WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 15 |

«ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ.М. Достоевскiй.М. Достоевскiй БРАТЬЯ БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ КАРАМАЗОВЫ Р О М А Н Ъ Р О М А Н Ъ ImWerdenVerlag Mnchen — Москва 2007 Истинно, ...»

-- [ Страница 2 ] --

— Объ этомъ конечно говорить еще рано. Облегченiе не есть еще полное исцленiе и могло произойти и отъ другихъ причинъ. Но если что и было, то ничьею силой кром какъ Божiимъ изволенiемъ. Все отъ Бога. Постите меня, отецъ, прибавилъ онъ монаху, — а то не во всякое время могу;

хвораю и знаю что дни мои сочтены.

— О нтъ, нтъ, Богъ васъ у насъ не отниметъ, вы проживете еще долго, долго, вскричала мамаша. — Да и чмъ вы больны? Вы смотрите такимъ здоровымъ, веселымъ, счастливымъ.

— Мн сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю что это всего лишь минута. Я мою болзнь теперь безошибочно понимаю. Если же я вамъ кажусь столь веселымъ, то ничмъ и никогда не могли вы меня столь обрадовать какъ сдлавъ такое замчанiе. Ибо для счастiя созда ны люди, и кто вполн счастливъ, тотъ прямо удостоенъ сказать себ:

"Я выполнилъ завтъ Божiй на сей земл". Вс праведные, вс святые, вс святые мученики были вс счастливы.

— О, какъ вы говорите, какiя смлыя и высшiя слова, вскричала мамаша. — Вы скажете и какъ будто пронзите. А между тмъ счастiе, счастiе — гд оно? Кто можетъ сказать про себя что онъ счастливъ? О, если ужь вы были такъ добры что допустили насъ сегодня еще разъ васъ видть, то выслушайте все что я вамъ прошлый разъ не договорила, не посмла сказать, все чмъ я такъ страдаю, и такъ давно, давно! Я стра даю, простите меня, я страдаю.... И она въ какомъ-то горячемъ порыви стомъ чувств сложила предъ нимъ руки.

— Чмъ же особенно?

— Я страдаю.... неврiемъ....

— Въ Бога неврiемъ?

— О, нтъ, нтъ, я не смю и подумать объ этомъ, но будущая жизнь — это такая загадка! И никто-то, вдь никто на нее не отвчаетъ! Послушайте, вы цлитель, вы знатокъ души человческой;

я конечно не смю претендовать на то чтобы вы мн совершенно врили, но увряю васъ самымъ великимъ словомъ что я не изъ легкомыслiя те перь говорю, что мысль эта о будущей загробной жизни до страданiя волнуетъ меня, до ужаса и испуга.... И я не знаю къ кому обратиться, я не смла всю жизнь.... И вотъ я теперь осмливаюсь обратиться къ вамъ.... О Боже, за какую вы меня теперь сочтете! Она всплеснула рука ми.

— Не безпокойтесь о моемъ мннiи, отвтилъ старецъ. — Я вполн врую въ искренность вашей тоски.

— О, какъ я вамъ благодарна! Видите: я закрываю глаза и думаю:

Если вс вруютъ, то откуда взялось это? А тутъ увряютъ что все это взялось сначала отъ страха предъ грозными явленiями природы, и что всего этого ничего нтъ. Ну что, думаю, я всю жизнь врила — умру и вдругъ ничего нтъ, и только "выростетъ лопухъ на могил", какъ про читала я у одного писателя. Это ужасно! Чмъ, чмъ возвратить вру?

Впрочемъ я врила лишь когда была маленькимъ ребенкомъ, механиче ски, ни о чемъ не думая.... Чмъ же, чмъ это доказать, я теперь при шла повергнуться предъ вами и просить васъ объ этомъ. Вдь если я упущу и теперешнiй случай — то мн во всю жизнь никто ужь не отвтитъ. Чмъ же доказать, чмъ убдиться? О, мн несчастiе! Я стою и кругомъ вижу что всмъ все равно, почти всмъ, никто объ этомъ те перь не заботится, а я одна только переносить этого не могу. Это убiйственно, убiйственно!

— Безъ сомннiя убiйственно. Но доказать тутъ нельзя ничего, убдиться же возможно.

— Какъ? Чмъ?

— Опытомъ дятельной любви. Постарайтесь любить вашихъ ближнихъ дятельно и неустанно. По мр того какъ будете преуспвать въ любви, будете убждаться и въ бытiи Бога, и въ безсмертiи души вашей. Если же дойдете до полнаго самоотверженiя въ любви къ ближнему, тогда ужь несомннно увруете и никакое сомннiе даже и не возможетъ зайти въ вашу душу. Это испытано, это точно.

— Дятельной любви? Вотъ и опять вопросъ и такой вопросъ, та кой вопросъ! Видите: я такъ люблю человчество что, врите ли, мечтаю иногда бросить все, все что имю, оставить Lise и идти въ сестры милосердiя. Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и въ эти минуты я чув ствую въ себ непреодолимую силу. Никакiя раны, никакiя гнойныя яз вы не могли бы меня испугать. Я бы перевязывала и обмывала собствен ными руками, я была бы сидлкой у этихъ страдальцевъ, я готова цловать эти язвы...

— И то ужь много и хорошо что умъ вашъ мечтаетъ объ этомъ, а не о чемъ иномъ. Нтъ, — нтъ, да невзначай и въ самомъ дл сдлаете какое-нибудь доброе дло.

— Да, но долго ли бы я могла выжить въ такой жизни? горячо и почти какъ бы изступленно продолжала дама. — Вотъ главнйшiй во просъ! Это самый мой мучительный изъ вопросовъ. Я закрываю глаза и спрашиваю сама себя: долго ли бы ты выдержала на этомъ пути? И если больной, язвы котораго ты обмываешь, не отвтитъ теб тотчасъ же благодарностью, а напротивъ станетъ тебя же мучить капризами, не цня и не замчая твоего человколюбиваго служенiя, станетъ кричать на тебя, грубо требовать, даже жаловаться какому-нибудь начальству (какъ и часто случается съ очень страдающими) — что тогда? Продол жится твоя любовь или нтъ? И вотъ — представьте, я съ содраганiемъ это уже ршила: если есть что-нибудь что могло бы расхолодить мою "дятельную" любовь къ человчеству тотчасъ же, то это единственно неблагодарность. Однимъ словомъ, я работница за плату, я требую тот часъ же платы, то-есть похвалы себ и платы за любовь любовью. Иначе я никого не способна любить!

Она была въ припадк самаго искренняго самобичеванiя и, кончивъ, съ вызывающею ршимостью поглядла на старца.

— Это точь-въ-точь какъ разказывалъ мн, давно уже впрочемъ, одинъ докторъ, замтилъ старецъ. — Человкъ былъ уже пожилой и безспорно умный. Онъ говорилъ также откровенно какъ вы, хотя и шутя, но скорбно шутя;

я, говоритъ, люблю человчество, но дивлюсь на себя самого: чмъ больше я люблю человчество вообще, тмъ меньше я люб лю людей въ частности, то-есть порознь, какъ отдльныхъ лицъ. Въ мечтахъ я нердко, говоритъ, доходилъ до страстныхъ помысловъ о служенiи человчеству и можетъ-быть дйствительно пошелъ бы на крестъ за людей еслибъ это вдругъ какъ-нибудь потребовалось, а между тмъ я двухъ дней не въ состоянiи прожить ни съ кмъ въ одной комнат, о чемъ знаю изъ опыта. Чуть онъ близко отъ меня, и вотъ ужь его личность давитъ мое самолюбiе и стсняетъ мою свободу. Въ одн сутки я могу даже лучшаго человка возненавидть: одного за то что онъ долго стъ за обдомъ, другаго за то что у него насморкъ и онъ безпрерывно сморкается. Я, говоритъ, становлюсь врагомъ людей чуть чуть лишь т ко мн прикоснутся. За то всегда такъ происходило что чмъ боле я ненавидлъ людей въ частности, тмъ пламенне станови лась любовь моя къ человчеству вообще.

— Но что же длать? Что же въ такомъ случа длать? Тутъ надо въ отчаянiе придти?

— Нтъ, ибо и того довольно что вы о семъ сокрушаетесь.

Сдлайте что можете и сочтется вамъ. У васъ же много уже сдлано, ибо вы могли столь глубоко и искренно сознать себя сами! Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для того чтобы какъ теперь отъ меня лишь похвалу получить за вашу правдивость, то конечно ни до че го не дойдете въ подвигахъ дятельной любви;

такъ все и останется лишь въ мечтахъ вашихъ, и вся жизнь мелькнетъ какъ призракъ. Тутъ, понятно, и о будущей жизни забудете, и сами собой подъ конецъ какъ нибудь успокоитесь.

— Вы меня раздавили! Я теперь только, вотъ въ это мгновенiе, какъ вы говорили, поняла что я дйствительно ждала только вашей по хвалы моей искренности, когда вамъ разказывала о томъ что не выдержу неблагодарности. Вы мн подсказали меня, вы уловили меня и мн же объяснили меня!

— Взаправду вы говорите? Ну теперь посл такого вашего признанiя я врую что вы искренни и сердцемъ добры. Если не дойдете до счастiя, то всегда помните что вы на хорошей дорог и постарайтесь съ нея не сходить. Главное убгайте лжи, всякой лжи, лжи себ самой въ особенности. Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь въ нее каждый часъ, каждую минуту. Брезгливости убгайте тоже и къ другимъ и къ себ: то что вамъ кажется внутри себя сквернымъ, уже однимъ тмъ что вы это замтили въ себ очищается. Страха тоже убгайте, хотя страхъ есть лишь послдствiе всякой лжи. Не пугайтесь никогда собственнаго вашего малодушiя въ достиженiи любви, даже дурныхъ при этомъ по ступковъ вашихъ не пугайтесь очень. Жалю что не могу сказать вамъ ничего отрадне, ибо любовь дятельная сравнительно съ мечтательною есть дло жестокое и устрашающее. Любовь мечтательная жаждетъ под вига скораго, быстро удовлетворимаго и чтобы вс на него глядли.

Тутъ дйствительно доходитъ до того что даже и жизнь отдаютъ, только бы не продлилось долго, а поскорй совершилось, какъ бы на сцен, и чтобы вс глядли и хвалили. Любовь же дятельная — это работа и выдержка, а для иныхъ такъ пожалуй цлая наука. Но предрекаю что въ ту даже самую минуту когда вы будете съ ужасомъ смотрть на то что несмотря на вс ваши усилiя вы не только не подвинулись къ цли, но даже какъ бы отъ нея удалились, — въ ту самую минуту, предрекаю вамъ это, вы вдругъ и достигнете цли и узрите ясно надъ собою чудодйственную силу Господа, васъ все время любившаго и все время таинственно руководившаго. Простите что пробыть не могу съ вами доле, ждутъ меня. До свиданiя.

Дама плакала.

— Lise, Lise, благословите же ее, благословите! вдругъ вспорхну лась она вся.

— А ее и любить не стоитъ. Я видлъ какъ она все время шалила, шутливо произнесъ старецъ. — Вы зачмъ все время смялись надъ Алексемъ?

А Lise и вправду все время занималась этою продлкой. Она давно уже, еще съ прошлаго раза, замтила что Алеша ея конфузится и стара ется не смотрть на нее, и вотъ это ее ужасно стало забавлять. Она при стально ждала и ловила его взглядъ: не выдерживая упорно направлен наго на него взгляда, Алеша нтъ-нтъ и вдругъ невольно, непреодоли мою силой, взглядывалъ на нее самъ, и тотчасъ же она усмхалась тор жествующею улыбкой прямо ему въ глаза. Алеша конфузился и досадо валъ еще боле. Наконецъ совсмъ отъ нея отвернулся и спрятался за спину старца. Посл нсколькихъ минутъ онъ опять, влекомый тою же непреодолимою силой, повернулся посмотрть, глядятъ ли на него или нтъ, и увидлъ что Lise, совсмъ почти свсившись изъ креселъ, вы глядывала на него сбоку и ждала изо всхъ силъ когда онъ поглядитъ;

поймавъ же его взглядъ расхохоталась такъ что даже и старецъ не вы держалъ:

— Вы зачмъ его шалунья такъ стыдите?

Lise вдругъ совсмъ неожиданно покраснла, сверкнула глазками, лицо ея стало ужасно серiознымъ и она съ горячею, негодующею жало бой вдругъ заговорила скоро, нервно:

— А онъ зачмъ все забылъ? Онъ меня маленькую на рукахъ но силъ, мы играли съ нимъ. Вдь онъ меня читать ходилъ учить, вы это знаете? Онъ два года назадъ прощаясь говорилъ что никогда не забу детъ, что мы вчные друзья, вчные, вчные! И вотъ онъ вдругъ меня теперь боится, я его съмъ что ли? Чего онъ не хочетъ подойти, чего онъ не разговариваетъ? Зачмъ онъ къ намъ не хочетъ придти? Разв вы его не пускаете: вдь мы же знаемъ что онъ везд ходитъ. Мн не прилично его звать, онъ первый долженъ бы былъ припомнить коли не забылъ. Нтъ-съ, онъ теперь спасается! Вы что на него эту долгополую то ряску надли... Побжитъ, упадетъ...

И она вдругъ не выдержавъ закрыла лицо рукой и разсмялась ужасно, неудержимо, своимъ длиннымъ, нервнымъ, сотрясающимся и неслышнымъ смхомъ. Старецъ выслушалъ ее улыбаясь и съ нжностью благословилъ;

когда же она стала цловать его руку, то вдругъ прижала ее къ глазамъ своимъ и заплакала:

— Вы на меня не сердитесь, я дура, ничего не стою... и Алеша мо жетъ-быть правъ, очень правъ что не хочетъ къ такой смшной ходить.

— Непремнно пришлю его, ршилъ старецъ.

V.

Бди, бди!

Отсутствiе старца изъ кельи продолжалось минутъ около двадцати пяти. Было уже за половину перваго, а Дмитрiя едоровича, ради кото раго вс собрались, все еще не бывало. Но о немъ почти какъ бы и забы ли и когда старецъ вступилъ опять въ келью, то засталъ самый ожив ленный общiй разговоръ между своими гостями. Въ разговор участво вали прежде всего Иванъ едоровичъ и оба iеромонаха. Ввязывался и повидимому очень горячо въ разговоръ и Мiусовъ, но ему опять не вез ло;

онъ былъ видимо на второмъ план и ему даже мало отвчали, такъ что это новое обстоятельство лишь усилило все накоплявшуюся его раз дражительность. Дло въ томъ что онъ и прежде съ Иваномъ едоровичемъ нсколько пикировался въ познанiяхъ, и нкоторую не брежность его къ себ хладнокровно не выносилъ: "До сихъ поръ, по крайней мр, стоялъ на высот всего что есть передоваго въ Европ, а это новое поколнiе ршительно насъ игнорируетъ", думалъ онъ про себя. едоръ Павловичъ, который самъ далъ слово уссться на стул и замолчать, дйствительно нкоторое время молчалъ, но съ насмшливою улыбочкой слдилъ за своимъ сосдомъ Петромъ Александровичемъ и видимо радовался его раздражительности. Онъ давно уже собирался от платить ему кое за что и теперь не хотлъ упустить случая. Наконецъ не вытерплъ, нагнулся къ плечу сосда и вполголоса поддразнилъ его еще разъ:

— Вдь вы давеча почему не ушли посл "любезно то лобызаше" и согласились въ такой неприличной компанiи оставаться? А потому что чувствовали себя униженнымъ и оскорбленнымъ и остались чтобы для реваншу выставить умъ. Теперь ужь вы не уйдете пока имъ ума своего не выставите.

— Вы опять? Сейчасъ уйду напротивъ.

— Позже, позже всхъ отправитесь! кольнулъ еще разъ едоръ Павловичъ. Это было почти въ самый моментъ возвращенiя старца.

Споръ на одну минутку затихъ, но старецъ усвшись на прежнее мсто оглядлъ всхъ какъ бы привтливо вызывая продолжать. Алеша, изучившiй почти всякое выраженiе его лица, видлъ ясно что онъ ужас но утомленъ и себя пересиливаетъ. Въ послднее время болзни съ нимъ случались отъ истощенiя силъ обмороки. Почти такая же блдность какъ предъ обморокомъ распространялась и теперь по его ли цу, губы его поблли. Но онъ очевидно не хотлъ распустить собранiе;

казалось, онъ имлъ притомъ какую-то свою цль, — какую же? Алеша пристально слдилъ за нимъ.

— О любопытнйшей ихъ стать толкуемъ, произнесъ iеромонахъ Iосифъ, библiотекарь, обращаясь къ старцу и указывая на Ивана едоровича. — Новаго много выводятъ, да кажется идея-то о двухъ концахъ. По поводу вопроса о церковно-общественномъ суд и обшир ности его права отвтили журнальною статьей одному духовному лицу написавшему о вопрос семъ цлую книгу...

— Къ сожалнiю вашей статьи не читалъ, но о ней слышалъ, отвтилъ старецъ, пристально и зорко вглядываясь въ Ивана едоровича.

— Они стоятъ на любопытнйшей точк, продолжалъ отецъ библiотекарь, — повидимому совершенно отвергаютъ въ вопрос о цер ковно-общественномъ суд раздленiе церкви отъ государства.

— Это любопытно, но въ какомъ же смысл? спросилъ старецъ Ивана едоровича.

Тотъ наконецъ ему отвтилъ, но не свысока-учтиво, какъ боялся еще наканун Алеша, а скромно и сдержанно, съ видимою предупреди тельностью и повидимому безъ малйшей задней мысли.

— Я иду изъ положенiя что это смшенiе элементовъ, то-есть сущ ностей церкви и государства отдльно взятыхъ, будетъ конечно вчнымъ, несмотря на то что оно невозможно и что его никогда нельзя будетъ привести не только въ нормальное, но и въ сколько-нибудь со гласимое состоянiе, потому что ложь лежитъ въ самомъ основанiи дла.

Компромиссъ между государствомъ и церковью въ такихъ вопросахъ какъ, напримръ, о суд по моему въ совершенной и чистой сущности своей невозможенъ. Духовное лицо, которому я возражалъ, утверждаетъ что церковь занимаетъ точное и опредленное мсто въ государств. Я же возразилъ ему что напротивъ церковь должна заключать сама въ себ все государство, а не занимать въ немъ лишь нкоторый уголъ, и что если теперь это почему-нибудь невозможно, то, въ сущности вещей, несомннно должно быть поставлено прямою и главнйшею цлью всего дальнйшаго развитiя христiанскаго общества.

— Совершенно справедливо! твердо и нервно проговорилъ отецъ Паисiй, молчаливый и ученый iеромонахъ.

— Чистйшее ультрамонтанство! вскричалъ Мiусовъ въ нетерпнiи переложивъ ногу на ногу.

— Э, да у насъ и горъ-то нту! воскрикнулъ отецъ Iосифъ, и обра щаясь къ старцу продолжалъ: Они отвчаютъ между прочимъ на слдующiя "основныя и существенныя" положенiя своего противника, духовнаго лица, замтьте себ. Первое: что "ни одинъ общественный союзъ не можетъ и не долженъ присвоивать себ власть — распоря жаться гражданскими и политическими правами своихъ членовъ". Вто рое: что "уголовная и судно-гражданская власть не должна принадле жать церкви и не совмстима съ природой ея и какъ божественнаго установленiя, и какъ союза людей для религiозныхъ цлей", и наконецъ, втретьихъ: что "церковь есть царство не отъ мiра сего"....

— Недостойнйшая игра словъ для духовнаго лица! не вытерплъ и прервалъ опять отецъ Паисiй. — Я читалъ эту книгу на которую вы возражали, обратился онъ къ Ивану едоровичу, — и удивленъ былъ словами духовнаго лица что "церковь есть царство не отъ мiра сего". Ес ли не отъ мiра сего, то стало-быть и не можетъ быть на земл ея вовсе.

Въ святомъ Евангелiи слова: "не отъ мiра сего" не въ томъ смысл упот реблены. Играть такими словами невозможно. Господь нашъ Iисусъ Христосъ именно приходилъ установить церковь на земл. Царство не бесное разумется не отъ мiра сего, а въ неб, но въ него входятъ не иначе какъ чрезъ церковь, которая основана и установлена на земл. А потому свтскiе каламбуры въ этомъ смысл невозможны и недостойны.

Церковь же есть во истину царство, и опредлена царствовать и въ конц своемъ должна явиться какъ царство на всей земл несомннно, — на что имемъ обтованiе...

Онъ вдругъ умолкъ какъ бы сдержавъ себя. Иванъ едоровичъ, почтительно и внимательно его выслушавъ, съ чрезвычайнымъ спокойствiемъ, но попрежнему охотно и простодушно продолжалъ об ращаясь къ старцу:

— Вся мысль моей статьи въ томъ что въ древнiя времена, первыхъ трехъ вковъ христiанства, христiанство на земл являлось лишь церко вью и было лишь церковь. Когда же римское языческое государство воз желало стать христiанскимъ, то непремнно случилось такъ что ставъ христiанскимъ оно лишь включило въ себя церковь, но само продолжало оставаться государствомъ языческимъ попрежнему, въ чрезвычайно многихъ своихъ отправленiяхъ. Въ сущности такъ несомннно и должно было произойти. Но въ Рим, какъ въ государств, слишкомъ многое осталось отъ цивилизацiи и мудрости языческой, какъ напримръ самыя даже цли и основы государства. Христова же церковь, вступивъ въ го сударство, безъ сомннiя не могла уступить ничего изъ своихъ основъ, отъ того камня на которомъ стояла она, и могла лишь преслдовать не иначе какъ свои цли, разъ твердо поставленныя и указанныя ей са мимъ Господомъ, между прочимъ: обратить весь мiръ, а стало-быть и все древнее языческое государство въ церковь. Такимъ образомъ (то-есть въ цляхъ будущаго) не церковь должна искать себ опредленнаго мста въ государств, какъ "всякiй общественный союзъ" или какъ "союзъ лю дей для религiозныхъ цлей" (какъ выражается о церкви авторъ которо му возражаю), а напротивъ всякое земное государство должно бы въ послдствiи обратиться въ церковь вполн, и стать ничмъ инымъ какъ лишь церковью и уже отклонивъ всякiя несходныя съ церковными свои цли. Все же это ничмъ не унизитъ его, не отниметъ ни чести, ни сла вы его, какъ великаго государства, ни славы властителей его, а лишь поставитъ его съ ложной, еще языческой и ошибочной дороги на пра вильную и истинную дорогу, единственно ведущую къ вчнымъ цлямъ.

Вотъ почему авторъ книги объ Основахъ Церковно-Общественнаго Суда судилъ бы правильно, еслибъ изыскивая и предлагая эти основы смотрлъ бы на нихъ какъ на временный, необходимый еще въ наше гршное и незавершившееся время компромиссъ, но не боле. Но чуть лишь сочинитель этихъ основъ осмливается объявлять что основы, ко торыя предлагаетъ онъ теперь и часть которыхъ перечислилъ сейчасъ отецъ Iосифъ, — суть основы незыблемыя, стихiйныя и вковчныя, то уже прямо идетъ противъ церкви и святаго, вковчнаго и незыблемаго предназначенiя ея. Вотъ вся моя статья, полный ея конспектъ.

— То-есть въ двухъ словахъ, упирая на каждое слово, проговорилъ опять отецъ Паисiй: — по инымъ теорiямъ, слишкомъ выяснившимся въ нашъ девятнадцатый вкъ, церковь должна перерождаться въ государ ство, такъ какъ бы изъ низшаго въ высшiй видъ, чтобы затмъ въ немъ исчезнуть, уступивъ наук, духу времени и цивилизацiи. Если же не хо четъ того и сопротивляется, то отводится ей въ государств за то какъ бы нкоторый лишь уголъ да и то подъ надзоромъ, — и это повсемстно въ наше время въ современныхъ европейскихъ земляхъ. По русскому же пониманiю и упованiю надо чтобы не церковь перерождалась въ госу дарство, какъ изъ низшаго въ высшiй типъ, а напротивъ государство должно кончить тмъ чтобъ сподобиться стать единственно лишь церко вью и ничмъ инымъ боле. Сiе и бди, бди!

— Ну-съ, признаюсь, вы меня теперь нсколько ободрили, усмхнулся Мiусовъ, переложивъ опять ногу на ногу. — Сколько я по нимаю это стало-быть осуществленiе какого-то идеала, безконечно дале каго, во второмъ пришествiи. Это какъ угодно. Прекрасная утопическая мечта объ исчезновенiи войнъ, дипломатовъ, банковъ и проч. Что-то даже похожее на соцiализмъ. А то я думалъ что все это серiозно, и что церковь теперь, напримръ, будетъ судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй такъ и смертную казнь.

— Да еслибъ и теперь былъ одинъ лишь церковно-общественный судъ, то и теперь бы церковь не посылала на каторгу или на смертную казнь. Преступленiе и взглядъ на него должны бы были несомннно то гда измниться, конечно мало-по-малу, не вдругъ и не сейчасъ, но одна ко довольно скоро.... спокойно и не смигнувъ глазомъ произнесъ Иванъ едоровичъ.

— Вы серiозно? пристально глянулъ на него Мiусовъ.

— Еслибы все стало церковью, то церковь отлучала бы отъ себя преступнаго и непослушнаго, а не рубила бы тогда головъ, продолжалъ Иванъ едоровичъ. — Я васъ спрашиваю куда бы пошелъ отлученный?

Вдь тогда онъ долженъ былъ бы не только отъ людей какъ теперь, но и отъ Христа уйти. Вдь онъ своимъ преступленiемъ возсталъ бы не толь ко на людей, но и на церковь Христову. Это и теперь конечно такъ въ строгомъ смысл, но все-таки не объявлено, и совсть ныншняго пре ступника весьма и весьма часто вступаетъ съ собою въ сдлки: "Укралъ дескать, но не на церковь иду, Христу не врагъ", вотъ что говоритъ себ ныншнiй преступникъ сплошь да рядомъ, ну а тогда когда церковь станетъ на мсто государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разв съ отрицанiемъ всей церкви на всей земл: "Вс дескать ошибают ся, вс уклонились, вс ложная церковь, я одинъ убiйца и воръ — спра ведливая христiанская церковь." Это вдь очень трудно себ сказать, требуетъ условiй огромныхъ, обстоятельствъ не часто бывающихъ. Те перь съ другой стороны возьмите взглядъ самой церкви на преступленiе:

разв не долженъ онъ измниться противъ теперешняго, почти языче скаго, и изъ механическаго отсченiя зараженнаго члена, какъ длается нын для охраненiя общества, преобразиться, и уже вполн и не ложно, въ идею о возрожденiи вновь человка, о воскресенiи его и спасенiи его....

— То-есть что же это такое? Я опять перестаю понимать, перебилъ Мiусовъ, — опять какая-то мечта. Что-то безформенное, да и понять нельзя. Какъ это отлученiе, что за отлученiе? Я подозрваю, вы просто потшаетесь, Иванъ едоровичъ.

— Да вдь по настоящему то же самое и теперь, заговорилъ вдругъ старецъ и вс разомъ къ нему обратились;

— вдь еслибы теперь не бы ло Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу въ злодйств и даже кары за него потомъ, то-есть кары настоящей, не ме ханической, какъ они сказали сейчасъ, и которая лишь раздражаетъ въ большинств случаевъ сердце, а настоящей кары, единственной дйствительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заклю чающейся въ сознанiи собственной совсти.

— Какъ же такъ, позвольте узнать? съ живйшимъ любопытствомъ спросилъ Мiусовъ.

— Это вотъ какъ, началъ старецъ. Вс эти ссылки въ работы, а прежде съ битьемъ, никого не исправляютъ, а главное почти никакого преступника и не устрашаютъ, и число преступленiй не только не уменьшается, а чмъ дале, тмъ боле наростаетъ. Вдь вы съ этимъ должны же согласиться. И выходитъ что общество такимъ образомъ совсмъ не охранено, ибо хоть и отскается вредный членъ механически и ссылается далеко, съ глазъ долой, но на его мсто тотчасъ же появля ется другой преступникъ, а можетъ и два другiе. Если что и охраняетъ общество даже въ наше время, и даже самого преступника исправляетъ и въ другаго человка перерождаетъ, то это опять-таки единственно лишь законъ Христовъ, сказывающiйся въ сознанiи собственной совсти.

Только сознавъ свою вину какъ сынъ Христова общества, то-есть церк ви, онъ сознаетъ и вину свою предъ самимъ обществомъ, то-есть предъ церковью. Такимъ образомъ, предъ одною только церковью современный преступникъ и способенъ сознать вину свою, а не то что предъ государ ствомъ. Вотъ еслибы судъ принадлежалъ обществу какъ церкви, тогда бы оно знало кого воротить изъ отлученiя и опять прiобщить къ себ.

Теперь же церковь не имя никакого дятельнаго суда, а имя лишь возможность одного нравственнаго осужденiя, отъ дятельной кары преступника и сама удаляется. Не отлучаетъ она его отъ себя, а лишь не оставляетъ его отеческимъ назиданiемъ. Мало того, даже старается сохранить съ преступникомъ все христiанское церковное общенiе: до пускаетъ его къ церковнымъ службамъ, къ святымъ дарамъ, даетъ ему подаянiе и обращается съ нимъ боле какъ съ плненнымъ чмъ какъ съ виновнымъ. И что было бы съ преступникомъ, о Господи! еслибъ и христiанское общество, то-есть церковь, отвергло его подобно тому какъ отвергаетъ и отскаетъ его гражданскiй законъ? Что было бы еслибъ и церковь карала его своимъ отлученiемъ тотчасъ же и каждый разъ во слдъ кары государственнаго закона? Да выше не могло бы и быть отчаянiя, по крайней мр для преступника русскаго, ибо русскiе пре ступники еще вруютъ. А впрочемъ кто знаетъ: можетъ-быть случилось бы тогда страшное дло, — произошла бы можетъ-быть потеря вры въ отчаянномъ сердц преступника, и тогда что? Но церковь, какъ мать нжная и любящая, отъ дятельной кары сама устраняется, такъ какъ и безъ ея кары слишкомъ больно наказанъ виновный государственнымъ судомъ, и надо же его хоть кому-нибудь пожалть. Главное же потому устраняется что судъ церкви есть судъ единственно вмщающiй въ себ истину и ни съ какимъ инымъ судомъ, вслдствiе сего существенно и нравственно сочетаться даже и въ компромиссъ временный не можетъ.

Тутъ нельзя уже въ сдлки вступать. Иностранный преступникъ, гово рятъ, рдко раскаивается, ибо самыя даже современныя ученiя утвер ждаютъ его въ мысли что преступленiе его не есть преступленiе, а лишь возстанiе противъ несправедливо угнетающей силы. Общество отскаетъ его отъ себя вполн механически торжествующею надъ нимъ силой, и сопровождаетъ отлученiе это ненавистью (такъ по крайней мр они сами о себ, въ Европ, повствуютъ), — ненавистью и полнйшимъ къ дальнйшей судьб его, какъ брата своего, равнодушiемъ и забвенiемъ. Такимъ образомъ все происходитъ безъ малйшаго сожалнiя церковнаго, ибо во многихъ случаяхъ тамъ церк вей уже и нтъ вовсе, а остались лишь церковники и великолпныя зданiя церквей, сами же церкви давно уже стремятся тамъ къ переходу изъ низшаго вида, какъ церковь, въ высшiй видъ, какъ государство, что бы въ немъ совершенно исчезнуть. Такъ кажется по крайней мр въ лютеранскихъ земляхъ. Въ Рим же такъ ужь тысячу лтъ вмсто церк ви провозглашено государство. А потому самъ преступникъ членомъ церкви ужь и не сознаетъ себя и, отлученный, пребываетъ въ отчаянiи.

Если же возвращается въ общество, то нердко съ такою ненавистью что самое общество какъ бы уже само отлучаетъ отъ себя. Чмъ это кончится, можете сами разсудить. Во многихъ случаяхъ казалось бы и у насъ то же;

но въ томъ и дло что кром установленныхъ судовъ есть у насъ сверхъ того еще и церковь, которая никогда не теряетъ общенiя съ преступникомъ, какъ съ милымъ и все еще дорогимъ сыномъ своимъ, а сверхъ того есть и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и судъ церкви, теперь хотя и не дятельный, но все же живущiй для будущаго, хотя бы въ мечт, да и преступникомъ самимъ несомннно, инстинктомъ души его, признаваемый. Справедливо и то что было здсь сейчасъ ска зано что еслибы дйствительно наступилъ судъ церкви, и во всей своей сил, то-есть еслибы все общество обратилось лишь въ церковь, то не только судъ церкви повлiялъ бы на исправленiе преступника такъ какъ никогда не влiяетъ нын, но можетъ-быть и вправду самыя преступленiя уменьшились бы въ невроятную долю. Да и церковь, сомннiя нтъ, понимала бы будущаго преступника и будущее преступленiе во многихъ случаяхъ совсмъ иначе чмъ нын, и сумла бы возвратить отлученна го, предупредить замышляющаго и возродить падшаго. Правда, усмхнулся старецъ, теперь общество христiанское пока еще само не готово и стоитъ лишь на семи праведникахъ;

но такъ какъ они не оскудваютъ, то и пребываетъ все же незыблемо, въ ожиданiи своего полнаго преображенiя изъ общества, какъ союза почти еще языческаго, во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сiе и бди, бди, хотя бы и въ конц вковъ, ибо лишь сему предназначено совершиться!

И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна временъ и сро ковъ въ мудрости Божiей, въ предвиднiи Его и въ любви Его. И что по разчету человческому можетъ-быть еще и весьма отдаленно, то по предопредленiю Божьему можетъ-быть уже стоитъ наканун своего появленiя, при дверяхъ. Сiе послднее бди, бди.

— Бди! бди! благоговйно и сурово подтвердилъ отецъ Паисiй.

— Странно, въ высшей степени странно! произнесъ Мiусовъ и не то что съ горячностью, а какъ бы съ затаеннымъ какимъ-то негодо ванiемъ.

— Что же кажется вамъ столь страннымъ? осторожно освдомился отецъ Iосифъ.

— Да что же это въ самомъ дл такое? воскликнулъ Мiусовъ какъ бы вдругъ прорвавшись: — устраняется на земл государство, а церковь возводится на степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это архи-ультрамонтанство! Это пап Григорiю Седьмому не мерещилось!

— Совершенно обратно изволите понимать! строго проговорилъ отецъ Паисiй, — не церковь обращается въ государство, поймите это.

То Римъ и его мечта. То третье дiаволово искушенiе! А напротивъ госу дарство обращается въ церковь, восходитъ до церкви и становится цер ковью на всей земл, — что совершенно уже противоположно и ультра монтанству, и Риму, и вашему толкованiю, и есть лишь великое предназначенiе православiя на земл. Отъ Востока звзда сiя возсiяетъ.

Мiусовъ внушительно помолчалъ. Вся фигура его выразила собою необыкновенное собственное достоинство. Свысока снисходительная улыбка показалась на его губахъ. Алеша слдилъ за всмъ съ сильно бьющимся сердцемъ. Весь этотъ разговоръ взволновалъ его до основанiя.

Онъ случайно взглянулъ на Ракитина;

тотъ стоялъ неподвижно на сво емъ прежнемъ мст у двери, внимательно вслушиваясь и всматриваясь, хотя и опустивъ глаза. Но по оживленному румянцу на его щекахъ Алеша догадался что и Ракитинъ взволнованъ кажется не меньше его;

Алеша зналъ чмъ онъ взволнованъ.

— Позвольте мн сообщить вамъ одинъ маленькiй анекдотъ, госпо да, внушительно и съ какимъ-то особенно осанистымъ видомъ прогово рилъ вдругъ Мiусовъ. — Въ Париж, уже нсколько лтъ тому, вскор посл декабрьскаго переворота, мн пришлось однажды, длая по зна комству визитъ одному очень-очень важному и управляющему тогда ли цу, повстрчать у него одного прелюбопытнйшаго господина. Былъ этотъ индивидуумъ не то что сыщикомъ, а въ род управляющаго цлою командой политическихъ сыщиковъ, — въ своемъ род довольно влiятельная должность. Придравшись къ случаю я, изъ чрезвычайнаго любопытства, разговорился съ нимъ;

а такъ какъ онъ принятъ былъ не по знакомству, а какъ подчиненный чиновникъ пришедшiй съ извстнаго рода рапортомъ, то, видя съ своей стороны какъ я принятъ у его начальника, онъ удостоилъ меня нкоторою откровенностiю, — ну разумется въ извстной степени, то-есть скоре былъ вжливъ чмъ откровененъ, именно какъ Французы умютъ быть вжливыми, тмъ боле что видлъ во мн иностранца. Но я его очень понялъ. Тема шла о соцiалистахъ-революцiонерахъ, которыхъ тогда между прочимъ преслдовали. Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнйшее замчанiе, которое у этого господчика вдругъ вырва лось: "мы, сказалъ онъ, собственно этихъ всхъ соцiалистовъ — анархи стовъ, безбожниковъ и революцiонеровъ, не очень-то и опасаемся;

мы за ними слдимъ и ходы ихъ намъ извстны. Но есть изъ нихъ, хотя и не много, нсколько особенныхъ людей: это въ Бога врующiе и христiане, а въ то же время и соцiалисты. Вотъ этихъ-то мы больше всхъ опасаем ся, это страшный народъ! Соцiалистъ-христiанинъ страшне соцiалиста безбожника." Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у васъ господа они мн какъ-то вдругъ припомнились...

— То-есть вы ихъ прикладываете къ намъ и въ насъ видите соцiалистовъ? прямо и безъ обиняковъ спросилъ отецъ Паисiй. Но пре жде чмъ Петръ Александровичъ сообразилъ дать отвтъ, отворилась дверь и вошелъ столь опоздавшiй Дмитрiй едоровичъ. Его и вправду какъ бы перестали ждать, и внезапное появленiе его произвело, въ первый моментъ, даже нкоторое удивленiе.

VI.

Зачмъ живетъ такой человкъ!

Дмитрiй едоровичъ, двадцативосьмилтнiй молодой человкъ, средняго роста и прiятнаго лица, казался однакоже гораздо старе сво ихъ лтъ. Былъ онъ мускулистъ и въ немъ можно было угадывать зна чительную физическую силу, тмъ не мене въ лиц его выражалось какъ бы нчто болзненное. Лицо его было худощаво, щеки ввалились, цвтъ же ихъ отливалъ какою-то нездоровою желтизной. Довольно большiе темные глаза на выкат смотрли, хотя повидимому и съ твер дымъ упорствомъ, но какъ-то неопредленно. Даже когда онъ волновал ся и говорилъ съ раздраженiемъ, взглядъ его какъ бы не повиновался его внутреннему настроенiю и выражалъ что-то другое, иногда совсмъ не соотвтствующее настоящей минут. "Трудно узнать о чемъ онъ ду маетъ", отзывались иной разъ разговаривавшiе съ нимъ. Иные видвшiе въ его глазахъ что-то задумчивое и угрюмое, случалось, вдругъ поража лись внезапнымъ смхомъ его, свидтельствовавшимъ о веселыхъ и иг ривыхъ мысляхъ бывшихъ въ немъ именно въ то время когда онъ смотрлъ съ такою угрюмостью. Впрочемъ нкоторая болзненность его лица въ настоящую минуту могла быть понятна: вс знали или слышали о чрезвычайно тревожной и "кутящей" жизни которой онъ именно въ послднее время у насъ предавался, равно какъ всмъ извстно было и то необычайное раздраженiе до котораго онъ достигъ въ ссорахъ со сво имъ отцомъ изъ-за спорныхъ денегъ. По городу ходило уже объ этомъ нсколько анекдотовъ. Правда что онъ и отъ природы былъ раздражи теленъ, "ума отрывистаго и неправильнаго", какъ характерно выразился о немъ у насъ нашъ мировой судья Семенъ Ивановичъ Качальниковъ въ одномъ собранiи. Вошелъ онъ безукоризненно и щегольски одтый, въ застегнутомъ сюртук, въ черныхъ перчаткахъ и съ цилиндромъ въ ру кахъ. Какъ военный недавно въ отставк, онъ носилъ усы и брилъ пока бороду. Темнорусые волосы его были коротко обстрижены и зачесаны какъ-то височками впередъ. Шагалъ онъ ршительно, широко, по фрунтовому. На мгновенiе остановился онъ на порог, и окинувъ всхъ взглядомъ, прямо направился къ старцу, угадавъ въ немъ хозяина. Онъ глубоко поклонился ему и попросилъ благословенiя. Старецъ привставъ благословилъ его;

Дмитрiй едоровичъ почтительно поцловалъ его ру ку и съ необыкновеннымъ волненiемъ, почти съ раздраженiемъ произ несъ:

— Простите великодушно за то что заставилъ столько ждать. Но слуга Смердяковъ, посланный батюшкою, на настойчивый мой вопросъ о времени, отвтилъ мн два раза самымъ ршительнымъ тономъ что на значено въ часъ. Теперь я вдругъ узнаю...

— Не безпокойтесь, перебилъ старецъ, — ничего, нсколько замшкались, не бда...

— Чрезвычайно вамъ благодаренъ и мене не могъ ожидать отъ вашей доброты. Отрзавъ это Дмитрiй едоровичъ еще разъ поклонился, затмъ вдругъ обернувшись въ сторону своего "батюшки", сдлалъ и тому такой же почтительный и глубокiй поклонъ. Видно было что онъ обдумалъ этотъ поклонъ заране, и надумалъ его искренно, почтя своею обязанностью выразить тмъ свою почтительность и добрыя намренiя.

едоръ Павловичъ, хоть и застигнутый врасплохъ, тотчасъ по своему нашелся: въ отвтъ на поклонъ Дмитрiя едоровича онъ вскочилъ съ креселъ и отвтилъ сыну точно такимъ же глубокимъ поклономъ. Лицо его сдлалось вдругъ важно и внушительно, что придало ему однако ршительно злой видъ. Затмъ молча общимъ поклономъ откланявшись всмъ бывшимъ въ комнат, Дмитрiй едоровичъ своими большими и ршительными шагами подошелъ къ окну, услся на единственный оставшiйся стулъ неподалеку отъ отца Паисiя и, весь выдвинувшись впередъ на стул, тотчасъ приготовился слушать продолженiе имъ пре рваннаго разговора.

Появленiе Дмитрiя едоровича заняло не боле какихъ-нибудь двухъ минутъ и разговоръ не могъ не возобновиться. Но на этотъ разъ на настойчивый и почти раздражительный вопросъ отца Паисiя Петръ Александровичъ не почелъ нужнымъ отвтить.

— Позвольте мн эту тему отклонить, произнесъ онъ съ нкоторою свтскою небрежностью. — Тема эта къ тому же мудреная. Вотъ Иванъ едоровичъ на насъ усмхается: должно-быть у него есть что-нибудь любопытное и на этотъ случай. Вотъ его спросите.

— Ничего особеннаго кром маленькаго замчанiя, тотчасъ же отвтилъ Иванъ едоровичъ, — о томъ что вообще европейскiй либера лизмъ, и даже нашъ русскiй либеральный дилеттантизмъ, часто и давно уже смшиваетъ конечные результаты соцiализма съ христiанскими.

Этотъ дикiй выводъ конечно характерная черта. Впрочемъ соцiализмъ съ христiанствомъ смшиваютъ, какъ оказывается, не одни либералы и дилеттанты, а вмст съ ними, во многихъ случаяхъ, и жандармы, то есть заграничные разумется. Вашъ парижскiй анекдотъ довольно ха рактеренъ, Петръ Александровичъ.

— Вообще эту тему я опять прошу позволенiя оставить, повторилъ Петръ Александровичъ, — а вмсто того я вамъ разкажу господа дру гой анекдотъ о самомъ Иван едорович, интереснйшiй и характернйшiй. Не дале какъ дней пять тому назадъ, въ одномъ здшнемъ по преимуществу дамскомъ обществ, онъ торжественно зая вилъ въ спор что на всей земл нтъ ршительно ничего такого что бы заставляло людей любить себ подобныхъ, что такого закона природы:

чтобы человкъ любилъ человчество — не существуетъ вовсе, и что если есть и была до сихъ поръ любовь на земл, то не отъ закона естест веннаго, а единственно потому что люди вровали въ свое безсмертiе.

Иванъ едоровичъ прибавилъ при этомъ въ скобкахъ что въ этомъ-то и состоитъ весь законъ естественный, такъ что уничтожьте въ человчеств вру въ свое безсмертiе, въ немъ тотчасъ же изсякнетъ не только любовь, но и всякая живая сила чтобы продолжать мiровую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будетъ безнравственнаго, все бу детъ позволено, даже антропофагiя. Но и этого мало: онъ закончилъ утвержденiемъ что для каждаго частнаго лица, напримръ какъ бы мы теперь, не врующаго ни въ Бога ни въ безсмертiе свое, нравственный законъ природы долженъ немедленно измниться въ полную противоположность прежнему, религiозному, и что эгоизмъ даже до злодйства не только долженъ быть дозволенъ человку, но даже признанъ необходимымъ, самымъ разумнымъ и чуть ли не благороднйшимъ исходомъ въ его положенiи. По такому парадоксу можете заключить, господа, и о всемъ остальномъ что изволитъ провозглашать и что намренъ еще можетъ-быть провозгласить нашъ милый эксцентрикъ и парадоксалистъ Иванъ едоровичъ.

— Позвольте, неожиданно крикнулъ вдругъ Дмитрiй едоровичъ, — чтобы не ослышаться: "Злодйство не только должно быть дозволено, но даже признано самымъ необходимымъ и самымъ умнымъ выходомъ изъ положенiя всякаго безбожника!" Такъ или не такъ?

— Точно такъ, сказалъ отецъ Паисiй.

— Запомню.

Произнеся это Дмитрiй едоровичъ также внезапно умолкъ какъ внезапно влетлъ въ разговоръ. Вс посмотрли на него съ любопытст вомъ.

— Неужели вы дйствительно такого убжденiя о послдствiяхъ изсякновенiя у людей вры въ безсмертiе души ихъ? спросилъ вдругъ старецъ Ивана едоровича.

— Да, я это утверждалъ. Нтъ добродтели если нтъ безсмертiя.

— Блаженны вы коли такъ вруете, или уже очень несчастны!

— Почему несчастенъ? улыбнулся Иванъ едоровичъ.

— Потому что по всей вроятности не вруете сами ни въ безсмертiе вашей души, ни даже въ то что написали о церкви и о цер ковномъ вопрос.

— Можетъ-быть вы правы!... Но все же я и не совсмъ шутилъ....

вдругъ странно признался, впрочемъ быстро покраснвъ Иванъ едоровичъ.

— Не совсмъ шутили, это истинно. Идея эта еще не ршена въ вашемъ сердц и мучаетъ его. Но и мученикъ любитъ иногда забавлять ся своимъ отчаянiемъ, какъ бы тоже отъ отчаянiя. Пока съ отчаянiя и вы забавляетесь — и журнальными статьями, и свтскими спорами, сами не вруя своей дiалектик и съ болью сердца усмхаясь ей про себя....

Въ васъ этотъ вопросъ не ршенъ, и въ этомъ ваше великое горе, ибо настоятельно требуетъ разршенiя....

— А можетъ ли быть онъ во мн ршенъ? Ршенъ въ сторону по ложительную? продолжалъ странно спрашивать Иванъ едоровичъ, все съ какою-то необъяснимою улыбкой смотря на старца.

— Если не можетъ ршиться въ положительную, то никогда не ршится и въ отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца;

и въ этомъ вся мука его. Но благодарите Творца что далъ вамъ сердце высшее, способное такою мукой мучиться "горняя мудрствовати и гор нихъ искати, наше бо жительство на небесхъ есть". Дай вамъ Богъ, чтобы ршенiе сердца вашего постигло васъ еще на земл, и да благо словитъ Богъ пути ваши!

Старецъ поднялъ руку и хотлъ было съ мста перекрестить Ивана едоровича. Но тотъ вдругъ всталъ со стула, подошелъ къ нему, при нялъ его благословенiе и, поцловавъ его руку, вернулся молча на свое мсто. Видъ его былъ твердъ и серiозенъ. Поступокъ этотъ, да и весь предыдущiй, неожиданный отъ Ивана едоровича, разговоръ со стар цемъ какъ-то всхъ поразили своею загадочностью и даже какою-то торжественностью, такъ что вс на минуту было примолкли, а въ лиц Алеши выразился почти испугъ. Но Мiусовъ вдругъ вскинулъ плечами и въ ту же минуту едоръ Павловичъ вскочилъ со стула.

— Божественный и святйшiй старецъ! вскричалъ онъ указывая на Ивана едоровича: — Это мой сынъ, плоть отъ плоти моея, любимйшая плоть моя! Это мой почтительнйшiй, такъ-сказать, Карлъ Моръ, а вотъ этотъ сейчасъ вошедшiй сынъ, Дмитрiй едоровичъ, и противъ котораго у васъ управы ищу, — это ужъ непочтительнйшiй Францъ Моръ, — оба изъ Разбойниковъ Шиллера, а я, я самъ въ такомъ случа ужь Regierender Graf von Moor! 6 Разсудите и спасите! Нуждаемся не только въ молитвахъ, но и въ пророчествахъ вашихъ.

— Говорите безъ юродства и не начинайте оскорбленiемъ домаш нихъ вашихъ, отвтилъ старецъ слабымъ изнеможеннымъ голосомъ.

Онъ видимо уставалъ, чмъ дале, тмъ боле, и примтно лишался силъ.

— Недостойная комедiя, которую я предчувствовалъ еще идя сюда!

воскликнулъ Дмитрiй едоровичъ въ негодованiи и тоже вскочивъ съ мста. — Простите, преподобный отецъ, обратился онъ къ старцу, — я человкъ необразованный и даже не знаю какъ васъ именовать, но васъ обманули, а вы слишкомъ были добры, позволивъ намъ у васъ съхаться.

Батюшк нуженъ лишь скандалъ, для чего — это ужь его разчетъ.

У него всегда свой разчетъ. Но кажется я теперь знаю для чего....

— Обвиняютъ меня вс, вс они! кричалъ въ свою очередь едоръ Павловичъ, — вотъ и Петръ Александровичъ обвиняетъ. Обвиняли, Петръ Александровичъ, обвиняли! обернулся онъ вдругъ къ Мiусову, хотя тотъ и не думалъ перебивать его. Обвиняютъ въ томъ что я дтскiя деньги за сапогъ спряталъ и взялъ башъ-на-башъ;

но позвольте, разв не существуетъ суда? Тамъ вамъ сочтутъ, Дмитрiй едоровичъ, по самымъ же распискамъ вашимъ, письмамъ и договорамъ, сколько у васъ было, сколько вы истребили и сколько у васъ остается! Отчего Петръ Александровичъ уклоняется произнести сужденiе? Дмитрiй едоровичъ ему не чужой. Оттого что вс на меня, а Дмитрiй едоровичъ въ итог еще мн же долженъ, да не сколько-нибудь, а нсколько тысячъ-съ, на что имю вс документы! Вдь городъ трещитъ и гремитъ отъ его кутежей! А тамъ гд онъ прежде служилъ, тамъ по тысяч и по дв за обольщенiе честныхъ двицъ платилъ;

это, Дмитрiй едоровичъ, намъ извстно-съ, въ самыхъ секретныхъ подробностяхъ, и я докажу-съ....

Святйшiй отецъ, врите ли: влюбилъ въ себя благороднйшую изъ двицъ, хорошаго дома, съ состоянiемъ, дочь прежняго начальника своего, храбраго полковника, заслуженнаго, имвшаго Анну съ мечами на ше, компрометтировалъ двушку предложенiемъ руки, теперь она здсь, теперь она сирота, его невста, а онъ, на глазахъ ея, къ одной здшней обольстительниц ходитъ. Но хоть обольстительница эта и жила такъ-сказать въ гражданскомъ брак съ однимъ почтеннымъ человкомъ, но характера независимаго, крпость неприступная для всхъ, все равно что жена законная, ибо добродтельна, — да-съ! отцы святые, она добродтельна! А Дмитрiй едоровичъ хочетъ эту крпость золотымъ ключомъ отпереть, для чего онъ теперь надо мной и куражится, хочетъ съ меня денегъ сорвать а пока ужь тысячи на эту обольстительницу просорилъ;

на то и деньги занимаетъ безпрерывно, и между прочимъ у кого какъ вы думаете? Сказать аль нтъ Митя?

— Молчать! закричалъ Дмитрiй едоровичъ, подождите пока я выйду, а при мн не смйте марать благороднйшую двицу... Ужь одно то что вы о ней осмливаетесь заикнуться позоръ для нея... Не позволю!

Онъ задыхался.

— Митя! Митя! слабонервно и выдавливая изъ себя слезы вскричалъ едоръ Павловичъ, — а родительское-то благословенiе на что? А ну прокляну, что тогда будетъ?

— Безстыдникъ и притворщикъ! неистово рявкнулъ Дмитрiй едоровичъ.

— Это онъ отца, отца! Что же съ прочими? Господа, представьте себ: есть здсь бдный, но почтенный человкъ, отставной капитанъ, былъ въ несчастьи, отставленъ отъ службы, но не гласно, не по суду, сохранивъ всю свою честь, многочисленнымъ семействомъ обремененъ.

А три недли тому нашъ Дмитрiй едоровичъ въ трактир схватилъ его за бороду, вытащилъ за эту самую бороду на улицу и на улиц всенародно избилъ, и все за то что тотъ состоитъ негласнымъ повреннымъ по одному моему длишку.

— Ложь все это! Снаружи правда, внутри ложь! весь въ гнв дрожалъ Дмитрiй едоровичъ. Батюшка! Я свои поступки не оправды ваю;

да, всенародно признаюсь: я поступилъ какъ зврь съ этимъ капи таномъ и теперь сожалю и собой гнушаюсь за зврскiй гнвъ, но этотъ вашъ капитанъ, вашъ повренный, пошелъ вотъ къ этой самой госпож, о которой вы выражаетесь что она обольстительница и сталъ ей предла гать отъ вашего имени чтобъ она взяла имющiеся у васъ мои векселя и подала на меня, чтобы по этимъ векселямъ меня засадить если я ужь слишкомъ буду приставать къ вамъ въ разчетахъ по имуществу. Вы же теперь меня упрекаете тмъ что я имю слабость къ этой госпож, тогда какъ сами же учили ее заманить меня! Вдь она прямо въ глаза разка зываетъ, сама мн разказывала, надъ вами смясь! Засадить же вы меня хотите только потому что меня къ ней же ревнуете, потому что сами вы приступать начали къ этой женщин со своею любовью и мн это опять таки все извстно, и опять-таки она смялась, слышите — смясь надъ вами пересказывала. Такъ вотъ вамъ, святые люди, этотъ человкъ, этотъ упрекающiй развратнаго сына отецъ! Господа свидтели, прости те гнвъ мой, но я предчувствовалъ что этотъ коварный старикъ со звалъ всхъ васъ сюда на скандалъ. Я пошелъ съ тмъ чтобы простить еслибъ онъ протянулъ мн руку, простить и прощенiя просить! Но такъ какъ онъ оскорбилъ сiю минуту не только меня, но и благороднйшую двицу, которой даже имени не смю произнести всуе изъ благоговнiя къ ней, то и ршился обнаружить всю его игру публично, хотя бы онъ и отецъ мой!...

Онъ не могъ боле продолжать. Глаза его сверкали, онъ дышалъ трудно. Но и вс въ кельи были взволнованы. Вс кром старца съ безпокойствомъ встали со своихъ мстъ. Отцы iеромонахи смотрли сурово, но ждали однако воли старца. Тотъ же сидлъ совсмъ уже блдный, но не отъ волненiя, а отъ болзненнаго безсилiя. Умоляющая улыбка свтилась на губахъ его;

онъ изрдка подымалъ руку какъ бы желая остановить бснующихся и ужь конечно одного жеста его было бы достаточно чтобы сцена была прекращена;

но онъ самъ какъ-будто чего-то еще выжидалъ и пристально приглядывался какъ бы желая что то еще понять, какъ бы еще не уяснивъ себ чего-то. Наконецъ Петръ Александровичъ Мiусовъ окончательно почувствовалъ себя униженнымъ и опозореннымъ.

— Въ происшедшемъ скандал мы вс виноваты! горячо проговорилъ онъ, — но я все же вдь не предчувствовалъ идя сюда, хотя и зналъ съ кмъ имю дло... Это надо кончить сейчасъ же! Ваше преподобiе, поврьте что я всхъ обнаруженныхъ здсь подробностей въ точности не зналъ, не хотлъ имъ врить и только теперь въ первый разъ узнаю... Отецъ ревнуетъ сына къ сквернаго поведенiя женщин и самъ съ этою же тварью сговаривается засадить сына въ тюрьму... И вотъ въ такой-то компанiи меня принудили сюда явиться... Я обманутъ, я заявляю всмъ что обманутъ не меньше другихъ...

— Дмитрiй едоровичъ! завопилъ вдругъ какимъ-то не своимъ голосомъ едоръ Павловичъ, — еслибы только вы не мой сынъ, то я въ ту же минуту вызвалъ бы васъ на дуэль... на пистолетахъ, на разстоянiи трехъ шаговъ... черезъ платокъ! черезъ платокъ! кончилъ онъ топая обими ногами.

Есть у старыхъ лгуновъ всю жизнь свою проактерствовавшихъ, минуты когда они до того зарисуются что уже во истину дрожатъ и плачутъ отъ волненiя, несмотря на то что даже въ это самое мгновенiе (или секунду только спустя) могли бы сами шепнуть себ: "вдь ты лжешь старый безстыдникъ, вдь ты актеръ и теперь, несмотря на весь твой "святой" гнвъ и "святую" минуту гнва."

Дмитрiй едоровичъ страшно нахмурился и съ невыразимымъ презрнiемъ поглядлъ на отца.

— Я думалъ... я думалъ, какъ-то тихо и сдержанно проговорилъ онъ, — что прiду на родину съ ангеломъ души моей, невстою моей, чтобы лелять его старость, а вижу лишь развратнаго сладострастника и подлйшаго комедiанта!

— На дуэль! завопилъ опять старикашка, задыхаясь и брызгаясь съ каждымъ словомъ слюной. — А вы, Петръ Александровичъ Мiусовъ, знайте сударь что можетъ-быть во всемъ вашемъ род нтъ и не было выше и честне, — слышите, честне — женщины какъ эта по-вашему тварь, какъ вы осмлились сейчасъ назвать ее! А вы, Дмитрiй едоро вичъ, на эту же "тварь" вашу невсту промняли, стало-быть сами присудили что и невста ваша подошвы ея не стоитъ, вотъ какова эта тварь!

— Стыдно! вырвалось вдругъ у отца Iосифа.

— Стыдно и позорно! своимъ отроческимъ голосомъ, дрожащимъ отъ волненiя и весь покраснвъ крикнулъ вдругъ Калгановъ, все время молчавшiй.

— Зачмъ живетъ такой человкъ! глухо прорычалъ Дмитрiй едоровичъ, почти уже въ изступленiи отъ гнва, какъ-то чрезвычайно приподнявъ плечи и почти отъ того сгорбившись, — нтъ, скажите мн, можно ли еще позволить ему безчестить собою землю, — оглядлъ онъ всхъ указывая на старика рукой. Онъ говорилъ медленно и мрно.

— Слышите ли, слышите ли вы, монахи, отцеубiйцу, набросился едоръ Павловичъ на отца Iосифа. — Вотъ отвтъ на ваше "стыдно!" Что стыдно? Эта "тварь", эта "сквернаго поведенiя женщина", можетъ быть святе васъ самихъ господа спасающiеся iеромонахи! Она можетъ быть въ юности пала, заденная средой, но она "возлюбила много", а возлюбившую много и Христосъ простилъ...

— Христосъ не за такую любовь простилъ... вырвалось въ нетерпнiи у кроткаго отца Iосифа.

— Нтъ, за такую, за эту самую, монахи, за эту! Вы здсь на капуст спасаетесь и думаете что праведники! Пискариковъ кушаете, въ день по пискарику, и думаете пискариками Бога купить!

— Невозможно, невозможно! слышалось въ кельи со всхъ сторонъ.

Но вся эта дошедшая до безобразiя сцена прекратилась самымъ неожиданнымъ образомъ. Вдругъ поднялся съ мста старецъ. Совсмъ почти потерявшiйся отъ страха за него и за всхъ, Алеша усплъ однако поддержать его за руку. Старецъ шагнулъ по направленiю къ Дмитрiю едоровичу и, дойдя до него вплоть, опустился предъ нимъ на колни. Алеша подумалъ было что онъ упалъ отъ безсилiя, но это было не то. Ставъ на колни старецъ поклонился Дмитрiю едоровичу въ ноги полнымъ, отчетливымъ, сознательнымъ поклономъ, и даже лбомъ своимъ коснулся земли. Алеша былъ такъ изумленъ что даже не усплъ поддержать его когда тотъ поднимался. Слабая улыбка чуть-чуть блестла на его губахъ.

— Простите! Простите вс! проговорилъ онъ откланиваясь на вс стороны своимъ гостямъ.

Дмитрiй едоровичъ стоялъ нсколько мгновенiй какъ пораженный: ему поклонъ въ ноги — что такое? Наконецъ вдругъ вскрикнулъ: "О, Боже!" и закрывъ руками лицо бросился вонъ изъ комнаты. За нимъ повалили гурьбой и вс гости, отъ смущенiя даже не простясь и не откланявшись хозяину. Одни только iеромонахи опять подошли подъ благословенiе.

— Это что же онъ въ ноги-то, это эмблема какая-нибудь?

попробовалъ было разговоръ начать вдругъ почему-то присмирвшiй едоръ Павловичъ, ни къ кому впрочемъ не осмливаясь обратиться лично. Они вс выходили въ эту минуту изъ ограды скита.

— Я за сумашедшiй домъ и за сумашедшихъ не отвчаю, тотчасъ же озлобленно отвтилъ Мiусовъ, — но за то избавлю себя отъ вашего общества, едоръ Павловичъ, и поврьте что навсегда. Гд этотъ давешнiй монахъ?...

Но "этотъ монахъ", то-есть тотъ который приглашалъ ихъ давеча на обдъ къ игумену, ждать себя не заставилъ. Онъ тутъ же встртилъ гостей, тотчасъ же какъ они сошли съ крылечка изъ кельи старца, точно ихъ дожидалъ все время.

— Сдлайте одолженiе, почтенный отецъ, засвидтельствуйте все мое глубокое уваженiе отцу игумену и извините меня лично, Мiусова, предъ его высокопреподобiемъ въ томъ что по встртившимся внезапно непредвидннымъ обстоятельствамъ ни за что не могу имть честь принять участiе въ его трапез, несмотря на все искреннйшее желанiе мое, раздражительно проговорилъ монаху Петръ Александровичъ.

— А вдь непредвиднное-то обстоятельство — это вдь я! сей часъ же подхватилъ едоръ Павловичъ. — Слышите, отецъ, это Петръ Александровичъ со мной не желаетъ вмст оставаться, а то бы онъ тотчасъ пошелъ. И пойдете Петръ Александровичъ, извольте пожало вать къ отцу игумену, и — добраго вамъ аппетита! Знайте что это я ук лонюсь, а не вы. Домой, домой, дома помъ, а здсь чувствую себя не способнымъ, Петръ Александровичъ, мой любезнйшiй родственникъ.

— Не родственникъ я вамъ и никогда имъ не былъ, низкiй вы человкъ!

— Я нарочно и сказалъ чтобы васъ побсить, потому что вы отъ родства уклоняетесь, хотя все-таки вы родственникъ какъ ни финтите, по святцамъ докажу;

за тобой, Иванъ едоровичъ, я въ свое время лошадей пришлю, оставайся если хочешь и ты. Вамъ же, Петръ Александровичъ, даже приличiе велитъ теперь явиться къ отцу игумену, надо извиниться въ томъ что мы съ вами тамъ накутили....

— Да правда ли что вы узжаете? Не лжете ли вы?

— Петръ Александровичъ, какъ же бы я посмлъ посл того что случилось! Увлекся, простите господа, увлекся! И кром того потрясенъ! Да и стыдно. Господа, у иного сердце какъ у Александра Македонскаго, а у другаго какъ у собачки Фидельки. У меня какъ у собачки Фидельки. Оброблъ! Ну какъ посл такого эскапада да еще на обдъ, соусы монастырскiе уплетать? Стыдно, не могу, извините!

"Чортъ его знаетъ, а ну какъ обманываетъ"! остановился въ раздумьи Мiусовъ, слдя недоумвающимъ взглядомъ за удалявшимся шутомъ. Тотъ обернулся и, замтивъ что Петръ Александровичъ за нимъ слдитъ, послалъ ему рукою поцлуй.

— Вы-то идете къ игумену? отрывисто спросилъ Мiусовъ Ивана едоровича.

— Почему же нтъ? Къ тому же я особенно приглашенъ игуменомъ еще вчерашняго дня.

— Къ несчастiю я дйствительно чувствую себя почти въ необходимости явиться на этотъ проклятый обдъ, все съ тою же горькою раздражительностью продолжалъ Мiусовъ, даже и не обращая вниманiя что монашекъ слушаетъ. — Хоть тамъ-то извиниться надо за то что мы здсь натворили и разъяснить что это не мы... Какъ вы думаете?

— Да, надо разъяснить что это не мы. Къ тому же батюшки не будетъ, замтилъ Иванъ едоровичъ.

— Да еще же бы съ вашимъ батюшкой! Проклятый этотъ обдъ!

И однако вс шли. Монашекъ молчалъ и слушалъ. Дорогой черезъ лсокъ онъ только разъ лишь замтилъ что отецъ игуменъ давно уже ожидаютъ и что боле получаса опоздали. Ему не отвтили. Мiусовъ съ ненавистью посмотрлъ на Ивана едоровича:

"А вдь идетъ на обдъ какъ ни въ чемъ не бывало!" подумалъ онъ.

"Мдный лобъ и Карамазовская совсть".

VII.

Семинаристъ-карьеристъ.

Алеша довелъ своего старца въ спаленку и усадилъ на кровать. Это была очень маленькая комнатка съ необходимою мебелью;

кровать была узенькая, желзная, а на ней вмсто тюфяка одинъ только войлокъ. Въ уголку, у иконъ, стоялъ налой, а на немъ лежали крестъ и Евангелiе.

Старецъ опустился на кровать въ безсилiи;

глаза его блестли и дышалъ онъ трудно. Усвшись, онъ пристально и какъ бы обдумывая нчто посмотрлъ на Алешу.

— Ступай, милый, ступай, мн и Порфирiя довольно, а ты поспши. Ты тамъ нуженъ, ступай къ отцу игумену, за обдомъ и прислужи.

— Благословите здсь остаться, просящимъ голосомъ вымолвилъ Алеша.

— Ты тамъ нужне. Тамъ миру нтъ. Прислужишь и пригодишься.

Подымутся бси, молитву читай. И знай сынокъ (старецъ любилъ его такъ называть) что и впредь теб не здсь мсто. Запомни сiе юноша.

Какъ только сподобитъ Богъ преставиться мн и уходи изъ монастыря.

Совсмъ иди.

Алеша вздрогнулъ.

— Чего ты? Не здсь твое мсто пока. Благословляю тебя на великое послушанiе въ мiру. Много теб еще странствовать. И ожениться долженъ будешь, долженъ. Все долженъ будешь перенести пока вновь прибудеши. А дла много будетъ. Но въ теб не сомнваюсь, потому и посылаю тебя. Съ тобой Христосъ. Сохрани Его и Онъ сохранитъ тебя. Горе узришь великое и въ гор семъ счастливъ будешь.

Вотъ теб завтъ: въ гор счастья ищи. Работай, неустанно работай.

Запомни слово мое отнын, ибо хотя и буду еще бесдовать съ тобой, но не только дни, а и часы мои сочтены.

Въ лиц Алеши опять изобразилось сильное движенiе. Углы губъ его тряслись.

— Чего же ты снова? тихо улыбнулся старецъ. — Пусть мiрскiе слезами провожаютъ своихъ покойниковъ, а мы здсь отходящему отцу радуемся. Радуемся и молимъ о немъ. Оставь же меня. Молиться надо.

Ступай и поспши. Около братьевъ будь. Да не около одного, а около обоихъ.

Старецъ поднялъ руку благословить. Возражать было невозможно, хотя Алеш чрезвычайно хотлось остаться. Хотлось ему еще спросить, и даже съ языка срывался вопросъ: что предозначалъ этотъ земной поклонъ брату Дмитрiю? но онъ не посмлъ спросить. Онъ зналъ что старецъ и самъ бы, безъ вопроса, ему разъяснилъ, еслибы можно было.

Но значитъ не было на то его воли. А поклонъ этотъ страшно поразилъ Алешу;

онъ вровалъ слпо что въ немъ былъ таинственный смыслъ.

Таинственный, а можетъ-быть и ужасный. Когда онъ вышелъ за ограду скита чтобы поспть въ монастырь къ началу обда у игумена (конечно чтобы только прислужить за столомъ) у него вдругъ больно сжалось сердце и онъ остановился на мст: предъ нимъ какъ бы снова прозвучали слова старца предрекавшаго столь близкую кончину свою.

Что предрекалъ, да еще съ такою точностiю, старецъ, то должно было случиться несомннно, Алеша вровалъ тому свято. Но какъ же онъ останется безъ него, какъ же будетъ онъ не видть его, не слышать его?

И куда онъ пойдетъ? Велитъ не плакать и идти изъ монастыря, Господи!

Давно уже Алеша не испытывалъ такой тоски. Онъ пошелъ поскоре лсомъ отдлявшимъ скитъ отъ монастыря, и не въ силахъ даже выносить свои мысли, до того они давили его, сталъ смотрть на вковыя сосны по обимъ сторонамъ лсной дорожки. Переходъ былъ не длиненъ, шаговъ въ пятьсотъ не боле;

въ этотъ часъ никто бы не могъ и повстрчаться, но вдругъ на первомъ изгиб дорожки, онъ замтилъ Ракитина. Тотъ поджидалъ кого-то.

— Не меня ли ждешь? спросилъ поравнявшись съ нимъ Алеша.

— Именно тебя, усмхнулся Ракитинъ. Поспшаешь къ отцу игумену. Знаю;

у того столъ. Съ самаго того времени какъ архiерея съ генераломъ Пахатовымъ принималъ, помнишь, такого стола еще не было.

Я тамъ не буду, а ты ступай, соусы подавай. Скажи ты мн, Алексй, одно: что сей сонъ значитъ? я вотъ что хотлъ спросить.

— Какой сонъ?

— А вотъ земной-то поклонъ твоему братцу Дмитрiю едоровичу.

Да еще какъ лбомъ-то стукнулся!

— Это ты про отца Зосиму?

— Да, про отца Зосиму.

— Лбомъ?

— А, непочтительно выразился! Ну, пусть непочтительно. Итакъ, что же сей сонъ означаетъ?

— Не знаю, Миша, что значитъ.

— Такъ я и зналъ что онъ теб это не объяснитъ. Мудренаго тутъ конечно нтъ ничего, одн бы кажись всегдашнiя благоглупости. Но фокусъ былъ продланъ нарочно. Вотъ теперь и заговорятъ вс святоши въ город и по губернiи разнесутъ: "Что дескать сей сонъ означаетъ?" По-моему старикъ дйствительно прозорливъ: уголовщину пронюхалъ. Смердитъ у васъ.

— Какую уголовщину?

Ракитину видимо хотлось что-то высказать.

— Въ вашей семейк она будетъ, эта уголовщина. Случится она между твоими братцами и твоимъ богатенькимъ батюшкой. Вотъ отецъ Зосима и стукнулся лбомъ на всякiй будущiй случай. Потомъ что случится: "ахъ, вдь это старецъ святой предрекъ, напророчествовалъ," — хотя какое бы въ томъ пророчество что онъ лбомъ стукнулся? Нтъ, это дескать эмблема была, аллегорiя, и чортъ знаетъ что! Разславятъ, запомнятъ: преступленiе дескать предугадалъ, преступника отмтилъ.

У юродивыхъ и все такъ: на кабакъ крестится, а въ храмъ камнями мечетъ. Такъ и твой старецъ: праведника палкой вонъ, а убiйц въ ноги поклонъ.

— Какое преступленiе? Какому убiйц? Что ты? Алеша сталъ какъ вкопаный, остановился и Ракитинъ.

— Какому? Быдто не знаешь? Бьюсь объ закладъ что ты самъ ужъ объ этомъ думалъ. Кстати, это любопытно: слушай Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя всегда между двухъ стульевъ садишься: думалъ ты объ этомъ или не думалъ, отвчай?

— Думалъ, тихо отвтилъ Алеша. Даже Ракитинъ смутился.

— Что ты? Да неужто и ты ужь думалъ? вскричалъ онъ.

— Я.... я не то чтобы думалъ, пробормоталъ Алеша, — а вотъ какъ ты сейчасъ сталъ про это такъ странно говорить, то мн и показалось что я про это самъ думалъ.

— Видишь (и какъ ты это ясно выразилъ), видишь? Сегодня глядя на папашу и на братца Митеньку о преступленiи подумалъ? Стало-быть не ошибаюсь же я?

— Да подожди, подожди, тревожно прервалъ Алеша, — изъ чего ты-то все это видишь?... Почему это тебя такъ занимаетъ, вотъ первое дло.

— Два вопроса раздльные, но естественные. Отвчу на каждый порознь. Почему вижу? Ничего я бы тутъ не видлъ еслибы Дмитрiя едоровича, брата твоего, вдругъ сегодня не понялъ всего, какъ есть, разомъ и вдругъ, всего какъ онъ есть. По какой-то одной черт такъ и захватилъ его разомъ всего. У этихъ честнйшихъ, но любострастныхъ людей есть черта которую не переходи. Не то — не то онъ и папеньку ножомъ пырнетъ. А папенька пьяный и невоздержный безпутникъ, ни когда и ни въ чемъ мры не понималъ — не удержатся оба и бухъ оба въ канаву....

— Нтъ Миша, нтъ, если только это, такъ ты меня ободрилъ. До того не дойдетъ.

— А чего ты весь трясешься? Знаешь ты штуку? Пусть онъ и честный человкъ, Митенька-то (онъ глупъ, но честенъ);

но онъ — сладострастникъ. Вотъ его опредленiе и вся внутренняя суть. Это отецъ ему передалъ свое подлое сладострастiе. Вдь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: какъ это ты двственникъ? Вдь и ты Карамазовъ!

Вдь въ вашемъ семейств сладострастiе до воспаленiя доведено. Ну вотъ эти три сладострастника другъ за другомъ теперь и слдятъ.... съ ножами за сапогомъ. Состукнулись трое лбами, а ты пожалуй четвертый.

— Ты про эту женщину ошибаешься. Дмитрiй ее.... презираетъ, какъ-то вздрагивая проговорилъ Алеша.

— Грушеньку-то? Нтъ, братъ, не презираетъ. Ужь когда невсту свою въ явь на нее промнялъ, то не презираетъ. Тутъ.... тутъ, братъ, нчто чего ты теперь не поймешь. Тутъ влюбится человкъ въ какую нибудь красоту, въ тло женское, или даже только въ часть одну тла женскаго (это сладострастникъ можетъ понять), то и отдастъ за нее собственныхъ дтей, продастъ отца и мать, Россiю и отечество;

будучи честенъ, пойдетъ и украдетъ;

будучи кротокъ — заржетъ, будучи вренъ — измнитъ. Пвецъ женскихъ ножекъ, Пушкинъ, ножки въ стихахъ воспвалъ;

другiе не воспваютъ, а смотрть на ножки не могутъ безъ судорогъ. Но вдь не одн ножки.... Тутъ, братъ, презрнiе не помогаетъ, хотя бы онъ и презиралъ Грушеньку. И презираетъ да оторваться не можетъ.

— Я это понимаю, вдругъ брякнулъ Алеша.

— Быдто? И впрямь стало-быть ты это понимаешь, коли такъ съ перваго слова брякнулъ что понимаешь, съ злорадствомъ проговорилъ Ракитинъ. — Ты это нечаянно брякнулъ, это вырвалось. Тмъ драгоцнне признанiе: стало-быть теб ужь знакомая тема, объ этомъ ужь думалъ, о сладострастьи-то! Ахъ ты двственникъ! Ты Алешка ти хоня, ты святой, я согласенъ, но ты тихоня и чортъ знаетъ о чемъ ты ужь не думалъ, чортъ знаетъ что теб ужь извстно! Двственникъ, а ужь такую глубину прошелъ, — я тебя давно наблюдаю. Ты самъ Кара мазовъ, ты Карамазовъ вполн — стало-быть значитъ же что-нибудь порода и подборъ. По отцу сладострастникъ, по матери юродивый. Чего дрожишь? Аль правду говорю? Знаешь что: Грушенька просила меня "приведи ты его (тебя то-есть) я съ него ряску стащу". Да вдь какъ просила-то: приведи да приведи! Подумалъ только: чмъ ты это ей такъ любопытенъ? Знаешь, необычайная и она женщина тоже!

— Кланяйся, скажи что не приду, криво усмхнулся Алеша. — Договаривай, Михаилъ, о чемъ зачалъ, я теб потомъ мою мысль скажу.

— Чего тутъ договаривать, все ясно. Все это братъ, старая музыка.

Если ужь и ты сладострастника въ себ заключаешь, то что же братъ твой Иванъ, единоутробный? Вдь и онъ Карамазовъ. Въ этомъ весь вашъ Карамазовскiй вопросъ заключается: сладострастники, стяжатели и юродивые! Братъ твой Иванъ теперь богословскiя статейки пока въ шутку по какому-то глупйшему неизвстному разчету печатаетъ, бу дучи самъ атеистомъ, и въ подлости этой самъ сознается — братъ твой этотъ, Иванъ. Кром того отъ братца Мити невсту себ отбиваетъ, ну и этой цли кажется что достигнетъ. Да еще какъ: съ согласiя самого Митеньки, потому что Митенька самъ ему невсту свою уступаетъ что бы только отвязаться отъ нея да уйти поскорй къ Грушеньк. И все это при всемъ своемъ благородств и безкорыстiи, замть себ это. Вотъ эти-то люди самые роковые и есть! Чортъ васъ разберетъ посл этого:

самъ подлость свою сознаетъ и самъ въ подлость лзетъ! Слушай даль ше: Митеньк теперь перескаетъ дорогу старикашка — отецъ. Вдь тотъ по Грушеньк съ ума вдругъ сошелъ, вдь у него слюна бжитъ когда на нее глядитъ только. Вдь это онъ только изъ-за нея одной въ кель сейчасъ скандалъ такой сдлалъ, за то только что Мiусовъ ее без путною тварью назвать осмлился. Влюбился хуже кошки. Прежде она ему тутъ только по длишкамъ какимъ-то темнымъ да кабачнымъ на жалованьи прислуживала, а теперь вдругъ догадался и разглядлъ, ос тервенился, съ предложенiями лзетъ, не съ честными конечно. Ну и столкнутся же они, папенька съ сыночкомъ, на этой дорожк. А Гру шенька ни тому ни другому, пока еще виляетъ да обоихъ дразнитъ, вы сматриваетъ который выгодне, потому хоть у папаши можно много де негъ тяпнуть, да вдь за то онъ не женится, а пожалуй такъ подъ ко нецъ ожидоветъ и запретъ кошель. Въ такомъ случа и Митенька свою цну иметъ;

денегъ у него нтъ, но за то способенъ жениться. Да-съ, способенъ жениться! Бросить невсту, несравненную красоту, Катерину Ивановну, богатую, дворянку и полковничью дочь, и жениться на Грушеньк, бывшей содержанк стараго купчишки, развратнаго мужи ка и городскаго головы Самсонова. Изъ всего сего дйствительно мо жетъ столкновенiе произойти уголовное. А этого братъ твой Иванъ и ждетъ, тутъ онъ и въ малин: и Катерину Ивановну прiобртетъ, по ко торой сохнетъ, да и шестьдесятъ ея тысячъ приданаго тяпнетъ. Малень кому-то человчку и голышу какъ онъ это и весьма прельстительно для начала. И вдь замть себ: не только Митю не обидитъ, но даже по гробъ одолжитъ. Вдь я наврно знаю что Митенька самъ и вслухъ, на прошлой недл еще, кричалъ въ трактир пьяный, съ цыганками, что недостоинъ невсты своей Катеньки, а братъ Иванъ такъ вотъ тотъ дос тоинъ. А сама Катерина Ивановна ужь конечно такого обворожителя какъ Иванъ едоровичъ подъ конецъ не отвергнетъ;

вдь она ужь и те перь между двумя ими колеблется. И чмъ только этотъ Иванъ прель стилъ васъ всхъ что вы вс предъ нимъ благоговете? А онъ надъ вами же смется: въ малин, дескать, сижу и на вашъ счетъ лакомствую.

— Почему ты все это знаешь? Почему такъ утвердительно говоришь? рзко и нахмурившись спросилъ вдругъ Алеша.

— А почему ты теперь спрашиваешь и моего отвта впередъ боишься? значитъ, самъ соглашаешься что я правду сказалъ.

— Ты Ивана не любишь. Иванъ не польстится на деньги.

— Быдто? А красота Катерины Ивановны? Не одн же тутъ деньги, хотя и шестьдесятъ тысячъ вещь прельстительная.

— Иванъ выше смотритъ. Иванъ и на тысячи не польстится. Иванъ не денегъ, не спокойствiя ищетъ. Онъ мученiя можетъ-быть ищетъ.

— Это еще что за сонъ? Ахъ вы... дворяне!

— Эхъ Миша, душа его бурная. Умъ его въ плну. Въ немъ мысль великая и неразршенная. Онъ изъ тхъ которымъ не надобно миллiоновъ, а надобно мысль разршить.

— Литературное воровство, Алешка. Ты старца своего перефразировалъ. Экъ вдь Иванъ вамъ загадку задалъ! съ явною злобой крикнулъ Ракитинъ. Онъ даже въ лиц измнился и губы его перекосились. — Да и загадка-то глупая, отгадывать нечего. Пошевели мозгами — поймешь. Статья его смшна и нелпа. А слышалъ давеча его глупую теорiю: "нтъ безсмертiя души, такъ нтъ и добродтели, значитъ все позволено". (А братецъ-то Митенька кстати помнишь какъ крикнулъ: "Запомню"!) Соблазнительная теорiя подлецамъ.... я ругаюсь, это глупо.... не подлецамъ, а школьнымъ фанфаронамъ съ "неразр шимою глубиной мыслей". Хвастунишка, а суть-то вся: "Съ одной стороны нельзя не признаться, а съ другой — нельзя не сознаться!" Вся его теорiя — подлость! Человчество само въ себ силу найдетъ чтобы жить для добродтели, даже и не вря въ безсмертiе души! Въ любви къ свобод, къ равенству, братству найдетъ....

Ракитинъ разгорячился, почти не могъ сдержать себя. Но вдругъ какъ бы вспомнивъ что-то остановился.

— Ну, довольно, еще криве улыбнулся онъ чмъ прежде. Чего ты смешься? Думаешь что я пошлякъ?

— Нтъ, я и не думалъ думать что ты пошлякъ. Ты уменъ, но...

оставь, это я сдуру усмхнулся. Я понимаю что ты можешь разгорячиться, Миша. По твоему увлеченiю я догадался что ты самъ неравнодушенъ къ Катерин Ивановн, я, братъ, это давно подозрвалъ, а потому и не любишь брата Ивана. Ты къ нему ревнуешь?

— И къ ея денежкамъ тоже ревную? Прибавляй что ли?

— Нтъ, я ничего о деньгахъ не прибавлю, я не стану тебя обижать.

— Врю, потому что ты сказалъ, но чортъ васъ возьми опять-таки съ твоимъ братомъ Иваномъ! Не поймете вы никто что его и безъ Катерины Ивановны можно весьма не любить. И за что я его стану любить, чортъ возьми! Вдь удостоиваетъ же онъ меня самъ ругать.

Почему же я его не имю права ругать?

— Я никогда не слыхалъ чтобъ онъ хоть что-нибудь сказалъ о теб, хорошаго или дурнаго;

онъ совсмъ о теб не говоритъ.

— А я такъ слышалъ что третьяго дня у Катерины Ивановны онъ отдлывалъ меня на чемъ свтъ стоитъ — вотъ до чего интересовался вашимъ покорнымъ слугой. И кто, братъ, кого посл этого ревнуетъ — не знаю! Изволилъ выразить мысль что если я де не соглашусь на карьеру архимандрита въ весьма недалекомъ будущемъ, и не ршусь постричься, то непремнно уду въ Петербургъ и примкну къ толстому журналу, непремнно къ отдленiю критики, буду писать лтъ десятокъ и въ конц концовъ переведу журналъ на себя. Затмъ буду опять его издавать и непремнно въ либеральномъ и атеистическомъ направленiи, съ соцiалистическимъ оттнкомъ, съ маленькимъ даже лоскомъ соцiализма, но держа ухо востро, то-есть въ сущности держа нашимъ и вашимъ и отводя глаза дуракамъ. Конецъ карьеры моей, по толкованiю твоего братца, въ томъ что оттнокъ соцiализма не помшаетъ мн откладывать на текущiй счетъ подписныя денежки и пускать ихъ при случа въ оборотъ, подъ руководствомъ какого-нибудь жидишки, до тхъ поръ пока не выстрою капитальный домъ въ Петербург съ тмъ чтобы перевесть въ него и редакцiю, а въ остальные этажи напустить жильцовъ. Даже мсто дому назначилъ: у Новаго Каменнаго моста черезъ Неву, который проектируется, говорятъ, въ Петербург, съ Литейной на Выборгскую....

— Ахъ, Миша, вдь это пожалуй какъ есть все и сбудется, до послдняго даже слова! вскричалъ вдругъ Алеша не удержавшись и весело усмхаясь.

— И вы въ сарказмы пускаетесь, Алексй едоровичъ.

— Нтъ, нтъ, я шучу, извини. У меня совсмъ другое на ум.

Позволь однако: кто бы теб могъ такiя подробности сообщить, и отъ кого бы ты могъ о нихъ слышать. Ты не могъ вдь быть у Катерины Ивановны лично когда онъ про тебя говорилъ?

— Меня не было, за то былъ Дмитрiй едоровичъ, и я слышалъ это своими ушами отъ Дмитрiя же едоровича, то-есть если хочешь онъ не мн говорилъ, а я подслушалъ, разумется по невол, потому что у Грушеньки въ ея спальн сидлъ и выйти не могъ все время пока Дмитрiй едоровичъ въ слдующей комнат находился.

— Ахъ да, я и забылъ, вдь она теб родственница...

— Родственница? Это Грушенька-то мн родственница? вскричалъ вдругъ Ракитинъ весь покраснвъ. — Да ты съ ума спятилъ что ли?

Мозги не въ порядк.

— А что? Разв не родственница? Я такъ слышалъ...

— Гд ты могъ это слышать? Нтъ, вы господа Карамазовы какихъ-то великихъ и древнихъ дворянъ изъ себя корчите, тогда какъ отецъ твой бгалъ шутомъ по чужимъ столамъ, да при милости на кухн числился. Положимъ, я только поповскiй сынъ и тля предъ вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня такъ весело и безпутно. У меня тоже честь есть, Алексй едоровичъ. Я Грушеньк не могу быть родней, публичной двк, прошу понять-съ!

Ракитинъ былъ въ сильномъ раздраженiи.

— Извини меня ради Бога, я никакъ не могъ предполагать, и притомъ какая она публичная? Разв она... такая? покраснлъ вдругъ Алеша. — Повторяю теб, я такъ слышалъ что родственница. Ты къ ней часто ходишь и самъ мн говорилъ что ты съ нею связей любви не имешь... Вотъ я никогда не думалъ что ужь ты-то ее такъ презираешь!

Да неужели она достойна того?

— Если я ее посщаю, то на то могу имть свои причины, ну и до вольно съ тебя. А насчетъ родства, такъ скорй твой братецъ, али даже самъ батюшка навяжетъ ее теб, а не мн, въ родню. Ну вотъ и дошли.

Ступай-ка на кухню лучше. Ай! что тутъ такое, что это? Аль опоздали?

Да не могли же они такъ скоро отобдать? Аль тутъ опять что Карама зовы напрокудили? Наврно такъ. Вотъ и батюшка твой и Иванъ едоровичъ за нимъ. Это они отъ игумена вырвались. Вонъ отецъ Иси доръ съ крыльца кричитъ имъ что-то во слдъ. Да и батюшка твой кри читъ и руками махаетъ, врно бранится. Ба, да вонъ и Мiусовъ въ коляск ухалъ, видишь детъ. Вотъ и Максимовъ помщикъ бжитъ — да тутъ скандалъ;

значитъ не было обда! Ужь не прибили ли они игумена? Али ихъ пожалуй прибили? Вотъ бы стоило!..

Ракитинъ восклицалъ не напрасно. Скандалъ дйствительно произошелъ, неслыханный и неожиданный. Все произошло "по вдохновенiю".

VIII.

Скандалъ.

Когда Мiусовъ и Иванъ едоровичъ входили уже къ игумену, то въ Петр Александрович, какъ въ искренно порядочномъ и деликатномъ человк, быстро произошелъ одинъ деликатный въ своемъ род процессъ, ему стало стыдно сердиться. Онъ почувствовалъ про себя что дряннаго едора Павловича, въ сущности, долженъ бы былъ онъ до того не уважать что не слдовало бы ему терять свое хладнокровiе въ кель старца и такъ самому потеряться, какъ оно вышло. "По крайней мр монахи-то ужь тутъ не виноваты ни въ чемъ", ршилъ онъ вдругъ на крыльц игумена, — "а если и тутъ порядочный народъ (этотъ отецъ Николай игуменъ тоже кажется изъ дворянъ), то почему же не быть съ ними милымъ, любезнымъ и вжливымъ"?.. "Спорить не буду, буду даже поддакивать, завлеку любезностью и... и... наконецъ докажу имъ что я не компанiя этому Эзопу, этому шуту, этому пьеро и попался въ просакъ точно также какъ и они вс"...

Спорныя же порубки въ лсу и эту ловлю рыбы (гд все это — онъ и самъ не зналъ) онъ ршилъ имъ уступить окончательно, разъ навсегда, сегодня же, тмъ боле что все это очень немногаго стоило, и вс свои иски противъ монастыря прекратить.

Вс эти благiя намренiя еще боле укрпились когда они вступили въ столовую отца игумена. Столовой у того впрочемъ не было;

потому что было у него всего по настоящему дв комнаты во всемъ помщенiи, правда гораздо обширнйшiя и удобнйшiя чмъ у старца. Но убранст во комнатъ также не отличалось особымъ комфортомъ: мебель была ко жаная, краснаго дерева, старой моды двадцатыхъ годовъ;

даже полы были некрашеные;

за то все блистало чистотой, на окнахъ было много дорогихъ цвтовъ;

но главную роскошь въ эту минуту естественно со ставлялъ роскошно сервированный столъ, хотя впрочемъ и тутъ говоря относительно: скатерть была чистая, посуда блестящая;

превосходно выпеченный хлбъ трехъ сортовъ, дв бутылки вина, дв бутылки великолпнаго монастырскаго меду, и большой стеклянный кувшинъ съ монастырскимъ квасомъ, славившимся въ околотк. Водки не было вовсе.

Ракитинъ повствовалъ потомъ что обдъ приготовленъ былъ на этотъ разъ изъ пяти блюдъ: была уха со стерлядью и съ пирожками съ рыбой;

затмъ разварная рыба какъ-то отмнно и особенно приготовленная;

затмъ котлеты изъ красной рыбы, мороженое и компотъ и наконецъ киселекъ въ род бланманже. Все это пронюхалъ Ракитинъ, не утерпвъ и нарочно заглянувъ на игуменскую кухню съ которою тоже имлъ свои связи. Онъ везд имлъ связи и везд добывалъ языка.

Сердце онъ имлъ весьма безпокойное и завистливое. Значительныя свои способности онъ совершенно въ себ сознавалъ, но нервно преуве личивалъ ихъ въ своемъ самомннiи. Онъ зналъ наврно что будетъ въ своемъ род дятелемъ, но Алешу, который былъ къ нему очень привя занъ, мучило то что его другъ Ракитинъ безчестенъ и ршительно не сознаетъ того самъ, напротивъ, зная про себя, что онъ не украдетъ де негъ со стола, окончательно считалъ себя человкомъ высшей честности.

Тутъ уже не только Алеша, но и никто бы не могъ ничего сдлать.

Ракитинъ, какъ лицо мелкое, приглашенъ быть къ обду не могъ, за то были приглашены отецъ Iосифъ и отецъ Паисiй и съ ними еще одинъ iеромонахъ. Они уже ожидали въ столовой игумена, когда вступили Петръ Александровичъ, Калгановъ и Иванъ едоровичъ. Дожидался еще въ сторонк и помщикъ Максимовъ. Отецъ игуменъ, чтобы встртить гостей, выступилъ впередъ на средину комнаты. Это былъ высокiй, худощавый, но все еще сильный старикъ, черноволосый, съ сильною просдью, съ длиннымъ постнымъ и важнымъ лицомъ. Онъ рас кланялся съ гостями молча, но т на этотъ разъ подошли подъ благословенiе. Мiусовъ рискнулъ было даже поцловать ручку, но игу менъ вовремя какъ-то отдернулъ и поцлуй не состоялся. За то Иванъ едоровичъ и Калгановъ благословились на этотъ разъ вполн, то-есть съ самымъ простодушнымъ и простонароднымъ чмокомъ въ руку.

— Мы должны сильно извиниться, ваше высокопреподобiе, началъ, Петръ Александровичъ, съ любезностью осклабляясь, но все же важ нымъ и почтительнымъ тономъ, — извиниться что являемся одни безъ приглашеннаго вами сопутника нашего, едора Павловича;

онъ прину жденъ былъ отъ вашей трапезы уклониться и не безъ причины. Въ кель у преподобнаго отца Зосимы, увлекшись своею несчастною родст венною распрей съ сыномъ, онъ произнесъ нсколько словъ совершенно не кстати.... словомъ сказать, совершенно неприличныхъ.... о чемъ, какъ кажется (онъ взглянулъ на iеромонаховъ), вашему высокопреподобiю уже и извстно. А потому самъ сознавая себя виновнымъ и искренно раскаиваясь, почувствовалъ стыдъ и не могши преодолть его, просилъ насъ, меня и сына своего, Ивана едоровича, заявить предъ вами все свое искреннее сожалнiе, сокрушенiе и покаянiе.... Однимъ словомъ, онъ надется и хочетъ вознаградить все потомъ, а теперь испрашивая вашего благословенiя, проситъ васъ забыть о случившемся....

Мiусовъ умолкъ. Произнеся послднiя слова своей тирады, онъ ос тался собою совершенно доволенъ, до того что и слдовъ недавняго раздраженiя не осталось въ душ его. Онъ вполн и искренно любилъ опять человчество. Игуменъ, съ важностью выслушавъ его, слегка на клонилъ голову и произнесъ въ отвтъ:

— Чувствительно сожалю объ отлучившемся. Можетъ-быть за трапезой нашею онъ полюбилъ бы насъ, равно какъ и мы его. Милости просимъ, господа, откушать.

Онъ сталъ предъ образомъ и началъ вслухъ молитву. Вс почти тельно преклонили головы, а помщикъ Максимовъ даже особенно вы ставился впередъ, сложивъ предъ собой ладошками руки отъ особаго благоговнiя.

И вотъ тутъ-то едоръ Павловичъ и выкинулъ свое послднее колно. Надо замтить что онъ дйствительно хотлъ было ухать и дйствительно почувствовалъ невозможность, посл своего позорнаго поведенiя въ кель старца, идти какъ ни въ чемъ не бывало къ игумену на обдъ. Не то чтобъ онъ стыдился себя такъ ужь очень и обвинялъ;

можетъ-быть даже совсмъ напротивъ;

но все же онъ чувствовалъ что обдать-то ужь неприлично. Но только было подали къ крыльцу гости ницы его дребезжащую коляску, какъ онъ, уже влзая въ нее, вдругъ прiостановился. Ему вспомнились его же собственныя слова у старца:

"Мн все такъ и кажется, когда я вхожу куда-нибудь, что я подле всхъ и что меня вс за шута принимаютъ, — такъ вотъ давай же я и въ самомъ дл сыграю шута, потому что вы вс до единаго глупе и подле меня". Ему захотлось всмъ отомстить за собственныя пакости.

Вспомнилъ онъ вдругъ теперь кстати, какъ когда-то, еще прежде, спро сили его разъ: "За что вы такого-то такъ ненавидите"? И онъ отвтилъ тогда, въ припадк своего шутовскаго безстыдства: "А вотъ за что: онъ, правда, мн ничего не сдлалъ, но за то я сдлалъ ему одну безсовстнйшую пакость, и только что сдлалъ, тотчасъ же за то и возненавидлъ его". Припомнивъ это теперь, онъ тихо и злобно усмхнулся въ минутномъ раздумьи. Глаза его сверкнули и даже губы затряслись. "А коль началъ, такъ и кончить", ршилъ онъ вдругъ.

Сокровеннйшее ощущенiе его въ этотъ мигъ можно было бы выразить такими словами: "Вдь ужь теперь себя не реабилитируешь, такъ давай ка я имъ еще наплюю до безстыдства: не стыжусь, дескать васъ, да и только!" Кучеру онъ веллъ подождать, а самъ скорыми шагами воро тился въ монастырь и прямо къ игумену. Онъ еще не зналъ хорошо что сдлаетъ, но зналъ что уже не владетъ собою и — чуть толчокъ — ми гомъ дойдетъ теперь до послдняго предла какой-нибудь мерзости, — впрочемъ только мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступленiя или такой выходки за которую можетъ судъ наказать. Въ послднемъ случа онъ всегда умлъ себя сдерживать и даже самъ себ дивился на счетъ этого въ иныхъ случаяхъ. Онъ показался въ столовой игумена ровно въ тотъ мигъ когда кончилась молитва и вс двинулись къ столу.

Остановившись на порог оглядлъ компанiю и засмялся длиннымъ, наглымъ, злымъ смшкомъ, всмъ отважно глядя въ глаза.

— А они-то думали я ухалъ, а я вотъ онъ! вскричалъ онъ на всю залу.

Одно мгновенiе вс смотрли на него въ упоръ и молчали, и вдругъ вс почувствовали что выйдетъ сейчасъ что-нибудь отвратительное, нелпое съ несомнннымъ скандаломъ. Петръ Александровичъ изъ са маго благодушнаго настроенiя перешелъ немедленно въ самое свирпое.

Все что угасло было въ его сердц и затихло разомъ воскресло и подня лось:

— Нтъ, вынести этого я не могу! вскричалъ онъ, — совсмъ не могу и... никакъ не могу!

Кровь бросилась ему въ голову. Онъ даже спутался, но было уже не до слога и онъ схватилъ свою шляпу.

— Чего такого онъ не можетъ? вскричалъ едоръ Павловичъ, — "никакъ не можетъ и ни за что не можетъ"? Ваше преподобiе, входить мн аль нтъ? Принимаете сотрапезника?

— Милости просимъ отъ всего сердца, отвтилъ игуменъ. — Гос пода! Позволю ли себ — прибавилъ онъ вдругъ, — просить васъ отъ всей души, оставивъ случайныя распри ваши, сойтись въ любви и родст венномъ согласiи, съ молитвой ко Господу, за смиренною трапезою на шей....

— Нтъ, нтъ, невозможно, крикнулъ какъ бы не въ себ Петръ Александровичъ.

— А коли Петру Александровичу невозможно, такъ и мн невоз можно, и я не останусь. Я съ тмъ и шелъ. Я всюду теперь буду съ Пет ромъ Александровичемъ: уйдете Петръ Александровичъ и я пойду, ос танетесь и я останусь. Родственнымъ-то согласiемъ вы его наипаче кольнули, отецъ игуменъ: не признаетъ онъ себя мн родственникомъ?

Такъ ли фонъ-Зонъ? Вотъ и фонъ-Зонъ стоитъ. Здравствуй фонъ-Зонъ.

— Вы... это мн-съ? пробормоталъ изумленный помщикъ Макси мовъ.

— Конечно теб, крикнулъ едоръ Павловичъ. — А то кому же?

Не отцу же игумену быть фонъ-Зономъ!

— Да вдь и я не фонъ-Зонъ, я Максимовъ.

— Нтъ, ты фонъ-Зонъ. Ваше преподобiе, знаете вы что такое фонъ-Зонъ? Процессъ такой уголовный былъ: его убили въ блудилищ — такъ кажется у васъ сiи мста именуются — убили и ограбили, и не смотря на его почтенныя лта, вколотили въ ящикъ, закупорили и изъ Петербурга въ Москву отослали въ багажномъ вагон, за нумеромъ. А когда заколачивали, то блудныя плясавицы пли псни и играли на гус ляхъ, то-есть на фортоплясахъ. Такъ вотъ это тотъ самый фонъ-Зонъ и есть. Онъ изъ мертвыхъ воскресъ, такъ ли фонъ-Зонъ?

— Что же это такое? Какъ же это? послышались голоса въ групп iеромонаховъ.

— Идемъ! крикнулъ Петръ Александровичъ, обращаясь къ Калга нову.

— Нтъ-съ, позвольте! визгливо перебилъ едоръ Павловичъ, шагнувъ еще шагъ въ комнату, — позвольте и мн довершить. Тамъ въ кель ос лавили меня что я будто бы непочтительно велъ себя, а именно тмъ что про пискариковъ крикнулъ. Петръ Александровичъ Мiусовъ, родствен никъ мой, любитъ чтобы въ рчи было plus de noblesse que de sincrit, а я обратно люблю чтобы въ моей рчи было plus de sincrit que de noblesse, 8 и — наплевать на noblesse! 9 Такъ ли фонъ-Зонъ? Позвольте отецъ игуменъ, я хоть и шутъ и представляюсь шутомъ, но я рыцарь чести и хочу высказать. Да-съ, я рыцарь чести, а въ Петр Александрович — прищемленное самолюбiе и ничего больше. Я и прiхалъ-то можетъ-быть сюда давеча чтобы посмотрть да высказать.

У меня здсь сынъ Алексй спасается;

я отецъ, я объ его участи забо чусь и долженъ заботиться. Я все слушалъ да представлялся, да и смотрлъ потихоньку, а теперь хочу вамъ и послднiй актъ пред ставленiя продлать. У насъ вдь какъ? У насъ что падаетъ, то ужь и лежитъ. У насъ что разъ упало, то ужь и во вки лежи. Какъ бы не такъ-съ! Я встать желаю. Отцы святые, я вами возмущенъ. Исповдь есть великое таинство, предъ которымъ и я благоговю и готовъ поверг нуться ницъ, а тутъ вдругъ тамъ въ кель вс на колнкахъ и испов дуются вслухъ. Разв вслухъ позволено исповдываться? Святыми от цами установлено исповданiе на ухо, тогда только исповдь ваша бу детъ таинствомъ, и это издревле. А то какъ я ему объясню при всхъ что я, напримръ, то и то... ну то-есть то и то, понимаете? Иногда вдь и сказать неприлично. Такъ вдь это скандалъ! Нтъ, отцы, съ вами тутъ пожалуй въ хлыстовщину втянешься... Я при первомъ же случа напишу въ Синодъ, а сына своего Алекся домой возьму...

Здсь нотабене. едоръ Павловичъ слышалъ гд въ колокола звонятъ. Были когда-то злыя сплетни, достигшiя даже до архiерея (не только по нашему, но и въ другихъ монастыряхъ гд установилось старчество) что будто слишкомъ уважаются старцы, въ ущербъ даже сану игуменскому, и что между прочимъ будто бы старцы злоупотребляютъ таинствомъ исповди и проч. и проч. Обвиненiя нелпыя которыя и пали въ свое время сами собой и у насъ, и повсемстно. Но глупый дьяволъ, который подхватилъ и несъ едора Павловича на его собственныхъ нервахъ куда-то все дальше и дальше въ позорную глубину, подсказалъ ему это бывшее обвиненiе въ которомъ едоръ Павловичъ самъ не понималъ перваго слова. Да и высказать-то его грамотно не сумлъ, тмъ боле что на этотъ разъ никто въ кельи старца на колняхъ не стоялъ и вслухъ не исповдывался, такъ что едоръ Павловичъ ничего не могъ подобнаго самъ видть и говорилъ лишь по старымъ слухамъ и сплетнямъ которые кое-какъ припомнилъ. Но высказавъ свою глупость онъ почувствовалъ что сморозилъ нелпый вздоръ и вдругъ захотлось ему тотчасъ же доказать слушателямъ, а пуще всего себ самому, что сказалъ онъ вовсе не вздоръ. И хотя онъ отлично зналъ что съ каждымъ будущимъ словомъ все больше и нелпе будетъ прибавлять къ сказанному уже вздору еще такого же, — но ужь сдержать себя не могъ и полетлъ какъ съ горы.

— Какая подлость! крикнулъ Петръ Александровичъ.

— Простите, сказалъ вдругъ игуменъ. — Было сказано издревле:

"И начатъ глаголати на мя многая нкая, даже и до скверныхъ нкiихъ вещей. Азъ же вся слышавъ, глаголахъ въ себ: се врачество Iисусово есть и послалъ исцлити тщеславную душу мою." А потому и мы благо даримъ васъ съ покорностью, гость драгоцнный!

И онъ поклонился едору Павловичу въ поясъ.

— Те-те-те! Ханжество и старыя фразы! Старыя фразы и старые жесты! Старая ложь и казенщина земныхъ поклоновъ! Знаемъ мы эти поклоны! "Поцлуй въ губы и кинжалъ въ сердце" какъ въ Разбойни кахъ Шиллера. Не люблю, отцы, фальши, а хочу истины! Но не въ пис карикахъ истина, и я это провозгласилъ! Отцы монахи, зачмъ пости тесь? Зачмъ вы ждете за это себ награды на небеси? Такъ вдь изъ-за этакой награды и я пойду поститься! Нтъ, монахъ святой, ты будь-ка добродтеленъ въ жизни, принеси пользу обществу не заключаясь въ монастыр на готовые хлба и не ожидая награды тамъ на верху, — такъ это-то потрудне будетъ. Я тоже вдь отецъ игуменъ умю склад но сказать. Что у нихъ тутъ наготовлено? подошелъ онъ къ столу.

Портвейнъ старый Фактори, медокъ разлива братьевъ Елисевыхъ, ай да отцы! Не похоже вдь на пискариковъ. Ишь бутылочекъ-то отцы на ставили, хе-хе-хе! А кто это все доставлялъ сюда? Это мужикъ русскiй, труженикъ, своими мозольными руками заработанный грошъ сюда не сетъ, отрывая его отъ семейства и отъ нуждъ государственныхъ! Вдь вы, отцы святые, народъ сосете!

— Это ужь совсмъ недостойно съ вашей стороны, проговорилъ отецъ Iосифъ. Отецъ Паисiй упорно молчалъ. Мiусовъ бросился бжать изъ комнаты, а за нимъ и Калгановъ.

— Ну, отцы, и я за Петромъ Александровичемъ! Больше я къ вамъ не приду, просить будете на колняхъ, не приду. Тысячу рубликовъ я вамъ прислалъ, такъ вы опять глазки навострили, хе-хе-хе! Нтъ, еще не прибавлю. Мщу за мою прошедшую молодость, за все униженiе мое!

— застучалъ онъ кулакомъ по столу въ припадк выдланнаго чувства.

— Много значилъ этотъ монастырекъ въ моей жизни! Много горькихъ слезъ я изъ-за него пролилъ! Вы жену мою, кликушу, возставляли про тивъ меня. Вы меня на семи соборахъ проклинали, по околотку разнес ли! Довольно, отцы, ныньче вкъ либеральный, вкъ пароходовъ и желзныхъ дорогъ. Ни тысячи, ни ста рублей, ни ста копекъ, ничего отъ меня не получите!

Опять нотабене. Никогда и ничего такого особеннаго не значилъ нашъ монастырь въ его жизни и никакихъ горькихъ слезъ не проливалъ онъ изъ-за него. Но онъ до того увлекся выдланными слезами своими что на одно мгновенiе чуть было себ самъ не поврилъ;

даже заплакалъ было отъ умиленiя;

но въ тотъ же мигъ почувствовалъ что пора повора чивать оглобли назадъ. Игуменъ на злобную ложь его наклонилъ голову и опять внушительно произнесъ:

— Сказано снова: "Претерпи смотрительн находящее на тя не вольно безчестiе съ радостiю, и да несмутишася, ниже возненавидиши безчестящаго тя." Такъ и мы поступимъ.

— Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Непщуйте отцы, а я пойду. А сына моего Алекся беру отсел родительскою властiю моею навсегда. Иванъ едоровичъ, почтительнйшiй сынъ мой, позвольте вамъ приказать за мною слдовать! Фонъ-Зонъ, чего теб тутъ оста ваться! Приходи сейчасъ ко мн въ городъ. У меня весело. Всего вер стушка какая-нибудь, вмсто постнаго-то масла подамъ поросенка съ кашей;

пообдаемъ;

коньячку поставлю, потомъ ликерцу;

мамуровка есть.... Эй, фонъ-Зонъ не упускай своего счастiя!

Онъ вышелъ крича и жестикулируя. Вотъ въ это-то мгновенiе Ра китинъ и увидлъ его выходящаго и указалъ Алеш.

— Алексй! крикнулъ ему издали отецъ завидвъ его, — сегодня же перезжать ко мн совсмъ, и подушку и тюфякъ тащи, и чтобы твоего духу здсь не пахло.

Алеша остановился какъ вкопанный, молча и внимательно наблю дая сцену. едоръ Павловичъ между тмъ влзъ въ коляску, а за нимъ, даже и не оборотившись къ Алеш проститься, молча и угрюмо сталъ было влзать Иванъ едоровичъ. Но тутъ произошла еще одна паясни ческая и невроятная почти сцена, восполнившая эпизодъ. Вдругъ у подножки коляски появился помщикъ Максимовъ. Онъ прибжалъ за пыхавшись чтобы не опоздать. Ракитинъ и Алеша видли какъ онъ бжалъ. Онъ такъ спшилъ что въ нетерпнiи занесъ уже ногу на сту пеньку, на которой еще стояла лвая нога Ивана едоровича, и схва тившись за кузовъ сталъ было подпрыгивать въ коляску:

— И я, и я съ вами! выкрикивалъ онъ подпрыгивая, смясь мел кимъ веселымъ смшкомъ, съ блаженствомъ въ лиц и на все готовый, — возьмите и меня!

— Ну не говорилъ ли я, — восторженно крикнулъ едоръ Павло вичъ, — что это фонъ-Зонъ! Что это настоящiй воскресшiй изъ мерт выхъ фонъ-Зонъ! Да какъ ты вырвался оттуда? Что ты тамъ нафонзо нилъ такого и какъ ты-то могъ отъ обда уйти? Вдь надо же мдный лобъ имть! У меня лобъ, а я братъ твоему удивляюсь! Прыгай, прыгай скорй! Пусти его, Ваня, весело будетъ. Онъ тутъ какъ-нибудь въ но гахъ полежитъ. Полежишь фонъ-Зонъ? Али на облучекъ его съ куче ромъ примостить?... Прыгай на облучекъ фонъ-Зонъ!...

Но Иванъ едоровичъ, усвшiйся уже на мсто, молча и изо всей силы вдругъ отпихнулъ въ грудь Максимова и тотъ отлетлъ на сажень.

Если не упалъ, то только случайно.

— Пошелъ! злобно крикнулъ кучеру Иванъ едоровичъ.

— Ну чего же ты? чего же ты? Зачмъ ты его такъ? вскинулся едоръ Павловичъ, но коляска уже похала. Иванъ едоровичъ не отвтилъ.

— Ишь вдь ты! помолчавъ дв минуты проговорилъ опять едоръ Павловичъ косясь на сынка: — Самъ вдь ты весь этотъ монастырь затялъ, самъ подстрекалъ, самъ одобрялъ, чего жь теперь сердишься?

— Полно вамъ вздоръ толочь, отдохните хоть теперь немного, су рово отрзалъ Иванъ едоровичъ.

едоръ Павловичъ опять помолчалъ съ дв минуты.

— Коньячку бы теперь хорошо, сентенцiозно замтилъ онъ. Но Иванъ едоровичъ не отвтилъ.

— Додемъ, и ты выпьешь.

Иванъ едоровичъ все молчалъ.

едоръ Павловичъ подождалъ еще минуты съ дв:

— А Алешку-то я все-таки изъ монастыря возьму, несмотря на то что вамъ это очень непрiятно будетъ, почтительнйшiй Карлъ фонъ Моръ.

Иванъ едоровичъ презрительно вскинулъ плечами и, отворотясь, сталъ смотрть на дорогу. Затмъ ужь до самаго дома не говорили.

К Н И Г А Т Р Е Т Ь Я.

К Н И Г А Т Р Е Т Ь Я.

С Л А Д О С Т Р А С Т Н И К И.

С Л А Д О С Т Р А С Т Н И К И.

I.

Въ лакейской.

Домъ едора Павловича Карамазова стоялъ далеко не въ самомъ центр города, но и не совсмъ на окраин. Былъ онъ довольно ветхъ, но наружность имлъ прiятную: одноэтажный, съ мезониномъ, окра шенный сренькою краской и съ красною желзною крышкой. Впрочемъ могъ еще простоять очень долго, былъ помстителенъ и уютенъ. Много было въ немъ разныхъ чуланчиковъ, разныхъ прятокъ, и неожиданныхъ лсенокъ. Водились въ немъ крысы, но едоръ Павловичъ на нихъ не вполн сердился: "все же не такъ скучно по вечерамъ, когда остаешься одинъ". А онъ дйствительно имлъ обыкновенiе отпускать слугъ на ночь во флигель и въ дом самъ запирался одинъ на всю ночь. Флигель этотъ стоялъ на двор, былъ обширенъ и проченъ;

въ немъ же опредлилъ едоръ Павловичъ быть и кухн, хотя кухня была и въ дом;

не любилъ онъ кухоннаго запаха и кушанье приносили черезъ дворъ зимой и лтомъ. Вообще домъ былъ построенъ на большую семью, и господъ и слугъ можно было бы помстить впятеро больше. Но въ мо ментъ нашего разказа въ дом жилъ лишь едоръ Павловичъ съ Ива номъ едоровичемъ, а въ людскомъ флигел всего только три человка прислуги: старикъ Григорiй, старуха Мара, его жена, и слуга Смердя ковъ, еще молодой человкъ. Приходится сказать нсколько попод робне объ этихъ трехъ служебныхъ лицахъ. О старик Григорi Васильевич Кутузов мы впрочемъ уже говорили довольно. Это былъ человкъ твердый и неуклонный, упорно и прямолинейно идущiй къ своей точк, если только эта точка по какимъ-нибудь причинамъ (часто удивительно нелогическимъ) становилась предъ нимъ какъ непреложная истина. Вообще говоря онъ былъ честенъ и неподкупенъ. Жена его, Мара Игнатьевна, несмотря на то что предъ волей мужа безпрекослов но всю жизнь склонялась, ужасно приставала къ нему, напримръ, тот часъ посл освобожденiя крестьянъ, уйти отъ едора Павловича въ Мо скву и тамъ начать какую-нибудь торговлишку (у нихъ водились кое какiя деньжонки);

но Григорiй ршилъ тогда же и разъ навсегда что ба ба вретъ, "потому что всякая баба безчестна", но что уходить имъ отъ прежняго господина не слдуетъ, каковъ бы онъ тамъ самъ ни былъ, "потому что это ихнiй таперича долгъ". "Ты понимаешь ли что есть долгъ?" обратился онъ къ Мар Игнатьевн.

— Про долгъ я понимаю, Григорiй Васильевичъ, но какой намъ тутъ долгъ чтобы намъ здсь оставаться, того ничего не пойму, отвтила твердо Мара Игнатьевна.

— И не понимай, а оно такъ будетъ. Впредь молчи.

Такъ и вышло: они не ушли, а едоръ Павловичъ назначилъ имъ жалованье, небольшое, и жалованье выплачивалъ. Григорiй зналъ къ тому же что онъ на барина иметъ влiянiе неоспоримое. Онъ чувство валъ это, и это было справедливо: хитрый и упрямый шутъ, едоръ Павловичъ, очень твердаго характера "въ нкоторыхъ вещахъ жизни", какъ онъ самъ выражался, бывалъ, къ собственному удивленiю своему, весьма даже слабоватъ характеромъ въ нкоторыхъ другихъ "вещахъ жизни". И онъ самъ зналъ въ какихъ, зналъ и боялся многаго. Въ нкоторыхъ вещахъ жизни надо было держать ухо востро, и при этомъ тяжело было безъ врнаго человка, а Григорiй былъ человкъ врнйшiй. Даже такъ случалось что едоръ Павловичъ много разъ въ продолженiе своей карьеры могъ быть битъ, и больно битъ, и всегда вы ручалъ Григорiй, хотя каждый разъ прочитывалъ ему посл того наставленiе. Но одни побои не испугали бы едора Павловича: бывали высшiе случаи и даже очень тонкiе и сложные, когда едоръ Павловичъ и самъ бы не въ состоянiи пожалуй былъ опредлить ту необычайную потребность въ врномъ и близкомъ человк которую онъ моментально и непостижимо вдругъ иногда начиналъ ощущать въ себ. Это были почти болзненные случаи: развратнйшiй и въ сладострастiи своемъ часто жестокiй какъ злое наскомое, едоръ Павловичъ вдругъ ощу щалъ въ себ иной разъ, пьяными минутами, духовный страхъ и нравст венное сотрясенiе, почти такъ-сказать даже физически отзывавшееся въ душ его. "Душа у меня точно въ горл трепещется въ эти разы", гова ривалъ онъ иногда. Вотъ въ эти-то мгновенiя онъ и любилъ чтобы подл, по близости, пожалуй хоть и не въ той комнат, а во флигел, былъ та кой человкъ, преданный, твердый, совсмъ не такой какъ онъ, не раз вратный, который хотя бы все это совершающееся безпутство и видлъ, и зналъ вс тайны, но все же изъ преданности допускалъ бы это все, не противился, главное — не укорялъ и ничмъ бы не грозилъ, ни въ семъ вк, ни въ будущемъ;

а въ случа нужды такъ бы и защитилъ его, — отъ кого? Отъ кого-то неизвстнаго, но страшнаго и опаснаго. Дло было именно въ томъ чтобы былъ непремнно другой человкъ, старин ный и дружественный, чтобы въ больную минуту позвать его, только съ тмъ чтобы всмотрться въ его лицо, пожалуй переброситься словцомъ, совсмъ даже постороннимъ какимъ-нибудь, и коли онъ ничего, не сер дится, то какъ-то и легче сердцу, а коли сердится, ну, тогда грустнй.

Случалось (но впрочемъ чрезвычайно рдко) что едоръ Павловичъ шелъ даже ночью во флигель будить Григорiя чтобы тотъ на минутку пришелъ къ нему. Тотъ приходилъ, и едоръ Павловичъ заговаривалъ о совершеннйшихъ пустякахъ и скоро отпускалъ, иногда даже съ насмшечкой и шуточкой, а самъ, плюнувъ, ложился спать и спалъ уже сномъ праведника. Нчто въ этомъ род случилось съ едоромъ Павло вичемъ и по прiзд Алеши. Алеша "пронзилъ его сердце" тмъ что "жилъ, все видлъ и ничего не осудилъ". Мало того, принесъ съ собою небывалую вещь: совершенное отсутствiе презрнiя къ нему, старику, напротивъ всегдашнюю ласковость и совершенно натуральную прямо душную привязанность къ нему, столь мало ее заслужившему. Все это было для стараго потаскуна и безсемейника совершеннымъ сюрпризомъ, совсмъ для него, любившаго досел одну лишь "скверну", неожидан нымъ. По уход Алеши онъ признался себ что понялъ кое-что чего досел не хотлъ понимать.

Я уже упоминалъ въ начал моего разказа какъ Григорiй ненавидлъ Аделаиду Ивановну, первую супругу едора Павловича и мать перваго сына его Дмитрiя едоровича, и какъ, наоборотъ, защи щалъ вторую его супругу, кликушу, Софью Ивановну, противъ самого своего господина, и противъ всхъ кому бы пришло на умъ молвить о ней худое или легкомысленное слово. Въ немъ симпатiя къ этой несча стной обратилась во что-то священное, такъ что и двадцать лтъ спустя онъ бы не перенесъ, отъ кого бы то ни шло, даже худаго намека о ней и тотчасъ бы возразилъ обидчику. По наружности своей Григорiй былъ человкъ холодный и важный, не болтливый, выпускающiй слова вскiя, нелегкомысленныя. Точно также невозможно было бы разъяснить въ немъ съ перваго взгляда: любилъ онъ свою безотвтную, покорную жену или нтъ, а между тмъ онъ ее дйствительно любилъ и та конечно это понимала. Эта Мара Игнатьевна была женщина не только не глупая, но можетъ-быть и умне своего супруга, по меньшей мр разсудительне его въ длахъ житейскихъ, а между тмъ она ему под чинялась безропотно и безотвтно, съ самаго начала супружества, и безспорно уважала его за духовный верхъ. Замчательно что оба они, всю жизнь свою, чрезвычайно мало говорили другъ съ другомъ, разв о самыхъ необходимыхъ и текущихъ вещахъ. Важный и величественный Григорiй обдумывалъ вс свои дла и заботы всегда одинъ, такъ что Мара Игнатьевна разъ навсегда давно уже поняла что въ совтахъ ея онъ совсмъ не нуждается. Она чувствовала что мужъ цнитъ ея молчанiе и признаетъ за это въ ней умъ. Бить онъ ее никогда не бивалъ, разв всего только одинъ разъ, да и то слегка. Въ первый годъ брака Аделаиды Ивановны съ едоромъ Павловичемъ, разъ въ деревн, деревенскiя двки и бабы, тогда еще крпостныя, собраны были на барскiй дворъ попть и поплясать. Начали "во лузяхъ" и вдругъ Мара Игнатьевна, тогда еще женщина молодая, выскочила впередъ предъ хо ромъ и прошлась "русскую" особеннымъ манеромъ, не по-деревенскому какъ бабы, а какъ танцовала она когда была дворовою двушкой у бога тыхъ Мiусовыхъ на домашнемъ помщичьемъ ихъ театр, гд обучалъ актеровъ танцовать выписанный изъ Москвы танцмейстеръ. Григорiй видлъ какъ прошлась его жена и дома у себя въ изб, черезъ часъ, по училъ ее потаскавъ маленько за волосы. Но тмъ и кончились разъ на всегда побои и не повторялись боле ни разу во всю жизнь, да и Мара Игнатьевна закаялась съ тхъ поръ танцовать.

Дтей имъ Богъ не далъ, былъ одинъ ребеночекъ, да и тотъ умеръ.

Григорiй же видимо любилъ дтей, даже не скрывалъ этого, то-есть не стыдился выказывать. Дмитрiя едоровича онъ къ себ принялъ на руки, когда сбжала Аделаида Ивановна, трехлтнимъ мальчикомъ и прово зился съ нимъ почти годъ, самъ гребешкомъ вычесывалъ, самъ даже об мывалъ его въ корыт. Потомъ хлопоталъ онъ и съ Иваномъ едоровичемъ и съ Алешей, за что и получилъ пощечину;

но объ этомъ обо всемъ я уже повствовалъ. Собственный же ребеночекъ порадовалъ его лишь одною надеждой, когда Мара Игнатьевна еще была беременна.

Когда же родился, то поразилъ его сердце скорбью и ужасомъ. Дло въ томъ что родился этотъ мальчикъ шестипалымъ. Увидя это, Григорiй былъ до того убитъ что не только молчалъ вплоть до самаго дня крещенiя, но и нарочно уходилъ молчать въ садъ. Была весна и онъ вс три дня копалъ гряды въ огород въ саду. На третiй день приходилось крестить младенца;

Григорiй къ этому времени уже нчто сообразилъ.

Войдя въ избу, гд собрался причтъ и пришли гости и наконецъ самъ едоръ Павловичъ явившiйся лично въ качеств воспрiемника, онъ вдругъ заявилъ что ребенка "не надо бы крестить вовсе", — заявилъ не громко, въ словахъ не распространялся, еле выцживалъ по словечку, а только тупо и пристально смотрлъ при этомъ на священника.

— Почему такъ? съ веселымъ удивленiемъ освдомился священ никъ.

— Потому это.... драконъ.... пробормоталъ Григорiй.

— Какъ драконъ, какой драконъ? Григорiй промолчалъ нкоторое время.

— Смшенiе природы произошло.... пробормоталъ онъ, хоть и весьма не ясно, но очень твердо, и видимо не желая больше распростра няться.

Посмялись и разумется бдненькаго ребеночка окрестили.

Григорiй молился у купели усердно, но мннiя своего о новорожденномъ не измнилъ. Впрочемъ ничему не помшалъ, только вс дв недли какъ жилъ болзненный мальчикъ, почти не глядлъ на него, даже замчать не хотлъ и большею частью уходилъ изъ избы. Но когда мальчикъ черезъ дв недли померъ отъ молочницы, то самъ его уло жилъ въ гробикъ, съ глубокою тоской смотрлъ на него, и когда засыпа ли неглубокую маленькую его могилку, сталъ на колни и поклонился могилк въ землю. Съ тхъ поръ многiе годы онъ ни разу о своемъ ребенк не упомянулъ, да и Мара Игнатьевна ни разу при немъ про ребенка своего не вспоминала, а когда съ кмъ случалось говорить о своемъ "дточк", то говорила шепотомъ, хотя бы тутъ и не было Григорiя Васильевича. По замчанiю Мары Игнатьевны, онъ, съ самой той могилки, сталъ по преимуществу заниматься "божественнымъ", чи талъ Четiи — Минеи, больше молча и одинъ, каждый разъ надвая большiя свои серебряныя круглыя очки. Рдко читывалъ вслухъ, разв великимъ постомъ. Любилъ книгу Iова, добылъ откуда-то списокъ словъ и проповдей "богоноснаго отца нашего Исаака Сирина", читалъ его упорно и многолтно, почти ровно ничего не понималъ въ немъ, но за это-то можетъ-быть наиболе цнилъ и любилъ эту книгу. Въ самое послднее время сталъ прислушиваться и вникать въ хлыстовщину, на что по сосдству оказался случай, видимо былъ потрясенъ, но перехо дить въ новую вру не заблагоразсудилъ. Начетливость "отъ божест веннаго" разумется придала его физiономiи еще пущую важность.

Можетъ-быть онъ склоненъ былъ къ мистицизму. А тутъ какъ на рочно случай появленiя на свтъ его шестипалаго младенца и смерть его совпали какъ разъ съ другимъ весьма страннымъ, неожиданнымъ и ори гинальнымъ случаемъ, оставившимъ на душ его, какъ однажды онъ самъ въ послдствiи выразился, "печать". Такъ случилось что въ тотъ самый день какъ похоронили шестипалаго крошку, Мара Игнатьевна, проснувшись ночью, услышала словно плачъ новорожденнаго ребенка.

Она испугалась и разбудила мужа. Тотъ прислушался и замтилъ что скоре это кто-нибудь стонетъ, "женщина будто бы". Онъ всталъ, одлся;

была довольно теплая майская ночь. Выйдя на крыльцо онъ ясно вслушался что стоны идутъ изъ сада. Но садъ былъ на ночь запираемъ со двора на замокъ, попасть же въ него кром этого входа нельзя было, потому что кругомъ всего сада шелъ крпкiй и высокiй заборъ. Воротясь домой, Григорiй засвтилъ фонарь, взялъ садовый ключъ и, не обращая вниманiя на истерическiй ужасъ своей супруги, все еще уврявшей что она слышитъ дтскiй плачъ и что это плачетъ наврно ея мальчикъ и зоветъ ее, молча пошелъ въ садъ. Тутъ онъ ясно уразумлъ что стоны идутъ изъ ихъ баньки, стоявшей въ саду, недалеко отъ калитки, и что стонетъ взаправду женщина. Отворивъ баню, онъ увидалъ зрлище, предъ которымъ остолбенлъ: Городская юродивая, скитавшаяся по улицамъ и извстная всему городу, по прозвищу Лизавета Смердящая, забравшись въ ихъ баню, только что родила младенца. Младенецъ ле жалъ подл нея, а она помирала подл него. Говорить ничего не гово рила, уже по тому одному что не умла говорить. Но все это надо бы разъяснить особо....

II.

Лизавета Смердящая.

Тутъ было одно особенное обстоятельство, которое глубоко потряс ло Григорiя, окончательно укрпивъ въ немъ одно непрiятное и омерзи тельное прежнее подозрнiе. Эта Лизавета Смердящая была очень ма лаго роста двка, "двухъ аршинъ съ малымъ", какъ умилительно вспо минали о ней посл ея смерти многiя изъ богомольныхъ старушекъ на шего городка. Двадцатилтнее лицо ея, здоровое, широкое и румяное, было вполн идiотское;

взглядъ же глазъ неподвижный и непрiятный, хотя и смирный. Ходила она всю жизнь, и лтомъ и зимой, босая и въ одной посконной рубашк. Почти черные волосы ея, чрезвычайно гус тые, закурчавленные какъ у барана, держались на голов ея въ вид какъ бы какой-то огромной шапки. Кром того всегда были запачканы въ земл, въ грязи, съ налипшими въ нихъ листочками, лучиночками, стружками, потому что спала она всегда на земл и въ грязи. Отецъ ея былъ бездомный;

разорившiйся и хворый мщанинъ Илья, сильно запивавшiй и приживавшiй уже много лтъ въ род работника у однихъ зажиточныхъ хозяевъ, тоже нашихъ мщанъ. Мать же Лизаветы давно померла. Вчно болзненный и злобный Илья безчеловчно бивалъ Ли завету когда та приходила домой. Но приходила она рдко, потому что приживала по всему городу какъ юродивый божiй человкъ. И хозяева Ильи, и самъ Илья, и даже многiе изъ городскихъ сострадательныхъ лю дей, изъ купцовъ и купчихъ преимущественно, пробовали не разъ одвать Лизавету приличне чмъ въ одной рубашк, а къ зим всегда надвали на нее тулупъ, а ноги обували въ сапоги;

но она обыкновенно, давая все надть на себя безпрекословно, уходила и гд нибудь, пре имущественно на соборной церковной паперти, непремнно снимала съ себя все ей пожертвованное, — платокъ ли, юпку ли, тулупъ, сапоги, — все оставляла на мст и уходила босая и въ одной рубашк попрежне му. Разъ случилось что новый губернаторъ нашей губернiи, обозрвая наздомъ нашъ городокъ, очень обиженъ былъ въ своихъ лучшихъ чув ствахъ, увидавъ Лизавету, и хотя понялъ что это "юродивая", какъ и доложили ему, но все-таки поставилъ на видъ что молодая двка, ски тающаяся въ одной рубашк, нарушаетъ благоприличiе, а потому чтобы сего впредь не было. Но губернаторъ ухалъ, а Лизавету оставили какъ была. Наконецъ отецъ ея померъ и она тмъ самымъ стала всмъ бого мольнымъ лицамъ въ город еще миле, какъ сирота. Въ самомъ дл ее какъ будто вс даже любили, даже мальчишки ее не дразнили и не оби жали, а мальчишки у насъ, особенно въ школ, народъ задорный. Она входила въ незнакомые дома и никто не выгонялъ ее, напротивъ всякъ то приласкаетъ и грошикъ дастъ. Дадутъ ей грошикъ, она возьметъ и тотчасъ снесетъ и опуститъ въ которую-нибудь кружку, церковную аль острожную. Дадутъ ей на базар бубликъ или калачикъ, непремнно пойдетъ и первому встрчному ребеночку отдастъ бубликъ или калачикъ, а то такъ остановитъ какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдастъ;

и барыни принимали даже съ радостiю. Сама же питалась не иначе какъ только чернымъ хлбомъ съ водой. Зайдетъ она бывало въ богатую лавку, садится, тутъ дорогой товаръ лежитъ, тутъ и деньги, хо зяева никогда ее не остерегаются, знаютъ что хоть тысячи выложи при ней денегъ и забудь, она изъ нихъ не возьметъ ни копйки. Въ церковь рдко заходила, спала же или по церковнымъ папертямъ или перелзши черезъ чей-нибудь плетень (у насъ еще много плетней вмсто заборовъ даже до сегодня) въ чьемъ-нибудь огород. Домой, то-есть въ домъ тхъ хозяевъ у которыхъ жилъ ея покойный отецъ, она являлась примрно разъ въ недлю, а по зимамъ приходила и каждый день, но только лишь на ночь и ночуетъ либо въ сняхъ, либо въ коровник. Дивились на нее что она выноситъ такую жизнь, но ужь такъ она привыкла;

хоть и мала была ростомъ, но сложенiя необыкновенно крпкаго. Утверждали и у насъ иные изъ господъ что все это она длаетъ лишь изъ гордости, но какъ-то это не вязалось: она и говорить-то ни слова не умла и изрдка только шевелила что-то языкомъ и мычала, — какая ужь тутъ гордость.

Вотъ и случилось что однажды (давненько это было), въ одну сентябрь скую свтлую и теплую ночь, въ полнолунiе, весьма уже по-нашему поздно, одна хмльная ватага разгулявшихся нашихъ господъ, молод цовъ пять или шесть, возвращалась изъ клуба "задами" по домамъ. По об стороны переулка шелъ плетень, за которымъ тянулись огороды прилежащихъ домовъ;

переулокъ же выходилъ на мостки черезъ нашу вонючую и длинную лужу, которую у насъ принято называть иногда рчкой. У плетня, въ крапив и въ лопушник, усмотрла наша компанiя спящую Лизавету. Подгулявшiе господа остановились надъ нею съ хохотомъ и начали острить со всею возможною безцензурностью.

Одному барченку пришелъ вдругъ въ голову совершенно эксцентрическiй вопросъ на невозможную тему: "Можно ли дескать, хо тя кому бы то ни было, счесть такого звря за женщину, вотъ хоть бы теперь, и пр." Вс съ гордымъ омерзнiемъ ршили что нельзя. Но въ этой кучк случился едоръ Павловичъ и онъ мигомъ выскочилъ и ршилъ что можно счесть за женщину, даже очень, и что тутъ даже нчто особаго рода пикантное, и пр. и пр. Правда, въ ту пору онъ у насъ слишкомъ ужь даже выдланно напрашивался на свою роль шута, любилъ выскакивать и веселить господъ, съ видимымъ равенствомъ ко нечно, но на дл совершеннымъ предъ ними хамомъ. Это было именно то самое время когда онъ получилъ изъ Петербурга извстiе о смерти его первой супруги, Аделаиды Ивановны, и когда съ крепомъ на шляп пилъ и безобразничалъ такъ что иныхъ въ город, даже изъ самыхъ безпутнйшихъ, при взгляд на него коробило. Ватага конечно расхо хоталась надъ неожиданнымъ мннiемъ;

какой-то одинъ изъ ватаги да же началъ подстрекать едора Павловича, но остальные принялись пле вать еще пуще, хотя все еще съ чрезмрною веселостью, и наконецъ по шли вс прочь своею дорогой. Въ послдствiи едоръ Павловичъ клят венно уврялъ что тогда и онъ вмст со всми ушелъ;

можетъ-быть такъ именно и было, никто этого не знаетъ наврно и никогда не зналъ, но мсяцевъ черезъ пять или шесть вс въ город заговорили съ ис креннимъ и чрезвычайнымъ негодованiемъ о томъ что Лизавета ходитъ беременная, спрашивали и доискивались: чей грхъ, кто обидчикъ? Вотъ тутъ-то вдругъ и разнеслась по всему городу странная молва что обид чикъ есть самый этотъ едоръ Павловичъ. Откуда взялась эта молва?

Изъ той ватаги гулявшихъ господъ какъ разъ оставался къ тому време ни въ город лишь одинъ участникъ, да и то пожилой и почтенный статскiй совтникъ, обладавшiй семействомъ и взрослыми дочерьми и который ужь отнюдь ничего бы не сталъ распространять, еслибы даже что и было;

прочiе же участники, человкъ пять, на ту пору разъхались. Но молва прямешенько указывала на едора Павловича и продолжала указывать. Конечно, тотъ не очень-то даже и претендовалъ на это: какимъ-нибудь купчишкамъ или мщанамъ онъ и отвчать не сталъ бы. Тогда онъ былъ гордъ и разговаривалъ не иначе какъ въ сво ей компанiи чиновниковъ и дворянъ, которыхъ столь веселилъ. Вотъ въ эту-то пору Григорiй энергически и изо всхъ силъ сталъ за своего ба рина, и не только защищалъ его противъ всхъ этихъ наговоровъ, но вступалъ за него въ брань и препирательства, и многихъ переуврилъ.

"Она сама, низкая, виновата", говорилъ онъ утвердительно, а обидчи комъ былъ ни кто иной какъ "Карпъ съ винтомъ" (такъ назывался одинъ извстный тогда городу страшный арестантъ, къ тому времени бжавшiй изъ губернскаго острога и въ нашемъ город тайкомъ проживавшiй). Догадка эта показалась правдоподобною, Карпа помнили, именно помнили что въ т самыя ночи, подъ осень, онъ по городу шлял ся и троихъ ограбилъ. Но весь этотъ случай и вс эти толки не только не отвратили общей симпатiи отъ бдной юродивой, но ее еще пуще ста ли вс охранять и оберегать. Купчиха Кондратьева, одна зажиточная вдова, даже такъ распорядилась что въ конц еще апрля завела Лиза вету къ себ съ тмъ чтобъ ее и не выпускать до самыхъ родовъ. Сте регли неусыпно;

но такъ вышло что, несмотря на всю неусыпность, Ли завета, въ самый послднiй день, вечеромъ, вдругъ тайкомъ ушла отъ Кондратьевой и очутилась въ саду едора Павловича. Какъ она въ ея положенiи перелзла черезъ высокiй и крпкiй заборъ сада, осталось нкотораго рода загадкой. Одни увряли что ее "перенесли", другiе что ее "перенесло". Вроятне всего что все произошло хоть и весьма муд ренымъ, но натуральнымъ образомъ, и Лизавета, умвшая лазить по плетнямъ въ чужiе огороды чтобы въ нихъ ночевать, забралась какъ нибудь и на заборъ едора Павловича, а съ него, хоть и со вредомъ себ, соскочила въ садъ, несмотря на свое положенiе. Григорiй бросился къ Мар Игнатьевн и послалъ ее къ Лизавет помогать, а самъ сбгалъ за старухой повитухой, мщанкой, кстати недалеко жившею. Ребеночка спасли, а Лизавета къ разсвту померла. Григорiй взялъ младенца, при несъ въ домъ, посадилъ жену и положилъ его къ ней на колни, къ са мой ея груди: "Божье дитя — сирота всмъ родня, а намъ съ тобой по давно. Этого покойничекъ нашъ прислалъ, а произошелъ сей отъ бсова сына и отъ праведницы. Питай и впредь не плачь." Такъ Мара Игнать евна и воспитала ребеночка. Окрестили и назвали Павломъ, а по отчест ву вс его и сами, безъ указу, стали звать едоровичемъ. едоръ Пав ловичъ не противорчилъ ничему и даже нашелъ все это забавнымъ, хо тя изо всхъ силъ продолжалъ отъ всего отрекаться. Въ город понра вилось что онъ взялъ подкидыша. Въ послдствiи едоръ Павловичъ сочинилъ подкидышу и фамилiю: назвалъ онъ его Смердяковымъ, по прозвищу матери его, Лизаветы Смердящей. Вотъ этотъ-то Смердяковъ и вышелъ вторымъ слугой едора Павловича и проживалъ, къ началу нашей исторiи, во флигел вмст со старикомъ Григорiемъ и старухой Марой. Употреблялся же въ поварахъ. Очень бы надо примолвить кое что и о немъ спецiально, но мн совстно столь долго отвлекать вниманiе моего читателя на столь обыкновенныхъ лакеевъ, а потому и перехожу къ моему разказу, уповая что о Смердяков какъ-нибудь сой детъ само собою въ дальнйшемъ теченiи повсти.

III.

Исповдь горячаго сердца. Въ стихахъ.

Алеша, выслушавъ приказанiе отца, которое тотъ выкрикнулъ ему изъ коляски, узжая изъ монастыря, оставался нкоторое время на мст въ большомъ недоумнiи. Не то чтобъ онъ стоялъ какъ столбъ, съ нимъ этого не случалось. Напротивъ, онъ, при всемъ безпокойств, усплъ тотчасъ же сходить на кухню игумена и разузнать что надлалъ вверху его папаша. Затмъ однако пустился въ путь, уповая что по дорог къ городу успетъ какъ-нибудь разршить томившую его задачу.

Скажу заране: криковъ отца и приказанiя переселиться домой, "съ по душками и тюфякомъ" онъ не боялся ни мало. Онъ слишкомъ хорошо понялъ что приказанiе перезжать, вслухъ и съ такимъ показнымъ кри комъ, дано было "въ увлеченiи", такъ-сказать даже для красоты, — въ род какъ раскутившiйся недавно въ ихъ же городк мщанинъ, на сво ихъ собственныхъ именинахъ, и при гостяхъ, разсердясь на то что ему не даютъ больше водки, вдругъ началъ бить свою же собственную посу ду, рвать свое и женино платье, разбивать свою мебель и наконецъ стек ла въ дом и все опять-таки для красы, и все въ томъ же род конечно случилось теперь и съ папашей. На завтра конечно раскутившiйся мщанинъ, отрезвившись, пожаллъ разбитыя чашки и тарелки. Алеша зналъ что и старикъ на завтра же наврно отпуститъ его опять въ мона стырь, даже сегодня же можетъ отпустить. Да и былъ онъ увренъ вполн что отецъ кого другаго, а его обидть не захочетъ. Алеша увренъ былъ что его и на всемъ свт никто и никогда обидть не за хочетъ, даже не только не захочетъ, но и не можетъ. Это было для него аксiомой, дано разъ навсегда, безъ разсужденiй, и онъ въ этомъ смысл шелъ впередъ, безо всякаго колебанiя.

Но въ эту минуту въ немъ копошилась нкоторая другая боязнь, совсмъ другаго рода, и тмъ боле мучительная что онъ ее и самъ опредлить бы не могъ, именно боязнь женщины, и именно Катерины Ивановны, которая такъ настоятельно умоляла его давешнею, передан ною ему гжою Хохлаковою запиской придти къ ней для чего-то. Это требованiе и необходимость непремнно пойти вселила сразу какое-то мучительное чувство въ его сердце, и все утро, чмъ дале, тмъ боле, все больне и больне въ немъ это чувство разбаливалось, несмотря на вс послдовавшiя за тмъ сцены и приключенiя въ монастыр, и сей часъ у игумена, и проч. и проч. Боялся онъ не того что не зналъ о чемъ она съ нимъ заговоритъ и что онъ ей отвтитъ. И не женщины вообще онъ боялся въ ней: женщинъ онъ зналъ конечно мало, но все-таки всю жизнь, съ самаго младенчества и до самаго монастыря, только съ ними однми и жилъ. Онъ боялся вотъ этой женщины, именно самой Катери ны Ивановны. Онъ боялся ее съ самого того времени какъ въ первый разъ ее увидалъ. Видалъ же онъ ее всего только разъ или два, даже три пожалуй, вымолвилъ даже однажды случайно съ ней нсколько словъ.

Образъ ея вспоминался ему какъ красивой, гордой и властной двушки.

Но не красота ея мучила его, а что-то другое. Вотъ именно эта необъяс нимость его страха и усиливала въ немъ теперь этотъ страхъ. Цли этой двушки были благороднйшiя, онъ зналъ это: она стремилась спасти брата его Дмитрiя, предъ ней уже виноватаго, и стремилась изъ одного лишь великодушiя. И вотъ, несмотря на сознанiе и на справедливость которую не могъ же онъ не отдать всмъ этимъ прекраснымъ и велико душнымъ чувствамъ, по спин его проходилъ морозъ чмъ ближе онъ подвигался къ ея дому.

Онъ сообразилъ что брата Ивана едоровича, который былъ съ нею такъ близокъ, онъ у нея не застанетъ: братъ Иванъ наврно теперь съ отцомъ. Дмитрiя же не застанетъ еще врне и ему предчувствовалось почему. Итакъ, разговоръ ихъ состоится наедин. Хотлось бы очень ему повидать прежде этого роковаго разговора брата Дмитрiя и забжать къ нему. Не показывая письма онъ бы могъ съ нимъ что нибудь перемолвить. Но братъ Дмитрiй жилъ далеко и наврно теперь тоже не дома. Постоявъ съ минуту на мст, онъ ршился наконецъ окончательно. Перекрестивъ себя привычнымъ и спшнымъ крестомъ и сейчасъ же чему-то улыбнувшись, онъ твердо направился къ своей страшной дам.

Домъ ея онъ зналъ. Но еслибы пришлось пойти на Большую улицу, потомъ черезъ площадь и пр., то было бы довольно не близко. Нашъ не большой городокъ чрезвычайно разбросанъ и разстоянiя въ немъ быва ютъ довольно большiя. Притомъ его ждалъ отецъ, можетъ-быть не усплъ еще забыть своего приказанiя, могъ раскапризиться, а потому надо было поспшить чтобы поспть туда и сюда. Вслдствiе всхъ этихъ соображенiй онъ и ршился сократить путь, пройдя задами, а вс эти ходы онъ зналъ въ городк какъ пять пальцевъ. Задами значило почти безъ дорогъ, вдоль пустынныхъ заборовъ, перелзая иногда даже черезъ чужiе плетни, минуя чужiе дворы, гд впрочемъ всякiй-то его зналъ и вс съ нимъ здоровались. Такимъ путемъ онъ могъ выйти на Большую улицу вдвое ближе. Тутъ въ одномъ мст ему пришлось про ходить даже очень близко отъ отцовскаго дома, именно мимо сосдскаго съ отцовскимъ сада, принадлежавшаго одному ветхому маленькому, за кривившемуся домишк въ четыре окна. Обладательница этого домишка была, какъ извстно было Алеш, одна городская мщанка, безногая старуха, которая жила со своею дочерью, бывшею цивилизованною гор ничной въ столиц, проживавшею еще недавно все по генеральскимъ мстамъ, а теперь уже съ годъ, за болзнiю старухи, прибывшею домой и щеголявшею въ шикарныхъ платьяхъ. Эта старуха и дочка впали од нако въ страшную бдность и даже ходили по сосдству на кухню къ едору Павловичу за супомъ и хлбомъ ежедневно. Мара Игнатьевна имъ отливала съ охотой. Но дочка, приходя за супомъ, платьевъ своихъ ни одного не продала, а одно изъ нихъ было даже съ предлиннымъ хво стомъ. О послднемъ обстоятельств Алеша узналъ, и ужь конечно совсмъ случайно, отъ своего друга Ракитина, которому ршительно все въ ихъ городишк было извстно, и узнавъ позабылъ разумется тот часъ. Но поравнявшись теперь съ садомъ сосдки, онъ вдругъ вспом нилъ именно про этотъ хвостъ, быстро поднялъ понуренную и задумав шуюся свою голову и... наткнулся вдругъ на самую неожиданную встрчу.

За плетнемъ въ сосдскомъ саду, взмостясь на что-то, стоялъ, вы сунувшись по грудь, братъ его Дмитрiй едоровичъ и изо всхъ силъ длалъ ему руками знаки, звалъ его и манилъ, видимо боясь не только крикнуть, но даже сказать вслухъ слово, чтобы не услышали. Алеша тотчасъ подбжалъ къ плетню.

— Хорошо что ты самъ оглянулся, а то я чуть было теб не крик нулъ, радостно и торопливо прошепталъ ему Дмитрiй едоровичъ. — Ползай сюда! Быстро! Ахъ какъ славно что ты пришелъ. Я только что о теб думалъ....

Алеша и самъ былъ радъ и недоумвалъ только какъ перелзть че резъ плетень. Но "Митя" богатырскою рукой подхватилъ его локоть и помогъ скачку. Подобравъ подрясникъ, Алеша перескочилъ съ ловко стью босоногаго городскаго мальчишки.

— Ну и гуляй, идемъ! восторженнымъ шепотомъ вырвалось у Мити.

— Куда же, шепталъ и Алеша, озираясь во вс стороны и видя се бя въ совершенно пустомъ саду, въ которомъ никого кром ихъ обоихъ не было. Садъ былъ маленькiй, но хозяйскiй домишко все-таки стоялъ отъ нихъ не мене какъ шагахъ въ пятидесяти. — Да тутъ никого нтъ, чего же ты шепчешь?

— Чего шепчу? Ахъ чортъ возьми, крикнулъ вдругъ Дмитрiй едоровичъ самымъ полнымъ голосомъ, — да чего же я шепчу? Ну, вотъ самъ видишь какъ можетъ выйти вдругъ сумбуръ природы. Я здсь на секрет и стерегу секретъ. Объясненiе впредь, но понимая что секретъ, я вдругъ и говорить сталъ секретно, и шепчу какъ дуракъ, тогда какъ не надо. Идемъ! Вонъ куда! До тхъ поръ молчи. Поцловать тебя хочу!

Слава Высшему на свт, Слава Высшему во мн!..

— Я это сейчасъ только предъ тобой, сидя здсь, повторялъ..

Сад былъ величиной съ десятину или немногимъ боле, но обса женъ деревьями лишь кругомъ, вдоль по всмъ четыремъ заборамъ, — яблонями, кленомъ, липой, березой. Средина сада была пустая, подъ лужайкой на которой накашивалось въ лто нсколько пудовъ сна.

Садъ отдавался хозяйкой съ весны въ наемъ за нсколько рублей. Были и гряды съ малиной, крыжовникомъ, смородиной, тоже все около забо ровъ;

грядки съ овощами близь самаго дома, заведенныя впрочемъ не давно. Дмитрiй едоровичъ велъ гостя въ одинъ самый отдаленный отъ дома уголъ сада. Тамъ вдругъ, среди густо стоявшихъ липъ и старыхъ кустовъ смородины и бузины, калины и сирени, открылось что-то въ род развалинъ стариннйшей зеленой бесдки, почернвшей и покри вившейся, съ ршетчатыми стнками, но съ крытымъ верхомъ, и въ ко торой еще можно было укрыться отъ дождя. Бесдка строена была Богъ всть когда, по преданiю лтъ пятьдесятъ назадъ, какимъ-то тогдаш нимъ владльцемъ домика, Александромъ Карловичемъ фонъ Шмидтомъ, отставнымъ подполковникомъ. Но все уже истлло, полъ сгнилъ, вс половицы шатались, отъ дерева пахло сыростью. Въ бесдк стоялъ деревянный зеленый столъ, врытый въ землю, а кругомъ шли лавки, тоже зеленыя, на которыхъ еще можно было сидть. Алеша сей часъ же замтилъ восторженное состоянiе брата, но войдя въ бесдку увидалъ на столик полбутылки коньяку и рюмочку.

— Это коньякъ! захохоталъ Митя, — а ты ужь смотришь: "опять пьянствуетъ"? Не врь фантому.

Не врь толп пустой и лживой, Забудь сомннiя свои.... — Не пьянствую я, а лишь "лакомствую", какъ говоритъ твой свинья Ракитинъ, который будетъ статскимъ совтникомъ и все будетъ гово рить "лакомствую". Садись. Я бы взялъ тебя Алешка и прижалъ къ гру ди, да такъ чтобы раздавить, ибо на всемъ свт.... по настоящему.... по на-сто-яще-му.... (вникни! вникни!) люблю только одного тебя!

Онъ проговорилъ послднюю строчку въ какомъ-то почти изступленiи.

— Одного тебя, да еще одну "подлую", въ которую влюбился, да съ тмъ и пропалъ. Но влюбиться не значитъ любить. Влюбиться можно и ненавидя. Запомни! Теперь пока весело говорю! Садись, вотъ здсь за столъ, а я подл сбоку, и буду смотрть на тебя, и все говорить. Ты бу дешь все молчать, а я буду все говорить, потому что срокъ пришелъ. А впрочемъ, знаешь, я разсудилъ что надо говорить дйствительно тихо, потому что здсь.... здсь.... могутъ открыться самыя неожиданныя уши.

Все объясню, сказано: продолженiе впредь. Почему рвался къ теб, жа ждалъ сейчасъ тебя, вс эти дни, и сейчасъ? (Я здсь уже пять дней какъ бросилъ якорь.) Вс эти дни? Потому что теб одному все скажу, потому что нужно, потому что ты нуженъ, потому что завтра лечу съ облаковъ, потому что завтра жизнь кончится и начнется. Испытывалъ ты, видалъ ты во сн какъ въ яму съ горы падаютъ? Ну, такъ я теперь не во сн лечу. И не боюсь, и ты не бойся. То-есть боюсь, но мн сладко.

То-есть не сладко, а восторгъ.... Ну да чортъ, все равно что бы ни было.

Сильный духъ, слабый духъ, бабiй духъ, — что бы ни было! Восхвалимъ природу: видишь солнца сколько, небо-то какъ чисто, листья вс зелены, совсмъ еще лто, часъ четвертый пополудни, тишина! Куда шелъ?

— Шелъ къ отцу, а сначала хотлъ зайти къ Катерин Ивановн.

— Къ ней и къ отцу! Ухъ! Совпаденiе! Да вдь я тебя для чего же и звалъ-то, для чего и желалъ, для чего алкалъ и жаждалъ всми изги бами души и даже ребрами? Чтобы послать тебя именно къ отцу отъ ме ня, а потомъ и къ ней, къ Катерин Ивановн, да тмъ и покончить и съ ней, и съ отцомъ. Послать ангела. Я могъ бы послать всякаго, но мн надо было послать ангела. И вотъ ты самъ къ ней и къ отцу.

— Неужто ты меня хотлъ послать? съ болзненнымъ выраженiемъ въ лиц вырвалось у Алеши.

— Стой, ты это зналъ. И вижу что ты все сразу понялъ. Но молчи, пока молчи. Не жалй и не плачь!

Дмитрiй едоровичъ всталъ, задумался и приложилъ палецъ ко лбу:

— Она тебя сама позвала, она теб письмо написала, или что нибудь, оттого ты къ ней и пошелъ, а то разв бы ты пошелъ?

— Вотъ записка, вынулъ ее изъ кармана Алеша. Митя быстро пробжалъ ее.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 15 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.