WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Марина Ивановна ЦВЕТАЕВА (1892 1941) Жила была сто лет назад в Москве девочка Марина. Дом её стоял в Трёхпрудном пере улке. В доме было много репродукций картин, копий греческих скульптур («белоглазых бо

гов») — это потому, что отец девочки, Иван Владимирович Цветаев, был директором и созда телем Музея изящных искусств (ныне Музей имени А. С. Пушкина в Москве). Ещё в доме часто звучала музыка — Бетховен, Шопен, — это играла на рояле её мать, Мария Алексан дровна, талантливая музыкантша.

Для девочки и картины, и музыка, и книги, и вся атмосфера дома были не просто фоном её детства. Случилось прекрасное: её умение слушать, всматриваться, вдумываться зажгло в ней «тайный жар». Девочка стала писать стихи. И тут оказалось, что имя у девочки не случай ное, а самое настоящее, её имя — Марина (по латыни — «морская»):

Кто создан из камня, кто создан из глины — А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело — измена, мне имя — Марина, Я — бренная пена морская.

Марина Цветаева и вправду похожа на море: и зеленью глаз, и вольностью, и весёло стью, и грозностью бушевавших в ней страстей, и нежностью, и своенравностью.

Как похожи слова «стихи» и «стихия»! У Марины Цветаевой они неразлучны и недели мы. Она пишет так, как никто и никогда до неё не писал: её слова жгут, трепещут, сверкают.

Её «тайный жар» стал её Даром нам, читателям. «Чтение есть соучастие в творчестве», — говорила Марина. И ты, читающий её книги, непременно и сам немножко становишься творцом, и у тебя становится «жарко в груди». Это тайна Марины Цветаевой.

Ольга Нестерова Сказка матери — Мама, кого ты больше любишь: меня или Мусю? Нет, не говори, что всё равно, всё равно не бывает, кого нибудь всегда чу уточку больше, другого не меньше, но этого чуточку больше! Даю тебе честное слово, что я не обижусь (с победоносным взглядом на меня), — если — Мусю.

Всё, кроме взгляда, было чистейшее лицемерие, ибо и она, и мать, и, глав ное, я отлично знали — кого, и она только ждала убийственного для меня слова, которого я, покраснев, с не меньшим напряжением ждала, хотя и знала, что не дождусь.

— Кого — больше? Зачем же непременно кого нибудь больше? — с яв ным замешательством (и явно оттягивая) — мать. — Как же я могу больше любить тебя или Мусю, раз вы обе мои дочери. Ведь это было бы несправедли во...

— Да, — неуверенно и разочарованно Ася, проглотив уже мой победонос ный взгляд. — А всё таки — кого? Ну, хоть чу уточку, капельку, крошечку, то чечку — больше?

© Библиотека «Лесенка». Сост. В. А. Левин и др., Харьков, © «Im Werden Verlag» http://www.imwerden.de info@imwerden.de — Жила была мать, у неё были две дочки...

— Муся и я! — быстро перебила Ася. — Муся лучше играла на рояле и лучше ела, а зато Ася... Асе зато вырезали слепую кишку, и она чуть не умерла...

и она, как мама, умела свёртывать язык трубочкой, а Муся не умела, и вообще она была (с трудом и с апломбом) ми ни а тюрная...

— Да, — подтвердила мать, очевидно не слышавшая и сочинявшая свою сказку дальше, а может быть, думавшая совсем о другом, о сыновьях например, — две дочери, старшая и младшая.

— А зато старшая скоро состарилась, а младшая всегда была молодая, бо гатая и потом вышла замуж за генерала, Его Превосходительство, или за фото графа Фишера, — возбуждённо продолжала Ася, — а старшая за богадела Оси па, у которого сухая рука, потому что он убил брата огурцом. Да, мама?

— Да, — подтвердила мать.

— А младшая потом ещё вышла замуж за князя и за графа, и у неё было четыре лошади: Сахар, Огурчик и Мальчик — одна рыжая, другая белая, другая чёрная. А старшая — в это время — так состарилась, стала такая грязная и бедная, что Осип её из богадельни выгнал: взял палку и выгнал. И она стала жить на помойке, и столько ела помойки, что обратилась в жёлтую собаку, и вот раз младшая едет в ландо и видит: такая бедная, гадкая, жёлтая собака ест на помойке пустую кость, и — она была очень, очень добрая! — её пожалела: «Са дись, собачка, в экипаж!», а та (с ненавистным на меня взглядом) — сразу влез ла — и лошади поехали. Но вдруг графиня поглядела на собаку и нечаянно уви дела, что у неё глаза не собачьи, а такие гадкие, зелёные, старые, особенные — и вдруг узнала, что это её старшая, старая сестра, и разом выкинула её из экипа жа — и та разбилась на четыре части вдребезги!

— Да, — снова подтвердила мать. — Отца у них не было, только мать.

— А отец умер — от диабета? Потому что слишком много ел сахару, да и вообще пирожных, разных тортов, кремов, пломбиров, шоколадов, ирисов, и та ких серебряных конфет со щипчиками, да, мама? Хотя Захарьин ему запретил, потому что это вас сведёт в могилу!

— При чём Захарьин, — внезапно очнулась мать, — это было давно, тогда ещё никакого Захарьина не было, и вообще никаких докторов.

— А слепая кишка была? Ап пен ди цит? Такая маленькая, маленькая киш ка, совсем слепая и глухая, и в неё всё сыплется: разные кости, и рыбьи хребты, и вишнёвые кости тоже, и кости от компота, и всякие ногти... Мама, а я сама видела, как Муся объела карандаш! Да, да, у неё не было перочинного ножика, и она чинила зубами, а потом глотала, всё чинила и глотала, и карандаш стал со всем маленький, так что она даже потом не могла рисовать и за это меня страш но ущипнула!

— Врёшь! — от негодования и изумления прохрипела я. — Я тебя ущипну ла за то, что ты при мне объедала мой карандаш, с «Муся» чернилом.

— Ма ама! — заныла Ася, но, по невыгодности дела, тут же меняя рейс, — а когда человек сказал да, а во рту — нет, то что же он сказал? Он ведь два сказал, да, мама? Он пополам сказал? Но если он в эту минуту умрёт, то куда же он пойдёт?

— Кто куда пойдёт? — спросила мать.

— В ад или в рай? Человек. Наполовину враный. В рай?

— Гм... — задумалась мать. — У нас — не знаю. У католиков на это есть чистилище.

— Я знаю! — торжествующе, Ася. — Чистильщик Дик, который малень кому Лорду подарил красный футляр с подковами и лошадиными головами.

— И вот, когда тот разбойник потребовал, чтобы она выбрала, она, обняв их обеих сразу, сказала...

— Мама! — заныла Ася. — Я совсем не знаю, какой разбойник!

— А я знаю! — я, молниеносно. — Разбойник, это враг этой дамы, этой мамы, у которой было две дочери. И это, конечно, он убил их отца. И потом, потому что он был очень злой, захотел ещё убить одну из девочек, сначала двух...

— Ма ама! Как Муся смеет рассказывать твою сказку?

— Сначала двух, но Бог ему запретил, тогда — одну...

— И я знаю какую! — Ася.

— Не знаешь, потому что он сам не знал, потому что ему было всё равно какую, и он только хотел сделать неприятность той даме — потому что она за него не вышла замуж. Да, мама?

— Может быть, — сказала мать, прислушиваясь, — но я этого и сама не знала.

— Потому что он был в неё влюблён! — торжествовала я, и уже безудерж но: — И ему лучше было её видеть в могиле, чем...

— Какие африканские страсти! — сказала мать. — Откуда это у тебя?

— Из Пушкина. Но я другому отдана, но буду век ему верна. (И после крат кой проверки.) Нет, кажется, из «Цыган».

— А по моему, из «Курьера», который я тебе запретила читать.

— Нет, мама, в «Курьере» — совсем другое. В «Курьере» были эльфы, то есть сильфы, и они кружились на поляне, а молодой человек, который ночевал в копне сена, потому что его проклял отец, вдруг влюбился в самую главную силь фиду, потому что она походила на молочную сестру, которая утонула.

— Мама, что такое молочная сестра? — спросила присмиревшая, подав ленная моим превосходством Ася.

— Дочь кормилицы.

— А у меня есть молочная сестра?

Мать, на меня:

— Вот.

— Фу! — сказала Ася.

— А Ася, мама, не моя, правда, мама?

— Не твоя, — подтвердила мать. — Потому что Асю кормила я, а тебя — кормилица. Твоя молочная сестра — дочь твоей кормилицы. Только у твоей кор милицы — был сын. Она была цыганка и очень злая и страшно жадная, до того жадная, что, когда дедушка ей однажды вместо золотых серёг подарил позоло ченные, она вырвала их из ушей и так втоптала в паркет, что потом ничего не могли найти.

— А у тех девочек, которых потом убили, сколько было кормилиц? — спро сила Ася.

— Ни одной, — ответила мать, — их мать кормила сама, потому, может быть, так и любила и ни одной не могла выбрать и сказала тому разбойнику:

«Выбрать я не могу и никогда не выберу. Убей нас всех сразу». — «Нет, — ска зал разбойник, — я хочу, чтобы ты долго мучилась, а обеих я не убью, чтоб ты вечно мучилась, что эту — выбрала, а ту... Ну, которую же?» — «Нет, — ска зала мать. — Скорей ты умрёшь, здесь передо мной стоя, от старости или от ненависти, чем я — сама осужу одну из моих дочерей н а смерть».

— А кого, мама, она всё таки больше жалела? — не вытерпела Ася. — Потому что одна была болезненная... плохо ела, и котлет не ела, и бобов не ела, а от наваги её даже тошнило...

— Да! А когда ей давали икру, она мазала её под скатерть, а селёдку жёва ную выплёвывала Августе Ивановне в руку... и вообще под её стулом всегда бы ла помойка, — я, с ненавистью.

— Но чтобы она нечаянно не умерла с голоду, мама становилась перед ней на колени и говорила: «Ну ррради Бога, ещё один кусочек: открой, душенька, ротик, я тебе положу этот кусочек!» Значит, мама её — больше любила!

— Может быть... — честно сказала мать, — то есть больше — жалела, хотя бы за то, что так плохо выкормила.

— Мама, не забудь про аппендицит! — взволнованно, Ася. — Потому что у младшей, когда ей стукнуло четыре года, — тогда она стукнулась об камень, и у неё сделался аппендицит — и она бы наверное умерла — но ночью приехал док тор Ярхо — из Москвы — и даже без шапки и без зонтика, — а шёл даже град!

— и он был совершенно мокрый. Это — правда — мама, святой человек?

— Святой, — убеждённо сказала мать, — я святее не встречала. И притом — совершенно больной, и мог бы тогда простудиться, ведь какая гроза! И ещё, бедный, тогда так упал перед самой дачей...

— Мама! А почему у него не сделалась слепая кишка? Потому что он доктор — да? А когда доктор заболеет — кто его спасёт? Просто — Бог?

— Всегда — Бог. И тогда тебя — Бог. Через доктора Ярхо.

— Мама, — я, устав слушать про Асю, — а почему, если он святой, он всегда говорит вместо живот — пузо? «Что, Муся, опять пузо болит?» Ведь это неприлично?

— Непривычно, — сказала мать. — Может быть, его в детстве так научи ли?.. Конечно, странно. Но с таким сердцем и всё позволено. И не то позволено.

И я всегда, пока сама жива буду, буду ставить за его здравие свечу.

— Мама, а что же те девочки, так и остались незарезанные? — после дол гого общего молчания спросила Ася. — Или ему просто надоело, что она так долго думает, и он т ак — ушёл?

— Не ушёл, — сказала мать. — Не ушёл, а сказал ей следующее: «Заж жём в церкви две свечи, одна будет...» — Муся! А другая — Ася!

— Нет, имён в этой сказке нет. «...Левая будет старшая, а правая младшая.

Которая скорее догорит, ту и...» Ну, вот. Взяли две свечи, совершенно одинако вых...

— Мама! Одинаковых не бывает. Одна была всё таки чу уточку, кро охот ку...

— Нет, Ася, — уже строго сказала мать, — я тебе говорю: совершенно одинаковые. «Сама зажигай», — сказал разбойник. Мать, перекрестясь, зажгла.

И свечи стали гореть — ровно ровно, и даже как будто не уменьшаясь. Уж ночь наступила, а свечи всё горят: одна другой не меньше, не больше, две свечи — как два близнеца. Бог их знает, сколько ещё времени будут гореть. Тогда разбойник сказал: «Иди к себе, а я пойду к себе, а утром, как только солнце встанет, мы оба придём сюда. Кто первый придёт — другого будет ждать».

Вышли и заперли дверь на огромный замок, а ключ положили под камень.

— А разбойник, мама, конечно, раньше прибежал? — Ася.

— Погоди! Настало утро, взошло солнце. И вот, один другого не раньше, один другого не позже — с двух разных сторон — разбойник слева, мать справа — потому что от церкви расходились две совершенно одинаковых дороги, как две руки, как два крыла — и вот по разным дорогам, с двух разных сторон, шаг в шаг, секунда в секунду к церкви — а против церкви — солнце вставало! — раз бойник и мать. Открывают замок, входят в церковь, и — — Одна свечка совсем сгорела: чё ёрная! А другая ещё чу уточку... — взвол нованно, Ася.

— Две чёрные, — трезво я. — Потому что, конечно, за целую ночь обе две сгорели, но так как никто не видел, — то всё опять сначала.

— Нет. Обе свечи горели ровно, одна другой не меньше, одна другой не больше, нисколько не сгорев, ни на столечко не сгорев... Как вчера поставили — так и стояли. И мать стояла, и разбойник стоял, и сколько они так стояли — неизвестно, но когда она опомнилась — разбойника не было — как и куда ушёл — неизвестно. Не дождались его и в его разбойничьем замке. Только через не сколько лет в народе пошёл слух о каком то святом отшельнике, живущем в пе щере, и...

— Мама! Это был — разбойник! — закричала я. — Это всегда так бывает.

Он, конечно, стал самым хорошим на земле, после Бога! Только — ужасно жаль.

— Что — жаль? — спросила мать.

— Разбойника! Потому что когда он так, как побитая собака, — поплёлся — ни с чем! — она, конечно... я бы, конечно, его страшно полюбила: взяла бы его в дом, а потом бы непременно на нём женилась.

— Вышла бы за него замуж, — поправила мать. — Женятся — мужчины.

— Потому что она его и вперёд любила, только она уже была замужем, как Татьяна.

— Да, но ты совершенно забыла, что он убил её мужа, — сказала мать взвол нованно, — разве можно выходить замуж за убийцу отца своих детей...

— Нельзя, — сказала я. — Ей бы по ночам было бы очень страшно, потому что тот бы стал являться к ней с отрубленной головой. И всякие звуки бы нача лись. И, может быть, дети бы заболели... Тогда, мама, я бы сама стала отшельни ком и поселилась в канаве...

— А дети? — спросила мать глуб око глуб око. — Разве можно бросить де тей?

—Ну, тогда, мама, я стала бы писать ему стихи в тетрадку!




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.