотъ очевидно былъ не дуракъ. Наврно тоже не негодяй, не мошен­ никъ;

даже очень можетъ быть что честный человкъ и хорошiй отецъ.

Онъ только ровно ничего не понималъ въ тхъ вопросахъ, которые взял­ ся разршить. Неужто ему не придетъ въ голову черезъ часъ, черезъ день, черезъ мсяцъ: «Другъ мой, Иванъ Васильевичъ (или тамъ кто бы ни было), — вотъ ты спорилъ, а вдь ты ровно ничего не понимаешь въ томъ объ чемъ трактовалъ. Вдь ты это лучше всхъ знаешь. Ты вотъ ссылался на естественныя науки и математику, — а вдь теб лучше всхъ извстно, что ты свою скудную математику, изъ твоей спецiаль­ ной школы, давно забылъ, да и тамъ–то не твердо зналъ, а въ естествен­ ныхъ наукахъ никогда не имлъ никакого понятiя. Какъ–же ты гово­ рилъ? Какъ же ты училъ? Вдь ты же понимаешь, что только вралъ, а между тмъ до сихъ поръ гордишься собою;

и не стыдно это теб?» Я убжденъ что онъ могъ задать себ вс эти вопросы, не смотря на то что можетъ быть занятъ «дломъ» и нтъ у него времени на праздные вопросы. Я даже несомннно убжденъ что они, хоть вскользь, а побывали въ его голов. Но ему не было стыдно, ему не было совстно! Вотъ эта–то извстнаго рода безсовстность русскаго интелигентнаго человка — ршительный для меня феноменъ. Что въ томъ что она у насъ такъ сплошь да рядомъ обыкновенна и вс къ ней привыкли и приглядлись;

она все–таки остается фактомъ удивитель­ нымъ и чудеснымъ. Она свидтельствуетъ о такомъ равнодушiи къ суду надъ собой своей собственной совсти, или что тоже самое, о такомъ необыкновенномъ собственномъ неуваженiи къ себ, что придешь въ от­ чаянiе и потеряешь всякую надежду на что нибудь самостоятельное и спасительное для нацiи, даже въ будущемъ, отъ такихъ людей и такого общества. Публика, т. е. вншность, европейскiй обликъ, разъ на всегда данный изъ Европы законъ — эта публика производитъ на всякаго рус­ скаго человка дйствiе подавляющее: въ публик онъ европеецъ, гра­ жданинъ, рыцарь, республиканецъ, съ совстью и съ своимъ собствен­ нымъ твердо установленнымъ мннiемъ. Дома, про себя — «Э, чортъ–ли въ мннiяхъ, да хошь бы выскли!» Поручикъ Пироговъ, сорокъ лтъ тому назадъ высченный въ Большой Мщанской слесаремъ Шилле­ ромъ, — былъ страшнымъ пророчествомъ, пророчествомъ генiя, такъ ужасно угадавшаго будущее, — ибо Пироговыхъ оказалось безмрно много, такъ много что и не пересчь. Вспомните что поручикъ, сейчасъ– же посл приключенiя, сълъ слоеный пирожокъ и отличился въ тотъ же вечеръ въ мазурк, на именинахъ у одного виднаго чиновника. Какъ вы думаете: когда онъ откалывалъ мазурку и вывертывалъ, длая па, свои, столь недавно оскорбленные члены, — думалъ ли онъ что его всего только часа два какъ выскли? Безъ сомннiя думалъ. А было ли ему стыдно? Безъ сомннiя нтъ! Проснувшись на другой день по утру онъ наврно сказалъ себ: «Э чортъ, стоитъ–ли начинать коли никто не узнаетъ!..» Это «стоитъ–ли начинать», конечно, съ одной стороны, на­ мекаетъ на такую способность уживчивости со всмъ чмъ угодно, а вмст съ тмъ и на такую широту нашей русской природы — что предъ этими качествами блднетъ и гаснетъ даже все безграничное. Двух­ сотлтняя отвычка отъ малйшей самостоятельности характера, и двух­ сотлтнiе плевки на свое русское лицо, раздвинули русскую совсть до такой роковой безбрежности отъ которой... ну чего можно ожидать, какъ вы думаете?

Я убжденъ что поручикъ въ состоянiи былъ дойти до такихъ стол­ повъ, или до такой безбрежности, что, можетъ быть въ тотъ же вечеръ, своей дам въ мазурк, старшей дочери хозяина, объяснился въ любви и сдлалъ формальное предложенiе. Безконечно–трагиченъ образъ этой барышни, порхающей съ этимъ молодцомъ въ очаровательномъ танц и не знающей что ея кавалера всего только часъ какъ выскли и что это ему совсмъ ничего. Ну, а какъ вы думаете, если–бъ она узнала, а предложенiе все–таки было бы сдлано — вышла бы она за него, (ра­ зумется подъ условiемъ что боле ужь никто не узнаетъ)? Увы, не­ премнно бы вышла!

А все–таки, изъ числа Пироговыхъ и вообще всхъ, «безбрежныхъ» кажется можно исключить огромное большинство нашихъ женщинъ. Въ нашей женщин все боле и боле замчается искренность, настойчи­ вость, серьозность и честь, исканiе правды и жертва;

да и всегда въ рус­ ской женщин все это было выше чмъ у мужчинъ. Это несомннно, не смотря на вс даже теперешнiя уклоненiя. Женщина меньше лжетъ, многiя даже совсмъ не лгутъ, а мужчинъ почти нтъ не лгущихъ, — я говорю про теперешнiй моментъ нашего общества. Женщина настой­ чиве, терпливе въ дл;

она серьозне чмъ мужчина хочетъ дла для самаго дла, а не для того лишь чтобъ казаться. Ужь не въ самомъ– ли дл намъ отсюда ждать большой помощи?

XVI.

Одна изъ современныхъ фальшей.

Нкоторые изъ нашихъ критиковъ замтили что я, въ моемъ по­ слднемъ роман «Бсы», воспользовался фабулой извстнаго Нечаев­ скаго дла;

но тутъ же заявили что собственно портретовъ или букваль­ наго воспроизведенiя Нечаевской исторiи у меня нтъ;

что взято явленiе и что я попытался лишь обьяснить возможность его въ нашемъ обще­ ств, и уже въ смысл общественнаго явленiя, а не въ вид анекдотиче­ скомъ, не въ вид лишь описанiя московскаго частнаго случая. Все это, скажу оть себя, совершенно справедливо. До извстнаго Нечаева и жертвы его Иванова, въ роман моемъ лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева конечно не похоже на лицо настоящаго Нечаева. Я хотлъ по­ ставить вопросъ, и сколько возможно ясне, въ форм романа, дать на него отвтъ: какимъ образомъ въ нашемъ переходномъ и удивительномъ современномъ обществ возможны — не Нечаевъ, а Нечаевы, и какимъ образомъ можетъ случиться что эти Нечаевы набираютъ себ подъ–ко­ нецъ Нечаевцевъ?

И вотъ недавно, — впрочемъ уже съ мсяцъ назадъ — прочелъ я въ «Русскомъ Мiр» слдующiя, любопытныя строки:

...«Намъ кажется, что Нечаевское дло могло убдить, что учащаяся молодежь въ подобныхъ безумствахъ — не бываетъ у насъ замшана. Идiотическiй фанатикъ, въ род Нечаева, могъ найти себ прозелитовъ только среди праздной, недоразви­ той и вовсе неучащейся молодежи».

И дале:

... «тмъ боле что еще на дняхъ министръ народнаго просвщенiя (въ Кiев) заявилъ, что посл осмотра учебныхъ заведенiй въ 7 округахъ онъ можетъ сказать что «въ послднiе годы молодежь несравненно серьозне относится къ длу науки, несравненно боле и основательне работаетъ».

Сами по себ, т. е. судя безотносительно, строки эти довольно ни­ чтожны (авторъ надюсь извинитъ меня). Но въ нихъ есть вывертъ и старая прiвшаяся ложь. Полная и основная идея въ томъ что Нечаевы если и являются у насъ иногда, то непремнно вс они идiоты и фанати­ ки, а если имъ и удастся найти себ прозелитовъ, то непремнно только среди праздной, недоразвитой и вовсе неучащейся молодежи». Не знаю что именно хотлъ доказать этимъ вывертомъ собственно авторъ статей­ ки «Русскаго Мiра»: хотлъ ли онъ польстить учащейся молодежи? Или, напротивъ, хитрымъ маневромъ и, такъ сказать, въ вид ласкательства думалъ ее же поднадуть немного, но только съ самыми почтенными цлями, — т. е. для ея же пользы, — и для достиженiя цли употребилъ столь извстный прiемъ гувернантокъ и нянюшекъ съ маленькими ре­ бятками: «Вотъ, дескать, милыя дти, видите какiе т нехорошiе буяны, кричатъ и дерутся и ихъ непремнно выскутъ за то что они такiе «недоразвитки»;

вы же вотъ такiе милые хваленые паиньки, за столомъ сидите прямо, ножками подъ столомъ не болтаете и вамъ за это не­ премнно гостинцу дадутъ». Или, наконецъ, просто за просто автору за­ хотлось «защитить нашу учащуюся молодежь передъ правительствомъ и употребить для сего прiемъ, который самъ онъ можетъ быть считаетъ необыкновенно хитрымъ и тонкимъ?

Прямо скажу: хотя я поставилъ вс эти вопросы, но личныя цли автора статейки «Русскаго Мiра» не возбуждаютъ во мн ни малйшаго любопытства. И даже, чтобъ оговориться окончательно, прибавлю что ложь и старый прiвшiйся вывертъ выраженной «Русскимъ Мiромъ» мысли, я наклоненъ считать въ настоящемъ случа чмъ–то неумыш­ леннымъ и нечаяннымъ, т. е. что самъ авторъ статейки совершенно по­ врилъ словамъ своимъ и принялъ ихъ за правду съ тмъ высшимъ про­ стодушiемъ, которое такъ похвально и даже трогательно по своей безза­ щитности во всякомъ другомъ случа. Но кром того что ложь, приня­ тая за правду, иметъ всегда самый опасный видъ (не смотря даже на то что является въ «Русскомъ Мiр»), — кром того, бросается въ глаза и то, что никогда еще не являлась она въ столь обнаженномъ, точномъ и безъискуственномъ вид какъ въ этой статейк. Подлинно заставь иного человка молиться Богу и онъ лобъ расшибетъ. Вотъ въ этомъ–то вид и любопытно прослдить эту ложь и вывести ее на свтъ по возможно­ сти, ибо когда–то еще дождешься въ другой разъ такой безъискуствен­ ной откровенности!

Вотъ уже съ незапамятныхъ псевдо–либеральныхъ нашихъ вре­ менъ, въ нашей газетной пресс принято за правило «защищать моло­ дежь», — противъ кого? противъ чего? — это иногда остается во мрак неизвстности и такимъ образомъ часто принимаетъ пребезтолковый и даже прекомическiй видъ, особенно при нападенiяхъ на другiе органы печати въ томъ смысл что «вотъ дескать мы либеральне, а вы–то нападаете на молодежь, стало быть вы ретроградне». Замчу въ скоб­ кахъ что въ той–же статейк «Русскаго Мiра» есть обвиненiе, прямо направленное на «Гражданинъ», въ томъ что въ немъ будто бы сплошь обвиняютъ нашу учащуюся молодежь въ Петербург, Москв и въ Харьков. Не говоря уже о томъ что авторъ статейки самъ отлично хо­ рошо знаетъ, что ничего подобнаго этому поголовному и сплошному об­ виненiю у насъ нтъ и не было, я просто попрошу нашего обвинителя объяснить: что значитъ обвинять молодежь поголовно? Я совершенно не понимаю этого! Это конечно значитъ сплошь почему–то не любить всю молодежь, — и не столько даже молодежь, сколько извстный возрастъ нашихъ молодыхъ людей! Что за сумбуръ? Кто можетъ поврить такому обвиненiю? Ясно что и обвиненiе и защита сдланы сплеча, даже не ду­ мавши много. Стоитъ дескать объ этомъ задумываться: «показалъ что самъ либераленъ, что хвалю молодежь, что ругаю тхъ, которые ее не хвалятъ, ну и довольно для подписки и съ плечъ долой»! Именно съ плечъ долой — ибо только самый злйшiй врагъ нашей молодежи могъ бы ршиться защищать ее такимъ образомъ, и наткнуться на такой удивительный вывертъ, на какой наткнулся (нечаянно — я убжденъ въ этомъ теперь боле чмъ когда нибудь) — простодушный авторъ статей­ ки «Русскаго Мiра».

Въ томъ то и вся важность что прiемъ этотъ — не выдумка одного только «Русскаго Мiра», а прiемъ общiй многимъ органамъ нашей псев­ до–либеральной прессы, и тамъ, можетъ быть, онъ длается уже не столь простодушно. Сущность его во первыхъ, — въ сплошной похвал молодежи, во всемъ и во всякомъ случа, и въ грубыхъ нападкахъ на всхъ тхъ, которые, при случа, позволятъ себ отнестись даже и къ молодежи критически. Прiемъ этотъ основанъ на смшномъ предполо­ женiи что молодежь на столько еще не доросла и такъ любитъ лесть, что не разберетъ и приметъ все за чистую монету. И вправду, достигли того что уже очень многiе изъ молодежи (мы твердо вримъ что далеко не вс) дйствительно полюбили грубую похвалу, требуютъ себ лести и безъ разбора готовы обвинить всхъ тхъ кто не потакаетъ имъ сплошь и на всякомъ шагу, особенно въ иныхъ случаяхъ. Впрочемъ тутъ, пока еще, вредъ всего только временный;

съ опытомъ и съ возрастомъ и вз­ гляды молодежи измнятся. Но есть и другая сторона лжи, которая вле­ четъ уже непосредственный и вещественный вредъ.

Эта другая сторона прiема «защиты нашей молодежи предъ обще­ ствомъ и передъ правительствомъ» состоитъ въ простомъ отрицанiи факта, — иногда самомъ грубомъ и нахальномъ: «нтъ дескать факта, не было его и быть не могло;

кто говоритъ что онъ былъ — значитъ кле­ вещетъ на молодежь, значитъ врагъ нашей молодежи!».

Вотъ прiемъ. Повторяю — самый злйшiй врагъ нашей молодежи не выдумалъ бы ничего вредне для прямыхъ ея интересовъ. Мн не­ премнно хочется доказать это.

Отрицанiе факта во что–бы ни стало можно достигнуть удиви­ тельныхъ результатовъ.

Ну что вы тмъ докажете, господа, и чмъ облегчите дло если на­ чнете удостоврять (и, главное, Богъ знаетъ для чего) — что «увлекаю­ щаяся» молодежь, т. е. т которые могутъ «увлечься» (пусть даже и Не­ чаевымъ) непремнно должны состоять изъ однихъ только «праздныхъ недоразвитковъ», изъ тхъ которые вовсе не учатся, — однимъ словомъ изъ шалопаевъ съ самыми дурными наклонностями? Такимъ образомъ, уединяя дло, выводя его изъ сферы учащихся и сводя непремнно лишь на «праздныхъ недоразвитковъ», вы тмъ самымъ уже заране обвиняе­ те этихъ несчастныхъ и отказываетесь отъ нихъ окончательно: «сами виноваты, буяны и лнивцы и смирно за столомъ не умли сидть».

Уединяя случай и лишая его права быть разсмотрннымъ въ связи съ общимъ цлымъ (а въ этомъ–то и состоитъ единственная возможная за­ щита несчастнныхъ «заблудшихся!») вы тмъ самымъ не только какъ– бы подписываете имъ окончательный приговоръ, но даже удаляете отъ нихъ самое милосердiе, ибо прямо удостовряете что сами заблужденiя ихъ произошли единственно отъ отвратительныхъ качествъ ихъ, и что эти юноши, даже и безъ всякаго преступленiя должны возбуждать къ себ презрнiе и отвращенiе.

Съ другой стороны, вдругъ случится что въ какомъ нибудь дл оказались–бы замшанными вовсе не недоразвитки, вовсе не буяны бол­ тающiе ногами подъ столомъ вовсе не одни лнивцы, а напротивъ моло­ дежь прилежная, горячая, именно учащаяся и даже съ хорошимъ серд­ цемъ, а только лишь дурно направленная? (поймите это слово: направ­ ленная. Гд, въ какой Европ найдете вы теперь боле шатости во все­ возможныхъ направленiяхъ, какъ у насъ въ наше время!) И вотъ, по ва­ шей теорiи «лнтяевъ и недоразвитковъ», эти новые «несчастные» ока­ жутся уже втрое виновне: «имъ были средства даны, они прошли курсъ наукъ, они основательно работали, — нтъ у нихъ оправданiй! Они втрое мене чмъ праздные недоразвитки могутъ заслуживать милосер­ дiя!» Вотъ результатъ прямо выходящiй изъ вашей теорiи.

Позвольте, господа, (я говорю вообще, а не одному только сотрудни­ ку «Русскаго Мiра»), — вы, на основанiи «отрицанiя факта», утверждае­ те что «Нечаевы» непремнно должны быть идiотами «идiотическими фанатиками». Такъ–ли это опять? Справедливо–ли? Устраняю въ насто­ ящемъ случа Нечаева, а говорю «Нечаевы», во множественномъ числ.

Да, изъ Нечаевыхъ могутъ быть существа весьма мрачныя, весьма без­ отрадныя и исковерканныя съ многосложнйшей по происхожденiю жа­ ждой интриги, власти, съ страстной и болзненно–ранней потребностью выказать личность, но — почему же они «идiоты»? Напротивъ, даже на­ стоящiе монстры изъ нихъ могутъ быть очень развитыми, прехитрыми и даже образованными людьми. Или вы думаете что знанiя, «научки», школьныя свденьица (хотя бы университетскiя) такъ уже окончательно формируютъ душу юноши, что съ полученiемъ диплома, онъ тотчасъ–же прiобртаетъ незыблемый талисманъ, разъ навсегда, узнавать истину и избгать искушенiй, страстей и пороковъ. Такимъ образомъ вс эти кон­ чившiе курсъ наукъ юноши станутъ тотчасъ–же, по вашему, чмъ то въ род множества маленькихъ папъ, неподлежащихъ прегршенiю.

И почему вы полагаете что Нечаевы непремнно должны быть фа­ натиками? Весьма часто это просто мошенники. «Я мошенникъ, а не соцiалистъ», говоритъ одинъ Нечаевъ, положимъ у меня въ моемъ ро­ ман «Бсы», но увряю васъ, что онъ могъ–бы сказать это и на яву.

Это мошенники очень хитрые и изучившiе именно великодушную сторо­ ну души человческой, всего чаще юной души, чтобъ умть играть на ней какъ на музыкальномъ инструмент. Да неужели же вы вправду ду­ маете что прозелиты, которыхъ могъ–бы набрать у насъ какой нибудь Нечаевъ, — должны быть непремнно лишь одни шалопаи? Не врю, не вс;

я самъ старый «Нечаевецъ», я тоже стоялъ на эшафот, пригово­ ренный къ смертной казни, и увряю васъ что стоялъ въ компанiи людей образованныхъ. Почти вся эта компанiя кончила курсъ въ самыхъ выс­ шихъ учебныхъ заведенiяхъ. Нкоторые впослдствiи, когда уже все прошло, заявили себя замчательными спецiальными знанiями, сочи­ ненiями. Нтъ–съ, Нечаевцы не всегда бываютъ изъ однихъ только лн­ тяевъ, совсмъ ничему не учившихся.

Знаю, вы безъ сомннiя, возразите мн что я вовсе не изъ Нечаев­ цевъ, а всего только изъ «Петрашевцевъ». Пусть изъ Петрашевцевъ, — (хотя по моему названiе это неправильное;

ибо чрезмрно большее чис­ ло, въ сравненiи съ стоявшими на эшафот, но совершенно такихъ же какъ мы Петрашевцевъ, осталось совершенно нетронутымъ и не обезпо­ коеннымъ. Правда, они никогда и не знали Петрашевскаго, но совсмъ не въ Петрашевскомъ было и дло, во всей этой давнопрошедшей ис­ торiи, вотъ что я хотлъ лишь замтить).

Но пусть изъ Петрашевцевъ. Почему же вы знаете что Петрашевцы не могли бы стать Нечаевцами, т. е. стать на «Нечаевскую» же дорогу, въ случа если–бъ такъ обернулосъ дло? Конечно, тогда и представить нельзя было: какъ бы это могло такъ обернуться дло? Не т совсмъ были времена. Но позвольте мн про себя одного сказать: Нечаевымъ вроятно я бы не могъ сдлаться никогда, но Нечаевцемъ не ручаюсь, можетъ и могъ–бы... во дни моей юности.

Я заговорилъ теперь про себя, чтобъ имть право говорить о дру­ гихъ. Тмъ не мене буду продолжать только объ одномъ себ, о дру­ гихъ же если и упомяну, то вообще, безлично и въ смысл совершенно отвлеченномъ. Дло же Петрашевцевъ, — это такое давнопрошедшее дло, принадлежитъ къ такой древнйшей исторiи, что вроятно не бу­ детъ никакого вреда изъ того что я о немъ припоминаю, тмъ боле въ такомъ скользкомъ и отвлеченномъ смысл.

«Монстровъ» и «мошенниковъ» между нами, «Петрашевцами», не было ни одного (изъ стоявшихъ–ли на эшафот, или изъ тхъ которые остались нетронутыми — это все равно). Не думаю чтобы кто нибудь сталъ опровергать это заявленiе мое. Что были изъ насъ люди образо­ ванные, — противъ этого, какъ я уже замтилъ, тоже вроятно не бу­ дутъ спорить. Но бороться съ извстнымъ цикломъ идей и понятiй, то­ гда сильно укоренившихся въ юномъ обществ, изъ насъ, безъ сомннiя, еще мало кто могъ. Мы заражены были идеями тогдашняго теоретиче­ скаго соцiализма. Политическаго соцiализма тогда еще не существовало въ Европ, и европейскiе коноводы соцiалистовъ даже отвергали его.

Луи–Блана напрасно били по щекамъ и таскали за волосы (какъ нарочно густйшiе длинные и черные волосы) члены–товарищи его Нацiональнаго Собранiя, депутаты правой стороны, изъ рукъ которыхъ вырвалъ его тогда Араго (астрономъ, членъ правительства, теперь уже умершiй) — въ то несчастное утро, въ ма мсяц 48 года, когда въ па­ лату ворвалась толпа нетерпливыхъ и голодныхъ работниковъ. Бдный Луи–Бланъ, нкоторое время членъ временнаго правительства, вовсе не возмущалъ ихъ: онъ только лишь читалъ въ люксембургскомъ дворц этимъ жалкимъ и голоднымъ людямъ, вслдствiе революцiи и республики разомъ потерявшимъ работу, объ ихъ «прав на работу». Правда, такъ какъ онъ все таки былъ членомъ правительства, то лекцiи его въ этомъ смысл были ужасно неполитичны и конечно смшны. Журналъ же Кон­ сидерана, равно какъ статьи и брошюры Прудона, стремились распро­ странить между этими же голодными и ничего за душой неимвшими ра­ ботниками, между прочимъ, и глубокое омерзнiе къ праву наслдствен­ ной собственности. Безъ сомннiя изъ всего этого (т. е. изъ нетерпнiя голодныхъ людей, разжигаемыхъ теорiями будущаго блаженства) — произошелъ впослдствiи соцiализмъ политическiй, сущность котораго, не смотря на вс возвщаемыя цли, покамсть состоитъ лишь въ же­ ланiи повсемстнаго грабежа всхъ собственниковъ классами неимущи­ ми, а затмъ «будь что будетъ». (Ибо по настоящему ничего еще не ршено чмъ будущее общество замнится, а ршено лишь только чтобъ настоящее провалилось — и вотъ пока вся формула политическаго соцiализма). Но тогда понималось дло еще въ самомъ розовомъ и райско–нравственномъ свт. Дйствительно правда, что зараждавшiй­ ся соцiализмъ сравнивался тогда, даже нкоторыми изъ коноводовъ его, съ христiанствомъ и принимался лишь за поправку и улучшенiе послд­ няго, сообразно вку и цивилизацiи. Вс эти тогдашнiя новыя идеи намъ въ Петербург ужасно нравились, казались въ высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловческими, будущимъ закономъ всего безъ исключенiя человчества. Мы еще задолго до парижской ре­ волюцiи 48 года были охвачены обаятельнымъ влiянiемъ этихъ идей. Я уже въ 46 году былъ посвященъ во всю правду этого грядущаго «обнов­ леннаго мiра» и во всю святость будущаго коммунистическаго общества еще Блинскимъ. Вс эти убжденiя о безнравственности самыхъ осно­ ванiй (христiанскихъ) современнаго общества, о безнравственности ре­ лигiи, семейства;

о безнравственности права собственности;

вс эти идеи объ уничтоженiи нацiональностей во имя всеобщаго братства людей, о презрнiи къ отечеству, какъ къ тормазу во всеобщемъ развитiи, и проч.

и проч., все это были такiя влiянiя, которыхъ мы преодолть не могли и которыя захватывали, напротивъ, наши сердца и умы во имя какого–то великодушiя. Во всякомъ случа тема казалась величавою и стоявшею далеко выше уровня тогдашнихъ господствовавшихъ понятiй — а это– то и соблазняло. Т изъ насъ, т. е. не то что изъ однихъ Петрашевцевъ, а вообще изъ всхъ тогда зараженныхъ, но которые отвергли впослд­ ствiи весь этотъ мечтательный вредъ радикально, весь этотъ мракъ и ужасъ, готовимый человчеству, въ вид обновленiя и воскресенiя его, — т изъ насъ тогда еще не знали причинъ болзни своей, а потому и не могли еще съ нею бороться. И такъ почему же вы думаете что даже убiйство la Нечаевъ остановило бы, если не всхъ, конечно, то по крайней мр нкоторыхъ изъ насъ, въ то горячее время, среди захва­ тывающихъ душу ученiй и потрясающихъ тогдашнихъ европейскихъ со­ бытiй, за которыми мы, совершенно забывъ отечество, слдили съ лихо­ радочнымъ напряженiемъ?

Чудовищное и отвратительное московское убiйство Иванова безо всякаго сомннiя представлено было убiйцей Нечаевымъ своимъ жерт­ вамъ «Нечаевцамъ», — какъ дло политическое и полезное для будуща­ го «общаго и великаго дла». Иначе понять нельзя, какъ нсколько юно­ шей (кто–бы они ни были) могли согласиться на такое мрачное преступ­ ленiе. Опять–таки въ моемъ роман «Бсы» я попытался изобразить т многоразличные и разнообразные мотивы, по которымъ даже чистйшiе сердцемъ и простодушнйшiе люди могутъ быть привлечены къ совер­ шенiю такого же чудовищнаго злодйства. Вотъ въ томъ–то и ужасъ что у насъ можно сдлать самый пакостный и мерзкiй поступокъ, не будучи вовсе иногда мерзавцемъ! Это и не у насъ однихъ, а на всемъ свт такъ, всегда и сначала вковъ, во времена переходныя, во времена по­ трясенiй въ жизни людей, сомннiй и отрицанiй, скептицизма и шатости въ основныхъ общественныхъ убжденiяхъ. Но у насъ это боле чмъ гд нибудь возможно, и именно въ наше время, и эта черта есть самая болзненная и грустная черта нашего теперешняго времени. Въ возмож­ ности считать себя, и даже иногда почти въ самомъ дл быть не мер­ завцемъ длая явную и безспорную мерзость — вотъ въ чемъ наша современная бда!

Чмъ же такъ особенно защищена молодежь, въ сравненiи съ дру­ гими возрастами, что вы, господа защитники ея, чуть лишь только она занималась и училась прилежно, немедленно требуете отъ нея такой стойкости и такой зрлости убжденiй, какой не было даже у ихъ от­ цовъ, а теперь мене чмъ когда нибудь есть. Наши юные люди нашихъ интелигентныхъ сословiй, развитые въ семействахъ своихъ, въ которыхъ всего чаще встрчаете теперь недовольство, нетерпнiе, грубость не­ вжества (не смотря на интелигентность классовъ) и гд, почти по­ всемстно, настоящее образованiе замняется лишь нахальнымъ отри­ цанiемъ съ чужаго голоса;

гд матерiальныя побужденiя господствуютъ надъ всякой высшей идеей;

гд дти воспитываются безъ почвы, вн естественной правды, въ неуваженiи или въ равнодушiи къ отечеству и въ насмшивомъ презрнiи къ народу, такъ особенно распространяю­ щемся въ послднее время, — тутъ–ли, изъ этого–ли родника наши юные люди почерпнутъ правду и безошибочность направленiя своихъ первыхъ шаговъ въ жизни? Вотъ гд начало зла: въ преданiи, въ преем­ ств идей, въ вковомъ, нацiональномъ подавленiи въ себ всякой неза­ висимости мысли, въ понятiи о сан европейца подъ непремннымъ условiемъ неуваженiя къ самому себ, какъ къ русскому человку!

Но вы этимъ, слишкомъ общимъ, указанiямъ, кажется не поврите.

«Образованiе», твердите вы, «прилежанiе»;

«праздные недоразвитки», повторяете вы. Замтьте, господа, что вс эти европейскiе высшiе учи­ тели наши, свтъ и надежда наша, вс эти Милли, Дарвины и Штраусы преудивительно смотрятъ иногда на нравственныя обязанности совре­ меннаго человка. А между тмъ это уже не лнтяи, ничему неучившiе­ ся и не буяны, болтающiе ногами подъ столомъ. Вы засметесь и спроси­ те: къ чему вздумалось мн заговорить непремнно объ этихъ именахъ?

А потому что трудно и представить себ, говоря о нашей молодежи, ин­ телигентной, горячей и учащейся, чтобъ эти имена, напримръ, минова­ ли ее при первыхъ шагахъ ея въ жизни. Разв можетъ русскiй юноша остаться индиферентнымъ къ влiянiю этихъ предводителей европейской прогрессивной мысли, и другихъ имъ подобныхъ, и особенно къ русской сторон ихъ ученiй? Это смшное слово о «русской сторон ихъ ученiй» — пусть мн простятъ, единственно потому что эта русская сто­ рона этихъ ученiй существуетъ дйствительно. Состоитъ она въ тхъ выводахъ изъ ученiй этихъ, въ вид несокрушимйшихъ аксiомъ, кото­ рые длаются только въ Россiи;

въ Европ же возможность выводовъ этихъ говорятъ даже и неподозрваема. Мн скажутъ, пожалуй, что эти господа вовсе не учатъ злодйству;

что если, напримръ, хоть бы Штра­ усъ и ненавидитъ Христа, и поставилъ осмянiе и оплеванiе христiанства цлью всей своей жизни, то все–таки онъ обожаетъ че­ ловчество въ его цломъ, и ученiе его возвышенно и благородно какъ нельзя боле. Очень можетъ быть что это все такъ и есть, и что цли всхъ современныхъ предводителей европейской прогрессивной мыс­ ли — человколюбивы и величественны. Но за то мн вотъ что кажется несомнннымъ: дай всмъ этимъ современнымъ высшимъ учителямъ полную возможность разрушить старое общество, и построить заново, — то выйдетъ такой мракъ, такой хаосъ, нчто до того грубое, слпое и безчеловчное что все зданiе рухнетъ, подъ проклятiями человчества, прежде чмъ будетъ завершено. Разъ отвергнувъ Христа, умъ человче­ скiй можетъ дойти до удивительныхъ результатовъ. Это аксiома. Европа, по крайней мр въ высшихъ представителяхъ свой мысли, отвергаетъ Христа, мы же, какъ извстно, обязаны подражать Европ.

Есть историческiе моменты въ жизни людей, въ которые явное, на­ хальное, грубйшее злодйство можетъ считаться лишь величiемъ души, лишь благороднымъ мужествомъ человчества вырывающагося изъ оковъ. Неужели нужны примры, неужели ихъ не тысячи, не десятки, не сотни тысячъ?... Тема эта конечно мудреная и необъятная и на нее очень трудно вступать въ фельетонной стать, но все–таки въ ре­ зультат, я думаю, можно допустить и мое предположенiе: что даже и честный и простодушный мальчикъ, даже и хорошо учившiйся, можетъ подъ часъ обернуться Нечаевцемъ... разумется, опять таки, если попа­ детъ на Нечаева;

это уже sine qua non… Мы, Петрашевцы, стояли на эшафот и выслушивали нашъ приго­ воръ безъ малйшаго раскаянiя. Безъ сомннiя, я не могу свидтель­ ствовать обо всхъ;

но думаю что не ошибусь сказавъ что тогда, въ ту минуту, если не всякiй, то по крайней мр чрезвычайное большинство изъ насъ почло–бы за безчестье отречься отъ своихъ убжденiй. Это дло давнопрошедшее, а потому можетъ быть и возможенъ будетъ во­ просъ: неужели это упорство и нераскаянiе было только дломъ дурной натуры, дломъ недоразвитковъ и буяновъ? Нтъ, мы не были буянами, даже можетъ быть не были дурными молодыми людьми. Приговоръ смертной казни разстрляньемъ, прочтенный намъ всмъ предваритель­ но, прочтенъ былъ вовсе не въ шутку;

почти вс приговоренные были уврены что онъ будетъ исполненъ и вынесли по крайней мр десять ужасныхъ, безмрно–страшныхъ минутъ ожиданiя смерти. Въ эти по­ слднiя минуты нкоторые изъ насъ (я знаю положительно), инстинк­ тивно углубляясь въ себя и провряя мгновенно всю свою, столь юную еще жизнь, — можетъ быть и раскаявались въ иныхъ тяжелыхъ длахъ своихъ — (изъ тхъ, которыя у каждаго человка всю жизнь лежатъ въ тайн на совсти);

но то дло, за которое насъ осудили, т мысли, т понятiя, которыя владли нашимъ духомъ — представлялись намъ не только не требующими раскаянiя, но даже чмъ–то насъ очищающимъ, мученичествомъ, за которое многое намъ простится! И такъ продолжа­ лось долго. Не годы ссылки, не страданiя сломили насъ. Напротивъ, ни­ что не сломило насъ, и наши убжденiя лишь поддерживали нашъ духъ сознанiемъ исполненнаго долга. Нтъ, нчто другое измнило взглядъ нашъ, наши убжденiя, и сердца наши (я разумется позволяю себ го­ ворить лишь о тхъ изъ насъ, объ измненiи убжденiй которыхъ уже стало извстно и, тмъ или другимъ образомъ, засвидтельствовано ими самими). Это нчто другое — было непосредственное соприкосновенiе съ народомъ, братское соединенiе съ нимъ въ общемъ несчастiи, понятiе что самъ сталъ такимъ же какъ онъ, съ нимъ сравненъ, и даже прирав­ ненъ къ самой низшей ступени его.

непременноеусловие(буквально:безчегонет)(лат.).

Повторяю, это не такъ скоро произошло, а постепенно и посл очень–очень долгаго времени. Не гордость, не самолюбiе мшали со­ знаться. А между тмъ я былъ можетъ быть однимъ изъ тхъ (я опять про себя одного говорю), которымъ наиболе облегченъ былъ возвратъ къ народному корню, къ узнанiю русской души, къ признанiю духа на­ роднаго. Я происходилъ изъ семейства русскаго и благочестиваго. Съ тхъ поръ какъ я себя помню, я помню любовь ко мн родителей. Мы въ семейств нашемъ знали евангелiе чуть не съ перваго дтства. Мн было всего лишь десять лтъ когда я уже зналъ почти вс главные эпи­ зоды русской исторiи изъ Карамзина, котораго вслухъ по вечерамъ намъ читалъ отецъ. Каждый разъ посщенiе Кремля и соборовъ московскихъ было для меня чмъ–то торжественнымъ. У другихъ можетъ быть не было такого рода воспоминанiй какъ у меня. Я очень часто задумываюсь и спрашиваю себя теперь: какiя впечатлнiя, бльшею частiю, выноситъ изъ своего дтства уже теперешняя современная намъ молодежь? И вотъ, если даже и мн, который уже естественно не могъ высокомрно пропустить мимо себя той новой роковой среды въ которую ввергло насъ несчастiе, не могъ отнестись къ явленiю передъ собой духа народнаго вскользь и свысока, — если и мн, говорю я, было такъ трудно убдить­ ся наконецъ во лжи и неправд почти всего того что считали мы у себя дома свтомъ и истиной, то каково же другимъ, еще глубже разорвав­ шимъ съ народомъ, гд разрывъ преемственъ и наслдственъ еще съ от­ цовъ и ддовъ?...

Мн очень трудно было бы разсказать исторiю перерожденiя моихъ убжденiй, тмъ боле что это можетъ быть и не такъ любопытно;

да и не идетъ какъ–то къ фельетонной стать..............................................

Господа защитники молодежи нашей, возьмите наконецъ ту среду, то общество, въ которомъ она возрастаетъ и спросите себя: можетъ ли быть въ наше время что нибудь мене защищено отъ извстныхъ влiянiй?

Прежде всего поставьте вопросъ: если сами отцы этихъ юношей — не лучше, не крпче и не здорове ихъ убжденiями;

если съ самаго перваго дтства своего эти дти встрчали въ семействахъ своихъ одинъ лишь цинизмъ, высокомрное и равнодушное (большею частiю) отрицанiе;

если слово отечество произносилось передъ ними не иначе какъ съ насмшливой складкой, если къ длу Россiи вс воспитывавшiе ихъ относились съ презрнiемъ или равнодушiемъ;

если великодушнй­ шiе изъ отцовъ и воспитателей ихъ твердили имъ лишь объ идеяхъ «об­ щечеловческихъ»;

если еще въ дтств ихъ прогоняли ихъ нянекъ за то что т надъ колыбельками ихъ читали «Богородицу»;

— то скажите:

что можно требовать отъ этихъ дтей и — гуманно–ли при защит ихъ, если таковая потребуется, отдлываться однимъ лишь отрицанiемъ фак­ та?

Недавно я наткнулся въ газетахъ на слдующее entrefilet: «Камско–Волжская Газета» сообщаетъ что на дняхъ три гимназиста 2–й ка­ занской гимназiй, 3–го класса, привлечены къ отвтственности по обвиненiю въ какомъ–то преступленiи, имющемъ связь съ ихъ предполагавшимся бгствомъ въ Америку. («С.–Пет. Вд.» 13 ноября).

Двадцать лтъ назадъ извстiе о какихъ–то бгущихъ въ Америку гимназистахъ, изъ 3–го класса гимназiи показалось бы мн сумбуромъ.

Но ужь въ одномъ томъ обстоятельств что теперь это не кажется мн сумбуромъ, а вещью которую напротивъ я понимаю, уже въ одномъ этомъ я вижу въ ней и ея оправданiе!

Оправданiе! Боже мой, возможно ли такъ сказать!

Я знаю что это не первые гимназисты, что уже бжали раньше ихъ и другiе, а т потому что бжали старшiе братья и отцы ихъ. Помните вы разсказъ у Кельсiева о бдномъ офицерик бжавшемъ пшкомъ, черезъ Торнео и Стокгольмъ, къ Герцену въ Лондонъ, гд тотъ опредлилъ его въ свою типографiю наборщикомъ? Помните разсказъ самого Герцена о томъ кадет, который отправился кажется на Фили­ пинскiя острова заводить комуну и оставилъ ему 20,000 франковъ на будущихъ эмигрантовъ? А между тмъ все это уже древняя исторiя! Съ тхъ поръ бжали въ Америку извдать «свободный трудъ въ свобод­ номъ государств» старики, отцы, братья, двы, гвардейскiе офицеры...

разв только что не было однихъ семинаристовъ. Винить–ли такихъ ма­ ленькихъ дтей, этихъ трехъ гимназистовъ, если и ихъ слабыми голо­ венками одолли великiя идеи о «свободномъ труд въ свободномъ госу­ дарств» и о комун и объ обще–европейскомъ человк;

винить ли за то, что вся эта дребедень кажется имъ религiей, а абсентизмъ и измна отечеству — добродтелью? А если винить, то въ какой же степени — вотъ вопросъ.

Авторъ статейки «Русскаго Мiра», въ подкрпленiе своей идеи что въ «подобныхъ безумствахъ» замшаны у насъ лишь одни лнтяи и праздношатающiеся недоразвитки, приводитъ столь извстныя и отрад­ заметка(франц.).

ныя слова министра народнаго просвщенiя, недавно высказанныя имъ въ Кiев, о томъ что онъ имлъ случай убдиться, посл осмотра учеб­ ныхъ заведенiй въ 7 учебныхъ округахъ, что «послднiе годы молодежь несравненно серьозне относится къ длу науки, несравненно боле и основательно работаетъ».

Да, это конечно слова отрадныя, слова въ которыхъ можетъ быть единственная надежда наша. Въ учебной реформ ныншняго царство­ ванiя — чуть не вся наша будущность и мы знаемъ это. Но самъ же ми­ нистръ просвщенiя, помнится, заявилъ, въ той же рчи своей, что еще долго ждать окончательныхъ результатовъ реформы. Мы всегда врова­ ли что наша молодежь слишкомъ способна отнестись къ длу науки серьозне. Но пока еще кругомъ насъ такой туманъ фальшивыхъ идей, столько мирaжей и предразсудковъ окружаетъ еще и насъ и молодежь нашу, а вся общественная жизнь наша, жизнь отцовъ и матерей этой мо­ лодежи, принимаетъ все боле и боле такой странный видъ, что поне­ вол прiискиваешь иногда всевозможныя средства чтобы выйти изъ недоумнiя. Одно изъ такихъ средствъ — самимъ быть помене безсер­ дечными, не стыдиться хоть иногда что васъ кто нибудь назоветъ гра­ жданиномъ, и... хоть иногда сказать правду, — еслибъ даже она была и не достаточно, по вашему, либеральна.

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.