WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«. М. ДОСТОЕВСКIЙ. ...»

-- [ Страница 2 ] --

— Ну, это мн наплевать! На этотъ счетъ подождемъ Кудеярова, вчера принесли. Проснется и вамъ все объяснитъ. Это такое лицо, такое великанское лицо! Завтра, кажется, притащутъ еще одного естественни­ ка, одного офицера наврно и, если не ошибаюсь, дня черезъ три– четыре одного фельетониста, и кажется вмст съ редакторомъ. Впро­ чемъ, чортъ съ ними, но только насъ соберется своя кучка и у насъ все само собою устроится. Но пока я хочу чтобъ не лгать. Я только этого и хочу, потому что это главное. На земл жить и не лгать невозможно, ибо жизнь и ложь синонимы;

ну а здсь мы для смху будемъ не лгать.

Чортъ возьми, вдь значитъ же что нибудь могила! Мы вс будемъ вслухъ разсказывать наши исторiи и уже ничего не стыдиться. Я прежде всхъ про себя разскажу. Я, знаете, изъ плотоядныхъ. Все это тамъ вверху было связано гнилыми веревками. Долой веревки и проживемъ эти два мсяца въ самой безстыдной правд! Заголимся и обнажимся!

— Обнажимся, обнажимся! закричали во вс голоса.

— Я ужасно, ужасно хочу обнажиться! взвизгивала Авдотья Игна­ тьевна.

— Ахъ... ахъ... Ахъ я вижу что здсь будетъ весело;

я не хочу къ Эку!

— Нтъ, я бы пожилъ, нтъ, знаете, я бы пожилъ!

— Хи–хи–хи! хихикала Катишь.

— Главное, что никто не можетъ намъ запретить и хоть Перво­ довъ, я вижу, и сердится, а рукой онъ меня все–таки не достанетъ.

Grand–pre, вы согласны?

— Я совершенно, совершенно согласенъ и съ величайшимъ моимъ удовольствiемъ, но съ тмъ что Катишь начнетъ первая свою бi—о— графiю.

— Протестую! протестую изо всхъ силъ, съ твердостiю произнесъ генералъ Перводовъ.

— Ваше превосходительство! въ торопливомъ волненiи и понизивъ голосъ лепеталъ и убждалъ негодяй Лебезятниковъ, — ваше превосхо­ дительство, вдь это намъ даже выгодне, если мы согласимся. Тутъ, знаете эта двочка... и наконецъ вс эти разныя штучки...

— Положимъ двочка, но...

— Выгодне, ваше превосходительство, ей–Богу–бы выгодне! Ну хоть для примрчика, ну хоть попробуемъ...

— Даже и въ могил не дадутъ успокоиться!

— Вопервыхъ, генералъ, вы въ могил въ преферансъ играете, а вовторыхъ, намъ на васъ на–пле–вать, — проскандировалъ Клиневичъ.

— Милостивый государь, прошу однако не забываться.

— Что? Да вдь вы меня не достанете, а я васъ могу отсюда драз­ нить какъ Юлькину болонку. И во–первыхъ, господа, какой онъ здсь генералъ? Это тамъ онъ былъ генералъ, а здсь пшикъ!

— Нтъ не пшикъ... я и здсь...

— Здсь вы сгнiете въ гробу и отъ васъ останется шесть мдныхъ пуговицъ.

— Браво, Клиневичъ, ха–ха–ха! заревли голоса.

— Я служилъ государю моему... я имю шпагу...

— Шпагой вашей мышей колоть и къ тому же вы ее никогда не вы­ нимали.

— Все равно–съ;

я составлялъ часть цлаго.

— Мало–ли какiя есть части цлаго.

— Браво, Клиневичъ, браво, ха–ха–ха!

— Я не понимаю что такое шпага, провозгласилъ инженеръ.

— Мы отъ пруссаковъ убжимъ какъ мыши, растреплютъ въ пухъ!

прокричалъ отдаленный и неизвстный мн голосъ, но, буквально, за­ хлебывавшiйся отъ восторга.

— Шпага, сударь, есть честь! крикнулъ было генералъ, но только я его и слышалъ. Поднялся долгiй и неистовый ревъ, бунтъ и гамъ, и лишь слышались нетерпливые до истерики взвизги Авдотьи Игнатьевны:

— Да поскоре же, поскорй! Ахъ, когда же мы начнемъ ничего не стыдиться!

— Охъ–хо–хо! во истину душа по мытарствамъ ходитъ! раздался было голосъ простолюдина, и...

И тутъ я вдругъ чихнулъ. Произошло внезапно и ненамренно, но эффектъ вышелъ поразительный: все смолкло точно на кладбищ, исчез­ ло какъ сонъ. Настала истинно–могильная тишина. Не думаю, чтобы они меня устыдились: ршились же ничего не стыдиться! Я прождалъ минутъ съ пять и — ни слова, ни звука. Нельзя тоже предположить, чтобы испугались доноса въ полицiю;

ибо что можетъ тутъ сдлать по­ лицiя? Заключаю невольно, что все таки у нихъ должна быть какая–то тайна, неизвстная смертному, и которую они тщательно скрываютъ отъ всякаго смертнаго.

«Ну, подумалъ, миленькiе, я еще васъ навщу» и съ симъ словомъ оставилъ кладбище.

Нтъ, этого я не могу допустить;

нтъ, во истину нтъ! Бобокъ меня не смущаетъ (вотъ онъ бобокъ–то и оказался!).

Развратъ въ такомъ мст, развратъ послднихъ упованiй, раз­ вратъ дряблыхъ и гнiющихъ труповъ и — даже не щадя послднихъ мгновенiй сознанiя! имъ даны, подарены эти мгновенiя и... А главное, главное въ такомъ мст! Нтъ, этого я не могу допустить...

Побываю въ другихъ разрядахъ, послушаю везд. То–то и есть, что надо послушать везд, а не съ одного лишь краю, чтобы составить по­ нятiе. Авось наткнусь и на утшительное.

А къ тмъ непремнно вернусь. Общали свои бiографiи и разные анекдотцы. Тьфу! Но пойду, непремнно пойду;

дло совсти!

Снесу въ «Гражданинъ»;

тамъ одного редактора портретъ тоже вы­ ставили. Авось напечатаетъ.

VII.

«Смятенный видъ».

Я кое–что прочелъ изъ текущей литературы и чувствую что «Гра­ жданинъ» обязанъ упомянуть о ней на своихъ страницахъ. Но — какой я критикъ? Я дйствительно хотлъ–было писать критическую статью, но кажется я могу сказать кое–что лишь «по поводу». Всего я прочелъ:

«Запечатлннаго Ангела» г. Лскова, поэму Некрасова и статью г. Щедрина. Прочелъ я тоже статьи гг. Скабичевскаго и Н. М. въ «Отечественныхъ Запискахъ». Об эти статьи въ нкоторомъ смысл были для меня какъ–бы новымъ откровенiемъ;

когда–нибудь непремн­ но надо поговорить о нихъ. А теперь начну сначала, т. е. въ томъ поряд­ к какъ читалъ, именно съ «Запечатлннаго Ангела».

Это разсказъ г. Лскова въ «Русскомъ Встник». Извстно, что сочиненiе это многимъ понравилось здсь въ Петербург и что очень многiе его прочли. Дйствительно оно того стоитъ: и характерно и зани­ мательно. Это повсть разсказанная однимъ бывшимъ раскольникомъ на станцiи въ рождественскую ночь о томъ, какъ вс они, раскольники, че­ ловкъ сто пятьдесятъ, цлою артелью перешли въ православiе, вслд­ ствiе чуда. Эта артель работниковъ строила мостъ въ одномъ большомъ русскомъ город и года три жила въ отдльныхъ баракахъ на берегу рки. Была у нихъ своя часовня, а въ ней множество древнихъ об­ разовъ, освященныхъ еще до временъ патрiарха Никона. Очень занима­ тельно разсказано, какъ одному господину, не совершенно маловажному чиновнику, захотлось сорвать съ артели взятку, тысячъ въ пятнадцать.

Нахавъ вдругъ въ часовню со властью, онъ потребовалъ по ста рублей съ иконы выкупа. Дать не могли. Тогда онъ арестовалъ образа. Въ нихъ просверлили дырья, нанизали ихъ на желзныя спицы какъ бублики и унесли куда–то въ подвалъ. Но тутъ была икона Ангела, древняя и осо­ бо уважаемая, считаемая артелью за чудотворную. Чтобы поразить, от­ мстить и оскорбить, чиновникъ, раздраженный упорствомъ неплатя­ щихъ раскольниковъ, взялъ сургучъ и въ виду всего собранiя накапалъ его на ликъ образа и приложилъ казенную печать. Мстный архiерей, увидавъ запечатлнный ликъ святыни, изрекъ: «Смятенный видъ», и распорядился поставить поруганную икону въ собор на окно.

Г. Лсковъ увряетъ, что слова архiерея и распоряженiе отнести пору­ ганную икону въ соборъ, а не въ подвалъ, будто бы очень понравились раскольникамъ.

Затмъ началась запутанная и занимательная исторiя о томъ какъ былъ выкраденъ этотъ «Ангелъ» изъ собора. Съ раскольниками связался англичанинъ, баринъ и кажется подрядчикъ по строющемуся мосту, по­ любилъ ихъ и такъ какъ съ нимъ они были откровенны — то взялся имъ помогать. Особенно выдаются въ разсказ бесды раскольниковъ съ ан­ гличаниномъ объ иконной живописи. Это мсто серьозно хорошо, луч­ шее во всемъ разсказ. Все кончается тмъ, что за всенощной икону на­ конецъ выкрали изъ собора, ангела распечатлли, подмнили иконою новою, еще не освященною, которую взялась «запечатлть», на подобiе первой, жена англичанина. И вотъ въ критическую минуту случилось чудо: отъ новой запечатлнной иконы видли свтъ (правда, видлъ одинъ только человкъ), а икона, когда ее принесли, оказалась незапе­ чатлнною, т. е. безъ сургуча на лик. Это такъ поразило принесшаго ее раскольника, что онъ тутъ–же отправился въ соборъ къ архiерею и во всемъ ему покаялся, причемъ владыко простилъ и изрекъ:

«Это теб должно быть внушительно теперь гд вра дйственне:

вы, говоритъ, плутовствомъ съ своего Ангела печать свели, а нашъ самъ съ себя ее снялъ и тебя сюда привелъ».

Чудо такъ поразило раскольниковъ что они всею артелью, сто пять­ десятъ или около человкъ, перешли въ православiе.

Но тутъ авторъ не удержался и кончилъ повсть довольно неловко.

(Къ этимъ неловкостямъ г. Лсковъ способенъ;

вспомнимъ только ко­ нецъ дiакона Ахиллы въ его «Соборянахъ»). Онъ, кажется, испугался что его обвинятъ въ наклонности къ предразсудкамъ и поспшилъ разъ­ яснить чудо. Самъ же разскащикъ, т. е. мужичокъ, бывшiй раскольникъ «весело» у него сознается, что на другой день посл ихъ обращенiя въ православiе доискались почему распечатллся Ангелъ. Англичанка не осмлилась закапать ликъ хотя и не освященной иконы, а сдлала пе­ чать на бумажк и подвела ее подъ края оклада. Въ дорог бумажка, ко­ нечно, соскользнула и Ангелъ распечатллся. Такимъ образомъ отчасти и не понятно почему раскольники остались въ православiи, не смотря на разъясненiе чуда? Конечно, отъ умиленiя и отъ ласки простившаго ихъ архiерея? Но взявъ въ соображенiе твердость и чистоту ихъ прежнихъ врованiй, взявъ въ соображенiе посрамленiе ихъ святыни и надруганiе надъ святынею ихъ собственныхъ чувствъ, взявъ въ соображенiе, нако­ нецъ, вообще характеръ нашего раскола, врядъ–ли можно объяснить об­ ращенiе раскольниковъ однимъ умиленiемъ, — да и къ чему, къ кому?

Въ благодарность за одно только прощенiе архiерея? Вдь понимали же они — даже лучше другихъ — чт именно на самомъ дл должна бы означать власть архiерея въ церкви, а потому и не могли бы умилиться чувствомъ къ той церкви, гд архiерей, посл такого неслыханнаго, все­ народно–безстыднаго и самоуправнаго святотатства, которое позволилъ себ взяточникъ–чиновникъ, касающагося какъ раскольниковъ, такъ равно и всхъ православныхъ, ограничивается лишь тмъ, что говоритъ съ воздыханiемъ: «Смятенный видъ! « и не въ силахъ остановить даже второстепеннаго чиновника отъ такихъ зврскихъ и ругательныхъ для религiи дйствiй.

И вообще въ этомъ смысл повсть г. Лскова оставила во мн впе­ чатлнiе болзненное и нкоторое недоврiе къ правд описаннаго.

Она, конечно, отлично разсказана и заслуживаетъ многихъ похвалъ, но вопросъ: неужели это все правда? Неужели это все у насъ могло произойдти? То–то и есть что разсказъ, говорятъ, основанъ на дйстви­ тельномъ факт. Вообразимъ только такой случай: положимъ, гд ни­ будь теперь, въ какой нибудь православной церкви, находится древняя чудотворная икона, повсемстно чтимая всмъ Православiемъ. Предста­ вимъ, что какая нибудь артель раскольниковъ цлымъ скопомъ выкра­ дываетъ эту икону изъ собора, собственно чтобы имть эту древнюю святыню у себя, въ своей моленной. Все это, конечно, могло бы случить­ ся. Представимъ, что лтъ черезъ десять какой нибудь чиновникъ нахо­ дитъ эту икону, торгуется съ раскольниками чтобы добыть знатную взятку;

они такой суммы дать не въ силахъ и вотъ онъ беретъ сургучъ и капаетъ его на ликъ святыни съ приложенiемъ казенной печати. Неуже­ ли отъ того только, что икона побыла нкоторое время въ рукахъ рас­ кольниковъ, она потеряла свою святыню? Вдь и икона «Ангела», о ко­ торой разсказываетъ г. Лсковъ, была древле освященною православ­ ною иконою, чтимою до раскола всмъ Православiемъ? И неужели при семъ мстный архiерей не могъ и не имлъ бы права поднять хоть па­ лецъ въ защиту святыни, а лишь съ воздыханiемъ проговорилъ: «Смя­ тенный видъ». Мои тревожные вопросы могутъ показаться нашимъ об­ разованнымъ людямъ мелкими и предразсудочными;

но я того уб­ жденiя, что оскорбленiе народнаго чувства во всемъ что для него есть святаго — есть страшное насилiе и чрезвычайная безчеловчность. Неу­ жели раскольникамъ не пришла въ голову мысль: «Чтоже, какъ бы сей православный владыко защитилъ церковь, еслибы обидчикомъ было еще боле важное лицо?» Могли ли они съ почтенiемъ отнестись къ той церкви, въ которой высшая духовная власть, какъ описано въ повсти, такъ мало иметъ власти? Ибо чмъ же объяснить поступокъ архiерея какъ не малою властью его? Неужели равнодушiемъ и лностью и неслы­ ханнымъ предположенiемъ что онъ, забывъ обязанность своего сана, обратился въ чиновника отъ правительства? Вдь если ужъ такая нел­ пость зайдетъ въ головы духовныхъ чадъ его, то ужъ это всего хуже:

православныя дти его постепенно потеряютъ всякую энергiю въ дл вры, умиленiе и преданность къ церкви, а расколъ будетъ смотрть на православную церковь съ презрнiемъ. Вдь значитъ же что нибудь па­ стырь? Вдь понимаютъ же это раскольники?

Итакъ, вотъ какiя мысли приходятъ въ голову посл чтенiя пре­ краснаго разсказа г. Лскова;

такъ что мы, повторяемъ, наклонны счи­ тать этотъ разсказъ, въ нкоторыхъ подробностяхъ, почти неправдо­ подобнымъ. Между тмъ, въ одномъ изъ недавнихъ №№ «Голоса» про­ челъ я слдующее извстiе:

«Одинъ изъ деревенскихъ священниковъ Орловской губернiи пишетъ въ газету «Современность»: «Занимаясь обученiемъ дтей своихъ прихожанъ грамот почти съ самаго уничтоженiя крпостнаго права, я оставилъ эту обязанность только тогда, когда наше д–ское земство приняло на себя вознагражденiе и пожелало имть сво­ бодныхъ отъ другихъ занятiй наставниковъ. Но въ начал ныншняго 1872— 73 учебнаго года оказался недостатокъ народныхъ учителей въ нашемъ узд. Я, не желая закрытiя училища въ своемъ сел, ршился изъявить свое желанiе занять должность наставника и обратился въ училищный совтъ съ прошенiемъ объ утвер­ жденiи меня въ этой должности. Совтъ отвтилъ мн, что «я тогда буду утвер­ жденъ въ должности наставника, когда на то изъявитъ свое согласiе общество''. Об­ щество пожелало и составило о томъ приговоръ. Обращаюсь въ волостное правленiе для засвидтельствованiя приговора, какъ требовалъ того училищный совтъ. Во­ лостное правленiе, имя во глав невжественнаго писаря М. С. и во всемъ послуш­ наго ему старшину, не восхотло засвидтельствовать приговора, ссылаясь на то, что мн учить некогда, но въ душ руководясь другими побужденiями. Я обращаюсь къ мировому посреднику. Посредникъ П. высказалъ мн въ глаза слдующiя досто­ примчательныя слова: «правительство вообще не расположено къ тому, чтобы на­ родное образованiе было въ рукахъ духовенства». Почему бы такъ? — спрашиваю я.

«Потому, отвчаетъ посредникъ, что духовенство проводитъ суеврiе»».

Какъ вамъ нравится, господа, это сообщенiе? Вдь оно, конечно, въ косвенномъ смысл, почти возстановляетъ правдоподобность разсказа г.

Лскова, въ которой мы такъ усумнились и упорно продолжаемъ со­ мнваться. Тутъ важно не то, что случился такой посредникъ: чт за нужда, что какой нибудь глупецъ скажетъ съ втру глупое слово? И ка­ кое намъ дло до его убжденiй? Тутъ важно то, что это такъ откровен­ но и со властью высказано;

съ такою сознательною властью, съ такою небезпокоющеюся безцеремонностью. Онъ высказываетъ свое премудрое убжденiе уже прямо и не обинуясь въ глаза и, кром того, иметъ дер­ зость навязывать такiя убжденiя правительству и говорить отъ лица правительства.

Ну, осмлился бы это сказать не то что какой–то посредникъ, а въ десять разъ высшее его по власти лицо какому нибудь хоть, напримръ, остзейскому пастору? Господи, какой бы этотъ пасторъ затялъ крикъ и какой бы въ самомъ дл поднялся крикъ! У насъ священникъ смиренно обличаетъ дерзкаго путемъ гласности. Но приходитъ мысль: если бы это лицо было повыше посредника (чт вдь очень можетъ быть, потому что у насъ все можетъ случиться), то вдь можетъ быть пастырь добрый и не сталъ бы совсмъ обличать его, зная, что изъ этого выйдетъ одинъ лишь «смятенный видъ» и ничего боле. Да и нельзя же требовать отъ него энергiи первыхъ вковъ христiанства, хотя бы и желалось того. Мы во­ обще наклонны обвинять наше духовенство въ равнодушiи къ святому длу;

но какъ же и быть ему при иныхъ обстоятельствахъ? А между тмъ помощь духовенства народу никогда еще не была такъ настоятель­ но необходима. Мы переживаемъ самую смутную, самую неудобную, са­ мую переходную и самую роковую минуту можетъ быть изъ всей исторiи русскаго народа.

Очень странное явленiе случилось недавно въ одномъ углу Россiи — нмецкое протестантство въ сред православiя, новая секта штундистовъ. «Гражданинъ» о ней сообщалъ своевременно. Явленiе по­ чти уродливое, но въ немъ какъ–бы слышится нчто пророческое.

Въ Херсонской губернiи какой–то пасторъ Бонекетбергъ пожаллъ отъ добраго сердца тамошнiй русскiй народъ, видя его непросвщен­ нымъ и духовно–оставленнымъ, и сталъ проповдывать ему христiанскую вру, но держась православiя, и самъ уговаривая его отъ православiя не отступать. Но случилось иначе: проповдь имла полный успхъ, но новые христiане тотчасъ же начали тмъ, что отстали отъ православiя, поставили себ это первымъ и непремннымъ условiемъ, отвернулись отъ обрядовъ, иконъ, стали собираться по лютерански и пть псалмы по книжк;

иные выучились даже нмецкому языку. Секта распространяется съ фанатическою быстротой, переходитъ въ другiе узды и губернiи. Сектанты измнили образъ жизни, не пьянствуютъ.

Они такъ, напримръ, разсуждаютъ:

— У нихъ (то есть у нмецкихъ, лютеранскихъ штундистовъ), — у нихъ потому хорошо, и потому они такъ честно и благообразно живутъ, что нтъ постовъ...

Логика мизерная, но какой–то есть смыслъ, какъ хотите, особенно если смотрть на постъ какъ на одинъ лишь обрядъ. А откудова бдный человкъ могъ–бы узнать спасительную, глубокую цль поста? Да онъ и всю свою прежнюю вру зналъ какъ одинъ лишь обрядъ.

Значитъ противъ обряда и протестовалъ.

Это, положимъ, понятно. Но почему онъ такъ вдругъ схватился протестовать? Гд причина его подвигнувшая?

Причина можетъ быть очень общая — та, что возсiялъ ему свтъ новой жизни съ 19 февраля. Онъ могъ споткнуться и упасть съ первыхъ шаговъ на новомъ пути;

но очнуться надо было непремнно, а очнув­ шись, онъ вдругъ увидалъ какъ онъ «жалокъ и бденъ, и слпъ, и нищъ, и нагъ». Главное, — правды захотлось, правды во что бы ни стало, даже жертвуя всмъ, что было до сихъ поръ ему свято. Потому что ни­ какимъ развратомъ, никакимъ давленiемъ и никакимъ униженiемъ не ис­ требишь, не замертвишь и не искоренишь въ сердц народа нашего жа­ жду правды, ибо эта жажда ему дороже всего. Онъ можетъ страшно упасть;

но въ моменты самаго полнаго своего безобразiя онъ всегда бу­ детъ помнить, что онъ всего только безобразникъ и боле ничего;

но что есть гд то высшая правда и что эта правда выше всего.

Вотъ явленiе. Явленiе это можетъ быть пока единичное, съ краю, но врядъ–ли случайное. Оно можетъ затихнуть и зачерствть въ самомъ начал и опять таки преобразиться въ какую нибудь обрядность, подоб­ но большинству русскихъ сектъ, особенно если ихъ не трогать. Но, какъ хотите, въ явленiи этомъ, повторяю, можетъ все таки заключаться какъ бы нчто пророческое. Въ настоящее время, когда все будущное такъ загадочно, позволительно иногда даже врить въ пророчества.

Ну, чт если нчто подобное развернется уже по всей Руси? Не это самое, не штундисты (тмъ боле, что, говорятъ, уже приняты надлежа­ щiя мры), а только нчто подобное? Чт если весь народъ вдругъ ска­ жетъ себ, дойдя до краевъ своего безобразiя и разглядвъ свою нище­ ту: «Не хочу безобразiя, не хочу пить вина, а хочу правды и страха Бо­ жьяго, а главное правды, правды прежде всего».

Что возжаждетъ онъ правды — въ томъ, конечно, явленiе отрадное.

А между тмъ вмсто правды можетъ выйти чрезвычайная ложь, какъ и у штундистовъ.

Ну какой въ самомъ дл нашъ народъ протестантъ и какой онъ нмецъ? и къ чму ему учиться по нмецки чтобы пть псалмы? И не заключается ли все, все чего ищетъ онъ — въ православiи? Не въ немъ ли одномъ и правда и спасенiе народа русскаго, а въ будущихъ вкахъ и для всего человчества? Не въ православiи ли одномъ сохранился боже­ ственный ликъ Христа во всей чистот? И можетъ быть главнйшее предъизбранное назначенiе народа русскаго въ судьбахъ всего человче­ ства и состоитъ лишь въ томъ, чтобъ сохранить у себя этотъ божествен­ ный образъ Христа во всей чистот, а когда придетъ время, — явить этотъ образъ мiру, потерявшему пути свои!

Да, но покамстъ это все сбудется, пасторъ то вотъ всталъ порань­ ше, съ первыми птицами, да и пришелъ къ народу, чтобы сказать ему правду — православную правду, онъ былъ очень совстливъ. Но народъ пошелъ за нимъ, а не за православiемъ, — не изъ благодарности только, а за то что отъ него первую правду увидлъ. Ну, и вышло, что «у него потому хорошо, что постовъ нтъ». Заключенiе очень понятное коли замшалась личность.

Ну, а кстати: чтоже наши священники? Что объ нихъ–то слышно?

А наши священники тоже, говорятъ, просыпаются. Духовное наше сословiе, говорятъ, давно уже начало обнаруживать признаки жизни. Съ умиленiемъ читаемъ мы назиданiя владыкъ по церквамъ своимъ о про­ повдничеств и благообразномъ житiи. Наши пастыри, по всмъ из­ встiямъ, ршительно принимаются за сочиненiе проповдей и готовят­ ся произнести ихъ.

Поспютъ–ли только во время? Поспютъ ли проснуться съ первы­ ми птицами? Пасторъ все–таки птица иная, залетная, да и гарантиро­ ванъ иначе. Ну, да и служба совсмъ другая, начальство и проч. Такъ то такъ, да вдь не чиновникъ же въ самомъ дл и нашъ священникъ!

И не проповдникъ–ли онъ единой великой Истины, имющей обновить весь мiръ?

Пасторъ посплъ раньше него, это все правда;

но что же и длать однако было священнику, въ случа, напримръ, хоть штундистовъ? Мы вотъ все наклонны обвинять нашихъ священниковъ, а вникнемъ однако:

неужели ограничиться лишь доносомъ начальству? О, конечно нтъ, до­ брыхъ пастырей у насъ много, — можетъ быть боле даже чмъ мы мо­ жемъ надяться, или сами того заслуживаемъ. Но все–таки, чт–же онъ сталъ–бы тутъ проповдывать? — (приходитъ мн иногда въ голову какъ свтскому человку, съ дломъ незнакомому) — О преимуществ православiя передъ лютеранствомъ? Но вдь мужики люди темные: ни­ чего не поймутъ и пожалуй не убдятся. Доброе поведенiе и добрые нра­ вы, говоря вообще и не слишкомъ пускаясь въ подробности? Но какiе– же тутъ «добрые нравы», когда народъ пьянъ съ утра до вечера. Воздер­ жанiе отъ вина въ такомъ случа, чтобы истребить зло въ самомъ корн? Безъ сомннiя такъ, хотя тоже не слишкомъ пускаясь въ подроб­ ности, ибо... ибо все–таки надо имть въ соображенiи величiе Россiи какъ великой державы, которое такъ дорого стоитъ... Ну, а вдь ужъ это въ нкоторомъ род почти тоже, что и «смятенный видъ–съ». Остается стало быть проповдывать, чтобы народъ пилъ немножко только по­ меньше...

Ну, а пастору какое дло до величiя Россiи какъ великой европей­ ской державы? И не боится онъ никакого «смятеннаго вида», и служба у него совсмъ другая. А потому дло и осталось за нимъ.

VIII.

Полписьма «одного лица».

Ниже я помщаю письмо, или лучше сказать полписьма «одного лица» въ редакцiю «Гражданина»;

все письмо напечатать было никакъ невозможно. Это все тоже «лицо», вотъ тотъ самый, который уже от­ личился разъ въ «Гражданин» насчетъ «могилокъ». Признаюсь, печа­ таю единственно чтобы отъ него отвязаться. Редакцiя буквально задав­ лена его статьями. Во первыхъ, это «лицо» ршительно выступаетъ мо­ имъ защитникомъ противъ литературныхъ «враговъ» моихъ. Онъ напи­ салъ уже за меня и въ пользу мою три «антикритики», дв «замтки», три «случайныя замтки», одно «по поводу» и наконецъ «наставленiе ккъ вести себя». Въ этомъ послднемъ полемическомъ сочиненiи сво­ емъ, онъ, подъ видомъ наставленiя «врагамъ» моимъ, нападаетъ уже на меня самого и нападаетъ въ такомъ даже тон, что я ничего подобнаго, по энергiи и ярости, не встрчалъ даже и у «враговъ» моихъ. Онъ хо­ четъ чтобы я это все напечаталъ! Я ршительно заявилъ ему, что, во первыхъ, «враговъ моихъ» никакихъ не имю, и что все это только ткъ и призраки;

во вторыхъ, что и время уже прошло, ибо весь этотъ гамъ журналистовъ, раздавшiйся съ появленiя перваго № »Гражданина» сего 1873 года съ такою неслыханною литературною яростью, безпардонно­ стью и простодушiемъ прiемовъ атаки, теперь, недли дв, даже три тому назадъ, вдругъ и неизвстно почему прекратился, точно также какъ неизвстно почему и начался. Наконецъ, что если бы я и вздумалъ кому отвчать, то съумлъ бы это сдлать самъ, безъ его помощи.

Онъ разсердился и поссорясь со мною вышелъ. Я даже былъ радъ тому. Это человкъ болзненный... Онъ въ напечатанной у насъ еще прежде стать уже сообщилъ, отчасти, нкоторыя черты изъ своей бiо­ графiи: человкъ огорченный и ежедневно себя «огорчающiй». Но глав­ ное, меня пугаетъ эта непомрная сила «гражданской энергiи» сего со­ трудника. Представьте, онъ съ первыхъ словъ заявилъ мн, что не тре­ буетъ ни малйшаго гонорарiя, а пишетъ единственно изъ «гражданска­ го долга». Даже признался мн, съ гордою, но вредящею себ откровен­ ностью, что писалъ вовсе не для того чтобы защищать меня, а единственно чтобы провести при семъ случа свои мысли, такъ какъ ихъ ни въ одной редакцiи не принимаютъ. Онъ просто за просто питалъ сладкую надежду отмежевать себ, хоть задаромъ, постоянный уголокъ въ нашемъ журнал чтобы имть возможность постоянно излагать свои мысли. Какiя же это мысли? Пишетъ онъ обо всемъ, отзывается на все, съ горечью, съ яростью, съ ядомъ и со «слезой умиленiя». «Девяносто процентовъ на ядъ и одинъ процентъ на слезу умиленiя!» объявляетъ онъ самъ въ одной своей рукописи. Начнется новый журналъ или новая газета, и онъ уже немедленно тутъ: поучаетъ и даетъ наставленiя. Это совершенная правда что, въ одну газету онъ отослалъ до сорока писемъ съ наставленiями, то есть ккъ издавать, ккъ вести себя, объ чемъ пи­ сать и на чт обращать вниманiе. Въ нашей редакцiи накопилось его пи­ семъ, въ два съ половиною мсяца, до двадцати осьми штукъ. Пишетъ онъ всегда за своею полною подписью, такъ что его везд уже знаютъ, и мало того что тратитъ послднiя копйки на франкировку, но еще въ письма же вкладываетъ свжiя марки, предполагая, что добьется таки своего и затетъ гражданскую переписку съ редакцiями. Всего боле удивляетъ меня, что я никакъ не могъ, даже изъ двадцати восьми его пи­ семъ, открыть какого онъ направленiя и чего собственно такъ добивает­ ся? Это какой–то сумбуръ... Рядомъ съ грубостью прiемовъ, съ цинизмо­ мъ краснаго носа и «огорченнаго» запаха, изступленнаго слога и разо­ рванныхъ сапоговъ, мелькаетъ какая то скрытая жажда нжности, чего то идеальнаго, вра въ красоту, Sehnsucht1 по чему то утраченному, и все это выходитъ какъ–то до крайности въ немъ отвратительно. И вооб­ ще онъ мн надолъ. Правда, онъ грубитъ открыто и денегъ за это не требуетъ, стало быть отчасти лицо благородное;

но Богъ съ нимъ и съ его благородствомъ! Не дале какъ три дня посл нашей ссоры онъ явился опять, съ «послднею уже попыткой», и принесъ вотъ это «Пись­ мо одного лица». Нечего длать я взялъ и долженъ теперь напечатать.

Первую половину письма ршительно нельзя напечатать. Это — одн только личности и ругательства чуть не всмъ петербургскимъ и московскимъ изданiямъ, выходящiя изо всякой мрки. Ни одно изъ упре­ каемыхъ имъ изданiй не возвышалось до такого цинизма въ ругатель­ ствахъ. И главное, самъ–то онъ ихъ ругаетъ единственно за цинизмъ и за дурной тонъ ихъ полемики. Я просто отрзалъ ножницами всю пер­ вую часть письма и возвратилъ ему. Заключительную же часть печатаю лишь потому, что тутъ, такъ сказать, тема общая: это нкое увщанiе какому–то воображаемому фельетонисту, — увщанiе даже пригодное для фельетонистовъ всхъ вковъ и народовъ, до того оно общее. Слогъ возвышенный, причемъ сила слога равняется лишь наивности изложен­ ныхъ мыслей. Обращаясь съ увщанiемъ къ фельетонисту, онъ говоритъ ему ты, какъ въ одахъ стараго времени. Онъ ни за что не хотлъ чтобы я началъ съ точки и настоялъ на томъ чтобы печатанiе полуписьма его началось съ полуфразы, именно такъ какъ отрзалось ножницами:

томление,тоска(нем.).

«пусть, дескать, увидятъ какъ меня исказили!» Онъ же отстоялъ и за­ главiе: я хотлъ все–таки написать: «Письмо одного лица»;

онъ не­ премнно потребовалъ чтобы озаглавлено было: «Полписьма одного лица».

Итакъ вотъ эти полписьма...

«Полписьма одного лица».

...и неужели въ слов «свинья» заключается столь магическiй и за­ манчивый смыслъ, что ты тотчасъ же и несомннно принимаешь его на свой счетъ? Я давно уже сталъ замчать, что въ русской литератур это словцо постоянно иметъ нкоторый особенный и даже какъ бы мисти­ ческiй смыслъ. Даже ддушка Крыловъ, понимая это, употреблялъ съ особою любовью «свинью» въ своихъ апологахъ. Читающiй литераторъ, даже въ уединенiи и про себя, встртившись съ словомъ симъ, немедлен­ но вздрагиваетъ и тотчасъ же начинаетъ задумываться: «Не я–ли это?

Не про меня ли написано?» Согласенъ, что словцо энергическое, но зачмъ же подразумвать непремнно себя и даже себя одного? Есть и другiе кром тебя. Ужъ не имешь ли тайныхъ причинъ къ сему? Ибо чмъ иначе могу объяснить твою мнительность? Второе, что замчу теб, о другъ мой фельетонистъ, это то, что ты невоздерженъ въ планировк своихъ фельетоновъ. Ты напихиваешь въ столбцы свои столько генераловъ, акцiонеровъ, князей, въ теб и въ острыхъ словахъ твоихъ имющихъ нужду, что поневол заключаю, чи­ тая, что за обилiемъ многихъ не имешь ни одного. Здсь ты присут­ ствуешь на значительномъ засданiи совта и изрекаешь бонмо, свысока и небрежно, но тмъ бросаешь лучъ свта и совтъ немедленно и торо­ пливо перемняется къ лучшему. Тамъ въ глаза осмялъ одного богата­ го князя, за чт онъ немедленно зоветъ тебя на обдъ, но ты проходишь мимо и гордо, но либерально отъ обда отказываешься. Тамъ зазжему милорду, въ интимномъ разговор, въ салон, въ шутку открываешь всю Это несомннно преувеличено, но отчасти и врно. Тутъ намекъ собственно на то, что въ первомъ № «Гражданина» я имлъ несчастiе привести одну древнйшую индiйскую басню о дуэли льва и свиньи, причемъ ловко отклонилъ даже самую возможность предположенiя, что слово левъ нескромно отношу на свой счетъ. И чт же? Дйствительно многiе выказали чрезвычайную и поспшную мнительность. Даже было нчто въ род феномена: въ редакцiю пришло письмо одного подписчика изъ одной далекой окраины Россiи;

подписчикъ дерзко и азартно укоряетъ редакцiю за то, что подъ словомъ свинья она, будто—бы, несомннно подразумваетъ своихъ подписчиковъ — предположенiе до того нелпое, что даже иные и петербургскiе фельетонисты не ршились имъ воспользоваться въ своихъ обвиненiяхъ… а это уже мра всему.

Ред.

тайную подкладку Россiи: онъ, въ страх и въ восхищенiи, тутъ же телеграфируетъ въ Лондонъ и на другой же день министерство Викторiи падаетъ. Тамъ, на Невскомъ, на прогулк отъ двухъ до четырехъ, ты разршаешь государственную задачу тремъ отставнымъ, но бгущимъ за тобою министрамъ;

встрчаешь проигравшагося гвардейскаго ротми­ стра и бросаешь ему двсти рублей взаймы;

съ нимъ дешь къ Фифин для благороднаго (будто бы?) негодованiя... Однимъ словомъ, ты тутъ, ты тамъ, ты везд;

ты разсыпанъ въ обществ, тебя рвутъ на расхватъ;

глотаешь трюфели, шь конфекты, разъзжаешь на извощикахъ, въ дружб съ половыми у Палкина, — словомъ, безъ тебя ничего. Столь высокая обстановка твоя является наконецъ подозрительною. Тихiй чи­ татель провинцiи сочтетъ тебя можетъ быть и вправду за обойденнаго наградой или по крайней мр за отставнаго министра, желающаго вновь путемъ свободной, но оппозицiонной печати возвратить свою должность. Но опытный житель обихъ столицъ знаетъ иное: ибо зна­ етъ онъ, что ты не боле, какъ нанятой борзописецъ у антрепренера– издателя;

ты нанятъ и обязанъ его защищать. Онъ же (но никто другой) натравливаетъ тебя на кого ему вздумается.

Итакъ, весь этотъ гнвъ и азартъ въ теб, весь этотъ лай твой, — все это лишь наемное и натравленное чужою рукой. И добро бы ты самъ за себя стоялъ! Напротивъ, чему всего боле удивляюсь въ теб — это тому, что ты, наконецъ, горячишься дйствительно, принимаешь къ сердцу какъ будто въ самомъ дл свое, ругаешься съ фельетонистомъ– соперникомъ какъ бы изъ–за какой–то любимой идеи, изъ–за дорогаго теб убжденiя. Между тмъ, знаешь самъ, что своихъ идей не имешь, а убжденiй и подавно. Или можетъ быть, вслдствiе многолтней го­ рячки и упоенiя смраднымъ успхомъ своимъ, ты возмечталъ, наконецъ, что у тебя есть идея, что и ты способенъ имть убжденiе? Если такъ, то какъ же расчитываешь посл сего на мое уваженiе?

Нкогда ты былъ честнымъ и благообразнымъ юношей... О, вспомни у Пушкина, если не ошибаюсь съ персидскаго: почтенный старецъ гово­ ритъ рвущемуся сразиться юнош:

Я боюсь среди сраженiй Ты утратишь навсегда Скромность робкую движенiй, Прелесть нги и стыда.

Увы, ты все это и давно уже навсегда утратилъ! Смотри самъ, какъ ты споришь съ фельетоннымъ врагомъ твоимъ и пойми до чего вы, нако­ нецъ, доругались! Ибо вовсе вы уже не такъ подлы, какъ другъ друга рисуете. Вспомни, что въ дтскомъ возраст дти дерутся наиболе по­ тому, что не научились еще разумно излагать свои мысли. Ты же, сдое дитя, за неимнiемъ мыслей, бранишься всми словами разомъ, — худой прiемъ! Именно за неимнiемъ убжденiй и настоящей учености, ты ста­ раешься боле вникнуть въ частную жизнь своего соперника;

съ жадно­ стью узнаешь проступки его, искажаешь ихъ и предаешь ихъ благодтельной гласности. Не жалешь жены и дтей его. Предполагая другъ друга умершими, пишете каждый и обоюдно одинъ другому, въ вид пашквиля, по надгробному слову. Скажи же, кто повритъ теб наконецъ? Читая фельетонъ твой, обрызганный слюной и чернилами, я невольно наклоненъ подумать, что ты неправъ, что въ фельетон твоемъ особый и секретный смыслъ, что вы врно гд нибудь подрались на дач и не можете позабыть сего. Невольно заключаю въ пользу твоего сопер­ ника и эффектъ твой манкированъ. А къ тому ли стремился ты?

И какая дтская неумлость въ теб! Обругавъ соперника, ты за­ ключаешь свой фельетонъ словами: «Вижу васъ, господинъ NN, какъ вы, прочитавъ эти строки, бгаете вн себя по комнат, рвете ваши волосы, кричите на вбжавшую въ испуг жену свою, гоните прочь дтей и, скрежеща зубами, колотите въ стну кулакомъ отъ безсильнаго бшен­ ства»...

Другъ мой, простодушный, но изступленный страдалецъ своего фиктивнаго, напускнаго въ пользу антрепренера бшенства, о другъ мой фельетонистъ! Скажи: прочитавъ въ твоемъ фельетон подобныя строки будто бы о твоемъ соперник, неужели я не догадаюсь, что это ты, ты самъ, а не соперникъ твой, бгаешь по своей комнат, рвешь свои воло­ сы, бьешь вбжавшаго въ испуг лакея, если онъ есть у тебя и съ февраля еще не утратилъ первобытной невинности;

съ визгомъ и скре­ жетомъ кидаешься ты на стну и отбиваешь въ кровь кулаки свои! Ибо кто повритъ, что можно послать такiя строки сопернику не отбивъ въ кровь своихъ собственныхъ кулаковъ предварительно? Такимъ об­ разомъ, самъ выдаешь себя.

Очнись же и прiобрти стыдъ. Прiобртя стыдъ, прiобртешь и умнье писать фельетоны, — вотъ выгода.

Представлю теб аллегорiю. Ты вдругъ публикуешь въ афишк, что на будущей недл въ четвергъ или въ пятницу (словомъ, представь себ день, въ который пишешь свои фельетоны) въ театр Берга или въ особо устроенномъ для того помщенiи, будешь показывать себя наги­ шомъ и даже въ совершенной подробности. Врю, что найдутся любите­ ли;

такiя зрлища особенно привлекаютъ современное общество. Врю, что съдутся и даже во множеств, но для того ли, чтобы уважать тебя?

А если такъ, то въ чемъ же твое торжество?

Теперь разсуди если можешь: не то ли самое изображаютъ твои фе­ льетоны? Не выходишь ли каждую недлю, въ такой–то именно день, нагишомъ и со всми подробностями передъ публику? И для чего, для кого ты стараешься?

Тутъ смшне всего, что вся публика знаетъ весь секретъ войны вашей, знаетъ и знать не хочетъ, проходитъ мимо васъ равнодушно;

вы же рветесь изъ себя и думаете, что вс берутъ въ васъ участiе. Че­ ловкъ простодушный! Публик слишкомъ извстно, что антрепренеръ столичной газеты, когда, по примру его, основалась другая газета, въ испуг сказалъ себ, схватясь за карманъ: «Эта новооснованная негод­ ница можетъ лишить меня двухъ или двухъ съ половиною тысячъ под­ писчиковъ. Найму же кудлашку и натравлю на соперницу». Кудлаш­ ка — вдь это ты!

Антрепренеръ тобою доволенъ;

онъ гладитъ свои бакенбарды и, по­ сл завтрака, съ улыбкою думаетъ: «Какъ я однако же натравилъ его!» Помнишь–ли ты Антропку въ Тургенев? Сiя вещь любимаго писа­ теля публики — по истин генiальная. Антропка есть провинцiальный мальчишка или врне братъ другаго провинцiальнаго мальчишки, и уже Антропки, (а первый положимъ Нефедъ), скрывшагося изъ избы въ темную лтнюю ночь, по поводу сдланной шалости. Строгiй отецъ по­ слалъ старшаго мальчика привести нашалившаго братишку домой. И вотъ надъ обрывомъ оврага раздаются раздирательные вопли:

— Антропка! Антропка!

Долго не откликается виноватый шалунъ, но наконецъ «какъ бы съ того свта» раздается дрожащiй и робкiй голосенокъ его, съ другой сто­ роны оврага.

— Чиво–о?

— А тебя тятенька выси–ичь хочи–итъ! съ злобною и торопливою радостью подхватываетъ старшiй братишка.

Голосъ «съ того свта» разумется затихаетъ. Но вотъ съ надры­ вомъ и съ безсильнымъ, самоскребущимъ озлобленiемъ все еще слышат­ ся въ темную ночь безконечные, но безсильные вопли:

— Антропка–а! Антропка–а–а!

Сей генiальный возгласъ къ Антропк и — чт главное — безсиль­ ный, но злобный надрывъ его, можетъ повториться не только среди про­ винцiальныхъ мальчишекъ, но и между взрослыми, дошедшими до по­ чтенныхъ сдинъ, членами современнаго, но взволнованнаго реформами общества. И не напоминаетъ–ли теб хотя бы что либо сихъ Антропокъ въ столиц? Ибо между сими двумя антрепренерами столичныхъ изданiй не замчаешь ли нчто антропочное? Ты и соперникъ твой — не высла­ ны–ли вы оба своими хозяевами для отысканiя Антропокъ? Антропки — не т–ли это изъ предполагаемыхъ вами новыхъ подписчиковъ, которые могли–бы поврить вашей невинности? Вы знаете оба, что вся ваша ярость, весь надрывъ и старанiя ваши останутся втун, что не отзовется Антропка, что не отобьете вы другъ у друга ни одного подписчика, что у каждаго будетъ довольно и безъ того;

но вы уже такъ вълись въ игру сiю и такъ нравится вамъ этотъ скребущiй сердца ваши до крови фелье­ тонный безсильный надрывъ, что вы уже не можете удержаться! И вотъ, еженедльно и въ извстные дни, среди темной ночи объявшей нашу ли­ тературу, съ надрывомъ и съ яростью раздается: Антропка–а! Антроп­ ка–а! И мы это слушаемъ.

Позволю себ и еще аллегорiю.

Представь, что тебя пригласили въ порядочное общество;

ибо пред­ полагаю, что здишь и ты въ порядочные круги общества. Ты прибылъ на званую вечеринку къ статскому даже совтнику, въ день его име­ нинъ. Гости уже заране предувдомлены хозяиномъ о твоемъ остро­ умiи. Ты входишь съ приличiемъ, одтъ хорошо, расшаркиваешься съ хозяйкою и говоришь ей любезности. Съ удовольствiемъ ощущаешь, что на тебя смотрятъ и готовишься отличиться. И вдругъ, о ужасъ! замча­ ешь въ углу залы литературнаго твоего соперника, прибывшаго раньше тебя и котораго даже и знакомымъ въ семъ мст не предполагалъ до послдней минуты. Ты измнился въ лиц;

но хозяинъ, относя сiе къ минутному твоему нездоровью, спшитъ, по наивности, познакомить тебя съ литературнымъ врагомъ твоимъ. Вы мычите и тотчасъ же повер­ тываетесь другъ къ другу спинами. Хозяинъ въ смущенiи, но ободряет­ ся, полагая, что это лишь новый литературный прiемъ, неизвстный ему за длами службы. Между тмъ спшатъ картами, и хозяйка приглаша­ етъ тебя въ ералашъ, съ свойственною ей любезностiю. Чтобъ избавить­ ся отъ соперника, ты берешь карту съ радостiю;

новый ужасъ: оказыва­ ется, что вы за однимъ столомъ. Отказаться уже нельзя, ибо причиною тому об развязныя и любезныя свтскiя дамы, ваши партнерки. Об са­ дятся спша, а кругомъ нихъ нсколько родственницъ и знакомыхъ и вс жаждутъ слушать двухъ литераторовъ, вс смотрятъ на ваши рты, вс ловятъ ваше первое слово, не спуская съ васъ глазъ своихъ. Сопер­ никъ твой обращается къ дам съ спокойствiемъ и говоритъ ей: «Кажет­ ся, сдача за вами, сударыня». Вс улыбаются, вс переглядываются, остроумное слово получаетъ успхъ и сердце твое сжимается завистью.

Но слдуетъ сдача. Открываешь свои карты: тройки, двойки, шестерки и самая старшая — валетъ. Ты скрежещешь зубами, а соперникъ твой улыбается. Къ нему пришли карты и онъ съ гордостью объявляетъ ко­ ронку. Взоръ твой тускнетъ. Схватываешь бронзовый вскiй фамиль­ ный подсвчникъ, которымъ гордится хозяинъ, хранящiйся весь годъ у хозяйки въ шкафу и выставляемый на видъ лишь единственно въ дни ангеловъ — схватываешь и стремительно пускаешь его въ лобъ своему сопернику. Крикъ и недоумнiе! Вс вскакиваютъ, но вы уже бросились и съ пной ярости вцпились другъ другу въ волосы.1 Ибо судя по твое­ му нетерпнiю въ литератур и неумнiю сдержать себя имю право за­ ключить и о нетерпнiи твоемъ въ частныхъ обществахъ. Партнерка твоя, молодая дама, ожидавшая отъ тебя столько остроумiя, съ крикомъ спасается подъ крыло своего супруга, значительнаго инженеръ–подпол­ ковника. Тотъ, указывая на васъ, обоихъ, крутящихся за волосы, гово­ ритъ ей: «Я предварялъ тебя, миленькая, чего можно ожидать отъ совре­ менной беллетристики»! Но васъ уже стащили вонъ съ лстницы и вы­ пихнули на улицу. Именинникъ хозяинъ, чувствуя вину свою передъ со­ званнымъ обществомъ, проситъ у всхъ извиненiя, рекомендуя забыть о русской литератур и продолжать ералашъ. Ты же лишилъ себя свт­ скаго вечера, прiятныхъ, хотя и невинныхъ минутъ съ петербургскою дамой и ужина. Но вамъ обоимъ не до того: вы схватываете по легково­ му извощику и несетесь по зловоннымъ петербургскимъ улицамъ каж­ дый въ квартиру свою, чтобы тотчасъ же ссть за фельетонъ. Ты пого­ няешь извощика, мимоходомъ завидуя его невинности, но уже обдумыва­ ешь статью свою. Ты прилетлъ, схватываешь перо свое и разсказыва­ ешь точь въ точь и въ малйшей подробности все чт случилось съ тобой у совтника!

Ты обличаешь именинника, ты обличаешь жену его, угощенiе ихъ, возстаешь противъ обычая именинъ, противъ инженеръ–подполковника, противъ дамы своей партнерки и наконецъ–то добираешься до соперни­ ка. О, тутъ уже все до послдней подробности, по извстной ныншней общей манер вашей выставлять подноготную. Ты разсказываешь какъ онъ билъ тебя и какъ ты его билъ, общаешь что будешь бить и какъ онъ общался бить. Ты хочешь приложить къ стать своей пачку вырван­ ныхъ у него волосъ. Но вотъ уже утро... Ты бгаешь по комнат и ждешь редакцiоннаго часа. Являешься къ редактору и вдругъ тотъ, съ спокойнымъ видомъ, объявляетъ теб, что еще наканун, примирился съ антрепренеромъ–соперникомъ, прекратившимъ изданiе и сдавшимъ ему подписчиковъ, самъ же запилъ съ нимъ миръ у Дюссота бутылкой шам­ Редакцiя находитъ эту картину немного преувеличенною.

панскаго. Затмъ благодаритъ тебя за услуги и объявляетъ, что ты ему больше не нуженъ. Скажи, каково положенiе твое!

Всего боле не люблю я послднихъ дней масляницы, когда черный народъ допивается до послдней степени своего безобразiя. Отуплыя рожи пьяницъ, въ рваныхъ халатахъ и сюртучишкахъ, толпятся у каба­ ковъ. Вотъ двое остановились на улиц: одинъ увряетъ, что онъ гене­ ралъ, а другой ему: врешь! Тотъ бсится и ругается, а этотъ: вр–решь!

Тотъ еще пуще, а этотъ все тоже: вр–решь! и такъ дале, до двухсотъ даже разъ! Оба именно находятъ красоту въ безсильномъ и въ безконеч­ номъ повторенiи одного и того же слова, такъ сказать погрязая въ усла­ жденiи безсилiемъ своего униженiя.

Читая фельетоны твои, невольно воображаю себ слишкомъ уже долго продолжающуюся въ литератур нашей какую–то безконечную, пьяную, безтолковую масляницу. Ибо не тоже ли и у васъ какъ и у этихъ двухъ остановившихся у перекрестка безтолковыхъ, пьяныхъ халатни­ ковъ? Не увряетъ–ли твой соперникъ въ каждомъ фельетон своемъ, что онъ генералъ, и не отвчаешь–ли ты ему какъ халатникъ на пере­ крестк: «Вр–решь!» И все это такое безконечное число разъ, безъ малйшаго даже предчувствiя какъ все это наконецъ надоло. Вообра­ жаю васъ именно какъ на масляниц, обезумвшихъ и упившихся, въ послднiй (прощеный!) день;

воображаю какъ вы валяетесь каждый передъ окнами своей редакцiи и копошась въ грязномъ, столичномъ, бу­ ромъ снгу, кричите изо всей мочи, другъ на друга, сиплыми голосами:

— Караулъ! кар–раулъ! кар–раулъ!

Но молчу и поспшаю мимо...

Молчаливый наблюдатель.

NВ. «Молчаливый наблюдатель» — это псевдонимъ «Одного лица»;

я забылъ о томъ предувдомить.

IX.

По поводу выставки.

Я заходилъ на выставку. На внскую всемiрную выставку отправ­ ляется довольно много картинъ нашихъ русскихъ художниковъ. Это уже не въ первый разъ и русскихъ современныхъ художниковъ начинаютъ знать въ Европ. Но все–таки приходитъ на мысль: возможно–ли тамъ понять нашихъ художниковъ и съ какой точки зрнiя ихъ тамъ будутъ цнить? По моему, переведите комедiю г. Островскаго, — ну «Свои люди сочтемся», или даже любую, и переведите по возможности лучше, на нмецкiй или французскiй языкъ, и поставьте гд нибудь на европей­ ской сцен, — и я право не знаю чт выйдетъ. Что нибудь, конечно, поймутъ, и, кто знаетъ, можетъ быть даже найдутъ нкоторое удоволь­ ствiе, но по крайней мр три четверти комедiи останутся совершенно недоступны европейскому пониманiю. Я помню, въ моей молодости, какъ ужасно заинтересовало меня извстiе, что г. Вiардо (мужъ знаменитой пвицы, пвшей у насъ тогда въ итальянской опер) французъ, не зна­ ющiй ничего по русски, переводитъ нашего Гоголя подъ руководствомъ г. Тургенева. У Вiардо, конечно, была художественно–критическая способность и сверхъ того чуткость въ пониманiи поэзiи чужихъ нацiо­ нальностей, чт онъ и доказалъ превосходнымъ своимъ переводомъ «Донъ—Кихота» на французскiй языкъ. Господинъ же Тургеневъ пони­ малъ Гоголя конечно до тонкости;

какъ вс тогда, полагаю, любилъ его до восторга и сверхъ того самъ былъ поэтъ, хотя тогда почти не начи­ налъ еще своего поэтическаго поприща (NB. Онъ написалъ только нсколько стиховъ, забылъ какихъ, и сверхъ того повсть «Три портре­ та» — произведенiе уже значительное.) Такимъ образомъ могло бы что нибудь и выйти. Замчу что г. Тургеневъ должно быть превосходно зна­ етъ французскiй языкъ. И чт же? Вышла изъ этого перевода такая странность, что я, хоть и предчувствовалъ заране, что Гоголя нельзя передать по французски, все–таки никакъ не ожидалъ такого исхода.

Этотъ переводъ можно достать и теперь — посмотрите чт это такое.

Гоголь исчезъ буквально. Весь юморъ, все комическое, вс отдльныя детали и главные моменты развязокъ, отъ которыхъ и теперь, вспоминая ихъ иногда нечаянно, наедин (и часто въ самые не литературные мо­ менты жизни) зальешься вдругъ самымъ неудержимымъ смхомъ про себя, — все это пропало, какъ не бывало вовсе. Я не понимаю, чт могли заключать тогда французы о Гогол судя по этому переводу;

впрочемъ, кажется ничего не заключили. «Пиковая дама», «Капитанская дочка», которыя тоже были переведены тогда по французски, безъ сомннiя тоже исчезли на половину, хотя въ нихъ гораздо боле можно было по­ нять чмъ въ Гогол. Словомъ, все характерное, все наше нацiональное по преимуществу (а стало быть все истинно художественное) по моему мннiю для Европы неузнаваемо. Переведите повсть «Рудинъ» Турге­ нева (я потому говорю о г. Тургенев, что онъ наиболе переведенъ изъ русскихъ писателей, а о повсти «Рудинъ» потому, что она наиболе изъ всхъ произведенiй г. Тургенева подходитъ къ чему–то нмецко­ му) — на какой хотите европейскiй языкъ — и даже ея не поймутъ.

Главная суть дла останется совсмъ даже не подозрваемою. «Записки же охотника» точно также не поймутъ какъ и Пушкина, какъ и Гоголя.

Такъ что всмъ нашимъ крупнымъ талантамъ, мн кажется, суждено на долго можетъ быть остаться для Европы совсмъ неизвстными;

и даже такъ, что чмъ крупне и своеобразне талантъ, тмъ онъ будетъ и неузнаваеме. Между тмъ мы на русскомъ язык понимаемъ Диккенса, я увренъ, почти также какъ и англичане, даже можетъ быть со всми оттнками;

даже можетъ быть любимъ его не меньше его соотечествен­ никовъ. А однако какъ типиченъ, своеобразенъ и нацiоналенъ Диккен­ съ! Что–же изъ этого заключить? Есть–ли такое пониманiе чужихъ нацiональностей особый даръ русскихъ предъ европейцами? Даръ осо­ бенный можетъ быть и есть, и если есть этотъ даръ (равно какъ и даръ говорить на чужихъ языкахъ, дйствительно сильнйшiй чмъ у всхъ европейцевъ), то даръ этотъ чрезвычайно значителенъ и сулитъ много въ будущемъ, на многое русскихъ предназначаетъ, — хотя и не знаю:

вполн–ли это хорошiй даръ, или есть тутъ что–нибудь и дурное... Вр­ не же (скажутъ многiе), что европейцы мало знаютъ Россiю и русскую жизнь, потому что не имли до сихъ поръ еще и нужды ее узнавать въ слишкомъ большой подробности. Правда;

дйствительно въ Европ до сихъ поръ не было никакой особенной надобности слишкомъ подробно насъ узнавать. Но все–таки кажется несомнннымъ, что европейцу, ка­ кой–бы онъ ни былъ нацiональности, всегда легче выучиться другому европейскому языку и вникнуть въ душу всякой другой европейской нацiональности, чмъ научиться русскому языку и понять нашу русскую суть. Даже нарочно изучавшiе насъ европейцы, для какихъ–нибудь цлей (а таковые были), и положившiе на это большой трудъ, несомнн­ но узжали отъ насъ, хотя и много изучивъ, но все–таки до конца не по­ нимая иныхъ фактовъ и даже можно сказать — долго еще не будутъ по­ нимать, въ современныхъ и ближайшихъ поколнiяхъ по крайней мр.

Все это намекаетъ на долгую еще можетъ быть и печальную нашу уеди­ ненность въ европейской семь народовъ;

на долгiя еще въ будущемъ ошибки европейцевъ въ сужденiяхъ о Россiи;

на ихъ видимую на­ клонность судить насъ всегда къ худшему и — можетъ быть объясняетъ и ту постоянную, всеобщую, основанную на какомъ–то сильнйшемъ не­ посредственномъ и гадливомъ ощущенiи, врaждебность къ намъ Европы;

отвращенiе ея отъ насъ какъ отъ чего–то противнаго, отчасти даже нкоторый суеврный страхъ ея передъ нами и — вчный, извстный, давнишнiй приговоръ ея о насъ: что мы вовсе не европейцы.... Мы ра­ зумется обижаемся и изо всхъ силъ таращимся доказать, что мы евро­ пейцы...

Я конечно не говорю, что въ Европ не поймутъ нашихъ, напримръ, пейзажистовъ: виды Крыма, Кавказа, даже нашихъ степей будутъ конечно и тамъ любопытны. Но за то нашъ русскiй, по преиму­ ществу нацiональный пейзажъ, то–есть сверной и средней полосы на­ шей европейской Россiи, я думаю, тоже не произведетъ въ Вн большаго эффекта. «Эта скудная природа», вся характерность которой состоитъ, такъ сказать, въ ея безхарактерности, намъ мила однако и до­ рога. Ну, а нмцамъ чт до чувствъ нашихъ? Вотъ, напримръ, эти дв березки въ пейзаж г. Куинджи («Видъ на Валаам»): на первомъ план болото и болотная поросль, на заднемъ — лсъ;

оттуда — туча не туча, но мгла, сырость;

сыростью васъ какъ будто проницаетъ всего, вы почти ее чувствуете, и на средин, между лсомъ и вами, дв блыя бе­ резки, яркiя, твердыя — самая сильная точка въ картин. Ну, чт тутъ особеннаго? Чт тутъ характернаго, а между тмъ какъ это хорошо!...

Можетъ быть я ошибаюсь, но нмцу это не можетъ такъ понравиться.

Про историческiй родъ и говорить нечего;

въ чисто–историческомъ род мы давно уже не блистаемъ, а стало быть Европу и не удивимъ;

даже батальнымъ родомъ не очень удивимъ;

даже переселенiе черкесовъ (огромная пестрая картина, можетъ быть съ большими достоинствами — не могу судить) не произведетъ, по моему, за границею слишкомъ силь­ наго впечатлнiя. Но жанръ, нашъ жанръ — въ немъ–то чт поймутъ?

А вдь у насъ онъ, вотъ уже столько лтъ, почти исключительно цар­ ствуетъ;

и если есть намъ чмъ–нибудь погордиться и что–нибудь пока­ зать, то ужъ конечно изъ нашего жанра. Вотъ напримръ небольшая картинка (Маковскаго) «Любители соловьинаго пнiя» кажется, не знаю какъ она названа. Посмотрите: комнатка у мщанина, аль у какого–то отставнаго солдата, торговца пвчими птицами и должно быть тоже и птицелова. Видно нсколько птичьихъ клтокъ;

скамейки, столъ, на стол самоваръ, а за самоваромъ сидятъ гости, два купца или лавочни­ ка, любители соловьинаго пнiя. Соловей виситъ у окна въ клтк и должно быть свиститъ, заливается, щелкаетъ, а гости слушаютъ. Оба они видимо люди серьозные, тугiе лавочники и барышники, уже въ лтахъ, можетъ быть и безобразники въ домашнемъ быту (какъ–то уже это принято, что все это «темное царство» непремнно составлено изъ безобразниковъ и должно безобразничать въ домашнемъ быту), а между тмъ оба они видимо уже раскисли отъ наслажденiя, — самаго невинна­ го, почти трогательнаго. Тутъ происходитъ что–то трогательное до глу­ пости. Сидящiй у окна немного потупилъ голову, одну руку приподнялъ и держитъ на всу, вслушивается, таетъ, въ лиц блаженная улыбка;

онъ дослушиваетъ трель... Онъ хочетъ что–то ухватить, боится что–то потерять. Другой сидитъ за столомъ, за чаемъ, къ намъ почти спиной, но вы знаете, что онъ «страдаетъ» не мене своего товарища. Передъ ними хозяинъ зазвавшiй ихъ слушать и конечно имъ же продать соло­ вья. Это довольно сухощавый и высокiй парень лтъ сорока слишкомъ, въ домашнемъ, довольно безцеремонномъ костюм, (да и чт тутъ теперь церемониться);

онъ что–то говоритъ купцамъ и вы чувствуете, что онъ со властью говоритъ. Передъ этими лавочниками онъ, по соцiальному положенiю своему, т. е. по карману, конечно личность ничтожная;

но те­ перь у него соловей и хорошiй соловей, а потому онъ смотритъ гордо (какъ будто онъ это самъ поетъ), обращается къ купцамъ даже съ ка­ кимъ–то нахальствомъ, съ строгостiю (нельзя же–съ)... Любопытно, что лавочники непремнно сидятъ и думаютъ, что это такъ и должно быть, чтобы онъ ихъ тутъ немножко подраспекъ, потому что «ужъ оченно хо­ рошъ у него соловей!» Чай кончится и начнется торгъ... Ну чт, спра­ шивается, пойметъ въ этой картин нмецъ или внскiй жидъ (Вна, какъ и Одесса, говорятъ, вся въ жидахъ)? Можетъ кто и растолкуетъ въ чемъ дло и они узнаютъ, что у русскаго купца средней руки дв стра­ сти — рысакъ и соловей и что потому это ужасно смшно;

но что же изъ этого выйдетъ? Это знанiе какое–то отвлеченное и нмцу очень трудно будетъ представить почему это такъ смшно. Мы же смотримъ на кар­ тинку и улыбаемся;

вспоминаемъ про нее потомъ и намъ опять почему– то смшно и прiятно. Право, и пусть смются надо мной, но вотъ въ этихъ маленькихъ картинкахъ, по моему, есть даже любовь къ человче­ ству, не только къ русскому въ особенности, но даже и вообще. Я вдь эту картинку только для одного примра поставилъ. Но вдь что всего досадне — это то, что мы–то подобную картинку у нмцевъ, изъ ихъ нмецкаго быта, поймемъ точно также какъ и они сами и даже восхи­ щаться будемъ какъ они сами, почти ихъ же, нмецкими, чувствами, а они вотъ у насъ совсмъ ничего не поймутъ. Впрочемъ можетъ быть для насъ это въ нкоторомъ смысл и выгодне.

Ну, вотъ въ эстонской или лифляндской кают игра въ карты, — это конечно понятно, особенно фигура мальчика, участвующаго въ игр;

въ карты вс играютъ и гадаютъ, такъ что и «Десятка пикъ» (такъ на­ звана одна картина) будетъ совершенно понятна;

но не думаю чтобы по­ няли напримръ Перова «Охотниковъ». Я нарочно назначаю одну изъ понятнйшихъ картинъ нашего нацiональнаго жанра. Картина давно уже всмъ извстна: «Охотники на привал»;

одинъ горячо и зазнамо вретъ, другой слушаетъ и изъ всхъ силъ вритъ, а третiй ничему не вритъ, прилегъ тутъ же и смется... Что за прелесть! Конечно рас­ толковать — такъ поймутъ и нмцы, но вдь не поймутъ они, какъ мы, что это русскiй враль и что вретъ онъ по русски. Мы вдь почти слы­ шимъ и знаемъ объ чемъ онъ говоритъ, знаемъ весь оборотъ его вранья, его слогъ, его чувства. Я увренъ, что если бы г. Перовъ (и онъ наврно бы смогъ это сдлать) изобразилъ французскихъ или нмецкихъ охотни­ ковъ (конечно по другому и въ другихъ лицахъ) то мы, русскiе, поняли бы и нмецкое и французское вранье, со всми тонкостями, со всми нацiональными отличiями, и слогъ и тему вранья, угадали бы все только смотря на картину. Ну, а нмецъ какъ ни напрягайся, а нашего русскаго вранья не пойметъ. Конечно, не большой ему въ томъ убытокъ, да и намъ, опять–таки, можетъ быть это и выгодне;

но за то и картину не вполн пойметъ а стало быть и не оцнитъ какъ слдуетъ;

ну, а ужъ это жаль, потому что мы демъ чтобъ насъ похвалили.

Не знаю какъ отнесутся въ Вн къ «Псаломщикамъ» Маковскаго.

По моему, это уже не жанръ, а картина историческая. Я пошутилъ, ко­ нечно, но присмотритесь однако: больше ничего какъ пвчiе, въ нкото­ ромъ род оффицiальный хоръ, исполняющiй за обдней концертъ. Все это господа въ оффицiальныхъ костюмахъ, съ гладко–гладко выбритыми подбородками. Вглядитесь, напримръ, въ этого господина съ бакенбар­ дами;

ясно, что онъ такъ сказать переряженъ въ этотъ совершенно не­ гармонирующiй съ нимъ костюмъ и носитъ его лишь по служб. Правда, и вс пвчiе надваютъ такiе костюмы лишь по служб и искони такъ велось, съ патрiархальныхъ временъ, но тутъ эта переряженность какъ– то особенно въ глаза бросается. Вы такого благообразнаго чиновника привыкли видть лишь въ вицмундир и въ департамент;

это скромный и солидный, прилично обстриженный человчекъ средняго круга. Онъ тянетъ что–то въ род извстнаго «уязвленъ!» но и «уязвленъ» обраща­ ется, глядя на него, во что–то оффицiальное. Ничего даже нтъ смш­ не какъ предположить, чтобъ этотъ вполн благонамренный и успоко­ енный службою человкъ могъ быть «уязвленъ»! Не смотрть на нихъ, отвернуться и только слушать и выйдетъ что–нибудь прелестное;

ну, а посмотрть на эти фигуры и вамъ кажется, что псаломъ поется только такъ... что тутъ что–то вовсе другое...

Я ужасно боюсь «направленiя» если оно овладваетъ молодымъ ху­ дожникомъ, особенно при начал его поприща;

и какъ вы думаете чего именно тутъ боюсь: а вотъ именно того, что цль–то направленiя не до­ стигнется. Повритъ–ли одинъ милый критикъ, котораго я недавно чи­ талъ, но котораго называть теперь не хочу, — повритъ–ли онъ, что всякое художественное произведенiе, безъ предвзятаго направленiя, ис­ полненное единственно изъ художнической потребности, и даже на сю­ жетъ совсмъ постороннiй, совсмъ и не намекающiй на что нибудь «направительное», — повритъ–ли этотъ критикъ, что такое произве­ денiе окажется гораздо полезне для его же цлей, чмъ напримръ вс псни о рубашк (не Гуда, а нашихъ писателей), хотя бы съ виду и по­ ходило на то что называютъ «удовлетворенiемъ празднаго любопытства»? Если даже люди ученые повидимому еще не догадались объ этомъ, то чт–же можетъ происходить иногда въ сердцахъ и въ умахъ нашихъ молодыхъ писателей и художниковъ? Какая бурда по­ нятiй и предвзятыхъ ощущенiй? Въ угоду общественному давленiю мо­ лодой поэтъ давитъ въ себ натуральную потребность излиться въ соб­ ственныхъ образахъ, боится что осудятъ за «праздное любопытство»;

да­ витъ, стираетъ образы, которые сами просятся изъ души его, оставляетъ ихъ безъ развитiя и вниманiя и вытягиваетъ изъ себя, съ болзненными судорогами, тему, удовлетворяющую общему, мундирному, либеральному и соцiальному мннiю. Какая однако ужасно простая и наивная ошибка, какая грубая ошибка! Одна изъ самыхъ грубйшихъ ошибокъ состоитъ въ томъ, что обличенiе порока (или то что либерализмомъ принято счи­ татъ за порокъ) и возбужденiе къ ненависти и мести считается за единственный и возможный путь къ достиженiю цли! Впрочемъ даже и на этомъ узкомъ пути можно было бы вывернуться сильному дарованiю и не заглохнуть въ начал поприща;

стоило бы вспоминать лишь по чаще о золотомъ правил, что высказанное слово — серебряное, а невы­ сказанное — золотое. Есть очень и очень значительные таланты, кото­ рые такъ много общали, но которыхъ до того зало направленiе, что ршительно одло ихъ въ какой–то мундиръ. Я читалъ дв послднiя поэмы Некрасова — ршительно этотъ почтенный поэтъ нашъ ходитъ теперь въ мундир. А вдь даже и въ этихъ поэмахъ есть нсколько хо­ рошаго и намекаетъ на прежнiй талантъ г. Некрасова. Но чт длать:

мундирный сюжетъ, мундирность прiема, мундирность мысли, слога, на­ туральности... да, мундирность даже самой натуральности. Знаетъ–ли напримръ маститый поэтъ нашъ, что никакая женщина, даже преис­ полненная первйшими гражданскими чувствами, прiявшая, чтобы свидться съ несчастнымъ мужемъ, столько трудовъ, прохавшая шесть тысячъ верстъ въ телг и «узнавшая прелесть телги», слетвшая, какъ вы сами увряете, «съ высокой вершины Алтая» (что впрочемъ совсмъ уже невозможно) — знаете–ли вы, поэтъ, что эта женщина ни за что не поцалуетъ сначала цпей любимаго человка, а поцалуетъ не­ премнно сначала его самого, а потомъ уже его цпи, если ужъ такъ сильно и внезапно пробудится въ ней великодушный порывъ гра­ жданскаго чувства, и такъ сдлаетъ всякая женщина ршительно. Ко­ нечно, замчанiе мое пустяшное, да и не стоило–бы приводить, потому что и поэма–то такъ только написана, ну, напримръ, чтобы къ первому января отвязаться... Впрочемъ, г. Некрасовъ все–таки уже громкое ли­ тературное имя, почти законченное, и иметъ за собою много прекрас­ ныхъ стиховъ. Это поэтъ страданiя и почти заслужилъ это имя. Ну, а новенькихъ все–таки жаль: не у всякаго такой сильный талантъ чтобы не подчиниться мундирной мысли въ начал поприща, а стало–быть и уберечь себя отъ литературной чахотки и смерти. Что длать: мундиръ– то вдь такъ красивъ, съ такимъ шитьемъ, блеститъ... Да и какъ выго­ денъ! то есть теперь особенно выгоденъ.

Чуть только я прочелъ въ газетахъ о бурлакахъ г. Рпина, то тот­ часъ же испугался. Даже самый сюжетъ ужасенъ: у насъ какъ–то при­ нято, что бурлаки всего боле способны изображать извстную соцiаль­ ную мысль о неоплатномъ долг высшихъ классовъ народу. Я такъ и приготовился ихъ всхъ встртить въ мундирахъ, съ извстными ярлы­ ками на лбу. И что же? Къ радости моей, весь страхъ мой оказался напраснымъ: бурлаки, настоящiе бурлаки и боле ничего. Ни одинъ изъ нихъ не кричитъ съ картины зрителю: «Посмотри какъ я несчастенъ и до какой степени ты задолжалъ народу!» И ужъ это одно можно поста­ вить въ величайшую заслугу художнику. Славныя, знакомыя фигуры:

два передовые бурлака почти смются, по крайней мр вовсе не пла­ чутъ и ужъ отнюдь не думаютъ о соцiальномъ своемъ положенiи. Солда­ тикъ хитритъ и фальшивитъ, хочетъ набить трубочку. Мальчишка серьозничаетъ, кричитъ, даже ссорится — удивительная фигура, почти лучшая въ картин и равна по замыслу съ самымъ заднимъ бурлакомъ, понуреннымъ мужиченкой, плетущимся особо, котораго даже и лица не видно. Невозможно и представить себ, чтобы мысль о политико–эконо­ мическихъ и соцiальныхъ долгахъ высшихъ классовъ народу могла хоть когда–нибудь проникнуть въ эту бдную, понуренную голову этого за­ битаго вковчнымъ горемъ мужиченка... и — и знаете–ли вы, милый критикъ, что вотъ эта–то смиренная невинность мысли этого мужиченки и достигаетъ цли несравненно боле чмъ вы думаете — именно вашей направительной, либеральной цли! Вдь иной зритель уйдетъ съ нары­ вомъ въ сердц и любовью (съ какою любовью!) къ этому мужиченк, или къ этому мальчишк, или къ этому плуту–подлецу солдатику! Вдь нельзя не полюбить ихъ, этихъ беззащитныхъ, нельзя уйти ихъ не полю­ бя. Нельзя не подумать, что долженъ, дйствительно долженъ народу...

Вдь эта бурлацкая «партiя» будетъ сниться потомъ во сн, черезъ пят­ надцать лтъ вспомнится! А не были бы они такъ натуральны, невинны и просты — не производили бы такого впечатлнiя и не составили–бы такой картины. Теперь вдь это почти картина! Да и отвратительны вс мундирные воротники, какъ ни расшивай ихъ золотомъ! Впрочемъ что тутъ разглагольствовать;

да и картину разсказывать нечего;

картины слишкомъ трудно передавать словами. Просто скажу: фигуры Гоголев­ скiя. Слово это большое, но я и не говорю, что г. Рпинъ — есть Гоголь въ своемъ род искусства. Нашъ жанръ еще до Гоголя и до Диккенса не доросъ.

Нкоторую утрировку можно замтить впрочемъ и у г. Рпина: это именно въ костюмахъ, и то только въ двухъ фигурахъ. Такiя лохмотья даже и быть не могутъ. Эта рубашка, напримръ, нечаянно попала въ корыто, въ которой рубили счкой котлеты. Безъ сомннiя бурлаки ко­ стюмами не блистаютъ. Всмъ извстно откуда этотъ народъ: дома въ конц зимы, какъ не разъ извщали по крайней мр, — корой питают­ ся и идутъ по весн къ хозяину тянуть барку, по крайней мр иные — изъ за одной только каши, почти безъ всякаго уговора. Примры бывали что съ первыхъ дней такъ и умретъ у каши бурлакъ, навалившись на нее съ голодухи, задушится, «лопнетъ.» Лкаря взрзывали, говорятъ, этихъ людей и находили одну только кашу до самаго горла. Вотъ это какiе иногда субъекты. Но все же невысказанное слово — золотое, тмъ боле что такую рубашку и надть нельзя если разъ только снять: не влзетъ. Впрочемъ, въ сравненiи съ достоинствомъ и независимостью замысла картины, эта крошечная утрировка костюмовъ ничтожна.

Жаль что я ничего не знаю о г. Рпин. Любопытно узнать молодой это человкъ или нтъ? Какъ бы я желалъ чтобъ это былъ очень еще мо­ лодой и только что еще начинающiй художникъ. Нсколько строкъ выше я поспшилъ оговориться, что все–таки это не Гоголь. Да, г. Рпинъ, до Гоголя еще ужасно какъ высоко;

не возгордитесь заслуженнымъ усп­ хомъ. Нашъ жанръ на хорошей дорог и таланты есть, но чего то недо­ стаетъ ему чтобы раздвинуться или расшириться. Вдь и Диккенсъ — жанръ, не боле;

но Диккенсъ создалъ «Пиквика», «Оливера Твиста» и «Ддушку и внучку» въ роман «Лавка древностей»;

нтъ, нашему жанру до этого далеко;

онъ еще стоитъ на «Охотникахъ и Соловьяхъ».

«Соловьевъ и Охотниковъ» у Диккенса множество на второстепенныхъ мстахъ. Я даже думаю, что нашему жанру, въ настоящую минуту на­ шего искусства, сколько могу судить по нкоторымъ признакамъ, «Пи­ квикъ» и «Внучка» покажутся даже чмъ то идеальнымъ, а сколько я замтилъ по разговорамъ съ иными изъ нашихъ крупнйшихъ художни­ ковъ — идеальнаго они боятся въ род нечистой силы. Боязнь благород­ ная, безъ сомннiя, но предразсудочная и несправедливая. Надо по­ больше смлости нашимъ художникамъ, побольше самостоятельности мысли и можетъ быть побольше образованiя. Вотъ почему, я думаю, страдаетъ и нашъ историческiй родъ, который какъ то затихъ. Повиди­ мому, современные наши художники даже боятся историческаго рода живописи и ударились въ жанръ какъ въ единый истинный и законный исходъ всякаго дарованiя. Мн кажется, что художникъ какъ будто предчувствуетъ, что (по понятiямъ его) придется ему непремнно «иде­ альничать» въ историческомъ род, а стало быть лгать. «Надо изобра­ жать дйствительность какъ она есть», говорятъ они, тогда какъ такой дйствительности совсмъ нтъ, да и никогда на земл не бывало, пото­ му что сущность вещей человку недоступна, а воспринимаетъ онъ при­ роду такъ, какъ отражается она въ его иде, пройдя черезъ его чувства;

стало быть надо дать поболе ходу иде и не бояться идеальнаго. Пор­ третистъ усаживаетъ, напримръ, субъекта, чтобы снять съ него пор­ третъ, приготовляется, вглядывается. Почему онъ это длаетъ? А пото­ му что онъ знаетъ на практик, что человкъ не всегда на себя похожъ, а потому и отыскиваетъ «главную идею его физiономiи», тотъ моментъ когда субъектъ наиболе на себя похожъ. Въ умнiи прiискать и захва­ тить этотъ моментъ и состоитъ даръ портретиста. А стало быть чт же длаетъ тутъ художникъ какъ не довряется скоре своей иде (идеалу) чмъ предстоящей дйствительности? Идеалъ вдь тоже дйствитель­ ность, такая же законная, какъ и текущая дйствительность. У насъ какъ будто многiе не знаютъ того. Вотъ напримръ «Гимнъ Пиагорей­ цевъ» Бронникова: иной художникъ — жанристъ (и даже изъ самыхъ талантливыхъ) удивится даже ккъ возможно современному художнику хвататься за такiя темы. А между тмъ такiя темы (почти фантастиче­ скiя) также дйствительны и также необходимы искусству и человку какъ и текущая дйствительность.

Чт такое въ сущности жанръ? Жанръ есть искусство изображенiя современной, текущей дйствительности, которую перечувствовалъ ху­ дожникъ самъ лично и видлъ собственными глазами, въ противополож­ ность исторической напримръ дйствительности, которую нельзя видть собственными глазами и которая изображается не въ текущемъ, а уже въ законченномъ вид. («Сдлаю Nota bene: мы говоримъ: видлъ собственными глазами». Вдь Диккенсъ никогда не видлъ Пиквика собственными глазами, а замтилъ его только въ многоразличiи наблю­ даемой имъ дйствительности, создалъ лицо и представилъ его какъ ре­ зультатъ своихъ наблюденiй. Такимъ образомъ это лицо также точно ре­ ально какъ и дйствительно существующее, хотя Диккенсъ и взялъ только идеалъ дйствительности). Между тмъ у насъ именно происхо­ дитъ смшенiе понятiй о дйствительности. Историческая дйствитель­ ность, напримръ въ искусств, конечно не та что текущая (жанръ) — именно тмъ что она законченная, а не текущая. Спросите какого угод­ но психолога и онъ объяснитъ вамъ, что если воображать прошедшее со­ бытiе и особливо давно прошедшее, завершенное, историческое (а жить и не воображать о прошломъ нельзя), то событiе непремнно предста­ вится въ законченномъ его вид, то есть съ прибавкою всего послдую­ щаго его развитiя, еще и не происходившаго въ тотъ именно историче­ скiй моментъ, въ которомъ художникъ старается вообразить лицо или событiе. А потому сущность историческаго событiя и не можетъ быть представлена у художника точь въ точь такъ какъ оно можетъ быть со­ вершалось въ дйствительности. Такимъ образомъ художника объем­ летъ какъ–бы суеврный страхъ того, что ему можетъ быть по невол придется «идеальничать», чт по его понятiямъ значитъ лгать. Чтобъ избгнуть мнимой ошибки онъ придумываетъ (случаи бывали) смшать об дйствительности — историческую и текущую;

отъ этой неесте­ ственной смси происходитъ ложь пуще всякой. По моему взгляду, эта пагубная ошибка замчается въ нкоторыхъ картинахъ г. Ге. Изъ своей «Тайной вечери» напримръ, надлавшей когда–то столько шуму, онъ сдлалъ совершенный жанръ. Всмотритесь внимательне: это обыкно­ венная ссора весьма обыкновенныхъ людей. Вотъ сидитъ Христосъ, — но разв это Христосъ? Это можетъ быть и очень добрый молодой че­ ловкъ, очень огорченный ссорой съ Iудой, который тутъ же стоитъ и одвается чтобы идти доносить, но не тотъ Христосъ, котораго мы зна­ емъ. Къ Учителю бросились его друзья утшать его;

но спрашивается:

гд же и причемъ тутъ послдовавшiя восемнадцать вковъ христiанства? Какъ можно чтобъ изъ этой обыкновенной ссоры такихъ обыкновенныхъ людей, какъ у г. Ге, собравшихся поужинать, произошло нчто столь колоссальное?

Тутъ совсмъ ничего не объяснено, тутъ нтъ исторической прав­ ды;

тутъ даже и правды жанра нтъ, тутъ все фальшивое.

Съ какой бы вы ни захотли судить точки зрнiя, событiе это не могло такъ произойти: тутъ же все происходитъ совсмъ несоразмрно и непропорцiонально будущему. Тицiанъ по крайней мр придалъ–бы этому Учителю хоть то лицо, съ которымъ изобразилъ Его въ извстной картин своей «Кесарево Кесареви»;

тогда многое бы стало тотчасъ по­ нятно. Въ картин же г. Ге просто перессорились какiе–то добрые люди;

вышла фальшь и предвзятая идея, а всякая фальшь есть ложь и уже во­ все не реализмъ. Г–нъ Ге гнался за реализмомъ.

Однако я и забылъ о выставк. Впрочемъ... Какой же я репортеръ;

я хотлъ лишь сдлать нсколько отмтокъ «по поводу». Тмъ не мене, редакцiя общаетъ помстить подробный отчетъ о картинахъ на­ шихъ художниковъ, отправляющихся на внскую выставку;

или можетъ быть, еще лучше, постарается упомянуть о нихъ уже съ выставки, уже съ отчетомъ о впечатлнiи, которое они произведутъ, въ свою очередь, на собравшихся иностранцевъ.

X.

Ряженый.

Кто тебя!

Въ «Русскомъ Мiр» (№ 103) появилась на меня ругательная замтка. Ни на одну ругательную статью я не отвчаю;

на эту отвчу — по нкоторымъ соображенiямъ, а по какимъ — выяснится впродолженiе отвта.

И, во первыхъ, дло въ томъ что ругатель мой духовное лицо, — съ этой стороны мене всего ждалъ нападенiя. «Замтка» подписана:

«Свящ. П. Касторскiй». Чт такое: «Свящ.»? Священникъ? Чт можетъ означать это сокращенiе кром «священникъ»? Тмъ боле что и рчь о церковномъ предмет. Въ 15–16 № «Гражданина» напечатана была по­ всть г. Недолина: «Дьячокъ». Ну, вотъ объ ней то и дло.

Вотъ эта «замтка».

«Холостыя понятiя о женатомъ монах».

Священнослужители и церковники весьма нердко въ наше время бываютъ из­ бираемы нашими повствователями и романистами въ герои своихъ повствованiй;

еще чаще они появляются тамъ въ качеств вводныхъ, такъ–сказать аксесуарныхъ лицъ. Это и прекрасно, что ихъ описываютъ: въ духовномъ быту очень много типи­ ческихъ лицъ и почему ихъ не изображать съ ихъ добрыми и худыми сторонами? Не­ давнiй успхъ «Записокъ причетника» въ «Отечественныхъ Запискахъ» и потомъ еще большiй успхъ «Соборянъ» въ «Русскомъ Встник» показываютъ, какъ много интереса могутъ возбуждать въ обществ художественныя изображенiя бытовой сре­ ды нашего клира. Оба названныя произведенiя представляли нашихъ клировыхъ лю­ дей съ разныхъ точекъ зрнiя и оба они прочитаны со вниманiемъ и съ удоволь­ ствiемъ. А почему? — потому что они написаны хорошо, художественно и съ знанiемъ дла. Но совсмъ не то выходитъ, когда по подражательности или по чему нибудь другому — напримръ, по самонадянности или по легкомыслiю — за это дло берутся люди, которые не имютъ о немъ никакого понятiя. Они только конфу­ зятъ себя и вредятъ длу, устанавливая на него ложные взгляды, а потому прохо­ дить такiя вредныя покушенiя — карикатурить бытъ нашего духовенства — невоз­ можно, и я вслдъ за псаломщикомъ, недавно замтившимъ въ «Русскомъ Мiр» не­ вжество писателя Достоевскаго насчетъ пвчихъ, не могу промолчать о еще боле грубомъ, смшномъ и непростительномъ невжеств, обличенномъ опять въ томъ же журнал «Гражданинъ», подъ которымъ подписывается редакторомъ тотъ же г. До­ стоевскiй.

Остановимся пока тутъ. Чт значитъ «вслдъ за псаломщикомъ, обличившимъ въ «Русскомъ Мiр» невжество писателя Достоевскаго?» Не читалъ. (И опять «Русскiй Мiръ»!) Отыскиваю (№ 87), дйствитель­ но есть обличенiе, подписано «Псаломщикъ». Посмотримъ, чт такое:

О пвческой ливре.

(Письмо въ редакцiю).

Въ 13 № журнала «Гражданинъ» (26 марта) мн случилось прочесть статью г.. Достоевскаго по поводу академической художественной выставки. Г. Достоев­ скiй, трактуя въ этой стать о псаломщикахъ, изображенныхъ художникомъ Ма­ ковскимъ, написалъ такiя строки: «Все это господа въ офицiальныхъ костюмахъ съ гладко–гладко выбритыми подбородками. Правда и вс пвчiе надваютъ такiе костюмы лишь по служб и искони надваютъ такiе костюмы и искони такъ ве­ лось съ патрiархальныхъ временъ»… Прервемъ на минуту: во первыхъ, такой глупой фразы у меня совсмъ нтъ. У меня написано: «Правда, и вс пвчiе надваютъ такiе костюмы лишь по служб и искони такъ велось, съ патрiархальныхъ вре­ менъ»... — а это совсмъ другое.

Продолжаемъ выписку:

«Это неосновательно: ни искони ни съ патрiархальныхъ временъ клировые пвцы въ русской церкви никогда не надвали на себя такихъ костюмовъ, въ какихъ мы видимъ ихъ нын и въ какихъ псаломщики изображены въ картин г. Маковска­ го. Эта ливрея есть позднйшее позаимствованiе, взятое съ Запада или, точне ска­ зать, изъ Польши и въ числ достопочтенныхъ iерарховъ нашей церкви было и есть не мало такихъ, которые находятъ этотъ ливрейный маскарадъ неумстнымъ и пв­ цы состоящихъ при нихъ хоровъ поютъ въ обыкновенныхъ черныхъ сюртукахъ, что конечно гораздо скромне и пристойне польскаго контуша. «Искони» же во време­ на «патрiархальныя» пвцы пли стоя въ длинныхъ черныхъ азямахъ и непремнно съ лстовками въ рук;

также точно стоятъ пвцы и нын въ церквахъ единовр­ цевъ и моленныхъ раскольниковъ».

NB. Выходитъ пожалуй, что у насъ, въ теперешнихъ православ­ ныхъ храмахъ, пвчiе поютъ сидя. Свдущаго человка всегда полезно выслушать.

«Опасаясь (есть чего!) дабы черезъ невдующее слово г. Достоевскаго не укрплялось неосновательное мннiе насчетъ этихъ ливрей (землетрясенiе будетъ отъ этого что–ли?) которыя давно бы пора перекроить на русскiй ладъ, я имю честь просить редакцiю «Русскаго Мiра» дать мсто этимъ краткимъ строкамъ моимъ.

Псаломщикъ».

Вотъ эта замтка псаломщика, на которую ссылается свящ. Кас­ торскiй. Прежде чмъ будемъ продолжать Касторскаго кончимъ съ «пса­ ломщикомъ.» Чего вы разсердились, г. псаломщикъ? Вы указываете ошибку и учите, а между тмъ ошибаетесь сами. Вы говорите: «Это неоснователь­ но: ни искони, ни съ патрiархальныхъ временъ клировые пвцы въ русской церкви никогда не надвали на себя такихъ костюмовъ»... Какъ такъ? Почему «это неосновательно»? Почему нельзя сказать: искони и съ патрiархальныхъ временъ? Что же они вчера что–ли такъ одлись?

Вдь — по крайней мр при пра–пра–праддахъ? Съ насупившимся видомъ глубокаго историка вы являетесь насъ поправлять, а между тмъ сами ничего не говорите точнаго. Ждешь что глубокiй историкъ съ точностiю опредлитъ время, годъ, а пожалуй и день, когда клиръ въ первый разъ одлся въ эти костюмы, а вы посл всего, что натрубили, довольствуетесь вялой догадкой: «Это–де у насъ съ польскаго», — и только! А звону–то, звону–то!

Вы только отвтьте, г. псаломщикъ, ккъ по вашему: польское влiянiе, отразившееся одновременно у насъ на очень многомъ и даже вотъ на клир — давно оно было, по вашему, или всего только третьяго дня? Такъ почему же, ради всего сколько нибудь толковаго, нельзя вы­ разиться что искони такъ велось, съ патрiархальныхъ временъ? Не только съ патрiархальныхъ, но почти съ патрiаршими временами это соприкасается.

Эти костюмы (или подобные имъ) появились съ Петра Великаго, стало быть почти соприкасались со временами патрiаршими, немногаго не достало. Разв это недавно? Нельзя что–ли сказать искони? или съ «патрiархальныхъ временъ»? Если же я, въ стать моей, и самъ не опредлилъ съ историческою точностiю: съ какого именно времени наши пвчiе въ эти костюмы одваются, то потому что и намренiя сего не пи­ талъ, и цли такой не имлъ, а единственно хотлъ выразить, что заве­ дено это очень давно, — такъ давно что всегда можно выразиться «ис­ кони,» и это всякiй пойметъ, кто прочтетъ статью мою. Не про Димитрiя Донскаго время я говорилъ и не про Ярославово. Я хотлъ сказать что «очень давно» и ничего больше.

Но довольно съ ученымъ псаломщикомъ. Выскочилъ, намахалъ ру­ ками, и — ничего не вышло. По крайней мр этотъ выразился вжли­ во: «Опасаясь, дескать, дабы черезъ невдующее слово г. Достоевскаго» и т. д. Но свящ. Касторскiй разомъ перескакиваетъ предлы, поставлен­ ные «псаломщикомъ». Рзвый человкъ!.. «Невжество писателя Досто­ евскаго насчетъ пвчихъ».... «Не могу промолчать о еще боле грубомъ, смшномъ и непростительномъ невжеств, обличенномъ опять въ томъ же журнал «Гражданинъ», подъ которымъ подписывается редакторомъ тотъ же г. Достоевскiй.» Подумаешь чт за страшныя преступленiя натворилъ этотъ Досто­ евскiй: простить даже невозможно! Духовное лицо, которое, казалось, должно бы быть сама любовь, и то простить не въ состоянiи!.. Но однако какое же это «невжество»? Въ чемъ дло? Нечего длать, выпишемъ всего Касторскаго, угостимъ читателей. Зачмъ «хорошаго по немнож­ ку»? Чмъ больше его тмъ лучше, — вотъ моя мысль.

Въ 15—16 № журнала «Гражданинъ», вышедшемъ 16 сего апрля, напеча­ танъ «Дьячокъ, Разсказъ въ прiятельскомъ кругу г. Недолина». Разсказъ этотъ иметъ самое ложное и невозможное основанiе: въ немъ представленъ голосистый дьячокъ, котораго бьетъ его жена, и бьетъ его такъ усердно и жестоко, что онъ отъ ея побоевъ сбгаетъ въ монастырь, гд и «обрекъ себя Господу и не долженъ больше ни о чемъ земномъ думать». Онъ остается въ монастырской оград, а долго бившая его жена его дьячиха стоитъ за оградою;

онъ тамъ звонко распваетъ переложенiе псалма:

И святъ, о Боже, твой избранникъ!

Мечемъ ли руку ополчитъ, Велнiй Господа посланникъ, Онъ исполина сокрушитъ.

А покинутая жена опять «стоитъ у монастырской ограды и, приложивъ свою пылавшую голову къ монастырской стн, плачетъ» и проситъ выманить къ ней опредлившагося въ монастырь мужа, съ тмъ что она «будетъ ему рабой и собакой». Но мужъ не вышелъ и такъ и умеръ въ монастыр.

Какая жалкая, невозможная и смшная небылица! Кто этотъ г. Недолинъ, мы не знаемъ;

но всеконечно это человкъ совсмъ не знающiй ни русскаго законода­ тельства, ни русской жизни, — не знающiй ихъ дотого, что онъ полагаетъ, будто въ Россiи можно женатому человку опредлиться въ монастырь и будто его тамъ ста­ нутъ держать;

но какъ же не знать этого редактору г. Достоевскому, который недав­ но такъ пространно заявлялъ, что онъ большой христiанинъ и притомъ православ­ ный и православно врующiй въ самыя мудреныя чудеса? Разв, можетъ быть, онъ и это принятiе въ монастырь женатаго человка причисляетъ къ чудесамъ, — тогда это другое дло;

но всякiй мало–мальски знающiй законы и уставы своей церкви мо­ жетъ легко убдить г. Достоевскаго, что даже такое чудо у насъ невозможно, потому что оно строго запрещено и преслдуется нашими положительными законами, кото­ рыхъ никакое монастырское начальство преступить не можетъ, и человка, имюща­ го живую жену, въ монастырь не приметъ.

Крайне бдная и неискусно скомпанованная фабула разсказа «Дьячокъ», ко­ нечно, все–таки могла бы кое–что выиграть, еслибы ей была дана вроподобная раз­ вязка, а таковая вполн возможна была для писателя или для редактора, хотя не­ множечко знакомаго съ бытомъ изображаемой среды. Разсказъ, напримръ, могъ быть доведенъ до того весьма знакомаго драматическаго положенiя, что дьячокъ, чтобы скрыться отъ сварливой жены, бжитъ въ монастыри, но изъ однихъ его выго­ няетъ начальство, потому что онъ женатъ, а изъ другихъ сама жена его вытребовы­ ваетъ и, пожалуй, опять его бьетъ... Тогда, не видя нигд въ отечеств спасенiя отъ жены и, въ то же время, стремясь къ монастырской жизни, злополучный дьячокъ могъ бы, напримръ, бжать на Аонъ, гд подъ мусульманскимъ управленiемъ ту­ рецкаго султана православная церковь дйствуетъ во многомъ самостоятельне, чмъ въ Россiи. Тамъ, какъ извстно, въ монастыряхъ иногда не боятся принимать и женатыхъ людей, ищущихъ иночества, и тамъ–то немилосердно побиваемый же­ ною русскiй дьячокъ могъ бы прiютиться и молиться, и пть, но, во всякомъ случа, только пть отнюдь не то стихотворное переложенiе, которое поетъ дьячокъ «Гра­ жданина», потому что, во первыхъ, какъ основательно извстно, это переложенiе у лицъ духовнаго званiя вниманiемъ не пользуется;

во вторыхъ, оно на голосъ не по­ ложено и не поется, а въ третьихъ — никакихъ свтскихъ стихотворныхъ перело­ женiй въ стнахъ православныхъ монастырей распвать не дозволяется и запре­ щенiемъ этимъ никто, живущiй въ монастыр, манкировать не сметъ, дабы не нару­ шать тишины, подобающей мсту.

Свящ. П. Касторскiй.

Теперь отвтимъ по пунктамъ и, во первыхъ, успокоимъ взволно­ ваннаго священника Касторскаго въ самомъ главномъ пункт, объяс­ нивъ ему что повсть «Дьячокъ» вовсе не бытовая. Почтенному автору ея г. Недолину (не псевдонимъ), часть своей жизни проведшему на самой дятельной государственной служб, никакого дла не было, въ настоящемъ случа, до церковнаго быта. Его герой, «дьячокъ», могъ безо всякой потери для себя и для разсказа быть какимъ нибудь, напримръ, почтамтскимъ чиновникомъ, и если остался въ разсказ дьячкомъ, то единственно потому что происшествiе это истинное. Поэма эта — исключительная, почти фантастическая. Знаете ли вы, священ­ никъ Касторскiй, что истинныя происшествiя, описанныя со всею исклю­ чительностiю ихъ случайности, — почти всегда носятъ на себ харак­ теръ фантастическiй, почти невроятный? Задача искусства — не слу­ чайности быта, а общая ихъ идея, зорко угаданная и врно снятая со всего многоразличiя однородныхъ жизненныхъ явленiй. Въ разсказ г. Недолина обобщено совсмъ другое явленiе человческаго духа. Если бы, напротивъ, онъ имлъ претензiю на бытовое изображенiе, то съ этой точки зрнiя, и съ однимъ своимъ анекдотомъ, непремнно бы попалъ въ исключительность. Недавно, т. е. нсколько мсяцевъ тому назадъ, въ одномъ изъ нашихъ знатнйшихъ монастырей, случилось, говорятъ, что одинъ глупый и злой монахъ убилъ въ школ десятилтняго мальчи­ ка жестокими побоями, да еще при свидтеляхъ. Ну, не фантастическое–ли это приключенiе на первый взглядъ? А между тмъ оно, кажется, вполн истинное. Ну, опиши его кто нибудь — мигомъ за­ кричатъ, что это невроятно, исключительно, изображено съ намренiемъ предумышленнымъ — и будутъ правы, если судить съ точ­ ки зрнiя одной бытовой врности изображенiя нашихъ монастырей.

Врности не было бы и съ однимъ такимъ анекдотомъ;

и понын найдет­ ся въ монастыряхъ нашихъ ангельское житiе, во славу Божiю и церкви, и приключенiе съ злымъ монахомъ останется навсегда исключитель­ нымъ. Но для повствователя, для поэта, могутъ быть и другiя задачи, кром бытовой стороны;

есть общiя, вчныя и кажется во вки неиз­ слдимыя глубины духа и характера человческаго. А ужъ вамъ такъ и кажется, что ужъ если написано «дьячокъ», такъ ужъ непремнно спецiальное описанiе быта;

а ужъ коли описанiе быта, такъ ужъ не­ премнно отмежеванные и патентованные писатели для изображенiя его, и не смй, дескать, соваться на нашу ниву;

это нашъ уголъ, наша эксплуатацiя, наша доходная статья. Не правда–ли, вдь это васъ взволновало, священникъ Касторскiй? Помилуйте, можно написать пе­ ромъ слово «дьячокъ» совсмъ безъ намренiя отбивать что–нибудь у г. Лскова. И потому успокойтесь.

Успокоивъ васъ, попрошу васъ обратить вниманiе на заглавiе вашей полемической статьи:

«Холостыя понятiя о женатомъ монах».

И мимоходомъ спрошу: къ чему тутъ «холостыя?» На сколько изм­ нятся понятiя если они будутъ женатыя? И разв есть холостыя понятiя и женатыя понятiя? Ну, да вы не литераторъ и все это вздоръ;

вы — взволнованный священникъ Касторскiй и съ васъ слогу нечего спраши­ вать, особенно въ такомъ состоянiи. Главное дло вотъ въ чемъ: кто вамъ сказалъ что нашъ дьячокъ поступилъ въ монахи? Гд, во всей по­ всти г. Недолина, нашли вы, что онъ постригся? Между тмъ это очень важно;

озаглавивъ такимъ образомъ, вы читателя, незнакомаго съ по­ встью г. Недолина, прямо вводите въ недоумнiе: «Да, дйствительно, подумаетъ онъ, женатый дьячокъ не могъ поступить въ монахи! Какъ же этого не знаетъ «Гражданинъ»? Такимъ образомъ, отведя словомъ «монахъ» глаза читателю, вы уже побдоносно восклицаете въ средин вашей статьи:

«Какая жалкая, невозможная и смшная небылица!..... Какъ же не знать этого редактору г. Достоевскому, который» и т. д.....

А между тмъ вы просто за просто подтасовали дло и я преспокой­ но ловлю васъ на плутн. Но вы немножко ошиблись, батюшка, и раз­ считали безъ хозяина. Женатаго въ монахи не постригутъ, это такъ;

но почему «никакое монастырское начальство имющаго живую жену въ монастырь не приметъ,» какъ утверждаете вы съ азартомъ? Это откудо­ ва почерпнули вы такое извстiе? Кто нибудь, напримръ, имлъ бы намренiе поселиться въ монастыр (гд есть напримръ удобное помщенiе), но онъ женатъ, жена его гд нибудь въ столиц, или за гра­ ницей и вотъ, потому только что онъ женатъ, его гонятъ вонъ изъ мона­ стыря? Такъ ли это? Не знаете дла, батюшка, а еще духовное лицо. Я вамъ даже смогъ бы указать на нкоторыя, извстныя всему петербург­ скому обществу лица, памятныя въ обществ до сихъ поръ и которыя кончили тмъ, что поселились жить подъ конецъ жизни въ монастыряхъ и вотъ уже живутъ тамъ очень долго, а между тмъ женаты и жены ихъ живы до сихъ поръ. Все произошло съ обоюднаго согласiя. Такъ точно поселился жить въ монастыр и дьячекъ г. Недолина. Уничтожьте только подтасовку постриженiя въ монахи, съ умысломъ вами придуман­ ную, и чего совсмъ нтъ во всей повсти г. Недолина, и вамъ тотчасъ же все объяснится. Тутъ даже лучше чмъ съ «обоюднаго согласiя» произошло;

тутъ прямо произошло съ соизволенiя начальства. Я васъ, батюшка, имю средства на этотъ счетъ въ высшей степени успокоить.

Предположите что я навелъ справки и вотъ какiя получилъ свднiя:

Во–первыхъ, артистъ–дьячокъ, еще за полгода до поступленiя въ монастырь, когда, при прощанiи съ помщикомъ, открылся ему въ пер­ вый разъ что намренъ уйти жить въ монастырь, уже и тогда зналъ что говорилъ. Именно потому, что уже сообщилъ о намренiи своемъ отцу Iоанну, игумену монастыря, который его очень любилъ, то–есть боле любилъ его пнiе, потому что былъ чрезвычайный любитель музыки и Софрону изо всхъ силъ покровительствовалъ;

даже самъ, кажется, и переманивалъ его жить въ монастыр. Дьячокъ поколебался на предло­ женiе помщика хать за границу и вотъ почему прождалъ еще съ пол­ года;

но когда кончилось его терпнiе, ушелъ въ монастырь. Устроить же это было очень легко: отецъ Iоаннъ состоялъ въ тснйшей дружб съ епархiальнымъ начальникомъ, а когда два такiя лица согласились, то и предлоговъ не надо. Но наврно былъ отысканъ и предлогъ, по кото­ рому дьячокъ былъ такъ сказать «откомандированъ» въ монастырь.

Обтъ же, данный дьячкомъ, «посвятить себя Господу» (на что вы такъ особенно сердитесь), былъ совершенно свободный, внутреннiй, не оф­ фицiальный, дло его совсти, данъ самому себ. Мало того, въ разсказ г. Недолина есть совершенно ясное указанiе на то, что дьячокъ только проживалъ въ монастыр, а отнюдь не былъ постриженъ въ монахи, какъ вы съ такою безцеремонностiю присочинили, батюшка. Именно: во­ ротившiйся помщикъ все еще уговариваетъ Софрона выйти изъ мона­ стыря и отправиться за границу, и дьячокъ въ первый день перегово­ ровъ даже колеблется. Ну могло ли бы это быть, еслибъ Софронъ былъ уже постриженъ? Не маскируйте, наконецъ, и того, что вдь это былъ артистъ неслыханный, по крайней мр одаренный неслыханно, и та­ кимъ онъ заявляется въ повсти съ самаго начала. А если такъ, то по­ нятно и такое пристрастiе къ нему отца Iоанна, страстнаго любителя му­ зыки....

«Но вдь это не объяснено въ повсти!» воскликнете вы въ чрезвы­ чайномъ гнв. Нтъ, отчасти объяснено;

очень о многомъ можно дога­ даться изъ разсказа, хотя онъ быстръ и кратокъ. Но, положимъ, и не все объяснено, — зачмъ объяснять? Было бы только вроятно;

а уни­ чтожьте подтасовку постриженiя въ монахи и все станетъ вроятно. Да, разсказъ г. Недолина нсколько сжатъ, но знаете, батюшка, вы вотъ че­ ловкъ не литературный, чт и доказали, а между тмъ я вамъ прямо скажу, что ужасно много современныхъ повстей и романовъ выиграли бы, еслибъ ихъ сократить. Ну что толку, что авторъ тянетъ васъ въ про­ долженiи тридцати листовъ и вдругъ, на тридцатомъ лист, ни съ того, ни съ сего, бросаетъ свой разсказъ въ Петербург или въ Москв, а самъ тащитъ васъ куда–нибудь въ Молдо–Валахiю, единственно съ тою цлью, чтобъ разсказать вамъ о томъ, какъ стая воронъ и совъ слетла съ какой–то молдо–валахской крыши, и разсказавъ, вдругъ опять броса­ етъ и воронъ и Молдо–Валахiю, какъ будто ихъ не бывало вовсе, и уже ни разу боле не возвращается къ нимъ въ остальномъ разсказ;

такъ что читатель остается, наконецъ, въ совершенномъ недоумнiи. Изъ за денегъ пишутъ, чтобы только больше страницъ написать! Г. Недолинъ написалъ иначе, и хорошо можетъ быть сдлалъ.

«Но жена, жена!» восклицаете вы, вращая глазами, «какъ же жена позволила и не жаловалась, какъ «не вытребовала» она его закономъ, силой!» А вотъ тутъ то вы, и именно на женскомъ то этомъ пункт, всего больше и спасовали, батюшка. Вы вдь до того разыгрались въ ва­ шей стать, что даже сами принялись сочинять романъ, а именно какъ жена своего дьячка наконецъ воротила и опять начала колотить, какъ онъ «сбжалъ» въ другой монастырь, какъ изъ другаго воротила, какъ онъ сбжалъ наконецъ на Аонъ и тамъ уже успокоился подъ «мусуль­ манскимъ» управленiемъ султана (представьте, а вдь я до сихъ поръ думалъ что султанъ христiанинъ!).

Шутки въ сторону;

знайте, батюшка, что хоть вамъ бы и слдовало, уже по одному сану вашему, немножко знать сердце человческое, но вы его вовсе не знаете. Вы хоть и плохой сочинитель, но можетъ быть, если­ бы взялись за перо, дйствительно описали бы бытовую сторону духо­ венства врне г. Недолина;

но въ сердц человческомъ г. Недолинъ знаетъ боле вашего. Женщина, которая цлые дни выстаиваетъ у мо­ настырской стны и плачетъ, — не пойдетъ подавать просьбы и не ста­ нетъ уже дйствовать силой. Довольно силы! У васъ вотъ все битье да битье;

въ порыв авторскаго увлеченiя, вы продолжаете романъ и опять у васъ битье. Нтъ ужъ, довольно битья! Вспомните, батюшка, у Гоголя въ «Женитьб», въ послдней сцен, посл того какъ Подколесинъ вы­ прыгнулъ въ окошко, Кочкаревъ кричитъ: «воротить его, воротить!» во­ ображая что выпрыгнувшiй въ окошко женихъ все еще пригоденъ для сватьбы. Ну вотъ точно также разсуждаете и вы. Кочкарева останавли­ ваетъ сваха словами: «Эхъ, дла ты свадебнаго не знаешь;

добро бы въ дверь вышелъ;

а ужъ коли въ окно махнулъ, такъ ужъ тутъ мое по­ чтенiе». Облагородьте случай съ Подколесинымъ и онъ, какъ разъ, при­ дется къ положенiю бдной, оставленной мужемъ дьячихи. Нтъ, ба­ тюшка, битье кончилось! Эта женщина, — этотъ исключительный харак­ теръ, страстное и сильное существо, гораздо высшее, между прочимъ, по душевнымъ силамъ чмъ артистъ ея мужъ, — эта женщина, подъ влiянiемъ среды, привычекъ, необразованности, могла дйствительно начать битьемъ. Толковому, понимающему человку тутъ именно реа­ лизмъ событiя понравится и г. Недолинъ мастерски поступилъ, что не смягчилъ дйствительности. Слишкомъ сильныя духомъ и характеромъ женщины, особенно если страстны, иначе и не могутъ любить какъ де­ спотически и имютъ даже особенную наклонность къ такимъ слабымъ, ребяческимъ характерамъ какъ у артиста–дьячка. И за что она такъ по­ любила его? разв она знаетъ это! Онъ плачетъ, она не можетъ не пре­ зирать его слезъ, но плотоядно, сама мучаясь, наслаждается его слезами.

Она ревнива: «не смй пть при господахъ!» Она бы кажется проглотила его живьемъ, изъ любви. Но вотъ онъ бжалъ отъ нея и — никогда бы она тому не поврила! Она горда и самонадянна, она знаетъ что краса­ вица и — странная психологическая задача, — поврите–ли, вдь она все время была убждена, что онъ точно также ее безъ памяти любитъ, какъ и она его, безъ нея жить не можетъ, не смотря на битье! Вдь въ этомъ состояла вся ея вра;

мало того, тутъ и сомннiй для нея не суще­ ствовало, и вдругъ ей все открывается: этотъ ребенокъ, артистъ, ея ни­ сколько не любитъ, давно уже пересталъ любить, можетъ быть никогда не любилъ и прежде! Она вдругъ смирилась, поникла, раздавлена, а отказаться отъ него все–таки не въ силахъ, безумно любитъ, еще без­ умне чмъ прежде. Но такъ какъ характеръ сильный, благородный и необыкновенный, то и выростаетъ вдругъ неизмримо и надъ прежнимъ бытомъ, и надъ прежней средой своей. Нтъ ужъ теперь она его не по­ требуетъ силой. Силой ей его теперь и даромъ не надо;

она все еще неиз­ мримо горда, но гордость эта уже другаго рода, уже облагородилась:

она скоре умретъ съ горя тутъ же, въ трав у ограды, а не захочетъ употребить насилiе, писать просьбы, доказывать права свои. Ахъ, ба­ тюшка, да вдь въ этомъ и вся повсть, а вовсе не въ бытовой сторон церковниковъ! Нтъ, батюшка, этотъ крошечный разсказикъ гораздо значительне чмъ вамъ кажется, и поглубже. Повторяю, вы такъ не напишете, даже не поймете въ чемъ дло. У васъ отчасти душа кочка­ ревская (въ литературномъ отношенiи разумется, — дале я не иду), какъ и имлъ я вамъ честь замтить...

Что же касается до сочинительства вашего и до пониманiя художе­ ственнаго, то къ вамъ, въ этомъ отношенiи, вполн, я думаю, можно приложить извстную эпиграму Пушкина:

Картину разъ высматривалъ сапожникъ, И въ обуви ошибку указалъ;

Взявъ тотчасъ кисть, исправился художникъ.

«Вотъ», подбочась, сапожникъ продолжалъ:

«Мн кажется, лицо немного криво...

А эта грудь не слишкомъ ли нага.» Но Апеллесъ прервалъ нетерпливо:

«Суди, дружокъ, не свыше сапога!»..............

Вы, батюшка, точь въ точь какъ этотъ сапожникъ, съ тою только разницею, что даже и въ обуви не съумли указать г. Недолину, чт, надюсь, я вамъ и доказалъ основательно. А подтасовкой ничего не возьмете. Тутъ, видите–ли, чтобы понимать что нибудь въ душ че­ ловческой и «судить повыше сапога», надо бы побольше развитiя въ другую сторону, поменьше этого цинизма, этого «духовнаго» матерiализ­ ма;

поменьше этого презрнiя къ людямъ, поменьше этого неуваженiя къ нимъ, этого равнодушiя. Поменьше этой плотоядной стяжательности, побольше вры, надежды, любви! Посмотрите, напримръ, съ какимъ грубымъ цинизмомъ обращаетесь вы со мной лично, съ какимъ, совсмъ несвойственнымъ вашему сану неприличiемъ говорите о чудесахъ.

Врить не хотлъ, когда прочелъ у васъ слдующее про себя:

!!... Но какъ же не знать этого редактору г. Достоевскому, который недавно такъ пространно заявлялъ, что онъ большой христiанинъ и притомъ православный и православно врующiй въ самыя мудреныя чудеса? Разв, можетъ быть, онъ и это принятiе въ монастырь женатаго человка причисляетъ къ чудесамъ, — тогда это другое дло...

Во—первыхъ, батюшка, вы и тутъ сочинили (экая вдь страсть у васъ къ сочинительству!). Никогда и нигд не объявлялъ я о себ лично ничего о вр моей въ чудеса. Все это вы выдумали и я васъ вызываю указать: гд вы это нашли? Позвольте еще: еслибъ я,. Достоевскiй, гд нибудь и объявилъ это о себ (чего не было), то ужъ поврьте не отказался бы отъ словъ моихъ ни изъ за какого либеральнаго страху, или страху ради касторскаго. Просто за просто ничего подобнаго не было и я только констатирую фактъ. Но еслибы и было — чт вамъ то до вры моей въ чудеса? Чмъ они подходятъ къ длу? И чт такое мудре­ ныя чудеса и немудреныя? Какъ уживаетесь вы съ подобными раздленiями сами? Вообще же желаю чтобы въ этомъ отношенiи вы оставили меня въ поко — уже хоть по тому одному, что приставать ко мн съ этимъ вовсе къ вамъ не идетъ, несмотря на все современное про­ свщенiе ваше. Духовное лицо, а такъ раздражительны! Стыдно, г. Кас­ торскiй.

А знаете, вдь вы вовсе не г. Касторскiй, а ужь тмъ боле не свя­ щенникъ Касторскiй, и все это поддлка и вздоръ. Вы ряженый, вотъ точь въ точь такой какъ на святкахъ. И знаете чт еще? Ни единой то самой маленькой минутки я не пробылъ въ обман;

тотчасъ же узналъ ряженаго и вмняю себ это въ удовольствiе, ибо вижу отсюда вашъ длинный носъ: вы вполн были уврены, что я шутовскую маску, выв­ сочной работы, приму за лицо настоящее. Знайте тоже, что я и отвчалъ вамъ немного уже слишкомъ развязно единственно потому, что сейчасъ же узналъ переряженнаго. Еслибы вы были въ самомъ дл священни­ комъ, я, не смотря на вс ваши грубости, которыя въ конц вашей ста­ тьи доходятъ до какого–то побдоносно–семинарскаго ржанья, — все– таки отвтилъ бы вамъ «съ соблюденiемъ,» — не изъ личнаго къ вамъ уваженiя, а изъ уваженiя къ вашему высокому сану, къ высокой иде, которая въ немъ заключается. Но такъ какъ вы всего только ряженый, то и должны понести наказанiе. Наказанiе начну съ того, что объясню вамъ подробно почему васъ узналъ (между нами, я даже предугадалъ кто именно подъ маской скрывается;

но имя вслухъ не объявлю, а остав­ лю при себ до времени) и это вамъ естественно будетъ очень досадно...

— А если предугадали, то почему же отвчали какъ священнику, — спросите вы, — къ чему написали предварительно столько лишняго?

— А по платью встрчаютъ, отвчаю я вамъ, и если написалъ что нибудъ непрiятное г. »священнику», то ужъ пусть возьметъ это на свою совсть тотъ господинъ, который выдумалъ и употребилъ недостойный прiемъ перерядиться въ священника. Да, недостойный прiемъ, и онъ самъ это чувствовалъ. Мало того, онъ, сколько могъ, оберегъ себя. Онъ не подписался: «священникъ П. Касторскiй», а подписался сокращенно:

Свящ. П. Касторскiй. Свящ. все таки не священникъ, если ужь крпко обличатъ. Всегда можно сказать что подразумвался «священнолюбецъ», или что нибудь въ такомъ род.

Я узналъ васъ, г. ряженый, по слогу. Видите ли въ чемъ тутъ глав­ ная штука: въ томъ что современные критики и хвалятъ пожалуй иногда современныхъ писателей–художниковъ, и даже публика довольна (пото­ му что чт–же ей, наконецъ, читать?). Но и критика понизилась уже очень давно, да и художники наши, большею частiю, смахиваютъ на вывскныхъ маляровъ, а не на живописцевъ. Не вс конечно. Есть нкоторые и съ талантомъ, но большая часть самозванцы. Во первыхъ, г. ряженый, у васъ пересолено. Знаете ли вы чт значитъ говорить эс­ сенцiями? Нтъ? Я вамъ сейчасъ объясню. Современный «писатель–ху­ дожникъ», дающiй типы и отмежевывающiй себ какую нибудь въ ли­ тератур спецiальность (ну, выставлять купцовъ, мужиковъ и проч.) обыкновенно ходитъ всю жизнь съ карандашемъ и съ тетрадкой, подслу­ шиваетъ и записываетъ характерныя словечки;

кончаетъ тмъ что набе­ ретъ нсколько сотъ нумеровъ характерныхъ словечекъ. Начинаетъ по­ томъ романъ и чуть заговоритъ у него купецъ или духовное лицо, — онъ и начинаетъ подбирать ему рчь изъ тетрадки по записанному. Читате­ ли хохочутъ и хвалятъ и ужъ кажется бы врно: дословно съ натуры за­ писано, но оказывается что хуже лжи, именно потому что купецъ али солдатъ въ роман говорятъ эссенцiями, т. е. какъ никогда ни одинъ ку­ пецъ и ни одинъ солдатъ не говоритъ въ натур. Онъ, напримръ, въ натур скажетъ такую–то, записанную вами отъ него же фразу, изъ де­ сяти фразъ въ одиннадцатую. Одиннадцатое словечко характерно и без­ образно, а десять словечекъ передъ тмъ ничего, какъ и у всхъ людей.

А у типиста–художника онъ говоритъ характерностями сплошь, по за­ писанному, — и выходитъ неправда. Выведенный типъ говоритъ какъ по книг. Публика хвалитъ, ну а опытнаго, стараго литератора не наду­ ете.

И большею частiю работа вывскная, малярная. Между тмъ «ху­ дожникъ» считаетъ себя подъ конецъ за Рафаэля;

и не разувришь его!

Записывать словечки хорошо и полезно и безъ этого нельзя обойтись;

но нельзя же и употреблять ихъ совсмъ механически. Правда, есть оттн­ ки и между «художниками–записывателями»;

одинъ все–таки другаго талантливе, а потому употребляетъ словечки съ оглядкой, сообразно съ эпохой, съ мстомъ, съ развитiемъ лица и соблюдая пропорцiю. Но эс­ сенцiозности все–таки избжать не можетъ. Драгоцнное правило, что высказанное слово серебряное, а невысказанное — золотое, давнымъ давно уже не въ привычкахъ нашихъ художниковъ. Мало мры. Чувство мры уже совсмъ исчезаетъ. Взять и то, наконецъ, что наши художни­ ки (какъ и всякая ординарность) начинаютъ отчетливо замчать явленiя дйствительности, обращать вниманiе на ихъ характерность и обработы­ вать данный типъ въ искусств уже тогда, когда большею частiю онъ проходитъ и исчезаетъ, выраждается въ другой, сообразно съ ходомъ эпохи и ея развитiя, такъ что всегда почти старое подаютъ намъ на столъ за новое. И сами врятъ тому, что это новое, а не преходящее.

Впрочемъ подобное замчанiе для нашего писателя–художника нсколько тонко;

пожалуй и не пойметъ. Но я все–таки выскажу, что только генiальный писатель, или ужь очень сильный талантъ угадыва­ етъ типъ современно и подаетъ его своевременно;

а ординарность только слдуетъ по его пятамъ, боле или мене рабски, и работая по заготов­ леннымъ уже шаблонамъ.

Я, напримръ, не встрчалъ еще ни одного священника, во всю мою жизнь, даже самаго высоко–образованнаго, совершенно безъ всякихъ характерныхъ особенностей разговора, относящихся до его сословной среды. Всегда хоть капельку да есть что нибудь. Между тмъ, еслибъ до­ словно стенографировать его разговоръ и потомъ напечатать, то пожа­ луй у иного высоко–образованнаго и долго бывшаго въ обществ свя­ щенника и не замтите никакой особенной характерности. Нашему «ху­ дожнику» этого естественно мало, да и публика къ другому прiучена.

Простонародье, напримръ, въ повстяхъ Пушкина, по мннiю большинства читателей, наврно говоритъ хуже, чмъ у писателя Гри­ горовича, всю жизнь описывавшаго мужиковъ. Я думаю и по мннiю многихъ художниковъ тоже. Не вытерпитъ онъ, что священникъ, напримръ, говоритъ почти безо всякой характерности, зависящей отъ сословiя, отъ среды его, а потому и не помститъ его въ свою повсть, а помститъ характернйшаго. Такимъ образомъ современнаго священни­ ка, при извстныхъ обстоятельствахъ и въ извстной сред, заставитъ говорить иногда какъ священника начала столтiя и тоже при извст­ ныхъ обстоятельствахъ и извстной сред.

Священникъ Касторскiй, начинаетъ какъ и вс, нкоторое время почти совсмъ не напоминая собою извстной среды.

Пока онъ хвалитъ художественность писателя Лскова, онъ гово­ ритъ какъ и вс, безо всякой характерности словечекъ и мыслей, обли­ чающихъ сословiе. Но такъ было надо автору: надо было его оставить въ поко, чтобы литературная похвала вышла серьозне, а порицанiе г. Недолину строже, ибо смшная и характерная фраза нарушила бы строгость. Но вдругъ авторъ, сообразивъ, что вдь пожалуй читатель и не повритъ что священникъ писалъ, — пугается и разомъ бросается въ типичности и уже тутъ ихъ цлый возъ. Что ни слово, то типичность!

Изъ такой суматохи естественно выходитъ типичность фальшивая и не пропорцiональная.

Главный признакъ человка необразованнаго, но почему–нибудь принужденнаго заговорить языкомъ и понятiями не своей среды — это нкоторая неточность въ употребленiи словъ, которыхъ онъ значенiе, положимъ, и знаетъ, но не знаетъ всхъ оттнковъ его употребленiя въ сфер понятiй другаго сословiя. «А потому проходитъ такiя вредныя покушенiя».... «невжеств, обличенномъ опять въ томъ журнал»... «въ немъ представленъ голосистый дьячокъ» и т. д. Послднее словцо голо­ систый — уже слишкомъ грубо, и именно тмъ, что свящ. Касторскiй, желая выразить понятiе о лиц, одаренномъ прекраснымъ голосомъ пв­ ца, думаетъ, что выражаетъ это понятiе словомъ голосистый. Авторъ– спецiалистъ забылъ, что хотя въ священнической сред и теперь, конеч­ но, встрчаются малообразованные люди, но чрезвычайно мало до такой ужъ степени не понимающихъ значенiя словъ. Это годится для романа, г. ряженый, а дйствительности не выдерживаетъ. Такое ошибочное вы­ раженiе прилично было бы разв пономарю, а все же не священнику. Не слжу за всми выраженiями дале;

повторяю, ихъ тамъ цлый возъ, чрезвычайно грубо натасканный изъ тетрадки. Но хуже всего то, что ти­ пичникъ–авторъ (если говорятъ о художник–автор, то возможно по­ нятiе и о ремесленник–автор, а слово типичникъ опредляетъ реме­ сло или мастерство), что типичникъ–авторъ выставилъ свой типъ въ та­ комъ непривлекательномъ нравственномъ вид. Надо бы выставить все– таки въ свящ. Касторскомъ человка съ достоинствомъ, добродтельна­ го и типичность ничему бы тутъ не помшала. Но типичникъ былъ самъ поставленъ въ затруднительное положенiе, изъ котораго и не съумлъ вывернуться: ему непремнно надо было обругать своего собрата–авто­ ра, наглумиться надъ нимъ, и вотъ свои прекрасныя побужденiя онъ, переряженный, поневол долженъ былъ навязать своему священнику. А ужъ насчетъ чудесъ — типичникъ совсмъ не сдержалъ себя. Вышла ужасная глупость: духовное лицо — да еще глумится надъ чудесами и длитъ ихъ на мудреныя и немудреныя! Плохо, г. типичникъ.

Я даже думаю, что и «Псаломщикъ» — произведенiе того же пера:

очень ужь перенаивничалъ неумлый мастеровой въ окончанiи, именно въ «опасенiяхъ» псаломщика, которыя слишкомъ ужь не блистаютъ умо­ мъ. Однимъ словомъ, господа, вся эта вывсочная работа положимъ еще и сойдетъ въ повстяхъ, но, повторяю вамъ, не выдержитъ столкновенiя съ дйствительностiю и тотчасъ же обличитъ себя. Не вамъ, господа–ху­ дожники, надуть стараго литератора.

Чт же это, шутки что ли съ ихъ стороны? И, нтъ–нтъ, вовсе не шутки. Это — это такъ сказать дарвинизмъ, борьба за существованiе.

Не смй, дескать, заходить на нашу ниву. И чмъ могъ вамъ повредить, господа, г. Недолинъ? Увряю же васъ, что онъ вовсе не иметъ намренiя описывать бытовую сторону духовенства, можете вполн успокоиться. Правда, смутило меня, на одно мгновенiе, одно странное обстоятельство: вдь если ряженый типичникъ напалъ на г. Недолина, то, ругая его, въ противуположность ему долженъ бы былъ хвалить самого себя. (На этотъ счетъ у этихъ людей нтъ ни малйшаго самолю­ бiя: съ полнйшимъ безстыдствомъ готовы они писать и печатать похва­ лы себ сами и собственноручно). А между тмъ, къ величайшему моему удивленiю, типичникъ выставляетъ и хвалитъ талантливаго г. Лскова, а не себя. Тутъ что нибудь другое и наврное выяснится. Но ряженый не подверженъ ни малйшему сомннiю.

А причемъ же тутъ самъ «Русскiй Мiръ»? Ршительно не знаю. Ни­ чего и никогда не имлъ съ «Русскимъ Мiромъ» и не предполагалъ имть. Богъ знаетъ съ чего вскочутъ люди.

XI.

Мечты и грёзы.

1.

Мы въ прошломъ № «Гражданина» опять заговорили о пьянств, или скоре о возможности исцленiя отъ язвы всенароднаго пьянства, о нашихъ надеждахъ, о нашей вр въ ближайшее лучшее будущее. Но уже давно и невольно грусть и сомннiя приходятъ на сердце. Конечно, за текущими важными длами (а у насъ вс смотрятъ такими важными дловыми людьми) некогда и глупо думать о томъ чт будетъ черезъ де­ сять лтъ или къ концу столтiя, то есть когда насъ не будетъ. Девизъ настоящаго дловаго человка нашего времени — aprs moi le dluge1.

Но людямъ празднымъ, не практическимъ и не имющимъ длъ — пра­ во, простительно помечтать иногда о дальнйшемъ, если только мечта­ ется. Мечталъ же Поприщинъ («Записки сумасшедшаго», Гоголя) объ испанскихъ длахъ: «вс эти событiя меня такъ убили и потрясли, что я»... и т. д. — писалъ онъ сорокъ лтъ назадъ. Я признаюсь что и меня иногда многое потрясаетъ и, право, я даже въ унынiи отъ моихъ меч­ танiй. Я на дняхъ мечталъ, напримръ, о положенiи Россiи какъ вели­ кой европейской державы, и ужь чего–чего не пришло мн въ голову на эту грустную тему!

послеменяхотьпотоп(франц.).

Взять уже то, что намъ во что бы то ни стало и какъ можно скоре надо стать великой европейской державой. Положимъ мы и есть великая держава;

но я только хочу сказать, что это намъ слишкомъ дорого сто­ итъ — гораздо дороже чмъ другимъ великимъ державамъ, а это предурной признакъ. Такъ что даже оно какъ бы и не натурально выхо­ дитъ. Спшу однако оговориться: я единственно только съ западниче­ ской точки зрнiя сужу и вотъ съ этой точки оно дйствительно такъ у меня выходитъ. Другое дло точка нацiональная и такъ сказать немнож­ ко славянофильская;

тутъ, извстно, есть вра въ какiя то внутреннiя самобытныя силы народа, въ какiя то начала народныя, совершенно лич­ ныя и оригинальныя, нашему народу присущiя, его спасающiя и поддер­ живающiя. Но съ чтенiемъ статей г. Пыпина я отрезвился. Разумется я желаю и по прежнему продолжаю желать изо всхъ моихъ силъ, чтобы драгоцнныя, твердыя и самостоятельныя начала, присущiя народу рус­ скому, существовали дйствительно;

но согласитесь тоже — что же это за такiя начала, которыхъ даже самъ г. Пыпинъ не видитъ, не слышитъ и не примчаетъ, которыя спрятаны, спрятались и никакъ не хотятъ отыскаться? А потому невольно остается и мн обойтись безъ этихъ утшающихъ душу началъ. Такимъ образомъ и выходитъ у меня, что мы, покамстъ, всего только лпимся на нашей высот великой держа­ вы, стараясь изо всхъ силъ чтобы не такъ скоро замтили это сосди.

Въ этомъ намъ чрезвычайно можетъ помочь всеобщее европейское не­ вжество во всемъ что касается Россiи. Покрайней мр до сихъ поръ это невжество не подвержено было сомннiю — обстоятельство, о кото­ ромъ намъ вовсе нечего горевать;

напротивъ, намъ очень будетъ даже невыгодно, если сосди наши насъ разсмотрятъ поближе и покороче. То что они ничего не понимали въ насъ до сихъ поръ — въ этомъ была наша великая сила. Но въ томъ то и дло, что теперь, увы, кажется и они начинаютъ насъ понимать лучше прежняго;

а это очень опасно.

Огромный сосдъ изучаетъ насъ неусыпно и кажется уже многое видитъ насквозь. Не вдаваясь въ тонкости, возьмите хоть самыя нагляд­ ныя, въ глаза бросающiяся у насъ вещи. Возьмите наше пространство и наши границы (заселенныя инородцами и чужеземцами, изъ года въ годъ все боле и боле крпчающими въ индивидуальности своихъ соб­ ственныхъ инородческихъ, а отчасти и иноземныхъ сосдскихъ элемен­ товъ), возьмите и сообразите: во сколькихъ точкахъ мы стратегически уязвимы? Да намъ войска, чтобы все это защитить (по моему штатскому, впрочемъ, мннiю) надо гораздо больше имть, чмъ у нашихъ сосдей.

Возьмите опять и то, что нын воюютъ не столько оружiемъ, сколько умомъ, и согласитесь что это послднее обстоятельство даже особенно для насъ невыгодно.

Теперь почти въ каждыя десять лтъ измняется оружiе, даже чаще. Лтъ черезъ пятнадцать можетъ будутъ стрлять уже не ружья­ ми, а какою нибудь молнiей, какою нибудь всесожигающею электриче­ скою струею изъ машины. Скажите чт можемъ мы изобрсти въ этомъ род, съ тмъ чтобы приберечь въ вид сюрприза для нашихъ сосдей?

Что, если лтъ черезъ пятнадцать у каждой великой державы будетъ за­ ведено, потаенно и про запасъ, по одному такому сюрпризу на всякiй случай? Увы, мы можемъ только перенимать и покупать оружiе у дру­ гихъ, и много–много что съумемъ починить его сами. Чтобы изоб­ ртать такiя машины нужна наука самостоятельная, а не покупная;

своя, а не выписная;

укоренившаяся и свободная. У насъ такой науки еще не имется;

да и покупной даже нтъ. — Возьмите опять наши желзныя дороги, сообразите наши пространства и нашу бдность;

сравните наши капиталы съ капиталами другихъ великихъ державъ и смекните: во чт намъ наша дорожная сть, необходимая намъ какъ ве­ ликой держав, обойдется? И замтьте: тамъ у нихъ эти сти устрои­ лись давно и устраивались постепенно, а намъ приходится догонять и спшить;

тамъ концы маленькiе, а у насъ, сплошь, въ род Тихо– океанскихъ. Мы уже и теперь больно чувствуемъ во чт намъ обошлось лишь начало нашей сти;

какимъ тяжелымъ отвлеченiемъ капиталовъ въ одну сторону ознаменовалось оно, въ ущербъ хотя бы бдному нашему земледлiю и всякой другой промышленности. Тутъ дло не столько въ денежной сумм, сколько въ степени усилiя нацiи. Впрочемъ конца не будетъ если по пунктамъ высчитывать наши нужды и наше убожество.

Возьмите, наконецъ, просвщенiе, т. е. науку, и посмотрите насколько намъ нужно догнать въ этомъ смысл другихъ. По моему бдному су­ жденiю, на просвщенiе мы должны ежегодно затрачивать по крайней мр столько же какъ и на войско, если хотимъ догнать хоть какую ни­ будь изъ великихъ державъ, — взявъ и то что время уже слишкомъ упу­ щено, что и денегъ такихъ у насъ не имется и что, въ конц концовъ, все это будетъ только толчекъ, а не нормальное дло;

такъ сказать по­ трясенiе, а не просвщенiе.

Все это мои мечты, разумется;

но... повторяю, невольно мечтается иногда въ этомъ смысл, а потому и продолжаю мечту. Замтьте, что я цню все на деньги;

но разв это врный расчетъ? Деньгами ни за что не купишь всего;

ткъ можетъ только какой нибудь необразованный ку­ пецъ разсуждать въ комедiи г. Островскаго. Деньгами вы, напримръ, настроите школъ, но учителей сейчасъ не надлаете. Учитель — это штука тонкая;

народный, нацiональный учитель вырабатывается вка­ ми, держится преданiями, безчисленнымъ опытомъ. Но положимъ надлаете деньгами не только учителей, но даже, наконецъ, и ученыхъ;

и чт же? — все таки людей не надлаете. Что въ томъ, что онъ ученый, коли дла не смыслитъ? Педагогiи онъ, напримръ, выучится и будетъ съ каедры отлично преподавать педагогiю, а самъ все–таки педагогомъ не сдлается. Люди, — люди, — это самое главное. Люди дороже даже денегъ. Людей ни на какомъ рынк не купишь и никакими деньгами, по­ тому что они не продаются и не покупаются, а опять таки только вками выдлываются;

ну, а на вка надо время, годковъ этакъ двадцать пять или тридцать, даже и у насъ, гд вка давно уже ничего не стоютъ. Че­ ловкъ идеи и науки самостоятельной, человкъ самостоятельно дло­ вой, образуется лишь долгою самостоятельною жизнiю нацiи, вковымъ многострадальнымъ трудомъ ея — однимъ словомъ образуется всею ис­ торическою жизнью страны. Ну, а историческая жизнь наша, въ послд­ нiя два столтiя, была не совсмъ таки самостоятельною. Ускорять же искусственно необходимые и постоянные историческiе моменты жизни народной никакъ не возможно. Мы видли примръ на себ и онъ до сихъ поръ продолжается: еще два вка тому назадъ хотли поспшить и все подогнать, а вмсто того и застряли;

ибо, не смотря на вс торже­ ственные возгласы нашихъ западниковъ, мы несомннно застряли.

Наши западники — это такой народъ, что сегодня трубятъ во вс трубы, съ чрезвычайнымъ злорадствомъ и торжествомъ, о томъ, что у насъ нтъ ни науки, ни здраваго смысла, ни терпнiя, ни умнья;

что намъ дано только ползти ползкомъ за Европой, ей подражать во всемъ рабски и, въ видахъ европейской опеки, преступно даже и думать о собственной нашей самостоятельности;

а завтра, — заикнитесь лишь только о ва­ шемъ сомннiи въ безусловно–цлительной сил бывшаго у насъ два вка назадъ переворота, — и тотчасъ же закричатъ они дружнымъ хо­ ромъ, что вс ваши мечты о народной самостоятельности — одинъ толь­ ко квасъ;

квасъ и квасъ;

и что мы, два вка назадъ, изъ толпы варва­ ровъ стали европейцами, просвщеннйшими и счастливйшими, и по гробъ нашей жизни должны вспоминать о семъ съ благодарностiю.

Но оставимъ западниковъ и положимъ, что деньгами все можно сдлать, даже время купить, даже самобытность жизни воспроизвести какъ–нибудь на нарахъ;

спрашивается: откуда такiя деньги достать?

Чуть не половину теперешняго бюджета нашего оплачиваетъ водка, т. е.

по теперешнему народное пьянство и народный развратъ, — стало быть вся народная будущность. Мы, такъ сказать, будущностью нашею пла­ тимъ зa нашъ величавый бюджетъ великой европейской державы. Мы подскаемъ дерево въ самомъ корн, чтобы достать поскоре плодъ. И кто же хотлъ этого? это случилось невольно, само собой, строгимъ ис­ торическимъ ходомъ событiй. Освобожденный великимъ Монаршимъ словомъ народъ нашъ, неопытный въ новой жизни и самобытно еще не жившiй, начинаетъ первые шаги свои на новомъ пути: переломъ огром­ ный и необыкновенный, почти внезапный, почти невиданный въ исторiи по своей цльности и по своему характеру. Эти первые и уже собствен­ ные шаги освобожденнаго богатыря на новомъ пути требовали большой опасности, чрезвычайной осторожности;

а между тмъ, чт встртилъ нашъ народъ при этихъ первыхъ шагахъ? Шаткость высшихъ слоевъ общества, вками укоренившуюся отчужденность отъ него нашей инте­ лигенцiи (вотъ это то самое главное) и въ довершенiе — дешовку и жида. Народъ закутилъ и запилъ — сначала съ радости, а потомъ по привычк. Показали–ль ему хоть чт нибудь лучше дешовки? Развлек­ ли–ли, научили–ль чему нибудь? Теперь въ иныхъ мстностяхъ, во мно­ гихъ даже мстностяхъ, кабаки стоятъ уже не для сотенъ жителей, а всего для десятковъ;

мало того — для малыхъ десятковъ. Есть мстно­ сти гд на полсотни жителей и кабакъ, мене даже чмъ на полсотни.

«Гражданинъ» уже сообщалъ разъ, въ особой стать, подробный бюд­ жетъ теперешняго нашего кабака: возможности нтъ предположить, чтобы кабаки могли существовать лишь однимъ виномъ. Чмъ же стало– быть они окупаются? Народнымъ развратомъ, воровствомъ, укрыватель­ ствомъ, ростовщичествомъ, разбоемъ, разрушенiемъ семейства и сты­ домъ народнымъ — вотъ чмъ они окупаются!

Матери пьютъ, дти пьютъ, церкви пустютъ, отцы разбойничаютъ;

бронзовую руку у Ивана Сусанина отпилили и въ кабакъ снесли;

а въ кабакъ приняли! Спросите лишь одну медицину: какое можетъ родиться поколнiе отъ такихъ пьяницъ? Но пусть, пусть (и дай Боже!) пусть это лишь одна мечта пессимиста, въ десять разъ преувеличившая бду!

Вримъ и хотимъ вровать, но... если въ текущiя десять, пятнадцать лтъ наклонность народа къ пьянству (которая все–таки несомннна) не уменьшится, удержится, а стало быть еще боле разовьется, то — не оправдается ли и вся мечта? Вотъ намъ необходимъ бюджетъ великой державы, а потому очень, очень нужны деньги;

спрашивается: кто же ихъ будетъ выплачивать черезъ эти пятнадцать лтъ, если настоящiй порядокъ продолжится? Трудъ, промышленность? ибо правильный бюд­ жетъ окупается лишь трудомъ и промышленностью. Но какой же образу­ ется трудъ при такихъ кабакахъ? Настоящiе, правильные капиталы воз­ никаютъ въ стран не иначе, какъ основываясь на всеобщемъ трудовомъ благосостоянiи ея, иначе могутъ образоваться лишь капиталы кулаковъ и жидовъ. Такъ и будетъ если дло продолжится, если самъ народъ не опомнится;

а интелигенцiя не поможетъ ему. Если не опомнится, то весь, цликомъ, въ самое малое время очутится въ рукахъ у всевозможныхъ жидовъ и ужь тутъ никакая община его не спасетъ: будутъ лишь обще– солидарные нищiе, заложившiеся и закабалившiеся всею общиной, а жиды и кулаки будутъ выплачивать за нихъ бюджетъ. Явятся мелкiе, подленькiе, развратнйшiе буржуа и безконечное множество закабален­ ныхъ имъ нищихъ рабовъ, — вотъ картина! Жидки будутъ пить народ­ ную кровь и питаться развратомъ и униженiемъ народнымъ, но такъ какъ они будутъ платить бюджетъ, то стало быть ихъ же надо будетъ поддерживать. Мечта скверная, мечта ужасная и — слава Богу, что это только лишь сонъ! Сонъ титулярнаго совтника Поприщина, я съ этимъ согласенъ. Но не сбыться ему! Не разъ уже приходилось народу выру­ чать себя! Онъ найдетъ въ себ охранительную силу, которую всегда на­ ходилъ;

найдетъ въ себ начала, охраняющiя и спасающiя, — вотъ т самыя, которыхъ ни за что не находитъ въ немъ наша интелигенцiя. Не захочетъ онъ самъ кабака;

захочетъ труда и порядка, захочетъ чести, а не кабака!...

И слава Богу — все это кажется подтверждается;

по крайней мр есть признаки;

мы уже упоминали объ обществахъ трезвости. Правда, они едва начинаются;

попытки слабыя, едва замтныя, но — но только бы не помшали имъ развернуться, вслдствiе какихъ нибудь особен­ ныхъ поводовъ! Напротивъ — о, если–бы ихъ поддержать! Что еслибъ съ своей стороны поддержали ихъ и вс наши передовые умы, наши ли­ тераторы, наши соцiалисты, наше духовенство и вс, вс изнемогающiе ежемсячно и печатно подъ тяжестiю своего долга народу. Что еслибы поддержалъ ихъ и нарождающiйся нашъ школьный учитель! Я знаю что я человкъ непрактическiй (теперь, посл извстной недавней рчи г– на Спасовича въ этомъ даже лестно признаться), но мн — представьте себ — мн воображается, что даже самый бднйшiй какой–нибудь школьный учитель и тотъ бы ужасно много могъ сдлать и единственно одной лишь своей иницiативой, захоти только сдлать! Въ томъ то и дло что тутъ важна личность, характеръ, важенъ дловой человкъ, и такой, который дйствительно способенъ хотть. На учительское мсто у насъ большею частiю прiзжаетъ теперь молодой человкъ, хотя бы даже и желающiй сдлать добро, но не знающiй народа, мнительный и недоврчивый;

посл первыхъ, иногда самыхъ горячихъ и благородныхъ усилiй, — быстро утомляется, смотритъ угрюмо, начинаетъ считать свое мсто за нчто переходное къ лучшему, а потомъ — или спивается окончательно, или за лишнiе десять рублей бросаетъ все и бжитъ куда угодно, даже даромъ бжитъ, даже въ Америку, «чтобъ испытать сво­ бодный трудъ въ свободномъ государств». Это случалось и, говорятъ, случается и теперь. Тамъ, въ Америк, какой нибудь гнуснйшiй антре­ пренеръ моритъ его на грубой ручной работ, обсчитываетъ и даже ту­ зитъ его кулаками, а онъ за каждымъ тузомъ восклицаетъ про себя въ умиленiи: «Боже, какъ эти же самые тузы, на моей родин, ретроградны и неблагородны, и какъ, напротивъ, они здсь благородны, вкусны и ли­ беральны!» И долго еще такъ ему будетъ казаться;

не измнять же изъ– за такихъ пустяковъ своимъ убжденiямъ! Но оставимъ его въ Америк;

я буду продолжать мою мысль. Моя мысль — напомню ее — въ томъ, что даже самый мелкiй сельскiй школьный учитель могъ бы взять на себя весь починъ, всю иницiативу освобожденiя народа отъ варварской стра­ сти къ пьянству, еслибъ только того захотлъ. На этотъ счетъ у меня есть даже сюжетъ одной повсти и можетъ быть я рискну сообщить его читателю раньше повсти...

XII.

(По поводу новой драмы).

Эта новая драма — драма г. Кишенскаго «Пить до дна — не видать добра», которой три послднiе акта мы ршились помстить въ этомъ 25–мъ номер «Гражданина» разомъ, не смотря на то что она зaняла у насъ чуть не половину мста. Но намъ хотлось не дробить впечатлнiя и, можетъ быть, читатели согласятся что драма стоитъ даже особаго ихъ вниманiя. Она написана для народнаго театра и написана съ знанiемъ дла, съ отчетливостiю и съ несомнннымъ талантомъ — а это главное, особенно теперь, когда почти не является новыхъ талантовъ.

Это все типы фабричнаго быта, «фабричнаго села» — чрезвычайно разнообразные и твердо очерченные. Сюжетъ на лицо и мы его подробно излагать не будемъ. Мысль серьозная и глубокая. Это вполн трагедiя и fatum ея — водка;

водка все связала, заполонила, направила и погубила.

Правда, авторъ, какъ истинный художникъ, не могъ не взглянуть еще шире на мiръ, имъ рисуемый, хотя и провозгласилъ въ названiи своей драмы что тема его — «пить до дна не видать добра». — Тутъ кром того отзывается и все чрезвычайное экономическое и нравственное по­ трясенiе посл огромной реформы ныншняго царствованiя. Прежнiй мiръ, прежнiй порядокъ — очень худой, но все же порядокъ — отошелъ безвозвратно. И странное дло: мрачныя нравственныя стороны преж­ няго порядка, — эгоизмъ, цинизмъ, рабство, разъединенiе, продажниче­ ство не только не отошли съ уничтоженiемъ крпостнаго быта, но какъ бы усилились, развились и умножились;

тогда какъ изъ хорошихъ нрав­ ственныхъ сторонъ прежняго быта, которыя все же были, почти ничего не осталось. Все это отозвалось и въ картин г. Кишенскаго, по крайней мр, какъ мы ее понимаемъ. Тутъ все переходное, все шатающееся и — увы — даже и не намекающее на лучшее будущее.

Авторъ съ энергiей указываетъ на образованiе какъ на спасенiе, какъ на единственный выходъ;

а покамстъ — все захватила водка, все отравила и направила къ худшему, заполонила и поработила народъ.

Мрачную, ужасную картину этого новаго рабства, въ которое вдругъ впалъ русскiй крестьянинъ, выйдя изъ прежняго рабства, и рисуетъ г. Кишенскiй.

Тутъ два сорта типовъ — людей отживающихъ и новыхъ, молодаго поколнiя.

Молодое поколнiе знакомо автору. Типы излюбленные имъ, указы­ ваемые имъ какъ на надежду будущаго, составляющiе сiянiе мрачной картины — вышли довольно удачны (что очень странно;

ибо «положи­ тельные» типы почти совсмъ не удаются нашимъ поэтамъ). По крайней мр Марья вышла безукоризненна. Иванъ, женихъ ея, удался нсколь­ ко мене, не смотря на всю врность его изображенiя. Это парень моло­ дой, красивый, смлый, грамотный, довольно видвшiй и узнавшiй нова­ го, добрый и честный. Весь недостатокъ его въ томъ, что авторъ немного слишкомъ полюбилъ его, слишкомъ положительно его выставилъ. Отне­ сись онъ къ нему поотрицательне и впечатлнiе читателя вышло бы боле въ пользу излюбленнаго имъ героя. Правда, какъ тонкiй худож­ никъ, авторъ не миновалъ и самыхъ невыгодныхъ чертъ характера свое­ го Ивана. Иванъ съ сильной энергiей и съ сильными умственными способностями, но молодъ и заносчивъ. Онъ великодушно вруетъ въ правду и въ правый путь, но правду смшиваетъ съ людьми и неспра­ ведливо требуетъ отъ нихъ невозможнаго. Онъ, напримръ, знаетъ иные законы, такъ что писарь «Леванидъ Игнатьичъ» побаивается прямо нападать на него, но слишкомъ простодушно вруетъ въ свое знанiе, а потому не вооруженъ передъ зломъ и не только не понимаетъ опасности, но и не предполагаетъ ея. Все это такъ натурально, и вышло бы пре­ красно, потому что такъ и должно ему быть. Мало того, авторъ не упу­ стилъ множества самыхъ симпатическихъ подробностей: Ваня, понимая всю мерзость негодяевъ (въ добавокъ еще враждебныхъ ему), какъ моло­ дой человкъ, свжiй, сильный и которому все такъ еще любо на свт, — недостаточно гнушается ими, съ ними водится, съ ними псни поетъ. Эта молодая черта привлекаетъ къ нему читателя чрезвычайно.

Но, повторяемъ, авторъ слишкомъ его полюбилъ и не ршается ни разу посмотрть на него свысока. Намъ кажется, что мало еще выставить врно вс данныя свойства лица;

надо ршительно освтить его соб­ ственнымъ художническимъ взглядомъ. Настоящему художнику ни зачто нельзя оставаться наравн съ изображаемымъ имъ лицомъ, до­ вольствуясь одною его реальною правдой: правды въ впечатлнiи не выйдетъ. Немного–бы, капельку лишь иронiи автора надъ самоуврен­ ностiю и молодою заносчивостью героя — и читателю онъ сталъ бы миле. А то думаешь что авторъ такъ и желалъ изобразить его совер­ шенно правымъ во всемъ обрушившемся на него несчастiи.

Другiя лица молодаго поколнiя, — лица погибшiя чуть не съ дт­ ства, «поколнiе пожертвованное», — вышли еще врне «положитель­ ныхъ» типовъ. Ихъ два сорта: невиноватые и виновные. Тутъ, напримръ, есть одна двочка (Матреша) — созданiе пожертвованное и несчастное и, чт ужасне всего, вы чувствуете, что она не одна такая, что такихъ «несчастныхъ» на Руси у насъ сколько хотите, вс деревни полны, бездна. Врность этого изображенiя заставитъ человка съ серд­ цемъ и смотрящаго въ наше будущее сознательно — ужаснуться. Это поколнiе, поднявшееся уже посл реформы. Въ первомъ дтств оно застало семью уже разлагающуюся и циническое, поголовное пьянство, а затмъ попало прямо на фабрику. Бдная двочка! она развратничаетъ, можетъ быть, уже съ двнадцатилтняго возраста и — почти не знаетъ сама, что развратна. На Рождество она съ фабрики прiхала на побывку въ село и искренно удивляется какъ можетъ прежняя товарка ея, дере­ венская двушка Маша, предпочитать честь нарядамъ: «Во, Степанъ Захарычъ, и видна небразованность!» говоритъ она, «велика бда, што купецъ аль господинъ съ двкой поиграетъ». Это говоритъ она съ совер­ шеннымъ убжденiемъ въ истин и правот своей, мало того: жаля Машу и деревенскихъ;

когда Маша отталкиваетъ подлеца купчишку она говоритъ прямо:

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.