WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 15 |

«ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ.М. Достоевскiй.М. Достоевскiй БРАТЬЯ БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ КАРАМАЗОВЫ Р О М А Н Ъ Р О М А Н Ъ ImWerdenVerlag Mnchen — Москва 2007 Истинно, ...»

-- [ Страница 4 ] --

Иные исповдывались на колняхъ. Старецъ разршалъ, мирилъ, на ставлялъ, налагалъ покаянiе, благословлялъ и отпускалъ. Вотъ противъ этихъ-то братскихъ "исповдей" и возставали противники старчества, говоря что это профанацiя исповди какъ таинства, почти кощунство, хотя тутъ было совсмъ иное. Выставляли даже епархiальному началь ству что такiя исповди не только не достигаютъ доброй цли, но дйствительно и нарочито вводятъ въ грхъ и соблазнъ. Многiе де изъ братiи тяготятся ходить къ старцу, а приходятъ поневол, потому что вс идутъ, такъ чтобы не приняли ихъ за гордыхъ и бунтующихъ по мысломъ. Разказывали что нкоторые изъ братiи, отправляясь на вечер нюю исповдь, условливались между собою заране: "я, дескать, скажу что я на тебя утромъ озлился, а ты подтверди", — это чтобы было что сказать, чтобы только отдлаться. Алеша зналъ что это дйствительно иногда такъ и происходило. Онъ зналъ тоже что есть изъ братiи весьма негодующiе и на то что, по обычаю, даже письма отъ родныхъ, получае мыя скитниками, приносились сначала къ старцу, чтобъ онъ распечаты валъ и прочитывалъ ихъ прежде получателей. Предполагалось, разумется, что все это должно совершаться свободно и искренно, отъ всей души, во имя вольнаго смиренiя и спасительнаго назиданiя, но на дл какъ оказывалось, происходило иногда и весьма неискренно, а на противъ выдланно и фальшиво. Но старшiе и опытнйшiе изъ братiи стояли на своемъ, разсуждая что "кто искренно вошелъ въ эти стны чтобы спастись, для тхъ вс эти послушанiя и подвиги окажутся несомннно спасительными и принесутъ имъ великую пользу;

кто же, напротивъ, тяготится и ропщетъ, тотъ все равно какъ бы и не инокъ и напрасно только пришелъ въ монастырь, такому мсто въ мiру. Отъ грха же и отъ дiавола не только въ мiру, но и во храм не убережешься, а стало-быть и нечего грху потакать."

— Ослаблъ, сонливость напала, шепотомъ сообщилъ Алеш отецъ Паисiй, благословивъ его. — Разбудить даже трудно. Но и не на до будить. Минутъ на пять просыпался, просилъ снести братiи его благословенiе, а у братiи просилъ о немъ ночныхъ молитвъ. Заутра намренъ еще разъ причаститься. О теб вспоминалъ, Алексй, спра шивалъ ушелъ ли ты, отвчали что въ город. "На то я и благословилъ его;

тамъ его мсто, а пока не здсь", — вотъ что изрекъ о теб. Любов но о теб вспоминалъ, съ заботой, смыслишь ли ты чего удостоился?

Только какъ же это опредлилъ онъ теб пока быть срокъ въ мiру? Зна читъ предвидитъ нчто въ судьб твоей! Пойми, Алексй, что если и возвратишься въ мiръ, то какъ бы на возложенное на тя послушанiе старцемъ твоимъ, а не на суетное легкомыслiе и не на мiрское веселiе...

Отецъ Паисiй вышелъ. Что старецъ отходилъ въ томъ не было сомннiя для Алеши, хотя могъ прожить еще и день и два. Алеша твердо и горячо ршилъ что несмотря на общанiе данное имъ видться съ от цомъ, Хохлаковыми, братомъ и Катериной Ивановной — завтра онъ не выйдетъ изъ монастыря совсмъ и останется при старц своемъ до са мой кончины его. Сердце его загорлось любовью и онъ горько упрек нулъ себя что могъ на мгновенiе тамъ, въ город, даже забыть о томъ кого оставилъ въ монастыр на одр смерти и кого чтилъ выше всхъ на свт. Онъ прошелъ въ спаленку старца, сталъ на колни и поклонился спящему до земли. Тотъ тихо, недвижимо спалъ, чуть дыша ровно и почти непримтно. Лицо его было спокойно.

Воротясь въ другую комнату, — въ ту самую въ которой по утру старецъ принималъ гостей, Алеша, почти не раздваясь и снявъ лишь сапоги, улегся на кожаномъ, жесткомъ и узкомъ диванчик, на кото ромъ онъ и всегда спалъ, давно уже, каждую ночь, принося лишь по душку. Тюфякъ же, о которомъ кричалъ давеча отецъ его, онъ уже дав но забылъ постилать себ. Онъ снималъ лишь свой подрясникъ, и имъ накрывался вмсто одяла. Но предъ сномъ онъ бросился на колни и долго молился. Въ горячей молитв своей онъ не просилъ Бога разъяс нить ему смущенiе его, а лишь жаждалъ радостнаго умиленiя, прежняго умиленiя, всегда посщавшаго его душу посл хвалы и славы Богу, въ которыхъ и состояла обыкновенно вся на сонъ грядущiй молитва его.

Эта радость посщавшая его вела за собой легкiй и спокойный сонъ.

Молясь и теперь, онъ вдругъ случайно нащупалъ въ карман тотъ розо вый маленькiй пакетикъ который передала ему догнавшая его на дорог служанка Катерины Ивановны. Онъ смутился, но докончилъ молитву.

Затмъ посл нкотораго колебанiя вскрылъ пакетъ. Въ немъ было къ нему письмецо, подписанное Lise, — тою самою молоденькою дочерью госпожи Хохлаковой, которая утромъ такъ смялась надъ нимъ при старц.

"Алексй едоровичъ, писала она, пишу вамъ отъ всхъ секретно, и отъ мамаши, и знаю какъ это не хорошо. Но я не могу больше жить, если не скажу вамъ того что родилось въ моемъ сердц, а этого никто кром насъ двоихъ не долженъ до времени знать. Но какъ я вамъ скажу то что я такъ хочу вамъ сказать? Бумага, говорятъ, не краснетъ, увряю васъ что это неправда и что краснетъ она также точно какъ и я теперь вся. Милый Алеша, я васъ люблю, люблю еще съ дтства, съ Мо сквы, когда вы были совсмъ не такой какъ теперь, и люблю на всю жизнь. Я васъ избрала сердцемъ моимъ чтобы съ вами соединиться, а въ старости кончить вмст нашу жизнь. Конечно съ тмъ условiемъ что вы выйдете изъ монастыря. Насчетъ же лтъ нашихъ мы подождемъ сколько приказано закономъ. Къ тому времени я непремнно выздоров лю, буду ходить и танцовать. Объ этомъ не можетъ быть слова.

Видите какъ я все обдумала, одного только не могу придумать: что подумаете вы обо мн когда прочтете? Я все смюсь и шалю, я давеча васъ разсердила, но увряю васъ что сейчасъ предъ тмъ какъ взяла пе ро, я помолилась на образъ Богородицы, да и теперь молюсь, и чуть не плачу.

Мой секретъ у васъ въ рукахъ, завтра какъ придете не знаю какъ и взгляну на васъ. Ахъ, Алексй едоровичъ, что если я опять не удер жусь, какъ дура, и засмюсь какъ давеча на васъ глядя? Вдь вы меня примете за скверную насмшницу и письму моему не поврите. А пото му умоляю васъ, милый, если у васъ есть состраданiе ко мн, когда вы войдете завтра, то не глядите мн слишкомъ прямо въ глаза, потому что я, встртясь съ вашими, можетъ-быть непремнно вдругъ разсмюсь, а къ тому же вы будете въ этомъ длинномъ плать.... Даже теперь я вся холодю когда объ этомъ подумаю, а потому какъ войдете не смотрите на меня нкоторое время совсмъ, а смотрите на маменьку или на окош ко....

Вотъ я написала вамъ любовное письмо, Боже мой что я сдлала!

Алеша, не презирайте меня, и если я что сдлала очень дурное и васъ огорчила, то извините меня. Теперь тайна моей, погибшей на вки мо жетъ-быть, репутацiи въ вашихъ рукахъ.

Я сегодня непремнно буду плакать. До свиданья, до ужаснаго свиданья. Lise.

Р. S. Алеша, только вы непремнно, непремнно, непремнно при дите! Lise."

Алеша прочелъ съ удивленiемъ, прочелъ два раза, подумалъ и вдругъ тихо, сладко засмялся. Онъ было вздрогнулъ, смхъ этотъ по казался ему грховнымъ. Но мгновенiе спустя онъ опять разсмялся также тихо и также счастливо. Медленно вложилъ онъ письмо въ кон вертикъ, перекрестился и легъ. Смятенiе души его вдругъ прошло. "Гос поди, помилуй ихъ всхъ, давешнихъ, сохрани ихъ несчастныхъ и бур ныхъ, и направь. У Тебя пути: ими же вси путями спаси ихъ. Ты лю бовь, Ты всмъ пошлешь и радость!" бормоталъ крестясь, засыпая без мятежнымъ сномъ Алеша.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

К Н И Г А Ч Е Т В Е Р Т А Я.

К Н И Г А Ч Е Т В Е Р Т А Я.

Н А Д Р Ы В Ы.

Н А Д Р Ы В Ы.

I.

Отецъ ерапонтъ.

Рано утромъ, еще до свта, былъ пробужденъ Алеша. Старецъ про снулся и почувствовалъ себя весьма слабымъ, хотя и пожелалъ съ по стели перессть въ кресло. Онъ былъ въ полной памяти;

лицо же его бы ло хотя и весьма утомленное, но ясное, почти радостное, а взглядъ весе лый, привтливый, зовущiй. "Можетъ и не переживу наступившаго дня сего", сказалъ онъ Алеш;

затмъ возжелалъ исповдаться и причас титься немедленно. Духовникомъ его всегда былъ отецъ Паисiй. По совершенiи обоихъ таинствъ началось соборованiе. Собрались iеромо нахи, келья мало-по-малу наполнилась скитниками. Наступилъ межь тмъ день. Стали приходить и изъ монастыря. Когда кончилась служба, старецъ со всми возжелалъ проститься и всхъ цловалъ. По тснот кельи, приходившiе прежде выходили и уступали другимъ. Алеша сто ялъ подл старца, который опять переслъ въ кресло. Онъ говорилъ и училъ сколько могъ, голосъ его, хоть и слабый, былъ еще довольно твердъ. "Столько лтъ училъ васъ, и стало-быть столько лтъ вслухъ говорилъ, что какъ бы и привычку взялъ говорить, а говоря васъ учить, и до того сiе что молчать мн почти и трудне было бы чмъ говорить, отцы и братiя милые, даже и теперь при слабости моей", — пошутилъ онъ, умиленно взирая на толпившихся около него. Алеша упомнилъ по томъ кое-что изъ того что онъ тогда сказалъ. Но хоть и внятно говорилъ и хоть и голосомъ достаточно твердымъ, но рчь его была довольно не связна. Говорилъ онъ о многомъ, казалось хотлъ бы все сказать, все высказать еще разъ, предъ смертною минутой, изо всего недосказаннаго въ жизни, и не поученiя лишь одного ради, а какъ бы жаждая подлиться радостью и восторгомъ своимъ со всми и вся, излиться еще разъ въ жизни сердцемъ своимъ...

"Любите другъ друга, отцы, училъ старецъ (сколько запомнилъ по томъ Алеша). Любите народъ Божiй. Не святе же мы мiрскихъ за то что сюда пришли и въ сихъ стнахъ затворились, а напротивъ, всякiй сюда пришедшiй, уже тмъ самымъ что пришелъ сюда, позналъ про себя что онъ хуже всхъ мiрскихъ и всхъ и вся на земл... И чмъ доле потомъ будетъ жить инокъ въ стнахъ своихъ тмъ чувствительне долженъ и сознавать сiе. Ибо въ противномъ случа не зачмъ ему было и приходить сюда. Когда же познаетъ что не только онъ хуже всхъ мiрскихъ, но и предъ всми людьми за всхъ и за вся виноватъ, за вс грхи людскiе, мiровые и единоличные, то тогда лишь цль нашего единенiя достигнется. Ибо знайте, милые, что каждый единый изъ насъ виновенъ за всхъ и вся на земл несомннно, не только по общей мiровой вин, а единолично каждый за всхъ людей и за всякаго человка на сей земл. Сiе сознанiе есть внецъ пути иноческаго, да и всякаго на земл человка. Ибо иноки не иные суть человки, а лишь только такiе какими и всмъ на земл людямъ быть надлежало бы. Тогда лишь и умилилось бы сердце наше въ любовь безконечную, вселенскую, не знающую насыщенiя. Тогда каждый изъ васъ будетъ въ силахъ весь мiръ любовiю прiобрсти и слезами своими мiровые грхи омыть... Всякъ ходи около сердца своего, всякъ себ исповдайся неустанно. Грха своего не бойтесь, даже и сознавъ его, лишь бы покаянiе было, но условiй съ Богомъ не длайте. Паки говорю — не гордитесь. Не горди тесь предъ малыми, не гордитесь и предъ великими. Не ненавидьте и от вергающихъ васъ, позорящихъ васъ, поносящихъ васъ и на васъ клеве щущихъ. Не ненавидьте атеистовъ, злоучителей, матерiалистовъ, даже злыхъ изъ нихъ, не токмо добрыхъ, ибо и изъ нихъ много добрыхъ, наи паче въ наше время. Поминайте ихъ на молитв тако: спаси всхъ Гос поди за кого некому помолиться, спаси и тхъ кто не хочетъ Теб мо литься. И прибавьте тутъ же: не по гордости моей молю о семъ, Господи, ибо и самъ мерзокъ есмь паче всхъ и вся... Народъ Божiй любите, не отдавайте стада отбивать пришельцамъ, ибо если заснете въ лни и въ брезгливой гордости вашей, а пуще въ корыстолюбiи, то придутъ со всхъ странъ и отобьютъ у васъ стадо ваше. Толкуйте народу Евангелiе неустанно... Не лихоимствуйте... Сребра и золота не любите, не держи те... Вруйте и знамя держите. Высоко возносите его..."

Старецъ впрочемъ говорилъ отрывочне чмъ здсь было изложено и какъ записалъ потомъ Алеша. Иногда онъ прескалъ говорить совсмъ, какъ бы собираясь съ силами, задыхался, но былъ какъ бы въ восторг. Слушали его съ умиленiемъ, хотя многiе и дивились словамъ его и видли въ нихъ темноту... Потомъ вс эти слова вспомнили. Когда Алеш случилось на минуту отлучиться изъ кельи, то онъ былъ пора женъ всеобщимъ волненiемъ и ожиданiемъ толпившейся въ кель и око ло кельи братiи. Ожиданiе было между иными почти тревожное, у дру гихъ торжественное. Вс ожидали чего-то немедленнаго и великаго тот часъ по успенiи старца. Ожиданiе это съ одной точки зрнiя было почти какъ бы и легкомысленное, но даже и самые строгiе старцы подверга лись сему. Всего строже было лицо старца iеромонаха Паисiя. Алеша отлучился изъ кельи лишь потому что былъ таинственно вызванъ, чрезъ одного монаха, прибывшимъ изъ города Ракитинымъ со страннымъ письмомъ къ Алеш отъ гжи Хохлаковой. Та сообщала Алеш одно лю бопытное, чрезвычайно кстати пришедшее извстiе. Дло состояло въ томъ что вчера между врующими простонародными женщинами, прихо дившими поклониться старцу и благословиться у него, была одна город ская старушка, Прохоровна, унтеръ-офицерская вдова. Спрашивала она старца: можно ли ей помянуть сыночка своего Васеньку, захавшаго по служб далеко въ Сибирь, въ Иркутскъ, и отъ котораго она уже годъ не получала никакого извстiя, вмсто покойника въ церкви за упокой? На что старецъ отвтилъ ей со строгостiю, запретивъ и назвавъ такого рода поминанiе подобнымъ колдовству. Но затмъ, простивъ ей по невднiю, прибавилъ "какъ бы смотря въ книгу будущаго" (выражалась гжа Хох лакова въ письм своемъ) и утшенiе: "что сынъ ея Вася живъ несомннно, и что или самъ прiдетъ къ ней въ скорости, или письмо пришлетъ, и чтобъ она шла въ свой домъ и ждала сего. И что же?" при бавляла въ восторг гжа Хохлакова: — "пророчество совершилось даже буквально, и даже боле того". Едва лишь старушка вернулась домой какъ ей тотчасъ же передали уже ожидавшее ее письмо изъ Сибири. Но этого еще мало: въ письм этомъ, писанномъ съ дороги, изъ Екатерин бурга, Вася увдомлялъ свою мать что детъ самъ въ Россiю, возвраща ется съ однимъ чиновникомъ, и что недли чрезъ три по полученiи письма сего "онъ надется обнять свою мать". Гжа Хохлакова настоя тельно и горячо умоляла Алешу немедленно передать это свершившееся вновь "чудо предсказанiя" игумену и всей братiи: "Это должно быть всмъ, всмъ извстно!" восклицала она заключая письмо свое. Письмо ея было писано наскоро, поспшно, волненiе писавшей отзывалось въ каждой строчк его. Но Алеш уже и нечего было сообщать братiи, ибо вс уже все знали: Ракитинъ, пославъ за нимъ монаха, поручилъ тому кром того "почтительнйше донести и его высокопреподобiю отцу Паисiю что иметъ до него онъ, Ракитинъ, нкое дло, но такой важно сти что и минуты не сметъ отложить для сообщенiя ему, за дерзость же свою земно проситъ простить его." Такъ какъ отцу Паисiю монашекъ сообщилъ просьбу Ракитина раньше чмъ Алеш, то Алеш, придя на мсто, осталось лишь прочтя письмецо сообщить его тотчасъ же отцу Паисiю въ вид лишь документа. И вотъ даже этотъ суровый и недоврчивый человкъ прочтя, нахмурившись, извстiе о "чуд" не могъ удержать вполн нкотораго внутренняго чувства своего. Глаза его сверкнули, уста важно и проникновенно вдругъ улыбнулись.

— То ли узримъ? какъ бы вырвалось у него вдругъ.

— То ли еще узримъ, то ли еще узримъ! повторили кругомъ монахи, но отецъ Паисiй, снова нахмурившись, попросилъ всхъ хотя бы до вре мени вслухъ о семъ не сообщать никому, "пока еще боле подтвердится, ибо много въ свтскихъ легкомыслiя, да и случай сей могъ произойти естественно", прибавилъ онъ осторожно, какъ бы для очистки совсти, но почти самъ не вруя своей оговорк, что очень хорошо усмотрли и слушавшiе. Въ тотъ же часъ, конечно, "чудо" стало извстно всему мо настырю и многимъ даже пришедшимъ въ монастырь къ литургiи свтскимъ. Всхъ же боле казалось былъ пораженъ совершившимся чудомъ вчерашнiй захожiй въ обитель монашекъ "отъ Святаго Сильве стра", изъ одной малой обители Обдорской на дальнемъ свер. Онъ по клонился вчера старцу, стоя около гжи Хохлаковой и, указывая ему на "исцлвшую" дочь этой дамы, проникновенно спросилъ его: "Какъ дер заете вы длать такiя дла?" Дло въ томъ что теперь онъ былъ уже въ нкоторомъ недоумнiи и почти не зналъ чему врить. Еще вчера въ вечеру постилъ онъ мона стырскаго отца ерапонта въ особой кель его за паской и былъ пора женъ этою встрчей, которая произвела на него чрезвычайное и ужа сающее впечатлнiе. Старецъ этотъ, отецъ ерапонтъ, былъ тотъ самый престарлый монахъ, великiй постникъ и молчальникъ, о которомъ мы уже и упоминали какъ о противник старца Зосимы, и главное — стар чества, которое и считалъ онъ вреднымъ и легкомысленнымъ новшест вомъ. Противникъ этотъ былъ чрезвычайно опасный, несмотря на то что онъ какъ молчальникъ почти и не говорилъ ни съ кмъ ни слова. Опа сенъ же былъ онъ главное тмъ что множество братiи вполн сочувство вало ему, а изъ приходящихъ мiрскихъ очень многiе чтили его какъ ве ликаго праведника и подвижника, несмотря на то что видли въ немъ несомннно юродиваго. Но юродство-то и плняло. Къ старцу Зосим этотъ отецъ ерапонтъ никогда не ходилъ. Хотя онъ и проживалъ въ скиту, но его не очень-то безпокоили скитскими правилами, потому опять-таки что держалъ онъ себя прямо юродивымъ. Было ему лтъ семьдесятъ пять если не боле, а проживалъ онъ за скитскою паской, въ углу стны, въ старой почти развалившейся деревянной кель, по ставленной тутъ еще въ древнйшiя времена, еще въ прошломъ столтiи, для одного тоже величайшаго постника и молчальника отца Iоны, про жившаго до ста пяти лтъ, и о подвигахъ котораго даже до сихъ поръ ходили въ монастыр и въ окрестностяхъ его многiе любопытнйшiе разказы. Отецъ ерапонтъ добился того что и его наконецъ поселили, лтъ семь тому назадъ, въ этой самой уединенной келiйк, то-есть про сто въ изб, но которая весьма похожа была на часовню, ибо заключала въ себ чрезвычайно много жертвованныхъ образовъ съ теплившимися вковчно предъ ними жертвованными лампадками, какъ бы смотрть за которыми и возжигать ихъ и приставленъ былъ отецъ ерапонтъ.

лъ онъ, какъ говорили (да оно и правда было), всего лишь по два фун та хлба въ три дня, не боле;

приносилъ ему ихъ каждые три дня жившiй тутъ же на паск пасчникъ, но даже и съ этимъ прислужи вавшимъ ему пасчникомъ, отецъ ерапонтъ тоже рдко когда молвилъ слово. Эти четыре фунта хлба, вмст съ воскресною просвиркой, посл поздней обдни аккуратно присылаемой блаженному игуменомъ, и составляли все его недльное пропитанiе. Воду же въ кружк перемняли ему на каждый день. У обдни онъ рдко появлялся.

Приходившiе поклонники видли какъ онъ простаивалъ иногда весь день на молитв, не вставая съ колнъ и не озираясь. Если же и всту палъ когда съ ними въ бесду, то былъ кратокъ, отрывистъ, страненъ и всегда почти грубъ. Бывали однако очень рдкiе случаи что и онъ раз говорится съ прибывшими, но большею частiю произносилъ одно лишь какое-нибудь странное слово, задававшее всегда постителю большую загадку, и затмъ уже, несмотря ни на какiя просьбы, не произносилъ ничего въ объясненiе. Чина священническаго не имлъ, былъ простой лишь монахъ. Ходилъ очень странный слухъ между самыми впрочемъ темными людьми что отецъ ерапонтъ иметъ сообщенiе съ небесными духами и съ ними только ведетъ бесду, вотъ почему съ людьми и мол читъ. Обдорскiй монашекъ, пробравшись на паску по указанiю пасчника, тоже весьма молчаливаго и угрюмаго монаха, пошелъ въ уголокъ гд стояла келiйка отца ерапонта. "Можетъ и заговоритъ какъ съ пришельцемъ, а можетъ и ничего отъ него не добьешься", предупре дилъ его пасчникъ. Подходилъ монашекъ, какъ и самъ передавалъ онъ потомъ, съ величайшимъ страхомъ. Часъ былъ уже довольно позднiй.

Отецъ ерапонтъ сидлъ въ этотъ разъ у дверей келiйки, на низенькой скамеечк. Надъ нимъ слегка шумлъ огромный старый вязъ. Набгалъ вечернiй холодокъ. Обдорскiй монашекъ повергся ницъ предъ блажен нымъ и попросилъ благословенiя.

— Хочешь чтобъ и я предъ тобой, монахъ, ницъ упалъ? прогово рилъ отецъ ерапонтъ. — Возстани!

Монашекъ всталъ.

— Благословляя да благословишися, садись подл. Откулева зане сло?

Что всего боле поразило бднаго монашка, такъ это то что отецъ ерапонтъ при несомннномъ великомъ постничеств его, и будучи въ столь преклонныхъ лтахъ, былъ еще на видъ старикъ сильный, высокiй, державшiй себя прямо, несогбенно, съ лицомъ свжимъ, хоть и худымъ, но здоровымъ. Несомннно тоже сохранилась въ немъ еще и значитель ная сила. Сложенiя же былъ атлетическаго. Несмотря на столь великiя лта его былъ онъ даже и не вполн сдъ, съ весьма еще густыми, пре жде совсмъ черными волосами на голов и бород. Глаза его были срые, большiе, свтящiеся, но чрезвычайно вылупившiеся, что даже поражало. Говорилъ съ сильнымъ ударенiемъ на о. Одтъ же былъ въ рыжеватый длинный армякъ, грубаго арестантскаго по прежнему именованiю сукна и подпоясанъ толстою веревкой. Шея и грудь обнаже ны. Толстйшаго холста почти совсмъ почернвшая рубаха, по мсяцамъ не снимавшаяся, выглядывала изъ-подъ армяка. Говорили что носитъ онъ на себ подъ армякомъ тридцатифунтовыя вериги. Обутъ же былъ въ старые почти развалившiеся башмаки на босу ногу.

— Изъ малой Обдорской обители отъ Святаго Селивестра, смирен но отвтилъ захожiй монашекъ, быстрыми, любопытными своими глаз ками, хотя нсколько и испуганными, наблюдая отшельника.

— Бывалъ у твоего Селивестра. Живалъ. Здоровъ ли Селиверстъ отъ?

Монашекъ замялся.

— Безтолковые вы человки! Како соблюдаете постъ?

— Трапезникъ нашъ по древлему скитскому тако устроенъ: О Четыредесятниц въ понедльникъ, въ среду и пятокъ трапезы не по ставляютъ. Во вторникъ и четвертокъ на братiю хлбы блые, взваръ съ медомъ, ягода морошка или капуста соленая, да толокно мшано. Въ субботу шти блыя, лапша гороховая, каша соковая, все съ масломъ. Въ недлю ко штямъ сухая рыба да каша. Въ Страстную же седмицу отъ понедльника даже до субботняго вечера, дней шесть, хлбъ съ водою точiю ясти и зелiе не варено, и се съ воздержанiемъ;

аще есть можно и не на всякъ день прiимати, но яко же речено бысть о первой седмиц. Во святый же Великiй Пятокъ ничесо же ясти, такожде и Великую Субботу поститися намъ до третiяго часа и тогда вкусити мало хлба съ водой и по единой чаш вина испити. Во Святый же Великiй Четвертокъ ядимъ варенiя безъ масла, пiемъ же вино и ино сухояденiемъ. Ибо иже въ Лаодикiи соборъ о Велицмъ Четвертк тако глаголетъ: "Яко не досто итъ въ Четыредесятницу послдней недли четвертокъ разршити и всю Четыредесятницу безчестити". Вотъ какъ у насъ. Но что сiе сравни тельно съ вами, великiй отче, ободрившись прибавилъ монашекъ, — ибо и круглый годъ, даже и во Святую Пасху, лишь хлбомъ съ водою пи таетесь, и что у насъ хлба на два дня, то у васъ на всю седмицу идетъ.

Во истину дивно таковое великое воздержанiе ваше.

— А грузди? спросилъ вдругъ отецъ ерапонтъ, произнося букву г придыхательно, почти какъ херъ.

— Грузди? переспросилъ удивленный монашекъ.

— То-то. Я-то отъ ихъ хлба уйду не нуждаясь въ немъ вовсе, хо тя бы и въ лсъ, и тамъ груздемъ проживу или ягодой, а они здсь не уйдутъ отъ своего хлба, стало — быть чорту связаны. Нын поганцы рекутъ что поститься столь нечего. Надменное и поганое сiе есть разсужденiе ихъ.

— Охъ правда, вздохнулъ монашекъ.

— А чертей у тхъ видлъ? спросилъ отецъ ерапонтъ.

— У кого же у тхъ? робко освдомился монашекъ.

— Я къ игумену прошлаго года во святую Пятидесятницу восхо дилъ, а съ тхъ поръ и не былъ. Видлъ у котораго на персяхъ сидитъ, подъ рясу прячется, токмо рожки выглядываютъ;

у котораго изъ карма на высматриваетъ, глаза быстрые, меня-то боится;

у котораго во чрев поселился, въ самомъ нечистомъ брюх его, а у нкоего такъ на ше ви ситъ, уцпился такъ и носитъ, а его не видитъ.

— Вы... видите? освдомился монашекъ.

— Говорю вижу, наскрось вижу. Какъ сталъ отъ игумена выходить, смотрю — одинъ за дверь отъ меня прячется, да матерой такой, аршина въ полтора али больше росту, хвостище же толстый, бурый, длинный, да концомъ хвоста въ щель дверную и попади, а я не будь глупъ, дверь-то вдругъ и прихлопнулъ, да хвостъ-то ему и защемилъ. Какъ завизжитъ, началъ биться, а я его крестнымъ знаменiемъ, да трижды, — и закре стилъ. Тутъ и подохъ какъ паукъ давленный. Теперь надоть быть по гнилъ въ углу-то, смердитъ, а они-то не видятъ, не чухаютъ. Годъ не хожу. Теб лишь какъ иностранцу открываю.

— Страшныя словеса ваши! А что великiй и блаженный отче, осмливался все больше и больше монашекъ, — правда ли про васъ ве ликая слава идетъ, даже до отдаленныхъ земель, будто со Святымъ Ду хомъ безпрерывное общенiе имете?

— Слетаетъ. Бываетъ.

— Какъ же слетаетъ? Въ какомъ же вид?

— Птицею.

— Святый Духъ въ вид голубин?

— То Святый Духъ, а то Святодухъ. Святодухъ иное, тотъ можетъ и другою птицею снизойти: ино ласточкой, ино щегломъ, а ино и сини цею.

— Какъ же вы узнаете его отъ синицы-то?

— Говоритъ.

— Какъ же говоритъ, какимъ языкомъ?

— Человчьимъ.

— А что же онъ вамъ говоритъ?

— Вотъ сегодня возвстилъ что дуракъ поститъ и спрашивать будетъ негожее. Много, инокъ, знать хочеши.

— Ужасны словеса ваши, блаженнйшiй и святйшiй отче, качалъ головою монашекъ. Въ пугливыхъ глазкахъ его завидлась впрочемъ и недоврчивость.

— А видишь ли древо сiе? спросилъ помолчавъ отецъ ерапонтъ.

— Вижу, блаженнйшiй отче.

— По-твоему вязъ, а по-моему иная картина.

— Какая же? помолчалъ въ тщетномъ ожиданiи монашекъ.

— Бываетъ въ нощи. Видишь сiи два сука? Въ нощи же и се Хри стосъ руц ко мн простираетъ и руками тми ищетъ меня, явно вижу и трепещу. Страшно, о страшно!

— Что же страшнаго коли самъ бы Христосъ?

— А захватитъ и вознесетъ.

— Живаго-то?

— А въ дух и слав Илiи, не слыхалъ, что ли? обыметъ и уне сетъ...

Хотя обдорскiй монашекъ посл сего разговора воротился въ ука занную ему келiйку, у одного изъ братiй, даже въ довольно сильномъ недоумнiи, но сердце его несомннно все же лежало больше къ отцу ерапонту чмъ къ отцу Зосим. Монашекъ обдорскiй былъ прежде все го за постъ, а такому великому постнику какъ отецъ ерапонтъ не див но было и "чудная видти". Слова его конечно были какъ бы и нелпыя, но вдь Господь знаетъ что въ нихъ заключалось-то въ этихъ словахъ, а у всхъ Христа ради юродивыхъ и не такiе еще бываютъ слова и по ступки. Защемленному же чортову хвосту онъ не только въ иносказа тельномъ, но и въ прямомъ смысл душевно и съ удовольствiемъ готовъ былъ поврить. Кром сего онъ и прежде, еще до прихода въ монастырь, былъ въ большомъ предубжденiи противъ старчества, которое зналъ досел лишь по разказамъ и принималъ его вслдъ за многими другими ршительно за вредное новшество. Ободнявъ уже въ монастыр, усплъ отмтить и тайный ропотъ нкоторыхъ легкомысленныхъ и несоглас ныхъ на старчество братiй. Былъ онъ къ тому же по натур своей инокъ шныряющiй и проворный, съ превеликимъ ко всему любопытствомъ.

Вотъ почему великое извстiе о новомъ "чуд" совершенномъ старцемъ Зосимою повергло его въ чрезвычайное недоумнiе. Алеша припомнилъ потомъ какъ въ числ тснившихся къ старцу и около кельи его ино ковъ мелькала много разъ предъ нимъ шныряющая везд по всмъ куч камъ фигурка любопытнаго обдорскаго гостя, ко всему прислушивающа гося и всхъ вопрошающаго. Но тогда онъ мало обратилъ вниманiя на него и только потомъ все припомнилъ... Да и не до того ему было: ста рецъ Зосима, почувствовавшiй вновь усталость и улегшiйся опять въ постель, вдругъ заводя уже очи, вспомнилъ о немъ и потребовалъ его къ себ. Алеша немедленно прибжалъ. Около старца находились тогда всего лишь отецъ Паисiй, отецъ iеромонахъ Iосифъ, да Порфирiй по слушникъ. Старецъ, раскрывъ утомленныя очи и пристально глянувъ на Алешу, вдругъ спросилъ его:

— Ждутъ ли тебя твои, сынокъ?

Алеша замялся.

— Не имютъ ли нужды въ теб? Общалъ ли кому вчера на сего дня быти?

— Общался.... отцу.... братьямъ.... другимъ тоже....

— Видишь. Непремнно иди. Не печалься. Знай что не умру безъ того чтобы не сказать при теб послднее мое на земл слово. Теб скажу это слово, сынокъ, теб и завщаю его. Теб, сынокъ милый, ибо любишь меня. А теперь пока иди къ тмъ кому общалъ.

Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было уходить. Но общанiе слышать послднее слово его на земл, и главное, какъ бы ему Алеш завщанное, потрясло его душу восторгомъ. Онъ заспшилъ чтобъ, окончивъ все въ город, поскорй воротиться. Какъ разъ и отецъ Паисiй молвилъ ему напутственное слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатлнiе. Это когда уже они оба вышли изъ кельи старца.

— Помни, юный, неустанно (такъ прямо и безо всякаго предисловiя началъ отецъ Паисiй) что мiрская наука, соединившись въ великую силу, разобрала, въ послднiй вкъ особенно, все что завщано въ книгахъ святыхъ намъ небеснаго и посл жестокаго анализа у ученыхъ мiра сего не осталось изо всей прежней святыни ршительно ничего. Но разбира ли они по частямъ, а цлое просмотрли и даже удивленiя достойно до какой слпоты. Тогда какъ цлое стоитъ предъ ихъ же глазами незыб лемо какъ и прежде и врата адовы не одолютъ его. Разв не жило оно девятнадцать вковъ, разв не живетъ и теперь въ движенiяхъ единич ныхъ душъ и въ движенiяхъ народныхъ массъ? Даже въ движенiяхъ душъ тхъ же самыхъ, все разрушившихъ, атеистовъ живетъ оно какъ прежде незыблемо! Ибо и отрекшiеся отъ христiанства и бунтующiе про тивъ него, въ существ своемъ сами того же самаго Христова облика суть, таковыми же и остались, ибо до сихъ поръ ни мудрость ихъ, ни жаръ сердца ихъ не въ силахъ были создать иного высшаго образа человку и достоинству его какъ образъ указанный древле Христомъ. А что было попытокъ, то выходили одн лишь уродливости. Запомни сiе особенно, юный, ибо въ мiръ назначаешься отходящимъ старцемъ тво имъ. Можетъ вспоминая сей день великiй не забудешь и словъ моихъ ра ди сердечнаго теб напутствiя данныхъ, ибо младъ еси, а соблазны въ мiр тяжелые и не твоимъ силамъ вынести ихъ. Ну теперь ступай, сиро та.

Съ этимъ словомъ отецъ Паисiй благословилъ его. Выходя изъ мо настыря и обдумывая вс эти внезапныя слова, Алеша вдругъ понялъ что въ этомъ строгомъ и суровомъ досел къ нему монах онъ встрчаетъ теперь новаго неожиданнаго друга и горячо любящаго его новаго руководителя, — точно какъ бы старецъ Зосима завщалъ ему его умирая. "А можетъ-быть такъ оно и впрямь между ними произошло", подумалъ вдругъ Алеша. Неожиданное же и ученое разсужденiе его, ко торое онъ сейчасъ выслушалъ, именно это, а не другое какое-нибудь, свидтельствовало лишь о горячности сердца отца Паисiя: онъ уже спшилъ какъ можно скоре вооружить юный умъ для борьбы съ со блазнами и огородить юную душу, ему завщанную, оградой какой крпче и самъ не могъ представить себ.

II.

У отца.

Прежде всего Алеша пошелъ къ отцу. Подходя онъ вспомнилъ что отецъ очень настаивалъ наканун чтобъ онъ какъ-нибудь вошелъ поти хоньку отъ брата Ивана. "Почему жь? подумалось вдругъ теперь Алеш.

Если отецъ хочетъ что-нибудъ мн сказать одному, потихоньку, то зачмъ же мн входить потихоньку? Врно онъ вчера въ волненiи хотлъ что-то другое сказать да не усплъ", ршилъ онъ. Тмъ не мене очень былъ радъ когда отворившая ему калитку Мара Игнатьев на (Григорiй, оказалось, расхворался и лежалъ во флигел) сообщила ему на его вопросъ что Иванъ едоровичъ уже два часа какъ вышелъ-съ.

— А батюшка?

— Всталъ, кофе кушаетъ, какъ-то сухо отвтила Мара Игнатьев на.

Алеша вошелъ. Старикъ сидлъ одинъ за столомъ, въ туфляхъ и въ старомъ пальтишк, и просматривалъ для развлеченiя, безъ большаго однако вниманiя, какiе-то счеты. Онъ былъ совсмъ одинъ во всемъ дом (Смердяковъ тоже ушелъ за провизiей къ обду). Но не счеты его занимали. Хоть онъ и всталъ поутру рано съ постели и бодрился, а видъ все-таки имлъ усталый и слабый. Лобъ его, на которомъ за ночь раз рослись огромные багровые подтеки, обвязанъ былъ краснымъ платкомъ.

Носъ тоже за ночь сильно припухъ и на немъ тоже образовалось нсколько хоть и незначительныхъ подтековъ пятнами, но ршительно придававшихъ всему лицу какой-то особенно злобный и раздраженный видъ. Старикъ зналъ про это самъ и недружелюбно поглядлъ на вхо дившаго Алешу.

— Кофе холодный, крикнулъ онъ рзко, — не подчую. Я братъ самъ сегодня на одной постной ух сижу и никого не приглашаю.

Зачмъ пожаловалъ?

— Узнать о вашемъ здоровь, проговорилъ Алеша.

— Да. И кром того я теб вчера самъ веллъ придти. Вздоръ все это. Напрасно изволилъ потревожиться. Я такъ впрочемъ и зналъ что ты тотчасъ притащишься...

Онъ проговорилъ это съ самымъ непрiязненнымъ чувствомъ. Тмъ временемъ всталъ съ мста и озабоченно посмотрлъ въ зеркало (мо жетъ-быть въ сороковой разъ съ утра) на свой носъ. Началъ тоже при лаживать покрасиве на лбу свой красный платокъ.

— Красный-то лучше, а въ бломъ на больницу похоже, сентенцiозно замтилъ онъ. — Ну что тамъ у тебя? Что твой старецъ?

— Ему очень худо, онъ можетъ-быть сегодня умретъ, отвтилъ Алеша, но отецъ даже и не разслышалъ, да и вопросъ свой тотчасъ за былъ.

— Иванъ ушелъ, сказалъ онъ вдругъ. — Онъ у Митьки изо всхъ силъ невсту его отбиваетъ, для того здсь и живетъ, прибавилъ онъ злобно, и скрививъ ротъ, посмотрлъ на Алешу.

— Неужто жь онъ вамъ самъ такъ сказалъ? спросилъ Алеша.

— Да и давно еще сказалъ. Какъ ты думаешь: недли съ три какъ сказалъ. Не зарзать же меня тайкомъ и онъ прiхалъ сюда? Для чего нибудь да прiхалъ же?

— Что вы! Чего вы это такъ говорите? смутился ужасно Алеша.

— Денегъ онъ не проситъ, правда, а все же отъ меня ни шиша не получитъ. Я, милйшiй Алексй едоровичъ, какъ можно дольше на свт намренъ прожить, было бы вамъ это извстно, а потому мн ка ждая копйка нужна, и чмъ дольше буду жить тмъ она будетъ нужне, продолжалъ онъ, похаживая по комнат изъ угла въ уголъ, держа руки по карманамъ своего широкаго, засаленнаго, изъ желтой лтней коломянки пальто. — Теперь я пока все-таки мущина, пятьде сятъ пять всего, но я хочу и еще лтъ двадцать на линiи мущины состо ять, такъ вдь состарюсь — поганъ стану, не пойдутъ он ко мн то гда доброю волей, ну вотъ тутъ-то денежки мн и понадобятся. Такъ вотъ я теперь и подкапливаю все побольше да побольше для одного себя съ, милый сынъ мой Алексй едоровичъ, было бы вамъ извстно, пото му что я въ скверн моей до конца хочу прожить, было бы вамъ это извстно. Въ скверн-то слаще: вс ее ругаютъ, а вс въ ней живутъ, только вс тайкомъ, а я открыто. Вотъ за простодушiе-то это мое на ме ня вс сквернавцы и накинулись. А въ рай твой, Алексй едоровичъ, я не хочу, это было бы теб извстно, да порядочному человку оно даже въ рай-то твой и неприлично, если даже тамъ и есть онъ. По-моему за снулъ и не проснулся, и нтъ ничего, поминайте меня коли хотите, а не хотите такъ и чортъ васъ дери. Вотъ моя философiя. Вчера Иванъ здсь хорошо говорилъ, хоть и были мы вс пьяны. Иванъ хвастунъ, да и ни какой у него такой учености нтъ... да и особеннаго образованiя тоже нтъ никакого, молчитъ да усмхается на тебя молча, — вотъ на чемъ только и вызжаетъ.

Алеша его слушалъ и молчалъ.

— Зачмъ онъ не говоритъ со мной? А и говоритъ такъ ломается;

подлецъ твой Иванъ! А на Грушк сейчасъ женюсь, только захочу. По тому что съ деньгами стоитъ только захотть-съ, Алексй едоровичъ, все и будетъ. Вотъ Иванъ-то этого самаго и боится и сторожитъ меня чтобъ я не женился, а для того наталкиваетъ Митьку чтобы тотъ на Грушк женился: такимъ образомъ хочетъ и меня отъ Грушки уберечь (будто бы я ему денегъ оставлю если на Грушк не женюсь!), а съ дру гой стороны если Митька на Грушк женится, такъ Иванъ его невсту богатую себ возьметъ, вотъ у него разчетъ какой! Подлецъ твой Иванъ!

— Какъ вы раздражительны. Это вы со вчерашняго;

пошли бы вы да легли, сказалъ Алеша.

— Вотъ ты говоришь это, вдругъ замтилъ старикъ, точно это ему въ первый разъ только въ голову вошло, — говоришь, а я на тебя не сержусь, а на Ивана, еслибъ онъ мн это самое сказалъ, я бы разсердил ся. Съ тобой только однимъ бывали у меня добренькiя минутки, а то я вдь злой человкъ.

— Не злой вы человкъ, а исковерканный, улыбнулся Алеша.

— Слушай, я разбойника Митьку хотлъ сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю какъ ршу. Конечно, въ теперешнее модное время принято отцовъ да матерей за предразсудокъ считать, но вдь по зако намъ-то кажется и въ наше время не позволено стариковъ отцовъ за во лосы таскать, да по рож коблуками на полу бить, въ ихъ собственномъ дом, да похваляться придти и совсмъ убить — все при свидтеляхъ-съ.

Я бы, еслибы захотлъ, скрючилъ его и могъ бы за вчерашнее сейчасъ засадить.

— Такъ вы не хотите жаловаться, нтъ?

— Иванъ отговорилъ. Я бы наплевалъ на Ивана, да я самъ одну штуку знаю...

И нагнувшись къ Алеш онъ продолжалъ конфиденцiальнымъ по лушепотомъ:

— Засади я его, подлеца, она услышитъ что я его засадилъ и тот часъ къ нему побжитъ. А услышитъ если сегодня что тотъ меня до по лусмерти, слабаго старика, избилъ, такъ пожалуй броситъ его, да ко мн придетъ навстить.... Вотъ вдь мы какими характерами одарены — только чтобы насупротивъ длать. Я ее насквозь знаю! А что, коньячку не выпьешь? Возьми-ка кофейку холодненькаго да я теб и прилью чет верть рюмочки, хорошо это, братъ, для вкуса.

— Нтъ, не надо, благодарю. Вотъ этотъ хлбецъ возьму съ собой коли дадите, сказалъ Алеша, и взявъ трехкопечную французскую бул ку положилъ ее въ карманъ подрясника. — А коньяку и вамъ бы не пить, опасливо посовтовалъ онъ вглядываясь въ лицо старика.

— Правда твоя, раздражаетъ, а спокою не даетъ. А вдь только одну рюмочку.... Я вдь изъ шкапика...

Онъ отворилъ ключомъ "шкапикъ", налилъ рюмочку, выпилъ, по томъ шкапикъ заперъ и ключъ опять въ карманъ положилъ.

— И довольно, съ рюмки не околю.

— Вотъ вы теперь и добре стали, улыбнулся Алеша.

— Гмъ! Я тебя и безъ коньяку люблю, а съ подлецами и я подлецъ.

Ванька не детъ въ Чермашню — почему? Шпiонить ему надо: много ль я Грушеньк дамъ коли она придетъ. Вс подлецы! Да я Ивана не при знаю совсмъ. Не знаю я его совсмъ. Откуда такой появился? Не наша совсмъ душа. И точно я ему что оставлю? Да я и завщанiя-то не ос тавлю, было бы это вамъ извстно. А Митьку я раздавлю какъ таракана.

Я черныхъ таракановъ ночью туфлей давлю: такъ и щелкнетъ какъ на ступишь. Щелкнетъ и Митька твой. Твой Митька, потому что ты его любишь. Вотъ ты его любишь, а я не боюсь что ты его любишь. А кабы Иванъ его любилъ, я бы за себя боялся того что онъ его любитъ. Но Иванъ никого не любитъ, Иванъ не нашъ человкъ, эти люди какъ Иванъ это, братъ, не наши люди, это пыль поднявшаяся... Подуетъ втеръ и пыль пройдетъ.... Вчера было глупость мн въ голову пришла, когда я теб на сегодня веллъ приходить: хотлъ было я черезъ тебя узнать насчетъ Митьки-то, еслибъ ему тысячку, ну другую я бы теперь отсчиталъ, согласился ли бы онъ, нищiй и мерзавецъ, отселева убраться совсмъ, лтъ на пять, а лучше на тридцать пять, да безъ Грушки и уже отъ нея совсмъ отказаться, а?

— Я... я спрошу его... пробормоталъ Алеша. — Еслибы вс три ты сячи, такъ можетъ-быть онъ...

— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я переду малъ. Это вчера глупость въ башку мн сглупу влзла. Ничего не дамъ, ничевошеньки, мн денежки мои нужны самому, замахалъ рукою ста рикъ. — Я его и безъ того какъ таракана придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будетъ надяться. Да и теб совсмъ нечего у меня длать, ступай-ка. Невста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую онъ такъ тщательно отъ меня все время пряталъ, за него идетъ али нтъ? Ты вчера ходилъ къ ней, кажется?

— Она его ни за что не хочетъ оставить.

— Вотъ такихъ-то эти нжныя барышни и любятъ, кутилъ да под лецовъ! Дрянь я теб скажу эти барышни блдныя;

то ли дло... Ну! ка бы мн его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его былъ собой въ двадцать восемь-то лтъ), такъ я бы точно также какъ и онъ побждалъ. Каналья онъ! А Грушеньку все-таки не получитъ-съ, не получитъ-съ... Въ грязь обращу!

Онъ снова разсвирплъ съ послднихъ словъ.

— Ступай и ты, нечего теб у меня длать сегодня, рзко отрзалъ онъ.

Алеша подошелъ проститься и поцловалъ его въ плечо.

— Ты чего это? удивился немного старикъ. — Еще увидимся вдь.

Аль думаешь не увидимся?

— Совсмъ нтъ, я только такъ, нечаянно.

— Да ничего и я, и я только такъ... глядлъ на него старикъ. — Слышь ты, слышь, крикнулъ онъ ему вслдъ, — приходи когда-нибудъ поскорй, и на уху, уху сварю, особенную, не сегодняшнюю, непремнно приходи! Да завтра, слышишь, завтра приходи!

И только-что Алеша вышелъ за дверь, подошелъ опять къ шкапику и хлопнулъ еще полрюмочки.

— Больше не буду! пробормоталъ онъ крякнувъ, опять заперъ шкапикъ, опять положилъ ключъ въ карманъ, затмъ пошелъ въ спаль ню, въ безсилiи прилегъ на постель и въ одинъ мигъ заснулъ.

III.

Связался со школьниками.

"Слава Богу что онъ меня про Грушеньку не спросилъ", подумалъ въ свою очередь Алеша, выходя отъ отца и направляясь въ домъ гжи Хохлаковой, "а то бы пришлось пожалуй про вчерашнюю встрчу съ Грушенькой разказать". Алеша больно почувствовалъ что за ночь бойцы собрались съ новыми силами, а сердце ихъ съ наступившимъ днемъ опять окаменло: "Отецъ раздраженъ и золъ, онъ выдумалъ что-то и сталъ на томъ;

а что Дмитрiй? Тотъ тоже за ночь укрпился, тоже надо быть раздраженъ и золъ, и тоже что-нибудь конечно надумалъ... О, непремнно надо сегодня его успть разыскать во что бы ни стало..."

Но Алеш не удалось долго думать: съ нимъ вдругъ случилось до рогой одно происшествiе, на видъ хоть и не очень важное, но сильно его поразившее. Какъ только онъ прошелъ площадь и свернулъ въ пере улокъ чтобы выйти въ Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отдлявшуюся отъ нея лишь канавкой (весь городъ нашъ пронизанъ ка навками), онъ увидлъ внизу предъ мостикомъ маленькую кучку школь никовъ, все малолтнихъ дтокъ, отъ девяти до двнадцати лтъ не больше. Они расходились по домамъ изъ класса со своими ранчиками за плечами, другiе съ кожаными мшечками на ремняхъ черезъ плечо, одни просто въ курточкахъ, другiе въ пальтишкахъ, а иные и въ высокихъ сапогахъ со складками на голенищахъ, въ какихъ особенно любятъ ще голять маленькiя дтки которыхъ балуютъ зажиточные отцы. Вся груп па оживленно о чемъ-то толковала, повидимому совщалась. Алеша ни когда не могъ безучастно проходить мимо ребятокъ, въ Москв тоже это бывало съ нимъ, и хоть онъ больше всего любилъ трехлтнихъ дтей или около того, но и школьники лтъ десяти, одиннадцати ему очень нравились. А потому какъ ни озабоченъ онъ былъ теперь, но ему вдругъ захотлось свернуть къ нимъ и вступить въ разговоръ. Подходя онъ вглядывался въ ихъ румяныя оживленныя личики и вдругъ увидалъ что у всхъ мальчиковъ было въ рукахъ по камню, у другихъ такъ по два.

За канавкой же, примрно шагахъ въ тридцати отъ группы, стоялъ у забора и еще мальчикъ, тоже школьникъ, тоже съ мшечкомъ на боку, по росту лтъ десяти не больше или даже меньше того, — блдненькiй, болзненный и со сверкавшими черными глазками. Онъ внимательно и пытливо наблюдалъ группу шести школьниковъ, очевидно его же това рищей, съ нимъ же вышедшихъ сейчасъ изъ школы, но съ которыми онъ видимо былъ во вражд. Алеша подошелъ и, обратясь къ одному курча вому, блокурому, румяному мальчику въ черной курточк, замтилъ оглядвъ его:

— Когда я носилъ вотъ такой какъ у васъ мшочекъ, такъ у насъ носили на лвомъ боку чтобы правою рукой тотчасъ достать;

а у васъ вашъ мшокъ на правомъ боку, вамъ неловко доставать.

Алеша безо всякой предумышленной хитрости началъ прямо съ это го дловаго замчанiя, а между тмъ взрослому и нельзя начинать ина че, если надо войти прямо въ довренность ребенка и особенно цлой группы дтей. Надо именно начинать серiозно и дловито и такъ чтобы было совсмъ на равной ног;

Алеша понималъ это инстинктомъ.

— Да онъ лвша, отвтилъ тотчасъ же другой мальчикъ, молодцо ватый и здоровый, лтъ одиннадцати. Вс остальные пять мальчиковъ уперлись глазами въ Алешу.

— Онъ и камни лвшой бросаетъ, замтилъ третiй мальчикъ. Въ это мгновенiе въ группу какъ разъ влетлъ камень, задлъ слегка маль чика-лвшу, но пролетлъ мимо, хотя пущенъ былъ ловко и энергически.

Пустилъ же его мальчикъ за канавкой.

— Лупи его, сажай въ него, Смуровъ! закричали вс. Но Смуровъ (лвша) и безъ того не заставилъ ждать себя и тотчасъ отплатилъ: онъ бросилъ камнемъ въ мальчика за канавкой, но неудачно: камень ударил ся въ землю. Мальчикъ за канавкой тотчасъ же пустилъ еще въ группу камень, на этотъ разъ прямо въ Алешу и довольно больно ударилъ его въ плечо. У мальчишки за канавкой весь карманъ былъ полонъ заготов ленными камнями. Это видно было за тридцать шаговъ по отдувшимся карманамъ его пальтишка.

— Это онъ въ васъ, въ васъ, онъ нарочно въ васъ мтилъ. Вдь вы Карамазовъ, Карамазовъ? закричали хохоча мальчики. — Ну, вс ра зомъ въ него, пали!

И шесть камней разомъ вылетли изъ группы. Одинъ угодилъ мальчику въ голову и тотъ упалъ, но мигомъ вскочилъ и съ остервеннiемъ началъ отвчать въ группу камнями. Съ обихъ сто ронъ началась непрерывная перестрлка, у многихъ въ групп тоже оказались въ карман заготовленные камни.

— Что вы это! Не стыдно ли, господа! Шестеро на одного, да вы убьете его! закричалъ Алеша.

Онъ выскочилъ и сталъ на встрчу летящимъ камнямъ чтобы заго родить собою мальчика за канавкой. Трое или четверо на минутку уня лись.

— Онъ самъ первый началъ! закричалъ мальчикъ въ красной рубашк раздраженнымъ дтскимъ голоскомъ, — онъ подлецъ, онъ да веча въ класс Красоткина перочиннымъ ножикомъ пырнулъ, кровь по текла. Красоткинъ только фискалить не хотлъ, а этого надо избить...

— Да за что? Вы врно сами его дразните?

— А вотъ онъ опять вамъ камень въ спину прислалъ. Онъ васъ знаетъ, закричали дти. — Это онъ въ васъ теперь кидаетъ, а не въ насъ. Ну вс, опять въ него, не промахивайся Смуровъ!

И опять началась перестрлка, на этотъ разъ очень злая. Мальчику за канавкой ударило камнемъ въ грудь;

онъ вскрикнулъ, заплакалъ и побжалъ вверхъ въ гору, на Михайловскую улицу. Въ групп загалдли: "Ага, струсилъ, бжалъ, мочалка!" — Вы еще не знаете, Карамазовъ, какой онъ подлый, его убить ма ло, повторилъ мальчикъ въ курточк, съ горящими глазенками, старше всхъ повидимому.

— А какой онъ? спросилъ Алеша. — Фискалъ, что ли?

Мальчики переглянулись какъ будто съ усмшкой.

— Вы туда же идете въ Михайловскую? продолжалъ тотъ же маль чикъ. — Такъ вотъ догоните-ка его... Вонъ видите онъ остановился опять, ждетъ и на васъ глядитъ.

— На васъ глядитъ, на васъ глядитъ! подхватили мальчики.

— Такъ вотъ и спросите его, любитъ ли онъ банную мочалку, рас трепанную. Слышите такъ и спросите.

Раздался общiй хохотъ. Алеша смотрлъ на нихъ, а они на него.

— Не ходите, онъ васъ зашибетъ, закричалъ предупредительно Смуровъ.

— Господа, я его спрашивать о мочалк не буду, потому что вы врно его этимъ какъ-нибудь дразните, но я узнаю отъ него за что вы его такъ ненавидите...

— Узнайте-ка, узнайте-ка, засмялись мальчики.

Алеша перешелъ мостикъ и пошелъ въ горку мимо забора прямо къ опальному мальчику.

— Смотрите, кричали ему вслдъ предупредительно, — онъ васъ не побоится, онъ вдругъ пырнетъ, изподтишка... какъ Красоткина...

Мальчикъ ждалъ его не двигаясь съ мста. Подойдя совсмъ Алеша увидлъ предъ собою ребенка не боле девяти лтъ отъ роду, изъ сла быхъ и малорослыхъ, съ блдненькимъ, худенькимъ продолговатымъ личикомъ, съ большими, темными и злобно смотрвшими на него глаза ми. Одтъ онъ былъ въ довольно ветхiй старенькiй пальтишко, изъ ко тораго уродливо выросъ. Голыя руки торчали изъ рукавовъ. На правомъ колнк панталонъ была большая заплатка, а на правомъ сапог, на носк, гд большой палецъ, большая дырка, видно что сильно замазан ная чернилами. Въ оба отдувшiеся кармашка его пальто были набраны камни. Алеша остановился предъ нимъ въ двухъ шагахъ, вопросительно смотря на него. Мальчикъ, догадавшись тотчасъ по глазамъ Алеши что тотъ его бить не хочетъ, тоже спустилъ куражу и самъ даже заговорилъ.

— Я одинъ, а ихъ шесть... Я ихъ всхъ перебью одинъ, сказалъ онъ вдругъ сверкнувъ глазами.

— Васъ одинъ камень должно-быть очень больно ударилъ, замтилъ Алеша.

— А я Смурову въ голову попалъ! вскрикнулъ мальчикъ.

— Они мн тамъ сказали что вы меня знаете и за что-то въ меня камнемъ бросили? спросилъ Алеша.

Мальчикъ мрачно посмотрлъ на него.

— Я васъ не знаю. Разв вы меня знаете? допрашивалъ Алеша.

— Не приставайте! вдругъ раздражительно вскрикнулъ мальчикъ, самъ однакожь не двигаясь съ мста, какъ бы все чего-то выжидая и опять злобно засверкавъ глазенками.

— Хорошо, я пойду, сказалъ Алеша, — только я васъ не знаю и не дразню. Они мн сказали какъ васъ дразнятъ, но я васъ не хочу драз нить, прощайте!

— Монахъ въ гарнитуровыхъ штанахъ! крикнулъ мальчикъ, все тмъ же злобнымъ и вызывающимъ взглядомъ слдя за Алешой, да кстати и ставъ въ позу, разчитывая что Алеша непремнно бросится на него теперь, но Алеша повернулся, поглядлъ на него и пошелъ прочь.

Но не усплъ онъ сдлать и трехъ шаговъ какъ въ спину его больно ударился пущенный мальчикомъ самый большой булыжникъ который только былъ у него въ карман.

— Такъ вы сзади? Они правду стало-быть говорятъ про васъ что вы нападаете изподтишка? обернулся опять Алеша, но на этотъ разъ мальчишка съ остервеннiемъ опять пустилъ въ Алешу камнемъ и уже прямо въ лицо, но Алеша усплъ заслониться вовремя и камень ударилъ его въ локоть.

— Какъ вамъ не стыдно! Что я вамъ сдлалъ? вскричалъ онъ.

Мальчикъ молча и задорно ждалъ лишь одного что вотъ теперь Алеша ужь несомннно на него бросится;

видя же что тотъ даже и те перь не бросается, совершенно озлился какъ звренокъ: онъ сорвался съ мста и кинулся самъ на Алешу, и не усплъ тотъ шевельнуться, какъ злой мальчишка, нагнувъ голову и схвативъ обими руками его лвую руку, больно укусилъ ему среднiй ея палецъ. Онъ впился въ него зубами и секундъ десять не выпускалъ его. Алеша закричалъ отъ боли, дергая изо всей силы палецъ. Мальчикъ выпустилъ его наконецъ и отскочилъ на прежнюю дистанцiю. Палецъ былъ больно прокушенъ, у самаго ногтя, глубоко, до кости;

полилась кровь. Алеша вынулъ платокъ и крпко обернулъ въ него раненую руку. Обертывалъ онъ почти цлую минуту.

Мальчишка все это время стоялъ и ждалъ. Наконецъ Алеша поднялъ на него свой тихiй взоръ.

— Ну хорошо, сказалъ онъ, — видите какъ вы меня больно укуси ли, ну и довольно вдь, такъ ли? Теперь скажите что я вамъ сдлалъ?

Мальчикъ посмотрлъ съ удивленiемъ.

— Я хоть васъ совсмъ не знаю и въ первый разъ вижу, все также спокойно продолжалъ Алеша, — но не можетъ быть чтобъ я вамъ ничего не сдлалъ, — не стали бы вы меня такъ мучить даромъ. Такъ что же я сдлалъ и чмъ я виноватъ предъ вами, скажите?

Вмсто отвта мальчикъ вдругъ громко заплакалъ, въ голосъ, и вдругъ побжалъ отъ Алеши. Алеша пошелъ тихо вслдъ за нимъ на Михайловскую улицу и долго еще видлъ онъ какъ бжалъ вдали маль чикъ, не умаляя шагу, не оглядываясь и врно все также въ голосъ пла ча. Онъ положилъ непремнно, какъ только найдется время, разыскать его и разъяснить эту чрезвычайно поразившую его загадку. Теперь же ему было некогда.

IV.

У Хохлаковыхъ.

Скоро подошелъ онъ къ дому гжи Хохлаковой, къ дому каменному, собственному, двухъэтажному, красивому, изъ лучшихъ домовъ въ на шемъ городк. Хотя гжа Хохлакова проживала большею частiю въ дру гой губернiи, гд имла помстье, или въ Москв, гд имла собствен ный домъ, но и въ нашемъ городк у нея былъ свой домъ, доставшiйся отъ отцовъ и ддовъ. Да и помстье ея, которое имла она въ нашемъ узд, было самое большое изо всхъ трехъ ея помстiй, а между тмъ прiзжала она досел въ нашу губернiю весьма рдко. Она выбжала къ Алеш еще въ прихожую.

— Получили, получили письмо о новомъ чуд? быстро, нервно за говорила она.

— Да, получилъ.

— Распространили, показали всмъ? Онъ матери сына возвратилъ!

— Онъ сегодня умретъ, сказалъ Алеша.

— Слышала, знаю, о какъ я желаю съ вами говорить! Съ вами или съ кмъ-нибудь обо всемъ этомъ. Нтъ, съ вами, съ вами! И какъ жаль что мн никакъ нельзя его видть! Весь городъ возбужденъ, вс въ ожиданiи. Но теперь.... знаете ли что у насъ теперь сидитъ Катерина Ивановна?

— Ахъ это счастливо! воскликнулъ Алеша. — Вотъ я съ ней и увижусь у васъ, она вчера велла мн непремнно придти къ ней сего дня.

— Я все знаю, все знаю. Я слышала все до подробности о томъ что было у ней вчера... и обо всхъ этихъ ужасахъ съ этою.... тварью. C'est tragique 13 и я бы на ея мст, — я не знаю чтобъ я сдлала на ея мст!

Но и братъ-то вашъ, Дмитрiй-то едоровичъ вашъ, каковъ — о Боже!

Алексй едоровичъ, я сбиваюсь: представьте: тамъ теперь сидитъ вашъ братъ, то-есть не тотъ, не ужасный вчерашнiй, а другой, Иванъ едоровичъ, сидитъ и съ ней говоритъ: разговоръ у нихъ торжествен ный.... И еслибы вы только поврили что между ними теперь происхо дитъ, — то это ужасно, это я вамъ скажу надрывъ, это ужасная сказка которой поврить ни за что нельзя: оба губятъ себя неизвстно для чего, сами знаютъ про это и сами наслаждаются этимъ. Я васъ ждала! Я васъ жаждала! Я, главное, этого вынести не могу. Я сейчасъ вамъ все разка жу, но теперь другое и уже самое главное, — ахъ вдь я даже и забыла что это самое главное: Скажите, почему съ Lise истерика? только что она услыхала что вы подходите и съ ней тотчасъ же началась истерика!

— Maman, это съ вами теперь истерика, а не со мной, прощебеталъ вдругъ въ щелочку голосокъ Lise изъ боковой комнаты. Щелочка была самая маленькая, а голосокъ надрывчатый, точь-въ-точь такой когда ужасно хочется засмяться, но изо всхъ силъ перемогаешь смхъ.

Алеша тотчасъ же замтилъ эту щелочку и наврно Lise со своихъ кре селъ на него изъ нея выглядывала, но этого ужь онъ разглядть не могъ.

— Не мудрено, Lise, не мудрено.... отъ твоихъ же капризовъ и со мной истерика будетъ, а впрочемъ она такъ больна, Алексй едоровичъ, она всю ночь была такъ больна, въ жару, стонала! Я на силу дождалась утра и Герценштубе. Онъ говоритъ что ничего не можетъ понять и что надо обождать. Этотъ Герценштубе всегда придетъ и говоритъ что ничего не можетъ понять. Какъ только вы подошли къ дому, она вскрикнула и съ ней случился припадокъ и приказала себя сюда въ свою прежнюю ком нату перевезть....

— Мама, я совсмъ не знала что онъ подходитъ, я вовсе не отъ не го въ эту комнату захотла перехать.

— Это ужь неправда, Lise, теб Юлiя прибжала сказать что Алексй едоровичъ идетъ, она у тебя на сторожахъ стояла.

— Милый голубчикъ мама, это ужасно не остроумно съ вашей сто роны. А если хотите поправиться и сказать сейчасъ что-нибудь очень умное, то скажите, милая мама, милостивому государю вошедшему Алексю едоровичу что онъ уже тмъ однимъ доказалъ что не облада етъ остроумiемъ что ршился придти къ намъ сегодня посл вчерашняго и несмотря на то что надъ нимъ вс смются.

— Lise, ты слишкомъ много себ позволяешь и увряю тебя что я наконецъ прибгну къ мрамъ строгости. Кто жь надъ нимъ смется, я такъ рада что онъ пришелъ, онъ мн нуженъ, совсмъ необходимъ. Охъ, Алексй едоровичъ, я чрезвычайно несчастна!

— Да что жь такое съ вами, мама голубчикъ?

— Ахъ эти твои капризы, Lise, непостоянство, твоя болзнь, эта ужасная ночь въ жару, этотъ ужасный и вчный Герценштубе, главное вчный, вчный и вчный! И наконецъ все, все.... И наконецъ даже это чудо! О, какъ поразило, какъ потрясло меня это чудо, милый Алексй едоровичъ! И тамъ эта трагедiя теперь въ гостиной, которую я не могу перенести, не могу, я вамъ заране объявляю что не могу. Комедiя мо жетъ-быть, а не трагедiя. Скажите, старецъ Зосима еще проживетъ до завтра, проживетъ? О, Боже мой! что со мной длается, я поминутно закрываю глаза и вижу что все вздоръ, все вздоръ.

— Я бы очень васъ попросилъ, перебилъ вдругъ Алеша, — дать мн какую-нибудь чистую тряпочку чтобы завязать палецъ. Я очень по ранилъ его, и онъ у меня мучительно теперь болитъ.

Алеша развернулъ свой укушенный палецъ. Платокъ былъ густо замаранъ кровью. Гжа Хохлакова вскрикнула и зажмурила глаза.

— Боже, какая рана, это ужасно!

Но Lise какъ только увидла въ щелку палецъ Алеши, тотчасъ со всего розмаха отворила дверь.

— Войдите, войдите ко мн сюда, настойчиво и повелительно за кричала она, — теперь ужь безъ глупостей! О Господи, что жь вы стоя ли и молчали такое время? Онъ могъ истечь кровью, мама! Гд это вы, какъ это вы? Прежде всего воды, воды! Надо рану промыть, просто опустить въ холодную воду чтобы боль перестала и держать, все дер жать... Скорй, скорй воды, мама, въ полоскательную чашку. Да скоре же, нервно закончила она. Она была въ совершенномъ испуг;

рана Алеши страшно поразила ее.

— Не послать ли за Герценштубе? воскликнула было гжа Хохла кова.

— Мама, вы меня убьете. Вашъ Герценштубе прiдетъ и скажетъ что не можетъ понять! Воды, воды! Мама, ради Бога сходите сами, пото ропите Юлiю которая гд-то тамъ завязла и никогда не можетъ скоро придти! Да скоре же, мама, иначе я умру....

— Да это жь пустяки! воскликнулъ Алеша, испугавшись ихъ испу га.

Юлiя прибжала съ водой. Алеша опустилъ въ воду палецъ.

— Мама, ради Бога принесите корпiю;

корпiю и этой дкой мутной воды для порзовъ, ну какъ ее зовутъ! У насъ есть, есть, есть.... Мама, вы сами знаете гд стклянка, въ спальн вашей въ шкапик направо, тамъ большая стклянка и корпiя...

— Сейчасъ принесу все, Lise, только не кричи и не безпокойся.

Видишь какъ твердо Алексй едоровичъ переноситъ свое несчастiе. И гд это вы такъ ужасно могли поранить себя, Алексй едоровичъ?

Гжа Хохлакова поспшно вышла. Lise того только и ждала.

— Прежде всего отвчайте на вопросъ, быстро заговорила она Алеш: — гд это вы такъ себя изволили поранить? А потомъ ужь я съ вами буду говорить совсмъ о другомъ. Ну!

Алеша, инстинктомъ чувствуя что для нея время до возвращенiя мамаши дорого, — поспшно, много выпустивъ и сокративъ, но однако точно и ясно, передалъ ей о загадочной встрч своей со школьниками.

Выслушавъ его Lise всплеснула руками:

— Ну можно ли, можно ли вамъ, да еще въ этомъ плать, связы ваться съ мальчишками! гнвно вскричала она, какъ будто даже имя какое-то право надъ нимъ, — да вы сами посл того мальчикъ, самый маленькiй мальчикъ какой только можетъ быть! Однако вы непремнно разузнайте мн какъ-нибудь про этого сквернаго мальчишку и мн все разкажите, потому что тутъ какой-то секретъ. Теперь второе, но прежде вопросъ: можете ли вы, Алексй едоровичъ, несмотря на страданiе отъ боли, говорить о совершенныхъ пустякахъ, но говорить разсудительно?

— Совершенно могу, да и боли я такой уже теперь не чувствую.

— Это оттого что вашъ палецъ въ вод. Ее нужно сейчасъ же перемнить, потому что она мигомъ нагрется. Юлiя, мигомъ принеси кусокъ льду изъ погреба и новую полоскательную чашку съ водой. Ну, теперь она ушла, я о дл: мигомъ, милый Алексй едоровичъ, изволь те отдать мн мое письмо, которое я вамъ прислала вчера, — мигомъ по тому что сейчасъ можетъ придти маменька, а я не хочу...

— Со мной нтъ письма.

— Неправда, оно съ вами. Я такъ и знала что вы такъ отвтите.

Оно у васъ въ этомъ карман. Я такъ раскаивалась въ этой глупой шутк всю ночь. Воротите же письмо сейчасъ, отдайте!

— Оно тамъ осталось.

— Но вы не можете же меня считать за двочку, за маленькую — маленькую двочку, посл моего письма съ такою глупою шуткой! Я прошу у васъ прощенiя за глупую шутку, но письмо вы непремнно мн принесите, если ужь его нтъ у васъ въ самомъ дл, — сегодня же принесите, непремнно, непремнно!

— Сегодня никакъ нельзя, потому что я уйду въ монастырь и не приду къ вамъ дня два, три, четыре можетъ быть, потому что старецъ Зосима...

— Четыре дня, экой вздоръ! Послушайте, вы очень надо мной смялись?

— Я ни капли не смялся.

— Почему же?

— Потому что я совершенно всему поврилъ.

— Вы меня оскорбляете!

— Нисколько. Я какъ прочелъ, то тотчасъ и подумалъ что этакъ все и будетъ, потому что я, какъ только умретъ старецъ Зосима, сейчасъ долженъ буду выйти изъ монастыря. Затмъ я буду продолжать курсъ и сдамъ экзаменъ, а какъ придетъ законный срокъ, мы и женимся. Я васъ буду любить. Хоть мн и некогда было еще думать, но я подумалъ что лучше васъ жены не найду, а мн старецъ велитъ жениться...

— Да вдь я уродъ, меня на креслахъ возятъ! засмялась Лиза съ зардвшимся на щекахъ румянцемъ.

— Я васъ самъ буду въ кресл возить, но я увренъ что вы къ тому сроку выздоровете.

— Но вы сумашедшiй, нервно проговорила Лиза, — изъ такой шутки и вдругъ вывели такой вздоръ!.. Ахъ, вотъ и мамаша, можетъ быть очень кстати. Мама, какъ вы всегда запоздаете, можно ли такъ долго! Вотъ ужь Юлiя и ледъ несетъ!

— Ахъ, Lise, не кричи, главное — ты не кричи. У меня отъ этого крику... Что жь длать коли ты сама корпiю въ другое мсто засунула...

Я искала, искала... Я подозрваю что ты это нарочно сдлала.

— Да вдь не могла же я знать что онъ придетъ съ укушеннымъ пальцемъ, а то можетъ-быть вправду нарочно бы сдлала. Ангелъ мама, вы начинаете говорить чрезвычайно остроумныя вещи.

— Пусть остроумныя, но какiя чувства, Lise, насчетъ пальца Алекся едоровича и всего этого! Охъ, милый Алексй едоровичъ, меня убиваютъ не частности, не Герценштубе какой-нибудь, а все вмст, все въ цломъ, вотъ чего я не могу вынести.

— Довольно, мама, довольно о Герценштубе, весело смялась Лиза, — давайте же скорй корпiю, мама, и воду. Это просто свинцовая при мочка, Алексй едоровичъ, я теперь вспомнила имя, но это прекрасная примочка. Мама, вообразите себ онъ съ мальчишками дорогой подрался на улиц, и это мальчишка ему укусилъ, ну не маленькiй ли, не маленькiй ли онъ самъ человкъ, и можно ли ему, мама, посл этого же ниться, потому что онъ, вообразите себ, онъ хочетъ жениться, мама.

Представьте себ что онъ женатъ, ну не смхъ ли, не ужасно ли это?

И Lise все смялась своимъ нервнымъ мелкимъ смшкомъ, лукаво смотря на Алешу.

— Ну, какъ же жениться, Lise, и съ какой стати это, и совсмъ это теб не кстати... тогда какъ этотъ мальчикъ можетъ-быть бшеный.

— Ахъ, мама! разв бываютъ бшеные мальчики?

— Почему жь не бываютъ, Lise, точно я глупость сказала. Вашего мальчика укусила бшеная собака и онъ сталъ бшеный мальчикъ и вотъ кого-нибудь и укуситъ около себя въ свою очередь. Какъ она вамъ хорошо перевязала, Алексй едоровичъ, я бы никогда такъ не сумла.

Чувствуете вы теперь боль?

— Теперь очень небольшую.

— А не боитесь ли вы воды? спросила Lise.

— Ну, довольно, Lise, я можетъ-быть въ самомъ дл очень поспшно сказала про бшенаго мальчика, а ты ужь сейчасъ и вывела.

Катерина Ивановна только что узнала что вы пришли, Алексй едоровичъ, такъ и бросилась ко мн, она васъ жаждетъ, жаждетъ.

— Ахъ, мама! подите одна туда, а онъ не можетъ пойти сейчасъ, онъ слишкомъ страдаетъ.

— Совсмъ не страдаю, я очень могу пойти.... сказалъ Алеша.

— Какъ! Вы уходите? Такъ-то вы, такъ-то вы?

— Что жь? вдь я когда кончу тамъ, то опять приду и мы опять можемъ говорить сколько вамъ будетъ угодно. А мн очень хотлось бы видть поскоре Катерину Ивановну, потому что я во всякомъ случа очень хочу какъ можно скорй воротиться сегодня въ монастырь.

— Мама, возьмите его и скоре уведите. Алексй едоровичъ, не трудитесь заходить ко мн посл Катерины Ивановны, а ступайте прямо въ вашъ монастырь, туда вамъ и дорога! А я спать хочу, я всю ночь не спала.

— Ахъ, Lise, это только шутки съ твоей стороны, но что еслибы ты въ самомъ дл заснула! воскликнула гжа Хохлакова.

— Я не знаю чмъ я... Я останусь еще минуты три, если хотите, даже пять, пробормоталъ Алеша.

— Даже пять! Да уведите же его скоре, мама, это монстръ!

— Lise, ты съ ума сошла. Уйдемте, Алексй едоровичъ, она слишкомъ капризна сегодня, я ее раздражать боюсь. О, горе съ нервною женщиной, Алексй едоровичъ! А вдь въ самомъ дл она можетъ быть при васъ спать захотла. Какъ это вы такъ скоро нагнали на нее сонъ, и какъ это счастливо!

— Ахъ мама, какъ вы мило стали говорить, цлую васъ, мамочка, за это.

— И я тебя тоже, Lise. Послушайте, Алексй едоровичъ, таинст венно и важно быстрымъ шепотомъ заговорила гжа Хохлакова, уходя съ Алешей, — я вамъ ничего не хочу внушать, ни подымать этой завсы, но вы войдите и сами увидите все что тамъ происходитъ, это ужасъ, это самая фантастическая комедiя: она любитъ вашего брата Ивана едоровича и увряетъ себя изо всхъ силъ что любитъ вашего брата Дмитрiя едоровича. Это ужасно! Я войду вмст съ вами и, если не прогонятъ меня, дождусь конца.

V.

Надрывъ въ гостиной.

Но въ гостиной бесда уже оканчивалась;

Катерина Ивановна была въ большомъ возбужденiи, хотя и имла видъ ршительный. Въ минуту когда вошли Алеша и г-жа Хохлакова Иванъ едоровичъ вставалъ чтобъ уходить. Лицо его было нсколько блдно и Алеша съ безпокой ствомъ поглядлъ на него. Дло въ томъ что тутъ для Алеши разршалось теперь одно изъ его сомннiй, одна безпокойная загадка съ нкотораго времени его мучившая. Еще съ мсяцъ назадъ ему уже нсколько разъ, и съ разныхъ сторонъ, внушали что братъ Иванъ лю битъ Катерину Ивановну и, главное, дйствительно намренъ "отбить" ее у Мити. До самаго послдняго времени это казалось Алеш чудо вищнымъ, хотя и безпокоило его очень. Онъ любилъ обоихъ братьевъ и страшился между ними такого соперничества. Между тмъ самъ Дмитрiй едоровичъ вдругъ прямо объявилъ ему вчера что даже радъ соперничеству брата Ивана и что это ему же, Дмитрiю, во многомъ по можетъ. Чему же поможетъ? Жениться ему на Грушеньк? Но дло это считалъ Алеша отчаяннымъ и послднимъ. Кром всего этого Алеша несомннно врилъ до самаго вчерашняго вечера что Катерина Иванов на сама до страсти и упорно любитъ брата его Дмитрiя, — но лишь до вчерашняго вечера врилъ. Сверхъ того ему почему-то все мерещилось что она не можетъ любить такого какъ Иванъ, а любитъ его брата Дмитрiя и именно такимъ какимъ онъ есть, несмотря на всю чудовищ ность такой любви. Вчера же въ сцен съ Грушенькой ему вдругъ какъ бы померещилось иное. Слово "надрывъ" только-что произнесенное гжой Хохлаковой заставило его почти вздрогнуть, потому что именно въ эту ночь, полупроснувшись на разсвт, онъ вдругъ, вроятно отвчая сво ему сновиднiю, произнесъ: "Надрывъ, надрывъ"! Снилась же ему всю ночь вчерашняя сцена у Катерины Ивановны. Теперь вдругъ прямое и упорное увренiе гжи Хохлаковой что Катерина Ивановна любитъ бра та Ивана и только сама, нарочно, изъ какой-то игры, изъ "надрыва", об манываетъ себя и сама себя мучитъ напускною любовью своею къ Дмитрiю изъ какой-то будто бы благодарности, — поразило Алешу: "Да, можетъ-быть и въ самомъ дл полная правда именно въ этихъ сло вахъ"! Но въ такомъ случа каково же положенiе брата Ивана? Алеша чувствовалъ какимъ-то инстинктомъ что такому характеру какъ Кате рина Ивановна надо было властвовать, а властвовать она могла бы лишь надъ такимъ какъ Дмитрiй и отнюдь не надъ такимъ какъ Иванъ. Ибо Дмитрiй только (положимъ хоть въ долгiй срокъ) могъ бы смириться на конецъ предъ нею "къ своему же счастiю" (чего даже желалъ бы Алеша), но Иванъ нтъ, Иванъ не могъ бы предъ нею смириться, да и смиренiе это не дало бы ему счастiя. Такое ужь понятiе Алеша почему-то неволь но составилъ себ объ Иван. И вотъ вс эти колебанiя и соображенiя пролетли и мелькнули въ его ум въ тотъ мигъ когда онъ вступалъ те перь въ гостиную. Промелькнула и еще одна мысль: вдругъ и неудержи мо: "А что если она и никого не любитъ, ни того ни другаго"? Замчу что Алеша какъ бы стыдился такихъ своихъ мыслей и упрекалъ себя въ нихъ, когда он въ послднiй мсяцъ, случалось, приходили ему: "Ну что я понимаю въ любви и въ женщинахъ и какъ могу я заключать такiя ршенiя", съ упрекомъ себ думалъ онъ посл каждой подобной своей мысли или догадки. А между тмъ нельзя было не думать. Онъ понималъ инстинктомъ что теперь напримръ въ судьб двухъ братьевъ его, это соперничество слишкомъ важный вопросъ и отъ котораго слишкомъ много зависитъ. "Одинъ гадъ състъ другую гадину", произнесъ вчера братъ Иванъ, говоря въ раздраженiи про отца и брата Дмитрiя. Стало быть братъ Дмитрiй въ глазахъ его гадъ и можетъ-быть давно уже гадъ?

Не съ тхъ ли поръ какъ узналъ братъ Иванъ Катерину Ивановну?

Слова эти конечно вырвались у Ивана вчера невольно, но тмъ важне что невольно. Если такъ, то какой же тутъ миръ? Не новые ли, напро тивъ, поводы къ ненависти и вражд въ ихъ семейств? А главное, кого ему, Алеш, жалть? И что каждому пожелать? Онъ любитъ ихъ обоихъ, но что каждому изъ нихъ пожелать среди такихъ страшныхъ противорчiй? Въ этой путаниц можно было совсмъ потеряться, а сердце Алеши не могло выносить неизвстности, потому что характеръ любви его былъ всегда дятельный. Любить пассивно онъ не могъ, воз любивъ онъ тотчасъ же принимался и помогать. А для этого надо было поставить цль, надо твердо было знать что каждому изъ нихъ хорошо и нужно, а утвердившись въ врности цли — естественно каждому изъ нихъ и помочь. Но вмсто твердой цли во всемъ была лишь неясность и путаница. "Надрывъ" произнесено теперь! Но что онъ могъ понять хотя бы даже въ этомъ надрыв? Перваго даже слова во всей этой путаниц онъ не понимаетъ!

Увидавъ Алешу Катерина Ивановна быстро и съ радостью прогово рила Ивану едоровичу, уже вставшему со своего мста чтобъ уходить:

— На минутку! Останьтесь еще на одну минуту. Я хочу услышать мннiе вотъ этого человка, которому я всмъ существомъ моимъ довряю. Катерина Осиповна, не уходите и вы, прибавила она обраща ясь къ гж Хохлаковой. Она усадила Алешу подл себя, а Хохлакова сла напротивъ, рядомъ съ Иваномъ едоровичемъ.

— Здсь вс друзья мои, вс кого я имю въ мiр, милые друзья мои, горячо начала она голосомъ въ которомъ дрожали искреннiя страдальческiя слезы, и сердце Алеши опять разомъ повернулось къ ней.

— Вы, Алексй едоровичъ, вы были вчера свидтелемъ этого... ужаса и видли какова я была. Вы не видали этого, Иванъ едоровичъ, онъ видлъ. Что онъ подумалъ обо мн вчера — не знаю, знаю только одно что повторись то же самое сегодня, сейчасъ, и я высказала бы такiя же чувства какiя вчера, — такiя же чувства, такiя же слова и такiя же движенiя. Вы помните мои движенiя, Алексй едоровичъ, вы сами удержали меня въ одномъ изъ нихъ... (Говоря это она покраснла и гла за ея засверкали.) Объявляю вамъ, Алексй едоровичъ, что я не могу ни съ чмъ примириться. Слушайте, Алексй едоровичъ, я даже не знаю люблю ли я его теперь. Онъ мн сталъ жалокъ, это плохое свидтельство любви. Еслибъ я любила его, продолжала любить, то я можетъ-быть не жалла бы его теперь, а напротивъ ненавидла...

Голосъ ея задрожалъ и слезинки блеснули на ея рсницахъ. Алеша вздрогнулъ внутри себя: эта двушка правдива и искренна, подумалъ онъ — и... и она боле не любитъ Дмитрiя!

— Это такъ! такъ! воскликнула было гжа Хохлакова.

— Подождите, милая Катерина Осиповна, я не сказала главнаго, не сказала окончательнаго, что ршила въ эту ночь. Я чувствую что можетъ-быть ршенiе мое ужасно, — для меня, но предчувствую что я уже не перемню его ни за что, ни за что, во всю жизнь мою, такъ и бу детъ. Мой милый, мой добрый, мой всегдашнiй и великодушный совтникъ и глубокiй сердцевдецъ, и единственный другъ мой, какого я только имю въ мiр, Иванъ едоровичъ, одобряетъ меня во всемъ и хвалитъ мое ршенiе... Онъ его знаетъ.

— Да, я одобряю его, тихимъ, но твердымъ голосомъ произнесъ Иванъ едоровичъ.

— Но я желаю чтобъ и Алеша (ахъ, Алексй едоровичъ, простите что я васъ назвала Алешей просто), — я желаю чтобъ и Алексй едоровичъ сказалъ мн теперь же при обоихъ друзьяхъ моихъ — права я или нтъ? У меня инстинктивное предчувствiе что вы, Алеша, братъ мой милый (потому что вы братъ мой милый), восторженно проговорила она опять, схвативъ его холодную руку своею горячею рукой, — я пред чувствую что ваше ршенiе, ваше одобренiе, несмотря на вс муки мои, подастъ мн спокойствiе, потому что посл вашихъ словъ я затихну и примирюсь, — я это предчувствую!

— Я не знаю о чемъ вы спросите меня, выговорилъ съ зардвшимся лицомъ Алеша, — я только знаю что я васъ люблю и желаю вамъ въ эту минуту счастья больше чмъ себ самому!... Но вдь я ничего не знаю въ этихъ длахъ... вдругъ зачмъ-то поспшилъ онъ прибавить.

— Въ этихъ длахъ, Алексй едоровичъ, въ этихъ длахъ теперь главное — честь и долгъ, и не знаю что еще, но нчто высшее, даже мо жетъ-быть высшее самаго долга. Мн сердце сказываетъ про это непре одолимое чувство и оно непреодолимо влечетъ меня. Все впрочемъ въ двухъ словахъ, я уже ршилась: Если даже онъ и женится на той... тва ри (начала она торжественно), которой я никогда, никогда простить не могу, то я все-таки не оставлю его! Отъ этихъ поръ я уже никогда, ни когда не оставлю его! произнесла она съ какимъ-то надрывомъ какого-то блднаго вымученнаго восторга. То-есть не то чтобъ я таскалась за нимъ, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его — о нтъ, я уду въ другой городъ, куда хотите, но я всю жизнь, всю жизнь мою буду слдить за нимъ не уставая. Когда же онъ станетъ съ тою несчастенъ, а это непремнно и сейчасъ же будетъ, то пусть придетъ ко мн и онъ встртитъ друга, сестру... Только сестру конечно и это на вки такъ, но онъ убдится наконецъ что эта сестра дйствительно сестра его, любя щая и всю жизнь ему пожертвовавшая. Я добьюсь того, я настою на томъ что наконецъ онъ узнаетъ меня и будетъ передавать мн все не стыдясь! воскликнула она какъ бы въ изступленiи. Я буду Богомъ его, которому онъ будетъ молиться, — и это по меньшей мр онъ долженъ мн за измну свою и за то что я перенесла чрезъ него вчера. И пусть же онъ видитъ во всю жизнь свою что я всю жизнь мою буду врна ему и моему данному ему разъ слову, несмотря на то что онъ былъ не вренъ и измнилъ. Я буду... Я обращусь лишь въ средство къ его счастiю (или какъ это сказать), въ инструментъ, въ машину для его счастiя, и это на всю жизнь, на всю жизнь, и чтобъ онъ видлъ это впредь всю жизнь свою! Вотъ все мое ршенiе! Иванъ едоровичъ въ высшей степени одобряетъ меня.

Она задыхалась. Она можетъ-быть гораздо достойне, искусне и натуральне хотла бы выразить свою мысль, но вышло слишкомъ поспшно и слишкомъ обнаженно. Много было молодой невыдержки, многое отзывалось лишь вчерашнимъ раздраженiемъ, потребностью по гордиться, это она почувствовала сама. Лицо ея какъ-то вдругъ омрачи лось, выраженiе глазъ стало не хорошо. Алеша тотчасъ же замтилъ все это и въ сердц его шевельнулось состраданiе. А тутъ какъ разъ подба вилъ и братъ Иванъ.

— Я высказалъ только мою мысль, сказалъ онъ. — У всякой дру гой вышло бы все это надломленно, вымученно, а у васъ — нтъ. Дру гая была бы неправа, а вы правы. Я не знаю какъ это мотивировать, но я вижу что вы искренни въ высшей степени, а потому вы и правы...

— Но вдь это только въ эту минуту... А что такое эта минута?

Всего лишь вчерашнее оскорбленiе, — вотъ что значитъ эта минута! не выдержала вдругъ гжа Хохлакова, очевидно не желавшая вмшиваться, но не удержавшаяся и вдругъ сказавшая очень врную мысль.

— Такъ, такъ, перебилъ Иванъ, съ какимъ-то вдругъ азартомъ и видимо озлясь что его перебили, — такъ, но у другой эта минута лишь вчерашнее впечатлнiе, и только минута, а съ характеромъ Катерины Ивановны эта минута — протянется всю ея жизнь. Что для другихъ лишь общанiе, то для нея вковчный, тяжелый, угрюмый можетъ-быть, но неустанный долгъ. И она будетъ питаться чувствомъ этого исполнен наго долга! Ваша жизнь, Катерина Ивановна, будетъ проходить теперь въ страдальческомъ созерцанiи собственныхъ чувствъ, собственнаго подвига и собственнаго горя, но въ послдствiи страданiе это смягчится, и жизнь ваша обратится уже въ сладкое созерцанiе разъ навсегда ис полненнаго твердаго и гордаго замысла, дйствительно въ своемъ род гордаго, во всякомъ случа отчаяннаго, но побжденнаго вами, и это сознанiе доставитъ вамъ наконецъ самое полное удовлетворенiе и при миритъ васъ со всмъ остальнымъ...

Проговорилъ онъ это ршительно съ какою-то злобой, видимо на рочно, и даже можетъ-быть не желая скрыть своего намренiя, то-есть что говоритъ нарочно и въ насмшку.

— О Боже, какъ это все не такъ! воскликнула опять гжа Хохлако ва.

— Алексй едоровичъ, скажите же вы! Мн мучительно надо знать что вы мн скажете! воскликнула Катерина Ивановна и вдругъ залилась слезами. Алеша всталъ съ дивана.

— Это ничего, ничего! съ плачемъ продолжала она, — это отъ раз стройства, отъ сегодняшней ночи, но подл такихъ двухъ друзей какъ вы и братъ вашъ я еще чувствую себя крпкою... потому что знаю... вы оба меня никогда не оставите...

— Къ несчастью я завтра же можетъ-быть долженъ ухать въ Мо скву и надолго оставить васъ... И это къ несчастiю неизмнимо... прого ворилъ вдругъ Иванъ едоровичъ.

— Завтра, въ Москву! перекосилось вдругъ все лицо Катерины Ивановны, — но... но Боже мой, какъ это счастливо! вскричала она въ одинъ мигъ совсмъ измнившимся голосомъ, и въ одинъ мигъ прогнавъ свои слезы, такъ что и слда не осталось. Именно въ одинъ мигъ про изошла въ ней удивительная перемна чрезвычайно изумившая Алешу:

вмсто плакавшей сейчасъ въ какомъ-то надрыв своего чувства бдной оскорбленной двушки явилась вдругъ женщина совершенно владющая собой и даже чмъ-то чрезвычайно довольная, точно вдругъ чему-то об радовавшаяся.

— О, не то счастливо что я васъ покидаю, ужь разумется нтъ, какъ бы поправилась она вдругъ съ милою свтскою улыбкой, — такой другъ какъ вы не можетъ этого подумать;

я слишкомъ напротивъ несча стна что васъ лишусь (она вдругъ стремительно бросилась къ Ивану едоровичу и схвативъ его за об руки съ горячимъ чувствомъ пожала ихъ);

но вотъ что счастливо, это то что вы сами, лично, въ состоянiи бу дете передать теперь въ Москв, тетушк и Агаш, все мое положенiе, весь теперешнiй ужасъ мой, въ полной откровенности съ Агашей и щадя милую тетушку, такъ какъ сами сумете это сдлать. Вы не можете себ представить какъ я была вчера и сегодня утромъ несчастна, недоумвая какъ я напишу имъ это ужасное письмо... потому что въ письм этого никакъ ни за что не передашь... Теперь же мн легко будетъ написать, потому что вы тамъ у нихъ будете налицо и все объясните. О, какъ я ра да! Но я только этому рада, опять-таки поврьте мн. Сами вы мн ко нечно незамнимы... Сейчасъ же бгу напишу письмо, заключила она вдругъ и даже шагнула уже чтобы выйти изъ комнаты.

— А Алеша-то? А мннiе-то Алекся едоровича, которое вамъ такъ непремнно желалось выслушать? вскричала гжа Хохлакова. Яз вительная и гнвливая нотка прозвучала въ ея словахъ.

— Я не забыла этого, прiостановилась вдругъ Катерина Ивановна, — и почему вы такъ враждебны ко мн въ такую минуту, Катерина Осиповна? съ горькимъ, горячимъ упрекомъ произнесла она. — Что я сказала то я и подтверждаю. Мн необходимо мннiе его, мало того: мн надо ршенiе его! Что онъ скажетъ, такъ и будетъ — вотъ до какой сте пени, напротивъ, я жажду вашихъ словъ, Алексй едоровичъ.... Но что съ вами?

— Я никогда не думалъ, я не могу этого представить! воскликнулъ вдругъ Алеша горестно.

— Чего, чего?

— Онъ детъ въ Москву, а вы вскрикнули что рады — это вы на рочно вскрикнули! А потомъ тотчасъ стали объяснять что вы не тому рады, а что напротивъ жалете что.... теряете друга, — но и это вы на рочно сыграли.... какъ на театр, въ комедiи сыграли!...

— На театр? Какъ?.. Что это такое? воскликнула Катерина Ива новна въ глубокомъ изумленiи, вся вспыхнувъ и нахмуривъ брови.

— Да какъ ни увряйте его что вамъ жалко въ немъ друга, а все таки вы настаиваете ему въ глаза что счастье въ томъ что онъ узжаетъ.... проговорилъ какъ-то совсмъ уже задыхаясь Алеша. Онъ стоялъ за столомъ и не садился.

— О чемъ вы, я не понимаю...

— Да я и самъ не знаю.... У меня вдругъ какъ будто озаренiе.... Я знаю что я не хорошо это говорю, но я все-таки все скажу, продолжалъ Алеша тмъ же дрожащимъ и перескающимся голосомъ: — озаренiе мое въ томъ что вы брата Дмитрiя можетъ-быть совсмъ не любите.... съ самаго начала.... Да и Дмитрiй можетъ быть не любитъ васъ тоже во все.... съ самаго начала.... а только чтитъ.... Я право не знаю какъ я все это теперь смю, но надо же кому-нибудь правду сказать.... потому что никто здсь правды не хочетъ сказать...

— Какой правды? вскричала Катерина Ивановна, и что-то истери ческое зазвенло въ ея голос.

— А вотъ какой, пролепеталъ Алеша, какъ будто полетвъ съ крыши;

— позовите сейчасъ Дмитрiя — я его найду, — и пусть онъ придетъ сюда и возьметъ васъ за руку, потомъ возьметъ за руку брата Ивана и соединитъ ваши руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только что его любите.... а мучите потому что Дмитрiя надрывомъ люби те.... въ неправду любите.... потому что уврили себя такъ....

Алеша оборвался и замолчалъ.

— Вы.... вы.... вы маленькiй юродивый, вотъ вы кто! съ поблднвшимъ уже лицомъ и скривившимися отъ злобы губами отрзала вдругъ Катерина Ивановна. Иванъ едоровичъ вдругъ засмялся и всталъ съ мста. Шляпа была въ рукахъ его.

— Ты ошибся, мой добрый Алеша, проговорилъ онъ съ выраженiемъ лица котораго никогда еще Алеша у него не видлъ, — съ выраженiемъ какой-то молодой искренности и сильнаго неудержимо от кровеннаго чувства: — никогда Катерина Ивановна не любила меня!

Она знала все время что я ее люблю, хоть я и никогда не говорилъ ей ни слова о моей любви, — знала, но меня не любила. Другомъ тоже я ея не былъ ни разу, ни одного дня: гордая женщина въ моей дружб не нуж далась. Она держала меня при себ для безпрерывнаго мщенiя. Она мстила мн и на мн за вс оскорбленiя которыя постоянно и всякую минуту выносила во весь этотъ срокъ отъ Дмитрiя, оскорбленiя съ пер вой встрчи ихъ.... Потому что и самая первая встрча ихъ осталась у ней на сердц какъ оскорбленiе. Вотъ каково ея сердце! Я все время только и длалъ что выслушивалъ о любви ея къ нему. Я теперь ду, но знайте, Катерина Ивановна, что вы дйствительно любите только его. И по мр оскорбленiй его все больше и больше. Вотъ это и есть вашъ надрывъ. Вы именно любите его такимъ какимъ онъ есть, васъ оскорб ляющимъ его любите. Еслибъ онъ исправился, вы его тотчасъ забросили бы и разлюбили вовсе. Но вамъ онъ нуженъ чтобы созерцать безпрерыв но вашъ подвигъ врности и упрекать его въ неврности. И все это отъ вашей гордости. О, тутъ много приниженiя и униженiя, но все это отъ гордости.... Я слишкомъ молодъ и слишкомъ сильно любилъ васъ. Я знаю что это бы не надо мн вамъ говорить, что было бы больше досто инства съ моей стороны просто выйти отъ васъ;

было бы и не такъ для васъ оскорбительно. Но вдь я ду далеко и не прiду никогда. Это вдь на вки.... Я не хочу сидть подл надрыва.... Впрочемъ я уже не умю говорить, все сказалъ.... Прощайте, Катерина Ивановна, вамъ нельзя на меня сердиться, потому что я во сто разъ боле васъ наказанъ: наказанъ уже тмъ однимъ что никогда васъ не увижу. Прощайте. Мн не надоб но руки вашей. Вы слишкомъ сознательно меня мучили чтобъ я вамъ въ эту минуту могъ простить. Потомъ прощу, а теперь не надо руки.

Den Dank, Dame, begehr ich nicht, прибавилъ онъ съ искривленною улыбкой, доказавъ впрочемъ совершен но неожиданно что и онъ можетъ читать Шиллера до заучиванiя наи зусть, чему прежде не поврилъ бы Алеша. Онъ вышелъ изъ комнаты даже не простившись и съ хозяйкой, гжой Хохлаковой. Алеша всплес нулъ руками.

— Иванъ, крикнулъ онъ ему какъ потерянный вслдъ, — воротись, Иванъ! Нтъ, нтъ, онъ теперь ни за что не воротится! воскликнулъ онъ опять въ горестномъ озаренiи, — но это я, я виноватъ, я началъ!

Иванъ говорилъ злобно, нехорошо. Несправедливо и злобно.... Онъ дол женъ опять придти сюда, воротиться, воротиться.... Алеша восклицалъ какъ полоумный.

Катерина Ивановна вдругъ вышла въ другую комнату.

— Вы ничего не надлали, вы дйствовали прелестно, какъ ангелъ, быстро и восторженно зашептала горестному Алеш гжа Хохлакова. — Я употреблю вс усилiя чтобъ Иванъ едоровичъ не ухалъ....

Радость сiяла на ея лиц къ величайшему огорченiю Алеши;

но Ка терина Ивановна вдругъ вернулась. Въ рукахъ ея были два радужные кредитные билета.

— Я имю къ вамъ одну большую просьбу, Алексй едоровичъ, нача ла она прямо обращаясь къ Алеш повидимому спокойнымъ и ровнымъ голосомъ, точно и въ самомъ дл ничего сейчасъ не случилось. — Недлю, — да, кажется недлю назадъ, — Дмитрiй едоровичъ сдлалъ одинъ горячiй и несправедливый поступокъ, очень безобразный. Тутъ есть одно нехорошее мсто, одинъ трактиръ. Въ немъ онъ встртилъ этого отставнаго офицера, штабсъ-капитана этого, котораго вашъ ба тюшка употреблялъ по какимъ-то своимъ дламъ. Разсердившись поче му-то на этого штабсъ-капитана, Дмитрiй едоровичъ схватилъ его за бороду и при всхъ вывелъ въ этомъ унизительномъ вид на улицу и на улиц еще долго велъ, и, говорятъ, что мальчикъ, сынъ этого штабсъ капитана, который учится въ здшнемъ училищ, еще ребенокъ, уви давъ это, бжалъ все подл и плакалъ вслухъ и просилъ за отца и бро сался ко всмъ и просилъ чтобы защитили, а вс смялись. Простите, Алексй едоровичъ, я не могу вспомнить безъ негодованiя этого по зорнаго его поступка.... одного изъ такихъ поступковъ, на которые мо жетъ ршиться только одинъ Дмитрiй едоровичъ въ своемъ гнв.... и въ страстяхъ своихъ! Я и разказать этого не могу, не въ состоянiи.... Я сбиваюсь въ словахъ. Я справлялась объ этомъ обиженномъ и узнала что онъ очень бдный человкъ. Фамилiя его Снгиревъ. Онъ за что-то провинился на служб, его выключили, я не умю вамъ это разказать, и теперь онъ съ своимъ семействомъ, съ несчастнымъ семействомъ боль ныхъ дтей и жены, сумашедшей кажется, впалъ въ страшную нищету.

Онъ уже давно здсь въ город, онъ что-то длаетъ, писаремъ гд-то былъ, а ему вдругъ теперь ничего не платятъ. Я бросила взглядъ на васъ.... то-есть я думала, — я не знаю, я какъ-то путаюсь, — видите, я хотла васъ просить, Алексй едоровичъ, — добрйшiй мой Алексй едоровичъ, сходить къ нему, отыскать предлогъ, войти къ нимъ, то есть къ этому штабсъ-капитану, — о Боже! какъ я сбиваюсь, — и дели катно, осторожно, — именно какъ только вы одинъ сумете сдлать (Алеша вдругъ покраснлъ) — сумть отдать ему это вспоможенiе, вотъ, двсти рублей. Онъ наврно приметъ.... то-есть уговорить его принять....

Или нтъ какъ это? Видите ли это не то что плата ему за примиренiе чтобъ онъ не жаловался (потому что онъ кажется хотлъ жаловаться), а просто сочувствiе, желанiе помочь, отъ меня, отъ меня, отъ невсты Дмитрiя едоровича, а не отъ него самого... Однимъ словомъ вы сумете... Я бы сама похала, но вы сумете гораздо лучше меня. Онъ живетъ въ Озерной улиц, въ дом мщанки Калмыковой... Ради Бога, Алексй едоровичъ, сдлайте мн это, а теперь... теперь я нсколько...

устала. До свиданья.....

Она вдругъ такъ быстро повернулась и скрылась опять за портьеру что Алеша не усплъ и слова сказать, — а ему хотлось сказать. Ему хотлось просить прощенiя, обвинить себя, — ну что-нибудь сказать, потому что сердце его было полно и выйти изъ комнаты онъ ршительно не хотлъ безъ этого. Но гжа Хохлакова схватила его за руку и вывела сама. Въ прихожей она опять остановила его, какъ и давеча.

— Гордая, себя боретъ, но добрая, прелестная, великодушная! по лушепотомъ восклицала гжа Хохлакова. — О какъ я ее люблю, особенно иногда, и какъ я всему, всему теперь вновь опять рада! Милый Алексй едоровичъ, вы вдь не знали этого: знайте же что мы вс, вс — я, об ея тетки, — ну вс, даже Lise, вотъ уже цлый мсяцъ какъ мы только того и желаемъ и молимъ чтобъ она разошлась съ вашимъ любимцемъ Дмитрiемъ едоровичемъ, который ее знать не хочетъ и нисколько не любитъ и вышла бы за Ивана едоровича, образованнаго и превосход наго молодаго человка который ее любитъ больше себя на свт. Мы вдь цлый заговоръ тутъ составили, и я даже можетъ-быть не узжаю лишь изъ-за этого...

— Но вдь она же плакала, опять оскорбленная! вскричалъ Алеша.

— Не врьте слезамъ женщины, Алексй едоровичъ, — я всегда противъ женщинъ въ этомъ случа, я за мущинъ.

— Мама, вы его портите и губите, послышался тоненькiй голосокъ Lise изъ-за двери.

— Нтъ, это я всему причиной, я ужасно виноватъ! повторялъ неутшный Алеша въ порыв мучительнаго стыда за свою выходку и даже закрывая руками лицо отъ стыда.

— Напротивъ вы поступили какъ ангелъ, какъ ангелъ, я это тыся чи тысячъ разъ повторить готова.

— Мама, почему онъ поступилъ какъ ангелъ, послышался опять голосокъ Lise.

— Мн вдругъ почему-то вообразилось на все это глядя, продол жалъ Алеша какъ бы и не слыхавъ Лизы, — что она любитъ Ивана, вотъ я и сказалъ эту глупость... и что теперь будетъ!

— Да съ кмъ, съ кмъ? воскликнула Lise, — мама, вы врно хо тите умертвить меня. Я васъ спрашиваю — вы мн не отвчаете.

Въ эту минуту вбжала горничная.

— Съ Катериной Ивановной худо... Он плачутъ... истерика, бьют ся.

— Что такое, закричала Lise, уже тревожнымъ голосомъ. — Мама, это со мной будетъ истерика, а не съ ней!

— Lise, ради Бога не кричи, не убивай меня. Ты еще въ такихъ лтахъ что теб нельзя всего знать что большiе знаютъ, прибгу все разкажу что можно теб сообщить. О Боже мой! я бгу, бгу... Истерика — это добрый знакъ, Алексй едоровичъ, это превосходно что съ ней истерика. Это именно такъ и надо. Я въ этомъ случа всегда противъ женщинъ, противъ всхъ этихъ истерикъ и женскихъ слезъ. Юлiя, бги и скажи что я лечу. А что Иванъ едоровичъ такъ вышелъ, такъ она сама виновата. Но онъ не удетъ. Lise, ради Бога не кричи! Ахъ да, ты не кричишь, это я кричу, прости свою мамашу, но я въ восторг, въ восторг, въ восторг! А замтили вы, Алексй едоровичъ, какимъ молодымъ, молодымъ человкомъ Иванъ едоровичъ давеча вышелъ, сказалъ это все и вышелъ! Я думала онъ такой ученый, академикъ, а онъ вдругъ такъ горячо-горячо, откровенно и молодо, неопытно и моло до, и такъ это все прекрасно, прекрасно, точно вы... И этотъ стишокъ нмецкiй сказалъ, ну точно какъ вы! Но бгу, бгу. Алексй едоровичъ, спшите скорй по этому порученiю и поскорй вернитесь.

Lise, не надобно ли теб чего? Ради Бога не задерживай ни минуты Алекся едоровича, онъ сейчасъ къ теб вернется...

Гжа Хохлакова наконецъ убжала. Алеша прежде чмъ идти хотлъ было отворить дверь къ Lise.

— Ни за что! вскричала Lise, — теперь ужь ни за что! Говорите такъ, сквозь дверь. За что вы въ ангелы попали? Я только это одно и хочу знать.

— За ужасную глупость, Lise! Прощайте.

— Не смйте такъ уходить! вскричала было Lise.

— Lise, у меня серiозное горе! Я сейчасъ ворочусь, но у меня большое, большое горе!

И онъ выбжалъ изъ комнаты.

VI.

Надрывъ въ изб.

У него было дйствительно серiозное горе, изъ такихъ какiя онъ досел рдко испытывалъ. Онъ выскочилъ и "наглупилъ", — и въ ка комъ же дл: въ любовныхъ чувствахъ! "Ну что я въ этомъ понимаю, что я въ этихъ длахъ разбирать могу?" въ сотый разъ повторялъ онъ про себя красня, — "охъ, стыдъ бы ничего, стыдъ только должное мн наказанiе, — бда въ томъ что несомннно теперь я буду причиною но выхъ несчастiй... А старецъ посылалъ меня чтобы примирить и соеди нить. Такъ ли соединяютъ?" Тутъ онъ вдругъ опять припомнилъ какъ онъ "соединилъ руки" и страшно стыдно стало ему опять. "Хоть я сдлалъ это все и искренно, но впередъ надо быть умне," заключилъ онъ вдругъ и даже не улыбнулся своему заключенiю.

Порученiе Катерины Ивановны было дано въ Озерную улицу, а братъ Дмитрiй жилъ какъ разъ тутъ по дорог, недалеко отъ Озерной улицы въ переулк. Алеша ршилъ зайти къ нему во всякомъ случа прежде чмъ къ штабсъ-капитану, хоть и предчувствовалъ что не за станетъ брата. Онъ подозрвалъ что тотъ можетъ-быть какъ-нибудь на рочно будетъ прятаться отъ него теперь, — но во что бы то ни стало на до было его разыскать. Время же уходило: мысль объ отходившемъ старц ни на минуту, ни на секунду не оставляла его съ того часа какъ онъ вышелъ изъ монастыря.

Въ порученiи Катерины Ивановны промелькнуло одно обстоятель ство чрезвычайно тоже его заинтересовавшее: когда Катерина Ивановна упомянула о маленькомъ мальчик, школьник, сын того штабсъ капитана, который бжалъ плача въ голосъ подл отца, — то у Алеши и тогда уже вдругъ мелькнула мысль что этотъ мальчикъ есть наврное тотъ давешнiй школьникъ, укусившiй его за палецъ, когда онъ, Алеша, допрашивалъ его чмъ онъ его обидлъ. Теперь ужь Алеша былъ почти увренъ въ этомъ, самъ не зная еще почему. Такимъ образомъ, увлек шись посторонними соображенiями, онъ развлекся и ршилъ не "думать" о сейчасъ надланной имъ "бд", не мучить себя раскаянiемъ, а длать дло, а тамъ что будетъ то и выйдетъ. На этой мысли онъ окончательно ободрился. Кстати завернувъ въ переулокъ къ брату Дмитрiю и чувст вуя голодъ, онъ вынулъ изъ кармана взятую у отца булку и сълъ доро гой. Это подкрпило его силы.

Дмитрiя дома не оказалось. Хозяева домишка — старикъ столяръ, его сынъ и старушка жена его даже подозрительно посмотрли на Але шу. "Ужь третiй день какъ не ночуетъ, можетъ куда и выбылъ", отвтилъ старикъ на усиленные вопросы Алеши. Алеша понялъ что онъ отвчаетъ по данной инструкцiи. На вопросъ его: "Не у Грушеньки ли онъ, и не у омы ли опять прячется" (Алеша нарочно пустилъ въ ходъ эти откровенности), вс хозяева даже пугливо на него посмотрли.

"Любятъ его стало-быть, руку его держатъ", подумалъ Алеша, "это хо рошо".

Наконецъ онъ разыскалъ въ Озерной улиц домъ мщанки Калмы ковой, ветхiй домишко, перекосившiйся, всего въ три окна на улицу, съ грязнымъ дворомъ посреди котораго уединенно стояла корова. Входъ былъ со двора въ сни — налво изъ сней жила старая хозяйка со ста рухою дочерью и кажется об глухiя. На вопросъ его о штабсъ капитан, нсколько разъ повторенный, одна изъ нихъ понявъ нако нецъ что спрашиваютъ жильцовъ ткнула ему пальцемъ чрезъ сни ука зывая на дверь въ чистую избу. Квартира штабсъ-капитана дйствительно оказалась только простою избой. Алеша взялся было ру кой за желзную скобу чтобъ отворить дверь, какъ вдругъ необыкновен ная тишина за дверями поразила его. Онъ зналъ однако со словъ Кате рины Ивановны что отставной штабсъ-капитанъ человкъ семейный:

"Или спятъ вс они, или можетъ-быть услыхали что я пришелъ и ждутъ пока я отворю;

лучше я сперва постучусь къ нимъ", — и онъ постучалъ.

Отвтъ послышался, но не сейчасъ, а секундъ даже можетъ-быть десять спустя.

— Кто таковъ! прокричалъ кто-то громкимъ и усиленно сердитымъ голосомъ.

Алеша отворилъ тогда дверь и шагнулъ чрезъ порогъ. Онъ очутил ся въ изб, хотя и довольно просторной, но чрезвычайно загроможден ной и людьми и всякимъ домашнимъ скарбомъ. Налво была большая русская печь. Отъ печи къ лвому окну чрезъ всю комнату была протя нута веревка, на которой было развшено разное тряпье. По обимъ стнамъ налво и направо помщалось по кровати, покрытыхъ вязаны ми одялами. На одной изъ нихъ, на лвой, была воздвигнута горка изъ четырехъ ситцевыхъ подушекъ, одна другой меньше. На другой же кро вати справа виднлась лишь одна очень маленькая подушечка. Дале въ переднемъ углу было небольшое мсто, отгороженное занавской или простыней, тоже перекинутою чрезъ веревку протянутую поперекъ угла.

За этою занавской тоже примчалась съ боку устроенная на лавк и на приставленномъ къ ней стул постель. Простой деревянный, четырехъ угольный мужицкiй столъ былъ отодвинутъ изъ передняго угла къ сере динному окошку. Вс три окна, каждое въ четыре мелкiя, зеленыя заплеснвшiя стекла, были очень тусклы и наглухо заперты, такъ что въ комнат было довольно душно и не такъ свтло. На стол стояла сково рода съ остатками глазной яичницы, лежалъ надъденный ломоть хлба и сверхъ того находился полуштофъ со слабыми остатками земныхъ благъ лишь на донушк. Возл лвой кровати на стул помщалась женщина, похожая на даму, одтая въ ситцевое платье. Она была очень худа лицомъ, желтая;

чрезвычайно впалыя щеки ея свидтельствовали съ перваго раза о ея болзненномъ состоянiи. Но всего боле поразилъ Алешу взглядъ бдной дамы, — взглядъ чрезвычайно вопросительный и въ то же время ужасно надменный. И до тхъ поръ пока дама не загово рила сама и пока объяснялся Алеша съ хозяиномъ, она все время также надменно и вопросительно переводила свои большiе карiе глаза съ одно го говорившаго на другаго. Подл этой дамы у лваго окошка стояла молодая двушка съ довольно некрасивымъ лицомъ, съ рыженькими жи денькими волосами, бдно хотя и весьма опрятно одтая. Она брезгливо осмотрла вошедшаго Алешу. Направо, тоже у постели, сидло и еще одно женское существо. Это было очень жалкое созданiе, молодая тоже двушка, лтъ двадцати, но горбатая и безногая, съ отсохшими какъ сказали потомъ Алеш ногами. Костыли ея стояли подл, въ углу, меж ду кроватью и стной. Замчательно прекрасные и добрые глаза бдной двушки съ какою-то спокойною кротостью поглядли на Алешу. За столомъ, кончая яичницу, сидлъ господинъ лтъ сорока пяти, невысо каго роста, сухощавый, слабаго сложенiя, рыжеватый, съ рыженькою рдкою бородкой весьма похожею на растрепанную мочалку (это сравненiе и особенно слово "мочалка" такъ и сверкнули почему-то съ перваго же взгляда въ ум Алеши, онъ это потомъ припомнилъ). Оче видно этотъ самый господинъ и крикнулъ изъ-за двери: кто таковъ! такъ какъ другаго мущины въ комнат не было. Но когда Алеша вошелъ, онъ словно сорвался со скамьи на которой сидлъ за столомъ и, наскоро об тираясь дырявою салфеткой, подлетлъ къ Алеш.

— Монахъ на монастырь проситъ, зналъ къ кому придти! громко между тмъ проговорила стоявшая въ лвомъ углу двица. Но госпо динъ подбжавшiй къ Алеш мигомъ повернулся къ ней на коблукахъ и взволнованнымъ срывающимся какимъ-то голосомъ ей отвтилъ:

— Нтъ-съ, Варвара Николавна, это не то-съ, не угадали-съ! По звольте спросить въ свою очередь, вдругъ опять повернулся онъ къ Алеш, — что побудило васъ-съ постить.... эти ндра-съ?

Алеша внимательно смотрлъ на него, онъ въ первый разъ этого человка видлъ. Было въ немъ что-то угловатое, спшащее и раздра жительное. Хотя онъ очевидно сейчасъ выпилъ, но пьянъ не былъ. Лицо его изображало какую-то крайнюю наглость и въ то же время, — стран но это было, — видимую трусость. Онъ похожъ былъ на человка долгое время подчинявшагося и натерпвшагося, но который бы вдругъ вско чилъ и захотлъ заявить себя. Или еще лучше на человка которому ужасно бы хотлось васъ ударить, но который ужасно боится что вы его ударите. Въ рчахъ его и въ интонацiи довольно пронзительнаго голоса слышался какой-то юродливый юморъ, то злой, то робющiй, не выдерживающiй тона и срывающiйся. Вопросъ о "ндрахъ" задалъ онъ какъ бы весь дрожа, выпучивъ глаза и подскочивъ къ Алеш до того въ упоръ что тотъ машинально сдлалъ шагъ назадъ. Одтъ былъ этотъ господинъ въ темное, весьма плохое, какое-то нанковое пальто, зашто панное и въ пятнахъ. Панталоны на немъ были чрезвычайно какiя-то свтлыя, такiя что никто давно и не носитъ, клтчатыя и изъ очень то ненькой какой-то матерiи, смятыя снизу и сбившiяся оттого наверхъ, точно онъ изъ нихъ какъ маленькiй мальчикъ выросъ.

— Я.... Алексй Карамазовъ.... проговорилъ было въ отвтъ Але ша.

— Отмнно умю понимать-съ, тотчасъ же отрзалъ господинъ давая знать что ему и безъ того извстно кто онъ такой. — Штабсъ я капитанъ-съ Снгиревъ-съ, въ свою очередь, но все же желательно уз нать что именно побудило....

— Да я такъ только зашелъ. Мн въ сущности отъ себя хотлось бы вамъ сказать одно слово.... Если только позволите....

— Въ такомъ случа вотъ и стулъ-съ, извольте взять мсто-съ. Это въ древнихъ комедiяхъ говорили: "извольте взять мсто".... и штабсъ капитанъ быстрымъ жестомъ схватилъ порожнiй стулъ (простой мужицкiй, весь деревянный и ничмъ не обитый) и поставилъ его чуть посредин комнаты;

затмъ схвативъ другой такой же стулъ для себя, слъ напротивъ Алеши, попрежнему къ нему въ упоръ и такъ что колни ихъ почти соприкасались вмст.

— Николай Ильичъ Снгиревъ-съ, русской пхоты бывшiй штабсъ-капитанъ-съ, хоть и посрамленный своими пороками, но все же штабсъ-капитанъ. Скоре бы надо сказать: штабсъ-капитанъ Словоер совъ, а не Снегиревъ, ибо лишь со второй половины жизни сталъ гово рить словоерсами. Слово — еръ — съ прiобртается въ униженiи.

— Это такъ точно, усмхнулся Алеша, — только невольно прiобртается или нарочно?

— Видитъ Богъ, невольно. Все не говорилъ, цлую жизнь не гово рилъ словоерсами, вдругъ упалъ и всталъ съ словоерсами. Это длается высшею силой. Вижу что интересуетесь современными вопросами. Чмъ однако могъ возбудить столь любопытства, ибо живу въ обстановк не возможной для гостепрiимства.

— Я пришелъ.... по тому самому длу....

— По тому самому длу? нетерпливо перервалъ штабсъ-капитанъ.

— По поводу той встрчи вашей съ братомъ моимъ Дмитрiемъ едоровичемъ, неловко отрзалъ Алеша.

— Какой же это встрчи-съ? Это ужь не той ли самой-съ? Значитъ насчетъ мочалки, банной мочалки? надвинулся онъ вдругъ такъ что въ этотъ разъ положительно стукнулся колнками въ Алешу. Губы его какъ-то особенно сжались въ ниточку.

— Какая это мочалка? пробормоталъ Алеша.

— Это онъ на меня теб, папа, жаловаться пришелъ! крикнулъ знакомый уже Алеш голосокъ давешняго мальчика изъ-за занавски въ углу. — Это я ему давеча палецъ укусилъ! Занавска отдернулась, и Алеша увидлъ давешняго врага своего, въ углу, подъ образами, на прилаженной на лавк и на стул постельк. Мальчикъ лежалъ накры тый своимъ пальтишкомъ и еще старенькимъ ватнымъ одяльцемъ. Оче видно былъ нездоровъ и, судя по горящимъ глазамъ, въ лихорадочномъ жару. Онъ безстрашно, не по давешнему, глядлъ теперь на Алешу:

"Дома, дескать, теперь не достанешь".

— Какой такой палецъ укусилъ? привскочилъ со стула штабсъ капитанъ. — Это вамъ онъ палецъ укусилъ-съ?

— Да, мн. Давеча онъ на улиц съ мальчиками камнями перебра сывался;

они въ него шестеро кидаютъ, а онъ одинъ. Я подошелъ къ не му, а онъ и въ меня камень бросилъ, потомъ другой мн въ голову. Я спросилъ: что я ему сдлалъ? Онъ вдругъ бросился и больно укусилъ мн палецъ, не знаю за что.

— Сейчасъ выску-съ! Сею минутой выску-съ, совсмъ уже вско чилъ со стула штабсъ-капитанъ.

— Да я вдь вовсе не жалуюсь, я только разказалъ... — Я вовсе не хочу чтобы вы его выскли. Да онъ кажется теперь и боленъ...

— А вы думали я выску-съ? Что я Илюшечку возьму да сейчасъ и выску предъ вами для вашего полнаго удовлетворенiя? Скоро вамъ это надо-съ? проговорилъ штабсъ-капитанъ вдругъ, повернувшись къ Алеш съ такимъ жестомъ какъ будто хотлъ на него броситься. — Жалю, сударь, о вашемъ пальчик, но не хотите ли я, прежде чмъ Илюшечку счь, свои четыре пальца, сейчасъ же на вашихъ глазахъ, для вашего справедливаго удовлетворенiя, вотъ этимъ самымъ ножомъ оттяпаю. Четырехъ-то пальцевъ я думаю вамъ будетъ довольно-съ, для утоленiя жажды мщенiя-съ, пятаго не потребуете?.. Онъ вдругъ остано вился и какъ бы задохся. Каждая черточка на его лиц ходила и дерга лась, глядлъ же съ чрезвычайнымъ вызовомъ. Онъ былъ какъ бы въ изступленiи.

— Я кажется теперь все понялъ, тихо и грустно отвтилъ Алеша, продолжая сидть. — Значитъ вашъ мальчикъ — добрый мальчикъ, лю битъ отца и бросился на меня какъ на брата вашего обидчика... Это я теперь понимаю, повторилъ онъ раздумывая. — Но братъ мой Дмитрiй едоровичъ раскаивается въ своемъ поступк, я знаю это, и если только ему возможно будетъ придти къ вамъ, или всего лучше свидться съ ва ми опять въ томъ самомъ мст, то онъ попроситъ у васъ при всхъ прощенiя... если вы пожелаете.

— То-есть вырвалъ бороденку и попросилъ извиненiя... Все дес кать закончилъ и удовлетворилъ, такъ ли-съ?

— О нтъ, напротивъ, онъ сдлаетъ все что вамъ будетъ угодно и какъ вамъ будетъ угодно!

— Такъ что еслибъ я попросилъ его свтлость стать на колнки предо мной въ этомъ самомъ трактир-съ, — "Столичный городъ" ему наименованiе, — или на площади-съ, такъ онъ и сталъ бы?

— Да, онъ станетъ и на колни.

— Пронзили-съ. Прослезили меня и пронзили-съ. Слишкомъ на клоненъ чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться вполн: моя се мья, мои дв дочери и мой сынъ, — мой пометъ-съ. Умру я, кто-то ихъ возлюбитъ-съ? А пока живу я, кто-то меня, скверненькаго, кром нихъ возлюбитъ? Великое это дло устроилъ Господь для каждаго человка въ моемъ род-съ. Ибо надобно чтобъ и человка въ моемъ род могъ хоть кто-нибудь возлюбить-съ...

— Ахъ это совершенная правда! воскликнулъ Алеша.

— Да полноте наконецъ паясничать, какой-нибудь дуракъ придетъ, а вы срамите! вскрикнула неожиданно двушка у окна, обращаясь къ отцу съ брезгливою и презрительною миной.

— Повремените немного, Варвара Николавна, позвольте выдер жать направленiе, крикнулъ ей отецъ хотя и повелительнымъ тономъ, но однако весьма одобрительно смотря на нее. — Это ужь у насъ такой характеръ-съ, повернулся онъ опять къ Алеш.

"И ничего во всей природ Благословить онъ не хотлъ".

То-есть надо бы въ женскомъ род: благословить она не хотла-съ.

Но позвольте васъ представить и моей супруг: Вотъ-съ Арина Петров на, дама безъ ногъ-съ, лтъ сорока трехъ, ноги ходятъ да немножко-съ.

Изъ простыхъ-съ. Арина Петровна разгладьте черты ваши: вотъ Алексй едоровичъ Карамазовъ. Встаньте, Алексй едоровичъ, — онъ взялъ его за руку и съ силой которой даже нельзя было ожидать отъ него, вдругъ его приподнялъ: Вы дам представляетесь, надо встать-съ.

Не тотъ-съ Карамазовъ, маменька, который... гмъ и такъ дале, а братъ его, блистающiй смиренными добродтелями. Позвольте, Арина Петров на, позвольте, маменька, позвольте вашу ручку предварительно поц ловать.

И онъ почтительно, нжно даже поцловалъ у супруги ручку.

Двица у окна съ негодованiемъ повернулась къ сцен спиной, надмен но вопросительное лицо супруги вдругъ выразило необыкновенную лас ковость.

— Здравствуйте, садитесь, г. Черномазовъ, проговорила она.

— Карамазовъ, маменька, Карамазовъ (мы изъ простыхъ-съ), под шепнулъ онъ снова.

— Ну Карамазовъ или какъ тамъ, а я всегда Черномазовъ... Сади тесь же, и зачмъ онъ васъ поднялъ? Дама безъ ногъ, онъ говоритъ, но ги-то есть да распухли какъ ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вонъ словно иглу проглотила...

— Мы изъ простыхъ-съ, изъ простыхъ-съ, подсказалъ еще разъ капитанъ.

— Папа, ахъ папа! проговорила вдругъ горбатая двушка, досел молчавшая на своемъ стул, и вдругъ закрыла глаза платкомъ.

— Шутъ! брякнула двица у окна.

— Видите у насъ какiя извстiя, разставила руки мамаша указы вая на дочерей, — точно облака идутъ;

пройдутъ облака и опять наша музыка. Прежде когда мы военными были, къ намъ много приходило та кихъ гостей. Я, батюшка, это къ длу не приравниваю. Кто любитъ кого, тотъ и люби того. Дьяконица тогда приходитъ и говоритъ: Александръ Александровичъ превосходнйшей души человкъ, а Настасья, гово ритъ, Петровна это исчадiе ада. Ну отвчаю это какъ кто кого обожаетъ, а ты и мала куча да вонюча. — А тебя, говоритъ, надо въ повиновенiи держать. — Ахъ ты, черная ты, говорю ей, шпага, ну и кого ты учить пришла? — Я, говоритъ она, воздухъ чистый впускаю, а ты нечистый.

— А спроси, отвчаю ей, всхъ господъ офицеровъ нечистый ли во мн воздухъ али другой какой? Итакъ это у меня съ того самаго времени на душ сидитъ что намеднись сижу я вотъ здсь какъ теперь и вижу тотъ самый генералъ вошелъ что на Святую сюда прiзжалъ: что, говорю ему, ваше превосходительство, можно ли благородной дам воздухъ свобод ный впускать? — Да, отвчаетъ, надо бы у васъ форточку али дверь от ворить, потому самому что у васъ воздухъ несвжiй. Ну и вс-то такъ!

А и что имъ мой воздухъ дался? Отъ мертвыхъ и того хуже пахнетъ. Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду. Батюшки, голубчики, не попрекайте мать родную! Николай Ильичъ, батюшка, я ль теб не угодила, только вдь у меня и есть что Илюшечка изъ класса придетъ и любитъ. Вчера яблочко принесъ. Простите, батюшки, прости те, голубчики, мать родную, простите меня совсмъ одинокую, а и чего вамъ мой воздухъ противенъ сталъ!

И бдная вдругъ разрыдалась, слезы брызнули ручьемъ. Штабсъ капитанъ стремительно подскочилъ къ ней.

— Маменька, маменька, голубчикъ, полно, полно! Не одинокая ты.

Вс-то тебя любятъ, вс обожаютъ! и онъ началъ опять цловать у нея об руки и нжно сталъ гладить по ея лицу своими ладонями;

схвативъ же салфетку, началъ вдругъ обтирать съ лица ея слезы. Алеш показа лось даже что у него и у самого засверкали слезы. Ну-съ, видли-съ?

Слышали-съ? какъ-то вдругъ яростно обернулся онъ к нему, показывая рукой на бдную слабоумную.

— Вижу и слышу, пробормоталъ Алеша.

— Папа, папа! Неужели ты съ нимъ... Брось ты его, папа! крик нулъ вдругъ мальчикъ, привставъ на своей постельк и горящимъ взглядомъ смотря на отца.

— Да полно-те вы наконецъ паясничать, ваши выверты глупые по казывать которые ни къ чему никогда не ведутъ!... совсмъ уже озлив шись крикнула все изъ того угла Варвара Николаевна, даже ногой топ нула.

— Совершенно справедливо на этотъ разъ изволите изъ себя выхо дить, Варвара Николавна, и я васъ стремительно удовлетворю. Шапочку вашу надньте, Алексй едоровичъ, а я вотъ картузъ возьму — и пой демте-съ. Надобно вамъ одно серiозное словечко сказать, только вн этихъ стнъ. Эта вотъ сидящая двица — это дочка моя-съ, Нина Ни колаевна-съ, забылъ я вамъ ее представить, — ангелъ Божiй во плоти...

къ смертнымъ слетвшiй... если можете только это понять...

— Весь вдь такъ и сотрясается, словно судорогой его сводитъ, продолжала въ негодованiи Варвара Николаевна.

— А эта вотъ что теперь на меня ножкой топаетъ и паясомъ меня давеча обличила, — это тоже ангелъ Божiй во плоти-съ, и справедливо меня обозвала-съ. Пойдемте же, Алексй едоровичъ, покончить надо съ...

И схвативъ Алешу за руку онъ вывелъ его изъ комнаты прямо на улицу.

VII.

И на чистомъ воздух.

— Воздухъ чистый-съ, а въ хоромахъ-то у меня и впрямь не свжо, во всхъ даже смыслахъ. Пройдемте, сударь, шажкомъ. Очень бы хотлось мн васъ заинтересовать-съ.

— Я и самъ къ вамъ имю одно чрезвычайное дло.... замтилъ Алеша, — и только не знаю какъ мн начать.

— Какъ не узнать что у васъ до меня дло-съ? Безъ дла-то вы бы никогда ко мн и не заглянули. Али въ самомъ дл только жаловаться на мальчика приходили-съ? Такъ вдь это невроятно-съ. А кстати о мальчик-съ: я вамъ тамъ всего изъяснить не могъ-съ, а здсь теперь сцену эту вамъ опишу-съ. Видите ли, мочалка-то была гуще-съ, еще все го недлю назадъ, — я про бороденку мою говорю-съ;

это вдь бороден ку мою мочалкой прозвали, школьники главное-съ. Ну-съ, вотъ-съ, тя нетъ меня тогда вашъ братецъ Дмитрiй едоровичъ за мою бороденку, вытянулъ изъ трактира на площадь, а какъ разъ школьники изъ школы выходятъ, а съ ними и Илюша. Какъ увидалъ онъ меня въ такомъ вид съ, — бросился ко мн: "Папа, кричитъ, папа!" Хватается за меня, об нимаетъ меня, хочетъ меня вырвать, кричитъ моему обидчику: "Пустите, пустите, это папа мой, папа, простите его," — такъ вдь и кричитъ:

"простите";

рученками-то тоже его схватилъ, да руку-то ему, эту самую то руку его, и цлуетъ-съ.... Помню я въ ту минуту какое у него было личико-съ, не забылъ-съ и не забуду-съ!...

— Клянусь, воскликнулъ Алеша, — братъ вамъ самымъ искрен нимъ образомъ, самымъ полнымъ, выразитъ раскаянiе, хотя бы даже на колняхъ на той самой площади.... Я заставлю его, иначе онъ мн не братъ!

— Ага, такъ это еще въ прожект находится. Не прямо отъ него, а отъ благородства лишь вашего сердца исходитъ пылкаго-съ. Такъ бы и сказали-съ. Нтъ, ужь въ такомъ случа позвольте мн и о высочай шемъ рыцарскомъ и офицерскомъ благородств вашего братца досказать, ибо онъ его тогда выразилъ-съ. Кончилъ онъ это меня за мочалку та щить, пустилъ на волю-съ: "Ты, говоритъ, офицеръ и я офицеръ, — если можешь найти секунданта, порядочнаго человка, то присылай — дамъ удовлетворенiе, хотя бы ты и мерзавецъ!" Вотъ что сказалъ-съ. Воисти ну рыцарскiй духъ! удалились мы тогда съ Илюшей, а родословная фа мильная картина на вки у Илюши въ памяти душевной отпечатллась.

Нтъ ужь гд намъ дворянами оставаться-съ. Да и посудите сами-съ, изволили сами быть сейчасъ у меня въ хоромахъ, — что видли-съ? Три дамы сидятъ-съ, одна безъ ногъ слабоумная, другая безъ ногъ горбатая, а третья съ ногами, да слишкомъ ужь умная, курсистка-съ, въ Петер бургъ снова рвется, тамъ на берегахъ Невы права женщины русской отыскивать. Про Илюшу не говорю-съ, всего девять лтъ-съ, одинъ какъ перстъ, ибо умри я — и что со всми этими ндрами станется, я только про это одно васъ спрошу-съ? А если такъ, то вызови я его на дуэль, а ну какъ онъ меня тотчасъ же и убьетъ, ну что же тогда? Съ ними-то то гда со всми что станется-съ? Еще хуже того если онъ не убьетъ-съ, а лишь только меня искалчитъ: работать нельзя, а ротъ-то все-таки ос тается, кто жь его накормитъ тогда, мой ротъ, и кто жь ихъ-то всхъ тогда накормитъ-съ? Аль Илюшу, вмсто школы, милостыню просить высылать ежедневно? Такъ вотъ что оно для меня значитъ-съ на дуэль то его вызвать-съ, глупое это слово-съ и больше ничего-съ.

— Онъ будетъ у васъ просить прощенiя, онъ посреди площади вамъ въ ноги поклонится, вскричалъ опять Алеша съ загорвшимся взо ромъ.

— Хотлъ я его въ судъ позвать, продолжалъ штабсъ-капитанъ, — но разверните нашъ кодексъ, много ль мн придется удовлетворенiя за личную обиду мою съ обидчика получить-съ? А тутъ вдругъ Аграфена Александровна призываетъ меня и кричитъ: "Думать не смй! Если въ судъ его позовешь, такъ подведу такъ что всему свту публично обна ружится что билъ онъ тебя за твое же мошенничество, тогда самого тебя подъ судъ упекутъ." А Господь одинъ видитъ отъ кого мошенничество то это вышло-съ, и по чьему приказу я какъ мелкая сошка тутъ дйствовалъ-съ, — не по ея ли самой распоряженiю, да едора Павло вича? "А къ тому же, прибавляетъ, на вки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не заработаешь. Купцу моему тоже скажу (она его такъ и называетъ, старика-то: купецъ мой), такъ и тотъ тебя сгонитъ." Вотъ и думаю, если ужь и купецъ меня сгонитъ, то что тогда, у кого заработаю?

Вдь они только двое мн и остались, такъ какъ батюшка вашъ едоръ Павловичъ не только мн доврять пересталъ, по одной посторонней причин-съ, но еще самъ, заручившись моими распиками, въ судъ меня тащить хочетъ. Вслдствiе всего сего я и притихъ-съ и вы ндра видли-съ. А теперь позвольте спросить: больно онъ вамъ пальчикъ да веча укусилъ, Илюша-то? Въ хоромахъ-то я при немъ войти въ сiю под робность не ршился.

— Да, очень больно, и онъ очень былъ раздраженъ. Онъ мн какъ Карамазову за васъ отомстилъ, мн это ясно теперь. Но еслибы вы видли какъ онъ съ товарищами школьниками камнями перекидывался?

Это очень опасно, они могутъ его убить, они дти, глупы, камень летитъ и можетъ голову проломить.

— Да ужь и попало-съ, не въ голову такъ въ грудь-съ, повыше сердца-съ, сегодня ударъ камнемъ, синякъ-съ, пришелъ плачетъ, охаетъ, а вотъ и заболлъ.

— И знаете, вдь онъ тамъ самъ первый и нападаетъ на всхъ, онъ озлился за васъ, они говорятъ что онъ одному мальчику, Красоткину, давеча въ бокъ перочиннымъ ножикомъ пырнулъ...

— Слышалъ и про это, опасно-съ: Красоткинъ это чиновникъ здшнiй, еще можетъ быть хлопоты выйдутъ-съ...

— Я бы вамъ совтовалъ, съ жаромъ продолжалъ Алеша, — нкоторое время не посылать его вовсе въ школу пока онъ уймется... и гнвъ этотъ въ немъ пройдетъ...

— Гнвъ-съ! подхватилъ штабсъ-капитанъ, — именно гнвъ-съ.

Въ маленькомъ существ, а великiй гнвъ-съ. Вы этого всего не знаете съ. Позвольте мн пояснить эту повсть особенно. Дло въ томъ что посл того событiя вс школьники въ школ стали его мочалкой драз нить. Дти въ школахъ народъ безжалостный: порознь ангелы Божiи, а вмст, особенно въ школахъ, весьма часто безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянулъ въ Илюш благородный духъ. Обыкновенный мальчикъ, слабый сынъ, — тотъ бы смирился, отца своего застыдился, а этотъ одинъ противъ всхъ возсталъ за отца. За отца и за истину-съ, за правду-съ. Ибо что онъ тогда вынесъ какъ вашему братцу руки цло валъ и кричалъ ему: "Простите папочку, простите папочку", — то это только Богъ одинъ знаетъ да я-съ. И вотъ такъ-то дтки наши — то есть не ваши, а наши-съ, дтки презрнныхъ, но благородныхъ нищихъ съ, правду на земл еще въ девять лтъ отъ роду узнаютъ-съ. Богатымъ гд: т всю жизнь такой глубины не изслдуютъ, а мой Илюшка въ ту самую минуту на площади-то-съ, какъ руки-то его цловалъ, въ ту са мую минуту всю истину произошелъ-съ. Вошла въ него эта истина-съ и пришибла его на вки-съ, горячо и опять какъ бы въ иступленiи произ несъ штабсъ-капитанъ и при этомъ ударилъ правымъ своимъ кулакомъ въ лвую ладонь, какъ бы желая на яву выразить какъ пришибла его Илюшу "истина". — Въ тотъ самый день онъ у меня въ лихорадк былъ съ, всю ночь бредилъ. Весь тотъ день мало со мной говорилъ, совсмъ молчалъ даже, только замтилъ я: глядитъ, глядитъ на меня изъ угла, а все больше къ окну припадаетъ и длаетъ видъ будто бы уроки учитъ, а вижу я что не уроки у него на ум. На другой день я выпилъ-съ и мно гаго не помню-съ, гршный человкъ, съ горя-съ. Маменька тоже тутъ плакать начала-съ, — маменьку-то я очень люблю-съ, — ну съ горя и клюкнулъ, на послднiя-съ. Вы, сударь, не презирайте меня: въ Россiи пьяные люди у насъ самые добрые. Самые добрые люди у насъ и самые пьяные. Лежу это я и Илюшу въ тотъ день не очень запомнилъ, а въ тотъ-то именно день мальчишки и подняли его на смхъ въ школ съ утра-съ: "Мочалка, кричатъ ему, отца твоего за мочалку изъ трактира тащили, а ты подл бжалъ и прощенiя просилъ." На третiй это день пришелъ онъ опять изъ школы, смотрю — лица на немъ нтъ, поблднлъ. Что ты говорю? Молчитъ. Ну въ хоромахъ-то нечего было разговаривать, а то сейчасъ маменька и двицы участiе примутъ, — двицы-то къ тому же все уже узнали, даже еще въ первый день. Варва ра-то Николавна уже стала ворчать: "Шуты, паяцы, разв можетъ у васъ что разумное быть?" — Такъ точно говорю, Варвара Николавна, разв можетъ у насъ что разумное быть? Тмъ на тотъ разъ и отдлался. Вотъ-съ къ вечеру я и вывелъ мальчика погулять. А мы съ нимъ надо вамъ знать-съ, каждый вечеръ и допрежь того гулять выхо дили, ровно по тому самому пути по которому съ вами теперь идемъ, отъ самой нашей калитки до вонъ того камня большущаго, который вонъ тамъ на дорог сиротой лежитъ у плетня, и гд выгонъ городской начи нается: мсто пустынное и прекрасное-съ. Идемъ мы съ Илюшей, ручка его въ моей рук, по обыкновенiю;

махонькая у него ручка, пальчики тоненькiе, холодненькiе, — грудкой вдь онъ у меня страдаетъ. — "Па па, говоритъ, папа!" — Что, говорю ему — глазенки вижу у него свер каютъ. — "Папа, какъ онъ тебя тогда, папа!" — Что длать. Илюша, говорю. — "Не мирись съ нимъ, папа, не мирись. Школьники говорятъ что онъ теб десять рублей за это далъ." — Нтъ, говорю, Илюша, я де негъ отъ него не возьму теперь ни за что. Такъ онъ и затрясся весь, схватилъ мою руку въ свои об ручки, опять цлуетъ. — "Папа, гово ритъ, папа, вызови его на дуэль, въ школ дразнятъ что ты трусъ и не вызовешь его на дуэль, а десять рублей у него возьмешь." — На дуэль, Илюша, мн нельзя его вызвать, отвчаю я, и излагаю ему вкратц все то что и вамъ на сей счетъ сейчасъ изложилъ. Выслушалъ онъ: — "Папа, говоритъ, папа, все-таки не мирись: я выросту, я вызову его самъ и убью его!" Глазенки-то сверкаютъ и горятъ. Ну, при всемъ томъ вдь я и отецъ, надобно жь было ему слово правды сказать: гршно, говорю я ему, убивать, хотя бы и на поединк. — "Папа, говоритъ, папа, я его повалю какъ большой буду, я ему саблю выбью своею саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: могъ бы тебя сейчасъ убить, но прощаю тебя, вотъ теб!" — Видите, видите, сударь, какой процессикъ въ головк-то его произошелъ въ эти два дня, это онъ день и ночь объ этомъ именно мщенiи съ саблей думалъ и ночью должно быть объ этомъ бредилъ-съ. Только сталъ онъ изъ школы приходить больно битый, это третьяго дня я все узналъ, и вы правы-съ;

больше ужь въ школу эту я его не пошлю-съ. Узнаю я что онъ противъ всего класса одинъ идетъ и всхъ самъ вызываетъ, самъ озлился, сердце въ немъ за жглось, — испугался я тогда за него. Опять ходимъ гуляемъ. — "Папа, спрашиваетъ, папа, вдь богатые всхъ сильне на свт?" — Да, гово рю, Илюша, нтъ на свт сильне богатаго. — "Папа, говоритъ, я разбогатю, я въ офицеры пойду и всхъ разобью, меня царь наградитъ, я прiду и тогда никто не посметъ".... Потомъ помолчалъ да и говоритъ, — губенки-то у него все попрежнему вздрагиваютъ. — "Папа, говоритъ, какой это нехорошiй городъ нашъ, папа!" — Да, говорю, Илюшечка, не очень-таки хорошъ нашъ городъ. — "Папа, передемъ въ другой городъ, въ хорошiй, говоритъ, городъ, гд про насъ и не знаютъ." — Передемъ, говорю, передемъ, Илюша, — вотъ только денегъ скоплю. Обрадовался я случаю отвлечь его отъ мыслей темныхъ, и стали мы мечтать съ нимъ какъ мы въ другой городъ передемъ, лошадку свою купимъ, да телжку.

Маменьку да сестрицъ усадимъ, закроемъ ихъ, а сами съ боку пойдемъ, изрдка тебя подсажу, а я тутъ подл пойду, потому лошадку свою по беречь надо, не всмъ же садиться, такъ и отправимся. Восхитился онъ этимъ, а главное что своя лошадка будетъ и самъ на ней подетъ. А ужь извстно что русскiй мальчикъ такъ и родится вмст съ лошадкой.

Болтали мы долго, слава Богу, думаю, развлекъ я его, утшилъ. Это третьяго дня вечеромъ было, а вчера вечеромъ уже другое оказалось.

Опять онъ утромъ въ эту школу пошелъ, мрачный вернулся, очень ужь мраченъ. Вечеромъ взялъ я его за ручку, вывелъ гулять, молчитъ, не говоритъ. Втерокъ тогда начался, солнце затмилось, осенью повяло, да и смеркалось ужь, — идемъ, обоимъ намъ грустно. — Ну мальчикъ, какъ же мы, говорю, съ тобой въ дорогу-то соберемся, — думаю на вчерашнiй-то разговоръ навести. Молчитъ. Только пальчики его слышу въ моей рук вздрогнули. Э, думаю, плохо, новое есть. Дошли мы вотъ какъ теперь до этого самаго камня, слъ я на камень этотъ, а на небе сахъ все зми запущены, гудятъ и трещатъ, змевъ тридцать видно.

Вдь нын зминый сезонъ-съ. Вотъ, говорю, Илюша, пора бы и намъ змекъ прошлогоднiй запустить. Починю-ка я его, гд онъ у тебя тамъ спрятанъ? Молчитъ мой мальчикъ, глядитъ въ сторону, стоитъ ко мн бокомъ. А тутъ втеръ вдругъ загудлъ, понесло пескомъ... Бросился онъ вдругъ ко мн весь, обнялъ мн обими рученками шею, стиснулъ меня. Знаете, дтки коли молчаливыя да гордыя, да слезы долго перемо гаютъ въ себ, да какъ вдругъ прорвутся если горе большое придетъ, такъ вдъ не то что слезы потекутъ-съ, а брызнутъ словно ручьи-съ.

Теплыми-то брызгами этими такъ вдругъ и обмочилъ онъ мн все лицо.

Зарыдалъ какъ въ судорог, затрясся, прижимаетъ меня къ себ, я сижу на камн. — "Папочка, вскрикиваетъ, папочка, милый папочка, какъ онъ тебя унизилъ!" Зарыдалъ тутъ и я-съ, сидимъ и сотрясаемся обняв шись. — "Папочка, говоритъ, папочка!" — Илюша, говорю ему, Илю шечка! Никто-то насъ тогда не видлъ-съ, Богъ одинъ видлъ, авось мн въ формуляръ занесетъ-съ. Поблагодарите вашего братца, Алексй едоровичъ. Нтъ-съ, я моего мальчика для вашего удовлетворенiя не выску-съ!

Кончилъ онъ опять со своимъ давешнимъ злымъ и юродливымъ вы вертомъ. Алеша почувствовалъ однако что ему ужь онъ довряетъ и что будь на его мст другой, то съ другимъ этотъ человкъ не сталъ бы такъ "разговаривать" и не сообщилъ бы ему того что сейчасъ ему сооб щилъ. Это ободрило Алешу у котораго душа дрожала отъ слезъ.

— Ахъ какъ бы мн хотлось помириться съ вашимъ мальчикомъ!

воскликнулъ онъ. — Еслибъ вы это устроили....

— Точно такъ-съ, пробормоталъ штабсъ-капитанъ.

— Но теперь не про то, совсмъ не про то, слушайте, продолжалъ восклицать Алеша, — слушайте! Я имю къ вамъ порученiе: этотъ са мый мой братъ, этотъ Дмитрiй, оскорбилъ и свою невсту, благороднйшую двушку и о которой вы врно слышали. Я имю право вамъ открыть про ея оскорбленiе, я даже долженъ такъ сдлать, потому что она, узнавъ про вашу обиду, и узнавъ все про ваше несчастное положенiе, поручила мн сейчасъ... давеча... снести вамъ это вспо моженiе отъ нея.... но только отъ нея одной, не отъ Дмитрiя который и ее бросилъ, отнюдь нтъ, и не отъ меня, отъ брата его, и не отъ кого нибудь, а отъ нея, только отъ нея одной! Она васъ умоляетъ принять ея помощь.... вы оба обижены однимъ и тмъ же человкомъ.... Она и вспомнила-то о васъ лишь тогда когда вынесла отъ него такую же обиду (по сил обиды), — какъ и вы отъ него! Это значитъ сестра идетъ къ брату съ помощью.... Она именно поручила мн уговорить васъ принять отъ нея вотъ эти двсти рублей какъ отъ сестры. Никто-то объ этомъ не узнаетъ, никакихъ несправедливыхъ сплетень не можетъ произойти....

вотъ эти двсти рублей, и клянусь — вы должны принять ихъ, иначе...

иначе стало быть вс должны быть врагами другъ другу на свт! Но вдь есть же и на свт братья.... У васъ благородная душа... вы долж ны это понять, должны!...

И Алеша протянулъ ему дв новенькiя радужныя сторублевыя кре дитки. Оба они стояли тогда именно у большаго камня, у забора, и нико го кругомъ не было. Кредитки произвели казалось на штабсъ-капитана страшное впечатлнiе: онъ вздрогнулъ, но сначала какъ бы отъ одного удивленiя: ничего подобнаго ему и не мерещилось и такого исхода онъ не ожидалъ вовсе. Помощь отъ кого-нибудь, да еще такая значительная, ему и не мечталась даже во сн. Онъ взялъ кредитки и съ минуту почти и отвчать не могъ, совсмъ что-то новое промелькнуло въ лиц его.

— Это мн-то, мн-съ, это столько денегъ, двсти рублей! Батюш ки! Да я ужь четыре года не видалъ такихъ денегъ, — Господи! И гово ритъ что сестра.... и вправду это, вправду?

— Клянусь вамъ что все что я вамъ сказалъ правда! вскричалъ Алеша. Штабсъ-капитанъ покраснлъ.

— Послушайте-съ, голубчикъ мой, послушайте-съ, вдь если я и приму, то вдь не буду же я подлецомъ? Въ глазахъ-то вашихъ, Алексй едоровичъ, вдь не буду, не буду подлецомъ? Нтъ-съ, Алексй едоровичъ, вы выслушайте, выслушайте-съ, торопился онъ поминутно дотрогиваясь до Алеши обими руками, — вы вотъ уговари ваете меня принять тмъ что "сестра" посылаетъ, а внутри-то, про себя то, — не восчувствуете ко мн презрнiя, если я приму-съ, а?

— Да нтъ же, нтъ! Спасенiемъ моимъ клянусь вамъ что нтъ! И никто не узнаетъ никогда, только мы: я, вы, да она, да еще одна дама, ея большой другъ....

— Что дама! Слушайте, Алексй едоровичъ, выслушайте-съ, вдь ужь теперь минута такая пришла-съ что надо выслушать, ибо вы даже и понять не можете что могутъ значить для меня теперь эти двсти рублей, продолжалъ бднякъ приходя постепенно въ какой-то безпоря дочный, почти дикiй восторгъ. Онъ былъ какъ бы сбитъ съ толку, гово рилъ же чрезвычайно спша и торопясь, точно опасаясь что ему не да дутъ всего высказать. — Кром того что это честно прiобртено, отъ столь уважаемой и святой "сестры-съ", знаете ли вы что я маменьку и Ниночку, — горбатенькаго-то ангела моего, дочку-то, полчить теперь могу? Прiзжалъ ко мн докторъ Герценштубе, по доброт своего серд ца, осматривалъ ихъ обихъ цлый часъ: "Не понимаю, говоритъ, ниче го", а однакоже минеральная вода, которая въ аптек здшней есть (прописалъ онъ ее), несомннную пользу ей принесетъ, да ванны нож ныя изъ лкарствъ тоже ей прописалъ. Минеральная-то вода стоитъ тридцать копекъ, а кувшиновъ-то надо выпить можетъ-быть сорокъ.

Такъ я взялъ да рецептъ и положилъ на полку подъ образа, да тамъ и лежитъ. А Ниночку прописалъ купать въ какомъ-то раствор, въ горя чихъ ваннахъ такихъ, да ежедневно утромъ и вечеромъ, такъ гд жь намъ было сочинить такое лченье-съ у насъ-то, въ хоромахъ-то на шихъ, безъ прислуги, безъ помощи, безъ посуды и безъ воды-съ? А Ни ночка-то вся въ ревматизм, я вамъ это еще и не говорилъ, по ночамъ ноетъ у ней вся правая половина, мучается, и врите ли, ангелъ Божiй, крпится чтобы насъ не обезпокоить, не стонетъ, чтобы насъ не разбу дить. Кушаемъ мы что попало, что добудется, такъ вдь она самый послднiй кусокъ возьметъ, что собак только можно выкинуть: "Не стою я, дескать, этого куска, я у васъ отнимаю, вамъ бременемъ сижу."

Вотъ что ея взглядъ ангельскiй хочетъ изобразить. Служимъ мы ей, а ей это тягостно: "Не стою я того, не стою, недостойная я калка, безполез ная", — а еще бы она не стоила-съ, когда она всхъ насъ своею ангель скою кротостью у Бога вымолила, безъ нея, безъ ея тихаго слова, у насъ былъ бы адъ-съ, даже Варю и ту смягчила. А Варвару-то Николавну тоже не осуждайте-съ, тоже ангелъ она, тоже обиженная. Прибыла она къ намъ лтомъ, а было съ ней шестнадцать рублей, уроками заработала и отложила ихъ на отъздъ чтобы въ сентябр, то-есть теперь-то, въ Петербургъ на нихъ воротиться. А мы взяли денежки-то ея и прожили и не на что ей теперь воротиться, вотъ какъ-съ. Да и нельзя воротиться то, потому на насъ какъ каторжная работаетъ — вдь мы ее какъ клячу запрягли-осдлали, за всми ходитъ, чинитъ, моетъ, полъ мететъ, ма меньку въ постель укладываетъ, а маменька капризная-съ, а маменька слезливая-съ, а маменька сумашедшая-съ!... Такъ вдь теперь я на эти двсти рублей служанку нанять могу-съ, понимаете ли вы, Алексй едоровичъ, лченiе милыхъ существъ предпринять могу-съ, курсистку въ Петербургъ направлю-съ, говядины куплю-съ, дiэту новую заведу-съ.

Господи, да вдь это мечта!

Алеша былъ ужасно радъ что доставилъ столько счастiя и что бднякъ согласился быть осчастливленнымъ.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 15 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.