WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«. ...»

-- [ Страница 3 ] --

На голове у Терезы был желто-белый кашемировый платок, делавший ее похожей на Богоматерь с иконы

.

– Здравствуй, Марк

.

.

.

Все трое знали

.

Жан Кальме следил за их глазами

.

Веселые дети

.

Гимназист и студентка Школы изобразительных искусств

.

Они пообедали втроем

.

Тереза, Марк и Жан Кальме

.

По том снова начались занятия, а Жан Кальме, у которого был свободный день, вернулся домой – писать письма и проверять школьные тетради

.

Жак Шессе Людоед В пять часов он вышел, чтобы выпить пива

.

В кафе на площади Салла какой-то моло дой человек, сидя за столом, изучал Библию

.

Бородатый коренастый очкарик, лет двадцати с лишним

.

Он вдумчиво читал библейские тексты, делал выписки в блокноте тоненьким сереб ристым карандашом, ставил галочки на полях книги или подчеркивал целые абзацы, пользуясь при этом карманной линеечкой, на манер математиков и геометров

.

Жан Кальме смотрел на него с завистью: невзирая на шум и гам, бородач с головой ушел в чтение, упиваясь словом Божиим, как отшельник в своей пещере

.

От него веяло сдержанной силой и безмятежно стью ученого

.

Кто же он – студент-богослов, пастор в каком-нибудь из приходов Салла или Шайи? Была пятница

.

Наверное, он готовится к воскресной проповеди

.

А может, это один из бесчисленных евангелистов, что колесят по стране, вербуя в свои ряды молодежь и основы вая всякие непонятные общества, которые сами же быстренько и покидают в поисках более уютных мест? Нет, этот выглядел слишком серьезным для столь сомнительной роли

.

Значит, воспитатель? Капеллан в учебном заведении? Например, в Воспитательном доме Венна? Жан Кальме вздрогнул

.

Веннский дом был постоянным пугалом времен его детства, «Смотри, не будешь слушаться, отдадим тебя в Венн!» – «Ах, этот мальчишка! – говорила мать одного из отцовских пациентов, портового рабочего в Подексе, у которого были проблемы с сыном

.

– Его, конечно, отдали в Венн!» Тогда Веннский дом называли Исправительным заведением;

Жану Кальме он представлялся скопищем голых, в язвах и ранах, детей, которых палачи взрослые секли розгами и хлыстами

.

И наверное, совсем как на картинке, которую Жан Кальме видел в одной старой английской книге доктора, мальчики были привязаны к своим кроватям или прикованы цепями к стене, а великаны-воспитатели, злорадно хохоча, стегали их кнутами

.

Но в этом бородатом молодом человеке не было ровно ничего от палача

.

Он с явным удовольствием читал Библию, и Жан Кальме восхищался тем, что спустя тысячелетия ре чи Моисея, Давида или Соломона могут пленить и одарить свежей силой чье-то сердце;

что притча об Иисусе способна преподать самые злободневные истины;

что рассказы учеников или послания святого Павла звучат так же убедительно, как любой современный факт

.

Дыхание древности овеяло столы, заставленные бутылками пива и белого вина

.

Голоса веков напол нили гулом просторный зал: Бог-поэт, Бог мертвых говорил с живыми через эту маленькую Библию в бордовом переплете, лежащую открытой возле кружки с пивом, и бесчисленные герои Ветхого Завета, а вслед за ними скорбные и ликующие евангелисты повторяли слово Учителя, разнося его эхом по шумному залу

.

Застыв, Жан Кальме мгновенно погрузился в какой-то трагический экстаз, так, словно он уже долгие месяцы ожидал его

.

Вспыхнули огнем кусты

.

Венчики цветов налились кровью

.

Мириады лягушек заполонили улицы и проникли в дома

.

Тучи комаров вылетели из дорожной пыли

.

Майские стада полегли на обочинах, и пастбища Жора обратились в зловонную свалку падали

.

Гнойники и язвы покрыли тела всех, кого Жан Кальме когда-либо видел или касался, словно им полагалась кара за общение с этим страшным грешником

.

Огромная туча с градом внезапно накрыла всю страну, истребив на лугах уже высокую траву с колокольчиками, а в садах – цвет на деревьях

.

Затем буйный вихрь принес тучи саранчи, которая сгубила города и веси, нападая на любого, кто осмеливался выйти из дома

.

Все ученики и их родители, все знакомые Жана Кальме стояли, полумертвые, на коленях, вопя и взывая о милосердии, в густой кромешной тьме, окутавшей все вокруг

.

В этом непроницаемом зловещем мраке все первенцы погибли в единый миг, и Жан Кальме порадовался тому, что он младший в семье и ему хоть на сей раз удалось избежать гнева Господня

.

А бородач все читал и читал Библию

.

Жак Шессе Людоед Жан Кальме давно уже допил свой бокал

.

Где сейчас Марк? Где Тереза? Может, занимают ся любовью в постели с золотистым покрывалом? Голые, задыхающиеся, быстрые, они сливают воедино свои молодые дыхания, свою слюну и каждые сорок пять минут слышат со своего ложа школьный звонок из гимназии

.

Жан Кальме не сердился на них

.

Он просто страдал от невыносимой боли

.

Словно раскаленная игла пронзила ему сердце, когда он представил себе их сплетенные руки, черные подмышки Марка, прижатые к белокурым подмышкам Терезы

.

Словно острый нож распорол ему мозг при воспоминании о ее гладком, упругом серебристом животе с маленьким, детским пупком

.

Словно тяжелый топор обрушился на его запястья и рассек их до костей в тот миг, когда он мысленно увидел розовые ноготки на ноге, которую Тереза протягивала ему со словами: «Укуси меня, возьми в рот мои пальцы;

так делал отец, когда я была маленькой;

он кричал: «Я тебя съем! Ах, как я голоден, как я голоден, вот сейчас проглочу тебя всю целиком!» – и хватал меня губами за ногу, а мне было щекотно и страшно:

вдруг он и вправду меня проглотит!» Этот образ пробуждал странные воспоминания у самого Жана Кальме

.

Очень давняя игра – ему было, наверное, три-четыре года, и с тех пор он не мог без дрожи слушать свист ножа, который точили на жестком ремне

.

Доктор только что вернулся с обхода;

его красное лицо лоснилось от пота, волосы слиплись под дождем

.

Ужин уже кончился, старшие дети поднялись наверх, служанка мыла посуду;

в столовой остались только Жан Кальме и его мать

.

Ребенок, напевая, раскрашивал картинки в альбоме

.

Госпожа Кальме вязала

.

Вдруг послышался рев мотора

.

Хлопнула калитка, под тяжелыми торопливыми шагами заскрипел гравий

.

Возня в прихожей, затем отец входит в столовую

.

Его прибор ждет на конце стола, под часами в высоком, выше доктора, футляре

.

Он хлопает жену по плечу, берет на руки Жана Кальме, тормошит его, тискает, целует, одним махом исправляет его рисунок, насмехается, опять целует и, наконец, оставляет в покое;

мальчик так и замирает в трансе перед проголодавшимся едоком

.

Госпожа Кальме приносит мясо, подливает вина в стакан

.

– Ну, чего ты торчишь тут как вкопанный! – ревет доктор, пристально глядя в глаза Жану Кальме и шумно пережевывая мясо крепкими зубами

.

Наступает пауза;

свирепый взгляд не отпускает мальчика

.

– Я тебя съем, если ты сейчас не убежишь

.

Съем тебя на ужин, слышишь, дурачок?

Но Жан Кальме не может бежать

.

Да ему и не хочется

.

Он знает продолжение, он ждет, дрожа от удовольствия и страха

.

– Ах так, значит, не хочешь прятаться? Ну, тогда берегись!

Доктор хватает большой нож для мяса и свирепо размахивает им;

острое лезвие блестит красиво и страшно

.

Взяв в другую руку столовый ножик, он начинает медленно, тщатель но точить их один об другой, строя при том злобные гримасы, вращая глазами, ощерясь и плотоядно облизываясь

.

– Ага! Ага! – кричит он страшным басом

.

– Попался, мальчик с пальчик, сейчас я тебя съем на закуску к ужину! Вот только наточу свой большой нож!

Жан Кальме с восторгом глядит на сверкающее лезвие

.

– Слушай же, как точится сталь, как звенят мои ножи!

И Жан Кальме восхищенно вслушивается в зловещий свист двух лезвий

.

– Ага, ага, вот сейчас толстый людоед съест маленького мальчика, который один гулял по лесу!

Доктор все еще строит ужасные рожи

.

Вдруг он ловко хватает Жана Кальме за шиворот, сжимает его меж колен и приставляет холодное лезвие к его горлу

.

– Ага, попался, ягненочек! – кричит он

.

– Вот сейчас мы ему вспорем горлышко! Сейчас мы ему пустим кровь, этому малышу!

Жак Шессе Людоед Лезвие чуточку колется, доктор слегка нажимает на него – но это же игра! – и острая сталь на какой-то миллиметр вонзается в кожу, повредив несколько мелких сосудиков

.

Левая рука доктора крепко держит хрупкое детское плечико

.

Правая водит ножом по белой шейке

.

Палач свирепо рычит

.

Его покорная жертва трепещет и тает от удовольствия

.

Госпожа Кальме, сидя в глубине комнаты, в тени, созерцает эту ритуальную сцену застывшим, ничего не выражающим взглядом

.

Наконец доктор отпускает мальчика и как ни в чем не бывало заканчивает ужин

.

Игра окончена

.

К тому же пора ложиться спать

.

Жан Кальме целует отца в щеку, и мать уводит его наверх, в спальню,

.

где и укладывает после короткого вечернего туалета

.

.

.

Жан Кальме заплатил за пиво и вышел

.

Уже зажигались фонари

.

Тереза и Марк, навер ное, спят

.

Жан Кальме вернулся домой и задумчиво присел к письменному столу;

по иронии случая, первым в стопке письменных работ лежал листок Марка

.

Жан Кальме прочел вслух:

Марк Барро, класс 2-й «Г», классическое отделение, перевод с латыни

.

Марк Туллий Цицерон, «De finibus»

.

Взяв листок, он положил его перед собой и начал устало подчеркивать красным ошибки и несоответствия, виной которых было любовное изнеможение его счастливого сопер ника

.

Жак Шессе Людоед Все утро следующего, субботнего дня было посвящено срочно созванной учительской конференции, проходившей на редкость торжественно

.

Господин Грапп организовал ее, дабы обсудить причины растущего беспокойства преподавателей в связи с недавними событиями, резкой враждебностью учащихся и их взволнованных родителей

.

Это было весьма тягостное мероприятие для Жана Кальме, который молча боролся со своим комплексом вины, сидя в глубине зала с деревянными панелями, голого и строгого, как протестантский храм

.

На сту льях, выстроенных рядами, как в театре, с мрачным видом восседало около сотни его коллег

.

Даже самые молодые держались крайне серьезно и напряженно

.

Все присутствующие либо были женаты, либо собирались жениться в скором времени;

сидевшим тут же нескольким пре подавателям женского пола брак уже явно не грозил

.

И только он, Жан Кальме, соперничал в любви к студентке Школы изобразительных искусств с одним из собственных учеников

.

Шум в зале

.

Грохот отодвигаемых стульев

.

Ровно в восемь часов четырнадцать минут вошел дирек тор, и в зале настала мертвая тишина

.

Господин Грапп уселся за большой стол в президиуме, среди деканов

.

Секретарь деловито раскладывал свои бумаги

.

Жак Шессе Людоед Господин Грапп вел собрание громким уверенным голосом, и воспоминание о недавнем подвиге придавало его речам еще большую убедительность

.

По мере того как он говорил, разбирая случившееся, анализируя обстоятельства, оценивая реакцию властей и участни ков события, его магическое воздействие на аудиторию заставляло утихнуть самых ярых скептиков-леваков;

смешки и остроты мало-помалу сменялись озабоченностью

.

Грапп был де путатом Государственного совета, полковником генерального штаба, он умел подчинять себе слушателей, а его внушительная стокилограммовая фигура (вдобавок он говорил стоя) окон чательно подавляла собравшихся, отбивая у них охоту протестовать

.

Жан Кальме, с трудом скрывая панику под бесстрастной личиной, мысленно измерял ширину пропасти, отделявшей его от этого великана и большинства коллег

.

Все они стояли на страже порядка, не допус кавшего ни малейших отклонений от нормы

.

«Что же я такое? – вопрошал себя Жан Кальме

.

– Я блуждаю во мраке

.

Я путаюсь

.

Я сбиваюсь

.

Я теряюсь

.

За все это меня презирал отец

.

Я люблю девочку, которая в два раза младше меня

.

Я оспариваю ее у собственного учени ка

.

Одного этого достаточно, чтобы навеки покрыть себя позором перед моими товарищами и «священным синодом» Департамента образования

.

Да и девушка хороша! Вульгарна, рас пущенна, весьма свободного поведения

.

Нечего сказать, прекрасный выбор! Что же я делаю среди этих людей? Ведь я их обманываю

.

И буду за это наказан

.

Почему Грапп не сводит с меня глаз? Почему они все оборачиваются ко мне? Наверное, видят, что я боюсь

.

Наверное, я позеленел от страха, от сознания мерзости своих делишек

.

Хотя, собственно, чем они так уж мерзки? Терезе как-никак девятнадцать

.

Сам я холостяк

.

Разве это возбраняется законом?

Или вот я обедаю в «Епархии» вместе с учениками

.

Ну и что, разве я причиняю им какой-то вред? Напротив

.

Тогда откуда же этот страх? Меня раскусили, разгадали! Директор все смот рит и смотрит на меня

.

Он снял свои черные очки, держит их в руке, и я вижу его глаза, его пристальный взгляд

.

Это он специально для меня говорит так громко

.

Это он меня предупре ждает, мне грозит! Я весь взмок, точно пьяница, которого вырвало и от которого так несет блевотиной, что окружающих тоже начинает тошнить

.

От меня несет блевотиной страха

.

Вот он, мой удел

.

.

.

» И Жан Кальме, забыв о том, что он считается опытнейшим преподавателем латыни, что его любят ученики, что он верой и правдой служит гимназии, терзает и казнит себя, сидя в глубине зала, пока директор отвечает на вопросы собравшихся

.

Теперь берет слово великий латинист Сильвен Готье

.

Сухопарый господин с седыми усами ожесточенно излагает аудитории свои доводы

.

Вот уж этот не уступит никому! Жан Кальме учился у него, будучи в коллеже, ему хорошо знаком нрав этого сурового и неподкупно го старого римлянина

.

Стоит Сильвену бросить взгляд на Жана Кальме, как тот испуганно съеживается, точно он и сейчас сидит в младшем классе за партой, подвергаясь бесконеч ным допросам по поводу Вергилия или Цицерона

.

Следом выступил Верре, сказавший всего несколько слов, притом весьма бессвязно

.

За ним маленький Баймберг, математик;

напо ристый, даже агрессивный, с крутыми завитками над высоким лбом, он разразился резкой критической речью, произнесенной с пылом истинного трибуна

.

Красавец эллинист Улли гер спокойно и невозмутимо проанализировал ситуацию

.

Дамы влюбленно взирали на его серебристые виски

.

Наконец, слово взял Жакку;

когда он поднялся с места в своем канарееч ном жилете и оранжевом пиджаке и начал выступление, грозно сверкая очками, уверенным, непререкаемым тоном, присутствующие сразу вообразили его в роли нового директора

.

Жан Кальме восхищался им – и молчал

.

Все проголосовали – раз, другой

.

Шарль Авене, идальго с аристократическими манерами и длинной шеей изысканного писателя, встал и объявил, что ровно ничего не понимает в происходящем

.

Жан Кальме невольно ухмыльнулся, но так и не осмелился раскрыть рот

.

У него болела голова;

он сидел в последнем ряду просторного акто Жак Шессе Людоед вого зала, весь в испарине, терзаясь вопросом: отчего он так не похож на всех этих честных праведников

.

Собрание продолжалось все утро

.

В полдень Жан Кальме, совершенно измотанный, пошел домой, свалился и заснул

.

Ему привиделись дурные сны

.

По пробуждении он вспомнил один из них: он бежит, раздетый догола, по двору гимназии, привратник ловит его и несет, возму щенно жестикулируя, в учительскую, где он, невзирая на стыд и наготу, вынужден произнести речь перед коллегами, которые, уж конечно, никогда не простят ему этого позора

.

Директор Грапп запирается вместе с ним у себя в кабинете, сочувственно разглядывает его и, наконец, одалживает офицерскую шинель, чтобы Жан Кальме мог добраться до дома

.

Жак Шессе Людоед Воскресенье, Монтрё

.

С одной стороны горы – там голуби ныряют в зеленое море лист вы;

с другой – озеро, там лебеди и чайки воюют за добычу в пенистой воде с барашками, поднятыми холодным ветром

.

Мрачное прибытие: с самого Кларана по берегу нескончаемой чередой тянутся мифологические здания с башнями, зубчатыми стенами, эркерами, галерея ми, бойницами, балконами и балкончиками, нависающими над пальмовыми кущами, – отель «Руссо», отель «Тильда», отель «Лориус», величественный «Монтрё-палас», увешанный швей царскими флагами, хлопающими на ветру, а позади горы, чьи серебристые снежные вершины нестерпимо слепят глаза;

и снова отели – «Казино», небоскреб «Евротеля», «Лондон», «Отель дю Парк», «Райский уголок», «Метрополь»

.

.

.

Сердце города

.

Жан Кальме ставит машину у крытого рынка;

это сооружение с металлическим навесом, железными стойками и болтами, похожими на смеющиеся мордочки, напоминает не то опе реточный вокзал, не то призрак пагоды

.

Жан Кальме шагает по набережной: малорослые пальмы с воздетыми кверху ветвями – точь-в-точь перевернутая метла, – цветущие магнолии, звездочки нарциссов, пушистые шарики мимозы, дрожащие, точно вылупившиеся цыплята, сиренево-черные тюльпаны, розовый гравий, и вдруг, рядом с шале под серой черепицей, в типично бернском стиле – нечто похожее на мечеть, крытую узорчатой бело-голубой ке рамической плиткой, – дерзкий, неуместный в этой мирной озерной бухте символ буйного Востока, с его песками, обезумевшими верблюдами, кровной местью, ятаганами и священной войной-джихадом в дебрях темного средневековья

.

Над дверью здания выведено «Хоггар»

.

Жан Кальме поднимается по ступеням, входит в подобие храма с белыми резными стенами и белым куполом, откуда свисают темные латунные светильники

.

Холодный каменный пол изукрашен мозаикой звезд, лун, изумрудных арабесок, от которых трудно оторвать взгляд

.

На подносах разложены кубики рахат-лукума

.

В нишах поблескивают желтые и голубые гаргу леты

.

В глубине, за решетками, прячутся круглые часовенки

.

Гнусавая восточная мелодия, размеченная монотонными ударами тамбурина, льется нескончаемой струйкой, заполняя все углы помещения

.

В простоте душевной Жан Кальме заказывает девушке в плотной парандже, с темно-фиолетовым (как лепестки тюльпанов у озера) лаком на ногтях, самое гнусное пойло в мире – мятный чай – и принуждает себя выпить его, заедая кусочком тошнотворно-сладкого, вязкого рахат-лукума

.

Потом он выходит

.

Над Савойей, с той стороны озера, простирается шелковисто-ясное, ослепительное небо

.

Чайки носятся над водой стремительными серебристыми прочерками

.

Стая голубей, шумно и суетливо хлопая крыльями, летает над старинными зданиями с неаполитанской черепицей, над стылой водой канала

.

Улицы почти безлюдны

.

Озеро отливает зеленью

.

Холодный ветер вздымает волны – миниатюрные Альпы между красными и синими яхтами, чьи номера сплошь начинаются с «В» – кантон Во

.

Вдали, у французского берега, пыхтит, торопится куда-то кро шечный катерок

.

Ветер ожесточенно теребит красные знамена с белым крестом над крышами отелей

.

Чайки пронзительно кричат, ныряют и снова кричат

.

Жан Кальме никуда не торопит ся

.

Свидание с Терезой назначено на шесть часов

.

Он находит ее в «Аполлоне»

.

Она ждет его, сидя за столиком у окна

.

Войдя, он сразу же замечает ее силуэт на фоне озера и лазоревого неба, как раз на уровне кровли рынка, где гоняются друг за другом голуби

.

Маленькая ивовая корзиночка стоит рядом с Терезой на скамье, голова покрыта все тем же «платком Богоматери»;

она читает книжку в мягком переплете

.

Жан Кальме подходит, она поднимает на него спокойные зеленые глаза, он наклоняется, Пористые сосуды, охлаждающие жидкость путем испарения

.

Жак Шессе Людоед легонько целует ее в губы и садится рядом, положив руку на круглую корзинку

.

– Ну, как твоя мама?

– Знаешь, я ее почти не видела;

с ней вечная история: она жалуется, что я ее забросила, но стоит мне приехать, как она исчезает, – то ей нужно увидеться с подругами, то еще что-нибудь;

можно подумать, она нарочно ждет выходных, чтобы бегать по городу

.

– И чем же ты занималась, Тереза?

– Спала, читала, ела, прогулялась по Монтрё

.

Знаешь, мне как-то странно бывать здесь

.

Сразу вспоминается детство

.

Я даже заглянула во двор своего коллежа

.

Глупо, правда? Вот такая я – сентиментальная дурочка

.

.

.

А потом я нарисовала одну штуку

.

Гляди, я принесла тебе показать

.

Она разворачивает листок, заложенный в книгу, и кладет его перед Жаном Кальме

.

Это кошка, нарисованная зеленым шариковым карандашом, два огромных кошачьих глаза с бе лыми искрами зрачков устремлены прямо на Жана Кальме

.

Сперва он замечает только эти расширенные блестящие безжалостные зрачки

.

Кот-Инквизитор

.

Кот-Судья

.

Отвратительно!

Потом он видит пушистую мордочку, острые уши, усы веером;

зеленая паста сплошь разрисо вала, взъерошила, исчертила зверя тонкими штрихами, идущими до самых краев листка, так что трудно даже разобрать, где кончается изображение

.

Кот-Колдун

.

Недобрый глаз

.

Внизу, под отвратительным зверем, что-то мелко написано

.

Жан Кальме едва разбирает буквы в пу танице линий: «Нарисовано в Монтрё ночью, у открытого окна»

.

Он тотчас спрашивает себя, что означают эти вроде бы невинные слова

.

Но в любом случае кот омерзителен;

Жан Кальме молча складывает листок вчетверо и сует его в бумажник

.

– Извини, я на минутку, – говорит Тереза, встает и направляется к туалету

.

Оставшись один, Жан Кальме снова кладет руку на круглую корзиночку

.

Он поглаживает упругие ивовые бока, выпуклую крышку, прикрепленную к ручке

.

Его пальцы скользят по выступам и углублениям между прутьями, он думает о Красной Шапочке в лесу, с корзин кой на руке, в которой лежит подарок, – любимый до боли образ из детства: темные ели, сумрачный вечер, маленькие сапожки, топочущие по лесной дороге, и учащенное дыхание девочки, торопящейся обогнать близкую ночь

.

.

.

Сколько же маленьких корзиночек несут в этот миг девочки, и в скольких лесах! Сколько волков подстерегают свою добычу! Красная Шапочка пускается бежать, она еле дышит от усталости

.

А бабушкин дом еще так далеко!

Жану Кальме мерещатся ясные голубые детские глазки, потемневшие от испуга, курносый нос морщится, рот, где не хватает одного, недавно выпавшего, молочного зуба, кривится, и из него вот-вот вырвутся рыдания

.

.

.

Тереза все не возвращается

.

Жан Кальме ставит корзиночку себе на колени, открывает ее, бросает взгляд на запиханные в беспорядке вещи

.

Сверху лежит мятый носовой платок с инициалами М

.

Б

.

Один вид этого предмета больно ранит Жана Кальме

.

Он хватает его:

тот слипся в жесткий, будто накрахмаленный, комок

.

Он подносит его к лицу – от платка пахнет засохшей спермой

.

Ему знаком этот запах, запах скисшего молока, вяленой рыбы, лихорадочной ночи!

.

.

Платок, пропитанный спермой

.

Спермой Марка

.

Его ученика из 2-го «Г» класса, классического отделения

.

Марк Барро, восемнадцать лет, авеню Бомон, 57, Лозанна

.

Жан Кальме кладет на место жесткий комок, закрывает крышку, ставит корзинку на скамью

.

Тереза выходит наконец из туалета, издали улыбается ему

.

Он видит ее гибкую фигурку, свободные движения, длинные, разметавшиеся по хрупким плечам волосы

.

Она садится

.

– Ну что, может, прогуляемся? – спрашивает она

.

Жан Кальме кашляет, прочищая сжавшееся горло

.

– Ты виделась с Марком в эти выходные?

– Да, он заходил вчера

.

Суббота – веселый денек, всюду танцульки, карусели

.

.

.

Жак Шессе Людоед Итак, она не солгала

.

Она сказала это с обычной своей естественной простотой, ранившей Жана Кальме в самое сердце

.

Значит, он потерял ее

.

Теперь он это знает

.

Знает, что навсегда запомнит это ужасное мгновение, когда пол словно рухнул у него под ногами и качнулись стены вокруг

.

И навсегда запомнит он все, что увидел в ту минуту в окно кафе:

продавца мороженого с его белой тележкой, «мерседес» с немецкими номерными знаками, ползущий с черепашьей скоростью вдоль тротуара в поисках парковки, контролера автомобильной стоянки с карандашом за ухом, пальмы на набережной, багровый солнечный диск в огненном небе

.

Тереза молчит

.

Жан Кальме тоже не раскрывает рта

.

Заплатив, он встает, распахивает перед Терезой дверь

.

Они выходят на площадь

.

Его машина в двух шагах отсюда

.

Пока они едут, Тереза держит корзинку на коленях, прижимая к себе, как мать своего младенца

.

Полчаса в пути

.

Наконец Жан Кальме подвозит ее к дому в Ситэ

.

Ее

.

глаза полны слез

.

– Зайдешь на минутку? Он тает

.

Он спасен

.

Закрыв машину, он идет за Терезой по узкой лестнице

.

Ее дверь

.

Ее ключ

.

Они входят

.

Тереза ставит корзинку наземь, быстро зажигает свечу, и покрывало на кровати вспыхивает всеми своими золотыми бликами

.

Они ложатся, прижавшись друг к другу, и Жан Кальме вновь обретает в пушистых воло сах, лабиринте ушей и атласной округлости девичьей шеи ароматы корицы, легкого дыхания, цветущих берегов озера под полуденным солнцем, янтарного «огненного» камня, который до бывают в карьерах, – если стукнуть им о другой такой же, они высекут легкий дымок с запахом древнего пламени первых катаклизмов планеты

.

Розоватый сумрак комнаты меркнет, огонек свечи колеблется под сквозняком

.

Блаженство

.

Жан Кальме снова распят на постели, Тереза ложится сверху, приникает к нему и долго, долго и нежно, пожирает его, затем, разняв объятия, привстает на коленях, свешивается с кровати и что-то ищет в темноте;

он знает, что именно, он видит даже с закрытыми глазами, как она нащупывает корзиночку, открывает ее, достает платок Марка и проворно вытирается им;

засохший платок жестко шуршит во влажной тьме

.

Марк

.

Как раз завтра Жан Кальме встретится с ним на первом уроке, они будут читать продолжение «Метаморфоз» Апулея

.

Как странно, в эту минуту мысль о Марке уже не причи няет ему боли

.

И Тереза, Кошечка, ведьма, суккуб, злая обольстительная фея снова ложится рядом, сунув платок под подушку;

Жан Кальме нащупывает его там – жесткий, слипшийся комок, расплющенный тяжестью головки с золотыми волосами

.

Свеча все еще горит

.

Жан Кальме придвигает ее, дует на пламя, и оно гаснет, оставив после себя запах горячего воска и жженого фитиля, – запах Рождества, шепчет Тереза

.

Они засыпают

.

Этой ночью Жана Кальме не будут мучить кошмары

.

Жак Шессе Людоед Жан Кальме уже давно не виделся с матерью;

он боялся этих встреч и страдал от соб ственной трусости

.

В следующий четверг, свой свободный день, он все же поехал в «Тополя»

.

Они беседовали целый час, мать хотела знать все: как живется ее Жану, где он питается, отдает ли белье в стирку

.

Затем она рассказала ему о братьях и сестрах – слегка путаясь и повторяясь, глядя на него маленькими круглыми невыразительными глазками, – робкая серая мышь

.

Пока она готовила чай в кухне, Жан Кальме заметил на веранде, среди коробок с шитьем и вязаньем, развернутую газету

.

«Кремация», орган водуазского Общества кремаций, выходит четыре раза в год

.

– Это еще что за диковина? – спросил он у матери, крайне заинтригованный

.

– Я получаю ее с тех пор, как умер папа

.

Знаешь, я теперь состою в этом обществе;

взнос всего двадцать франков в год, и они занимаются всеми формальностями в крематории, улаживают дела с оплатой и все такое

.

Представляешь? Вместо того чтобы выкладывать, как все, восемьсот или тысячу франков, платишь всего двадцать – это же как выгодно! Жаль, что мы не знали об этом до папиной смерти

.

Они пришли ко мне как раз после похорон

.

.

.

Жан Кальме гадливо передернулся

.

Он заглянул в газету, и в глаза ему тотчас бросился девиз общества – тот же самый латинский девиз, что украшал фронтон крематория:

PER IGNEM AD РАСЕМ Девиз был украшен мрачной виньеткой из языков пламени, похожих на огоньки спиртовки, на черном фоне

.

– И ты это читаешь? – спросил он

.

– От слова до слова, – ответила мать

.

– Тут все подробно описано, так интересно!

Жан Кальме снова вздрогнул

.

На веранде, разогретой солнцем, было жарко и душно, он весь вспотел, его мутило от сладкого чая

.

Раскрыв газетку, он прочел:

«В случае кончины за пределами кантона Во (Швейцария) или за границей наше общество возмещает семье покойного все расходы, как если бы кремация состоялась в самом кантоне, а именно: стоимость кремации, стоимость гроба, расходы по доставке тела от водуазской границы до ближайшего крематория, услуги органиста

.

.

.

По вопросу доставки праха: его можно прислать в Швейцарию почтой, без всяких про блем

.

.

.

» Жан Кальме представил себе лицо почтальона в тот миг, когда из запечатанного пакета вдруг потечет струйка мелкого бархатистого пепла, который придется срочно собирать, дабы вручить родственникам усопшего

.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, что прах его отца надежно заперт в урне за решеткой колумбария и его неприкосновенность гарантируют администрация кладбища и полиция

.

Он снова обратился к газете

.

На первой странице красовалось стихотворение «Последний огонь», сочиненное одним из членов обще ства

.

Оно заканчивалось следующими строчками:

Когда огонь нас пожирает, Мы тотчас обратимся в прах!

Но коли в землю закопают, То что останется в гробах?

Через огонь к вечному покою (лат

.

)

.

Жак Шессе Людоед Так не принудим же в земле копаться Тех, кому Бог велел на ней остаться!

Жан Кальме отшвырнул кошмарный листок, но мать тут же подняла его, бережно сложила и вернула на прежнее, самое видное место на столе

.

Жан Кальме невольно прочел еще один отрывок, на который лег луч послеполуденного солнца:

«Поговорим в первую очередь о Франции

.

В Париже зал прощальных церемоний рассчитан на 200 мест (стульев и кресел)

.

Он роскошно декорирован мозаикой и скульптурной компо зицией «Возврат к вечности»

.

Одна из статей декрета от 31 декабря 1941 года гласит: «Тотчас после кремации прах должен быть собран и помещен в урну в присутствии родных и близких»

.

Поэтому означенные лица не покидают крематорий до окончания этой процедуры

.

Ожидание составляет 50-60 минут»

.

Оторвавшись от чтения, Жан Кальме глотнул чая и снова взялся за газету:

«Страсбург

.

Здесь имеются две часовни, одна на 300, другая на 80 мест

.

Большой зал оснащен органом, малый фисгармонией

.

Но вне зависимости от избранного места, церемонии проводятся абсолютно одинаково

.

Накануне или за два дня до кремации гроб с телом покойного помещается в холодильную камеру крематория

.

За час до начала церемонии его ставят на катафалк под черным, рас шитым серебром покрывалом

.

В распоряжение присутствующих предоставляется кафедра для религиозных или светских прощальных речей

.

Сопровождение на органе или фисгармонии платное

.

Страсбург не имеет собственного колумбария»

.

Теперь Жан Кальме уже заинтересовался

.

Над высокими стоячими часами возник массив ный призрак доктора

.

«Марсель

.

Гроб, покрытый черным покрывалом с золотой бахромой, ставится на катафалк в центре большого зала со скамьями, где могут разместиться двести человек

.

Удобно распо ложенная кафедра позволяет выступающим быть услышанными во всех уголках помещения

.

Музыкальное сопровождение здесь не принято

.

Гроб переносят на руках в соседнее помеще ние, где находятся печи

.

После этого присутствующие могут удалиться, но могут также и подождать (примерно час), чтобы получить урну с прахом, либо в самом помещении крематория, либо рядом с ним, на прилегающем кладбище

.

Урна, прикрытая погребальным покрывалом, вывозится на небольшой тележке и помещается в колумбарий или доставляется в любое другое место, по желанию близких

.

.

.

» Жак Шессе Людоед Ну, это уж слишком! Жан Кальме яростно скомкал двойной хрустящий листок и швыр нул его в угол веранды, за цветочные горшки

.

– Что с тобой? – робко спросила мадам Кальме

.

– Тебе это неприятно?

К чему отвечать? Ему стало стыдно за свое раздражение

.

Он гневно смотрел на старую сгорбленную женщину, страдая от сознания, что она его мать, что она скоро умрет, что ее тоже сожгут и обратят в пепел, а он так и не успеет высказать ей хоть частичку того, что долгие годы тяжким грузом лежало у него на душе

.

Догадывалась ли она сама, что его гнетет? Понимала ли своим материнским сердцем тоску, гложущую ее «младшенького», его страхи, жажду любви, по которой изголодались его душа и тело? И Жан Кальме сделал то, чего никогда не совершал, на что никогда не осмелился бы раньше: встав, он подошел к матери, поднял ее с кресла и крепко, судорожно обнял это крошечное нелепое хрупкое существо;

она не сопротивлялась, не шевелилась, замерла в его объятиях и только задышала чуточку громче, напомнив Жану Кальме легкое дыхание Терезы под золотистым покрывалом

.

«Ты тоже была когда-то Офелией, – думал он, сжимая худенькое тельце матери, – ты тоже очаровывала, соблазняла, укрывала в своих объятиях, ты тоже была Цирцеей, Мелюзиной, Морганой, всеми этими юными феями, а нынче превратилась в мешок костей, и лицо твое избороздили морщины!» Внезапно Жан Кальме вспомнил о пансионе Корбейрие, где он в раннем детстве провел несколько недель вместе с матерью

.

Постояльцы собирались в чистенькой столовой с низкими потолками и рассаживались на соломенных стульях;

дамы и их болезненные, вечно просту женные дети играли в карты за столом, рядом с остатками ужина, золотистыми корками хлеба и недопитым кофе с молоком

.

Папа присылал им открытки из Лютри

.

Утром 1 января хозяин подстрелил бродячего кота на заснеженном дворе пансиона

.

Он долго целился, прежде чем нажать курок

.

Жану Кальме было всего семь лет, он не мог отвести ружье в сторону;

пиф-паф, и кот с простреленной грудью рухнул на обледенелый гравий, его схватили и швыр нули в мусорный бак, стоявший у дверей

.

Всю ночь Жан Кальме кашлял

.

Мать вставала и, поскольку плита уже остыла, давала ему холодный грудной чай

.

Мальчику снилась реклам ная афиша сигарет «Плейере» – женщина-кукла, белокурая, розовощекая, среди сверкающих сугробов, – такие лица и сегодня еще можно видеть у манекенов, в дешевых магазинчиках готовой одежды

.

После дневного сна девочка, его ровесница, сидела, как и он, на горшке, не закрывая двери своей комнаты

.

Жан Кальме ждал конца церемонии с туалетной бумагой, надеванием шерстяных штанишек и теплых рейтузов

.

.

.

– Ты сердишься из-за газеты? – спросил робкий голосок

.

Жан Кальме скорее угадал, чем услышал этот вопрос по дрожи слабого материнского тела

.

Нет, он не сердится

.

Просто он был шокирован, удивлен

.

И хватит об этом! Близость хруп кого тела с торчащими лопатками и птичьими ребрышками преисполнила его тоской другого рода

.

Нагнувшись, он коснулся поцелуем лба матери, изрезанного тоненькой сеткой морщи нок

.

Прядка седых волос кончалась неожиданно кокетливым завитком, который неприятно пощекотал ему губы

.

– Знаешь, с тех пор как сожгли папу, я узнала массу вещей, о которых раньше и слыхом не слыхивала

.

Вот я и вступила в это общество – подумала, что скоро мне это пригодится

.

Пауза

.

Обнявшаяся пара – мать и сын – все еще стояла посреди веранды, в меркнущем закатном свете дня

.

– Ты останешься поужинать?

Ее голос дрожал

.

В нем слышались умоляющие нотки – мать не надеялась на согласие:

Жан такой нелюдимый, вечно убегает, скрытничает, еще в детстве она прозвала его котенком, Жак Шессе Людоед который гуляет сам по себе

.

.

.

Бедный старческий голосок

.

Бедный сутулый скелетик, бедное просящее лицо, бедный взгляд, налитый слезами и выцветший за годы трудной рабской жизни

.

Она умрет

.

Ты умрешь, мама, дорогая, и тебя тоже сожгут в крематории

.

.

.

Какая же сволочь этот Бог!

Жан Кальме уехал из «Тополей», не дожидаясь ужина

.

Он не мог вынудить себя есть, сидя напротив этой старой женщины с усталыми, замедленными жестами;

ее рука уже не в силах разрезать мясо, рот сочится слюной и шумно чавкает, прожевывая пищу

.

.

.

И все то время, что он ехал домой, по дороге, идущей в гору, его преследовал взгляд матери, бледный, робкий, как ненавязчивый упрек;

взгляд, некогда ярко-голубой, а ныне выцветший, напоминающий бельма слепых, – может быть, именно потому, что теперь в нем не было нужды, ибо материнское сердце видит яснее и глубже, чем любой зоркий взгляд

.

Жан Кальме мысленно перебирал сцены своего детства

.

Потом ему снова вспомнились коричневые пятна и лиловые прожилки на старческих руках матери

.

Скоро она утратит память, начнет все путать, не сможет заботиться о себе

.

.

.

Ее господин и повелитель уже мертв

.

Она должна умереть

.

Кто закроет ей глаза, когда ее жалкое иссохшее тело похолодеет на постели? И Жан Кальме судорожно всхлипывал, сидя за рулем своей «симки», которая медленно пробиралась среди других машин по оживленным вечерним улицам

.

Жак Шессе Людоед В эти дни гимназия организовала выездные уроки по всей стране, и класс Жана Кальме, 2-й «Г», решил ехать в Берн, частично из атавистического почтения, частично шутки ради – посмеяться исподтишка над столицей Гельвеции, над ее банками, площадями, буржуазной солидностью и тягучим выговором, напоминающим голландский язык

.

– А можно пригласить друзей?

Жан Кальме разрешил

.

Встречу назначили в просторном зале ожидания лозаннского вокзала

.

В одно ясное май ское утро ребята собрались там, одетые под ковбоев, – в сапогах, широкополых шляпах, с пестрыми индейскими платками на шеях и рюкзаками американской армии, набитыми ко миксами и блоками сигарет

.

Явились и приглашенные: несколько парней – студентов Школы изобразительных искусств, две девушки из Эколь Нормаль

.

.

.

Тут же, рядом, собирал свою команду Франсуа Клерк

.

– А ты куда едешь? – спросил Жан Кальме

.

– В Пейерн

.

Сперва в аббатство и музей, затем в поход по холмам

.

.

.

Услышав, что Жан Кальме едет в Берн, Франсуа ухмыльнулся:

– Хочешь окунуться в федеральную мистику?

Решительно, этот бернский вояж смешон в глазах окружающих

.

Жан Кальме слегка уязв лен, хотя для виду тоже посмеивается

.

В глубине души он чувствует, что все относящееся к Берну внушает ему смутную робость – авторитет Берна, его история главы и цемента Кон федерации, его военная мощь, его союзы с другими государствами, расправа с врагами на подчиненных территориях и тайна, заключенная в словах, столь часто произносимых на бере гах Женевского озера: «ОНИ там, в Берне, решили

.

.

.

Нужно узнать в Берне

.

.

.

Федеральный совет проголосовал

.

.

.

Берн требует

.

.

.

» Он вернулся к своим ученикам

.

Пересчитал их глазами

.

Марка не было

.

Придет ли он? Жан Кальме уже было направился к перрону № 1, как вдруг застекленная дверь распахнулась, пропустив красивую пару – Марка и Терезу

.

Жан Кальме с трудом проглотил слюну, горло его сжалось, тело пронизала дрожь, но глаза неотрывно следили за парочкой, которая танцующим шагом пересекала шумный зал

.

Они держались за руки

.

У них не было при себе багажа

.

Марк – худой, высокий;

черная прядь заслонила пол-лица, бронзовые руки, гибкая, строй ная фигура, длинные ноги в тесных заплатанных джинсах

.

И Тереза

.

.

.

Она расплела косу, и две золотые волны свободно ниспадали на обнаженные плечи

.

Легкая белая блузка с серебряной нитью, обтягивающие джинсы

.

И вот они приближаются к Жану Кальме, с милой улыбкой протягивают ему руку, разго варивают как ни в чем не бывало!

Жан Кальме бессвязно отвечает, нервно пересчитывает билеты;

ему кажется, что он вот вот грохнется в обморок

.

– Ну, пошли, – говорит он сквозь окутавший его черный туман

.

На перроне ужасающе светло

.

Длинный зеленый состав, шарканье ног, нужный вагон, прыжок на площадку, суматоха, шумные оклики

.

Жан Кальме зажат между Беатрисой и Дейзи;

Кристоф, сидящий напротив, распечатывает жвачку и пускает ее по кругу

.

Прикрыв глаза, Жан Кальме погружается в вязкое забытье, борется с удушьем

.

Марк и Тереза

.

Весь день

.

Они только что встали с постели

.

Вприпрыжку спустились по улицам к вокзалу

.

Дер жась за руки

.

Ослепительно красивые в сиянии рассвета, под прохладным горным ветерком, прилетевшим из Савойи и с зеленых берегов Роны

.

И он, Жан Кальме, одинокий и несчаст Жак Шессе Людоед ный, тут же, рядом с ними! Он себя не помнил от унижения и гнева

.

Гнева на них, на себя самого, на свет и ветер, свободно шнырявший по вагону с открытыми окнами

.

На какой-то миг он рухнул в черную пропасть забытья

.

Отчаяние и стыд терзали его

.

.

.

Когда он вновь открыл глаза, поезд пересекал зеленое плато в предгорьях Бернских Альп, белоснежных и серебристых, как шоколадная обертка;

в окнах мелькали луга, деревушки, голубые еловые леса, пастбища с густой травой и яркими цветами, изумрудные рощицы

.

Марк и Тереза стояли у окна, их волосы сплетались на ветру

.

Марк обвил рукой обнаженные плечи девушки, привлек ее к себе;

щурясь от резкого ветра, он то и дело касался поцелуем нежной шейки Терезы, ее лба, носа, ласкал губами атласную свежую кожу

.

– Смотрите, косули! Косули!

Тройка грациозных животных выпрыгнула из леса и, промчавшись по опушке, исчезла в зарослях кустарника

.

Марк и Тереза подняли стекло и сели друг против друга, положили ноги на скамейку своего визави

.

«Как же они красивы! – думал Жан Кальме

.

– Как чисты! Марк – любовник Терезы

.

Я же, когда хотел любить ее, оказывался смешным и бессильным

.

Да, бес-силь-ным!

Я бессильный, ничтожный ревнивец

.

О Боже, чем я провинился перед Тобой, что Ты все отнял у меня?! Я погряз в себе самом, я не такой, как другие, я обездолен и терзаюсь виною из-за Твоего Закона, который довлеет надо мной, точно над испуганным ребенком

.

Когда же придет конец этому гнету? Когда и мне будет даровано блаженство, хотя бы на миг, перед тем, как уйти в небытие?!» Поезд приближался к Берну

.

Город встал перед ними во всей своей красе, торжественный, процветающий

.

Его величие, восьмивековое господство и несокрушимая мощь тотчас подавили их

.

Никто уже не пел, не зубоскалил

.

Им понадобилось несколько минут, чтобы оправиться от этого шока

.

Они пошли в центр: Рыночная площадь, Медвежья площадь, купола Дворца Федерации, внезапно засло нившие им часть синего небосвода

.

Колонны, монументальная лестница, высоченные стены, пристройки, зеленовато-серая кровля – все в этом внушительном здании дышало мощью и долговечностью, говорило о законности, демократическом духе, буржуазном здравомыслии и презрении ко всяким эфемерным новомодным веяниям

.

Дворец выглядел строгим, собранным и одновременно воздушным в соседстве с высокими современными зданиями банков – эдакий древний, но крепкий старец, сидящий на сундуках с золотом

.

Эта мощь невыносимо раздражала Жана Кальме

.

Его ученики уже пришли в себя и по тешались вовсю, изучая патриотические призывы и гербы кантонов на фасаде

.

Некоторые из них затянули революционные песни, вставляя туда, смеха ради, отрывки из священных швейцарских гимнов, другие приплясывали и кривлялись, изображая ничтожных людишек, подавленных окружающим великолепием

.

Веселье достигло апогея, когда на площадь цере мониальным шагом вышел отряд военного училища во главе с юным капитаном, украшенным темляком

.

«Zu miiin’ Befehl, Halt!» – скомандовал он

.

Сорок фуражек мигом задрали козырь ки к куполу Дворца, сорок мундиров застыли на месте, сверкая, точно пряники с глазурью;

зычное «сми-и-и-рно!» заметалось эхом в колоннадах священной площади

.

Стоя поодаль, Жан Кальме и его класс вслушивались в гортанный диалект офицера, восторженно описывающего бесчисленные достоинства Дворца

.

Затем они отправились дальше;

спустились вниз по тесным улочкам с аркадами, постояли минутку у знаменитых башенных часов с церемонно выступающими фигурками в старинных нарядах, миновали еще множество банков, загадочным образом повторяющих стиль храма Фе Слушай приказ: стой! (нем

.

) Жак Шессе Людоед дерации – фронтон-купол-колоннады, задержались у зданий посольств, чьи решетки, гербы и бронированные лимузины с белыми колесами, стоявшие у парадных подъездов, напомина ли пародии на шпионские фильмы, закусили сосисками и пивом прямо на улице, на ветру, усевшись тесными рядами на зеленые скамейки бульвара над Ааром, пошвыряли пустые бу тылки в воду, чем заслужили строгий выговор смотрителя, обозвавшего их Welsch’ student, громогласно спели в ответ строфу «Интернационала», к великому возмущению шокированно го старика, и, наконец, добрались до Медвежьей ямы, где пришли в чисто детский восторг

.

Яма представляла собой широченный, мощенный плитами колодец, разделенный на несколько отсеков;

в центре высился толстый разветвленный древесный ствол-мученик, дочиста обо дранный медвежьими когтями

.

На дне ямы, в первом отсеке, огромный медведь с темной лоснящейся шерстью развлекал зрителей, вставая на задние лапы и комично подражая нище му, выпрашивающему милостыню

.

Он умоляюще протягивал вверх передние лапы, разводил ими, снова складывал, вращал круглыми глазами, но при этом его гибкие движения, острые зубы, струйка слюны, стекавшая с длинной подвижной морды, а главное, страшные кривые, длинные, как кинжалы, когти придавали ему вид не столько смешной, сколько свирепый

.

Медведь с ворчанием приплясывал, встав на дыбы

.

Кто-то бросил ему несколько морковок;

зверь проворно опустился на все четыре лапы, стуча когтями, подбежал к лакомой добыче и с громким хрустом сжевал ее

.

Жан Кальме вспомнил историю, услышанную в детстве, когда его привезли сюда родители: сторож отлучился за покупками, именно в этот момент в яму упал мальчик, и никто не смог ему помочь;

медведь сожрал ребенка прямо на глазах обезу мевших родителей и публики! Доктор рассказывал этот случай со всеми леденящими душу подробностями, нахваливая стремительную реакцию зверя, его ненасытную прожорливость, и под конец добавил, как-то странно и пристально глядя на сына: «Знаешь, он сожрал его целиком, только и оставил что пару ботиночек»

.

Ну вот, опять доктор

.

Опять отец

.

Уж не вселилась ли его душа в этого мощного косматого самца, хозяина и обитателя ямы? Уж не он ли возродился в этом звере, желая еще раз подавить, уничтожить своего младшего сына?

«Только и оставил что пару ботиночек!» Жан Кальме с ужасом вспоминал отцовский рассказ и собственный испуг, невольно ища взглядом на дне ямы, среди огрызков овощей и свежих экскрементов, следы жуткого пиршества, брызги крови и пару крошечных детских башмачков, которыми пренебрег зверь

.

Но ученики Жана Кальме уже громко восторгались чем-то на другом краю колодца, девоч ки звали его, и он, обогнув колодец, подошел к ним

.

Прелестная сцена, которую он увидел, заставила его позабыть давний кровавый случай

.

В отсеке сидела толстая вальяжная медведи ца с тремя медвежатами в белых «манишках»;

детеныши резвились вокруг матери, прыгали, падали, кувыркались и с явным удовольствием принимали ее шлепки

.

Медведица вниматель но следила за своим потомством;

казалось, будто она смеется

.

И в самом деле: она разевала пасть так, словно улыбалась, приводя зрителей в восторг

.

Вдруг она сильным ударом лапы отбросила одного из медвежат к каменной стенке;

детеныш, удивленный, а может быть, и ушибленный, заверещал и испуганно замер под ярким солнцем, тогда как мать звала его к себе плаксивым рявканьем

.

Жан Кальме отвернулся от ямы и взглянул на своих учеников

.

Перегнувшись через камен ный бортик и инстинктивно крепко вцепившись в край, они любовались медведями, забыв обо всем на свете

.

Внезапно Жан Кальме побледнел, холодок пробежал у него по спине, к горлу подступила тошнота: по другую сторону ямы возникла обнявшаяся юная парочка – Марк и Река, протекающая через Берн

.

Иностранные студенты (нем

.

)

.

Жак Шессе Людоед Тереза;

они стояли там, прильнув друг к другу, не разнимая рук, одинаково прекрасные на фоне сияющего неба

.

.

.

Жан Кальме пошатнулся

.

Закрыл глаза

.

Вновь открыл их

.

Те двое сто яли в прежней позе, слившись в объятии и словно желая напомнить ему о позорном фиаско в тот день, когда он впервые остался у Терезы

.

И о его возрасте

.

И о том, что отныне ему следует держаться подальше от комнатки в Ситэ

.

И больше не видеться с девушкой

.

.

.

Смертельные ядовитые стрелы ревности пронзили сердце Жана Кальме

.

Он стыдился этого чувства, ибо любил искренне – любил их обоих, и Терезу и Марка

.

Да, он стыдился и жестоко страдал от этого стыда, но еще горше ему было от смутной мысли, которая медленно, но верно разъедала ему душу, облекаясь в безжалостно точные слова: «Импотент! Жалкий ревнивец!

Чего ты ждешь? Уйди, оставь ее в покое! Уступи этому мальчику, не будь дураком! Неужели ты еще ничего не понял?!» Он едва держался на ногах, его шатало, пока он мысленно осыпал себя этими оскорблениями

.

Тем временем ученики насытились впечатлениями, отошли от ямы, и они снова пошли бродить по узким старинным улочкам

.

Яркий дневной свет постепенно сгущался, принимая оттенок не то расплавленной бронзы, не то жженого сахара, спокойный, умиротворяющий

.

Группа уже готовилась вступить на мост, охраняемый с двух сторон обелисками, как вдруг наткнулась на поразительное сооружение, вызвавшее хохот и восторженные крики

.

Жан Каль ме, погруженный в размышления и шагавший, как сомнамбула, поднял глаза и буквально оцепенел: он стоял перед фонтаном, в центре которого каменный Людоед пожирал младенца;

ребенок был уже наполовину съеден, из окровавленной пасти чудовища торчали только его пухлые ножки и ягодицы

.

Жан Кальме сощурился, разглядывая статую;

сцена была поисти не ужасна

.

Коренастый, широкомордый Людоед раззявил огромный рот с кривыми клыками, свирепо впившимися в детскую спинку;

его расплющенный нос, плоские губы, водянисто голубые глаза и зловещая ухмылка внушали ужас и отвращение всем, кто хотя бы случайно бросал на него взгляд

.

Сразу становилось ясно, что никому не удастся помешать безжалост ному злодею завершить свою страшную трапезу

.

Великан был наряжен в кроваво-красный камзол, бордовые крапинки на зеленых штанах напоминали брызги крови

.

Мощная ручища сжимала голое детское тельце, не давая ему выскользнуть из широкой багровой пасти

.

Под мышкой другой руки он держал следующую свою жертву, пухленькую девочку с длинными волосами и личиком, искаженным от воплей и слез;

бедная малютка! – близился ее черед быть съеденной

.

На поясе Людоеда, слева, висел мешок, откуда высовывались головы других девочек и мальчиков, тщетно взывающих о помощи

.

Все они были смертельно бледны, и эта бледность странным образом контрастировала с красно-коричневой кожей их убийцы

.

Одному из мальчиков удалось выбраться из мешка и сползти вниз по ноге Людоеда, где он и повис, вцепившись в его штаны, но все это – и судорожные усилия ребенка, и скорченные тельца остальных, и их мольбы и слезы – делало жестокого великана лишь еще страшнее и ничуть не умаляло его чудовищный аппетит

.

Другой мальчик висел на поясе злодея справа, рядом с огромным ножом

.

Этот малыш тоже отбивался, упершись ножонками в колено Людоеда, но его сопротивление только радовало этого последнего: великан ликовал, заранее предвкушая, как вонзит зубы в эту еще живую свежую плоть

.

Веселость Людоеда!

.

.

Жан Кальме вдруг сделал ужасное открытие: Людоед походил на его отца

.

Может быть, душа отца, вырвавшись из крематория, переселилась в этого отвратительного гиганта, чтобы опять мучить и пре следовать его? Да, это был сам доктор, с его мощными плечами, широкой спиной, могучим торсом, излучающим жестокую и жадную силу

.

Это была его уверенная – даже в самом худ шем – повадка, его бесстыжий аппетит, его стальные голубые глаза, дерзко презирающие всё и вся, его утробный хохот, обнажавший крепкие зубы

.

Жан Кальме снова вспомнил давний вечерний ритуал с точением ножей:

Жак Шессе Людоед – Ух, какой ты хорошенький, так бы и съел тебя! Ну-ка, сейчас мы его слопаем, прямо сырым!

Жан Кальме вдруг опомнился;

он совсем забыл про своих учеников

.

А они тем временем брызгались водой из фонтана;

другие покупали в соседнем киоске открытки с изображени ем Людоеда и с трудом выговаривали длинное немецкое слово Kindlifresserbrunnen – фонтан Пожирателя маленьких детей

.

Фонтан Каннибала! Жан Кальме подумал о Хроносе, живьем проглотившем свое потомство, о фантастическом Сатурне, пожиравшем своих отпрысков, о Молохе, жадном до крови непорочных юношей и девушек, об ужасной дани, которую Крит должен был платить божественному Минотавру, обитателю лабиринта, – вот кому, вероятно, хватало гемоглобина! Его, Жана Кальме, тоже пожрал родной отец

.

Слопал с потрохами

.

Из ничтожил

.

Мстительная ярость сотрясала тело Жана Кальме, ярость против Людоеда-доктора, против всех людоедов в мире, пожирающих собственных сыновей, отдающих собственную плоть и кровь на заклание ради еды, ради удовольствий, ради победы над врагом! Жиль де Рэ! Эржбет Баторий, кровожадный зверь, наслаждавшийся воплями своих жертв! И лютые охотники из Лейпцига и Маянса, что, затаившись в своих логовах, пристально глядели в ночной мрак красными глазами;

и убийцы девушек, и завсегдатаи операционных и моргов, и маньяки-похитители, которые хватали детей и уносили прочь в зловещий час сумерек! И вам пиры, высасывающие из людей мозг и кровь, и мясники, разделывающие пухлых младенцев;

и потрошители невинных девиц! Жан Кальме, неотрывно созерцавший статую Убийцы, мыс ленно видел эту кровавую вереницу извергов рода человеческого

.

И его отец стоял последним в этом жутком ряду! И надо было так случиться, что он, Жан Кальме, был отдан на милость этому Людоеду связанным по рукам и ногам, слабым, покорным, бессильным

.

Бессильным!

Вот в чем все дело

.

Запугивая, пожирая, попирая ногами своего сына, как жалкую марио нетку, доктор хотел стерилизовать его, дабы сохранить свое отцовское господство, свой авто ритет хозяина, коим он должен был оставаться, чего бы это ни стоило

.

Его братья ускользнули от этого гнета

.

Сестры тоже

.

И только он, Жан Кальме, остался во власти своего Господина и погиб

.

Молодежи уже не терпелось вернуться домой – наступал вечер

.

Они отправились на вок зал

.

Обернувшись, Жан Кальме бросил последний взгляд на Людоеда, по-прежнему невозму тимо наслаждавшегося жуткой трапезой

.

Его сердце разрывалось от горечи и гнева, Какая несправедливость! Тереза и Марк шли впереди, обнявшись

.

Жан Кальме глядел на их длинные ноги в одинаковых джинсах – строй ные, тонкие, сильные ноги

.

На мгновение ему представилась картина: двое молодых людей отданы жрецам Молоха или Ваала;

он вообразил полуобнаженную Терезу в мешке Людоеда, молящую о пощаде, крики Марка, которого гигантская рука Сатурна хватает, чтобы отпра вить в пасть, широкую, как пещера

.

Ноги юноши нелепо болтаются в воздухе, потоки его драгоценной крови стекают по камзолу ненасытного палача

.

А если даже он не погибнет этой мучительной смертью, то кончит, как другие, превращенный в горстку пепла или в кучку гни ли на кладбище, в сырой могиле

.

Бедный Марк! Какая разница – сейчас или через сколько-то лет? И какая разница – пасть Ваала или коса смерти

.

.

.

Эти мрачные мысли ясно свидетельствовали о жгучей ревности, и Жан Кальме стыдился их и собственной низости

.

За весь день Тереза не сказала ему ни единого слова

.

Даже не взглянула в его сторону

.

Он вновь обрел скорбное свое одиночество

.

Кто же вернет его к жизни? И он в свой черед становился людоедом, мечтал о жертвоприношениях, радостно при слушивался к хрусту костей тех, кто его отринул, тайком хоронил их

.

.

.

Ему стало страшно, стало холодно

.

Наконец они пришли на вокзал

.

Уже зажигались фонари

.

Дети – красивые, довольные – с песнями садились в вагон

.

.

IV ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ Гробу скажу: «ты отец мой»

.

.

.

Книга Иова, 17, Жак Шессе Людоед Некоторое время спустя, как-то вечером, Жан Кальме в одиночестве пил пиво в «Лири ке»;

вдруг дверь отворилась, пропустив в кафе человека, которого ему меньше всего хотелось бы видеть;

он притворился, будто не заметил его, тогда как тот, напротив, всеми силами ста рался привлечь к себе внимание Жана Кальме

.

Он тоже заказал пиво, залпом осушил кружку, уплатил, надел плащ и уже собрался было выйти, однако вернулся и, подойдя к Жану Кальме, протянул ему руку:

– Вы ведь узнаете меня?

Увы, Жан Кальме слишком хорошо знал его

.

Этого тщедушного субъекта звали Жорж Молландрю

.

Молландрю, руководитель гитлеровской группки, не раз имевшей столкновения с полици ей

.

Молландрю, издававший за свой счет неонацистскую газетенку «Реальная Европа», где но стальгически воспевались блеск и величие довоенного Нюрнберга и «окончательное решение» национального вопроса

.

Жан Кальме нехотя пожал протянутую, неприятно влажную руку

.

Молландрю, не дожи даясь приглашения, сел за его стол

.

– Выпьете еще пива, господин Кальме? Я угощаю!

Голос его звучал сердечно;

тем не менее Жан Кальме испытывал смутную гадливость:

тусклые глазки Молландрю сверлили его с каким-то грязным любопытством, руки непре рывно дрожали

.

.

.

Общество Молландрю было не слишком-то приятно;

многие считали его чокнутым, почти дебилом

.

Жан Кальме часто встречался с ним в студенческие времена в дешевых забегаловках

.

Они были почти ровесниками

.

В ту пору Молландрю состоял в женев ской секции Стреловидных Крестов и часто демонстрировал портреты Гитлера в развеселых студенческих компаниях

.

Непонятно, чем он жил в настоящее время;

знали только, что он подрабатывает корреспондентом в ультраправой прессе

.

Его выставили из нескольких частных школ, где он пытался пропагандировать фашизм и европейскую революцию перед сынками автомобильных и аптечных королей, наехавшими в Лозанну, дабы и здесь провалить экзамен на бакалавра

.

Возможно, он давал у себя дома частные уроки

.

Молландрю осведомился с кривой улыбкой:

– Вы по-прежнему трудитесь в гимназии?

Жана Кальме передернуло от этого вопроса, – Пока что меня оттуда не уволили, – сухо ответил он

.

Ему казалось, что любое упоми нание о гимназии в устах Молландрю пачкает его учеников

.

– А читали ли вы последние выпуски нашей газеты, господин Кальме?

Нет, Жан Кальме ее не читал

.

– Странно, – промолвил Молландрю, – мы рассылаем ее во все государственные учеб ные заведения, а кроме того, персонально каждому преподавателю на дом

.

Вот печатный орган, который дает поистине верную информацию, согласитесь! – И он добавил со злове щей усмешкой: – Мы вынуждены бороться с левацкой пропагандой, захлестнувшей штатных преподавателей

.

.

.

Жан Кальме изумленно внимал этим речам

.

Молландрю продолжал, сузив глаза;

руки его тряслись:

– Нас всего лишь горстка, но я верю: наш час придет! Мы не позволим Европе идти навстречу гибели от коварных происков гнусных маоистов и безответственных анархистов, правящих по указке Никсона

.

Повсюду, куда ни глянь, создаются или реорганизуются груп пы наших сторонников

.

В Париже, Брюсселе, Лондоне и, разумеется, в Германии, а также Жак Шессе Людоед у нас, в Женеве, люди реагируют, люди осмысливают, вооружаются, сопротивляются, свиде тельствуют! Довольно терпеть, господин Кальме! Мы должны создать ядро организации из решительных людей, которые не страшатся твердой руки

.

Вспомните друзей Гитлера и его штурмовые отряды, вспомните собрания в мюнхенских пивных

.

В каждом таком зале по уг лам стояли пулеметы, господин Кальме, и все противники движения немедленно подвергались строгой каре

.

Никакой пощады врагу! Подумать только – сегодня любой коммунистический прихвостень свободно выступает перед народом и преподает, где ему вздумается!

.

.

От возбуждения его голос зазвучал еще громче и пронзительнее, а маленькие юркие глазки с красными веками мерзко поблескивали

.

«Пьян он, что ли? – думал Жан Кальме

.

– Нет, наверное, просто взбудоражен;

ведь он верит в собственные бредни

.

Нужно встать и уйти

.

Вот сейчас встану и уйду, не пожав ему руки

.

Грязный тип!» Так думал Жан Кальме и все-таки не вставал: взгляд Молландрю словно парализовал его, лишил воли, придавил к стулу

.

Кафе было полно народу, в жарко нагретом зале стоял шум и гам;

Жан Кальме все сидел на месте, не в силах двинуться

.

Молландрю наконец умолк

.

Жан Кальме очнулся и стал выкладывать монеты на стол

.

– Как, вы уже уходите?! – с сожалением воскликнул Молландрю

.

– А не хотите ли зайти ко мне, выпить стаканчик? Как-никак мы коллеги

.

.

.

Я живу тут, рядом

.

Вы даже не дали мне заплатить за пиво

.

Что же двигало Молландрю? Скорее всего, этого субъекта мучил страх, подленький, злоб ный страх, заставлявший его непрестанно шарить вокруг розовыми крысиными глазками, следить за посетителями, коситься на телефонную будку, исподтишка изучать Жана Кальме

.

Да, именно так

.

Молландрю вовсе не был уверен, что его номер удастся

.

Уже без четвер ти двенадцать

.

На улице дождь

.

Официанты начали убирать со столов, последние клиенты одевались у двери

.

Молландрю настаивал:

– Ну же, зайдем ко мне, выпьем еще по кружечке пивка!

Дурное предчувствие

.

Стеснение

.

Гнев на себя самого

.

Но в силу мимикрии, всю низость которой Жан Кальме чувствовал как нельзя ясно, он был не способен отказать Молландрю, не мог даже встать и уйти, не попрощавшись

.

А тот буквально прилип к нему

.

Наконец они вышли вместе

.

– Я и правда живу тут, поблизости, – твердил Молландрю, шагая под холодным дождем

.

– Мы только быстренько пропустим по стаканчику и всё!

Они шли по авеню Жоржет

.

Последние троллейбусы возвращались в парк, обдавая тро туары фонтанами грязной воды

.

Две минуты спустя они оказались на улице Вилламон

.

– Вот здесь, – сказал Молландрю, толкнув дверь высокого дома с цветочной лавкой на первом этаже

.

Проходя мимо нее, Жан Кальме бессознательно отметил кроваво-красный цвет оранжерейных цикламенов в витрине, ярко освещенной двумя прожекторами

.

Молландрю отпер дверь квартиры, включил свет и потянул своего гостя за рукав к каби нету, куда и ввел его с весьма торжественным видом

.

– Смотрите, господин Кальме, смотрите! Вам это о чем-нибудь говорит, не правда ли?

Жан Кальме замер на пороге, не в силах двинуться с места;

его лицо и подмышки мгно венно взмокли от пота

.

Из глубины комнаты, из-под знамени Третьего рейха, украшенного двуглавым орлом и свастикой, на него глядел с огромной фотографии Гитлер, совсем как живой

.

Рядом были выставлены самые разнообразные трофеи, награды и прочие «экспонаты» – военные кресты, сигнальные флажки, оружие, фотографии, гербы немецких земель

.

.

.

Жак Шессе Людоед Молландрю положил руку на плечо Жана Кальме:

– Ну что, господин Кальме, я вижу, вас поразил мой маленький музей? Взгляните-ка сюда!

Эта вещь – большая редкость

.

Я знаю людей, которые выложили бы за нее целое состояние

.

И он развернул на столе черную нарукавную повязку с серебристой каймой и такой же надписью: «SS – Schule Braunschweig»

.

– Это одна из двух военных школ СС, господин Кальме

.

Представляете?

Он благоговейно погладил черную ткань, лаская взглядом серебристые готические буквы, затем протянул повязку Жану Кальме, который вздрогнул, словно коснулся змеи, и поспешил вернуть ее на стол

.

– Военная школа СС! – мечтательно повторял Молландрю

.

– Откройте-ка этот альбом, господин Кальме!

И он сунул ему в руки толстую тетрадь, переплетенную, как альбом для семейных фотогра фий;

здесь, однако, были совсем другие снимки – военные парады, концерты, торжественные построения прославленных полков

.

– Но вы же пришли выпить пива, господин Кальме! Что это я, совсем забыл!

Он исчез, в кухне хлопнула дверца холодильника, и Жан Кальме услышал позвякивание бутылок и стаканов

.

Он сел в кресло и стал ждать, обливаясь потом, не в силах отвести глаз от красного знамени со свастикой в центре, которая, чудилось ему, непрестанно вращается и хищно шевелит своими крючковатыми лапами, напоминая злобного паука

.

Под знаменем, из черной рамки, на него взирал Адольф Гитлер;

он глядел так пристально и настойчиво, словно пытался заговорить с гостем сквозь разделяющие их пространство и время, словно хотел любой ценой привлечь на свою сторону этого испуганного человечка, сидевшего в кабинете его обожателя

.

Молландрю вернулся из кухни с бутылками и начал разливать пиво

.

– Наедине с нашим фюрером, а, господин Кальме? Я вполне согласен с вами – на этом портрете он как живой! Да, он живет! Он призывает нас! Посмотрите на эту властную осанку, на этот магнетический взгляд! – И он добавил – наивно, как бы про себя: – Не знаю, что бы я делал без этой фотографии

.

.

.

– И тут же продолжил в полный голос: – Мне подарил этот снимок истинный наци, один из секретарей комендатуры Лиона, в знак своего доверия

.

Да, эта фотография о многом говорит;

наш фюрер не умер, господин Кальме

.

Он жив, как жив его гениальный план создания Великого рейха и реальной, единой Европы

.

Взгляните и постарайтесь понять смысл нашего символа – свастики

.

Вы видите? Она живет, она непре рывно вращается – как Солнце, как Земля, как планеты;

это воплощение жизни, которую ничто не может остановить! И к тому же этот знак прост и доходчив: на любом писсуаре, куда ни зайди, вы увидите на стене свастику, нацарапанную булавкой, нарисованную каран дашом, намалеванную краской или чем угодно, но он всегда на глазах, этот символ, он сияет, он излучает мощь, он непреложно свидетельствует, что никому не удастся стереть из нашей памяти крест Великого рейха!

И тут произошло нечто совершенно неожиданное

.

Молландрю поставил бокал на стол, быстро подошел к портрету Гитлера, замер в двух метрах от него, звучно щелкнул каблуками и, воздев руку, прокричал:

– Хайль Гитлер!

Его лающий возглас дерзко нарушил тишину уснувшего дома

.

Жан Кальме вздрогнул, но Молландрю не дал ему времени опомниться

.

Обернувшись к гостю, он торжествующе взглянул на него крысиными глазками:

– Мы победим, господин Кальме! Мы вновь завладеем Европой, мы вновь завоюем весь мир!

Жак Шессе Людоед Он двигался, как заводная кукла

.

«Господи, что я здесь делаю? – тоскливо думал Жан Кальме

.

– Он меня гипнотизирует, мне тошно от этой комедии»

.

Он уже потерял всякое представление о времени, забыл о Терезе, об учениках, о занятиях

.

Он машинально пил и пил, погруженный в вязкое полузабытье

.

Его мутило от пива, от липкого стакана в руке

.

Однако он непрерывно подливал себе еще и еще, хотя желудок был переполнен

.

Прошел час, в течение которого Молландрю заставлял Жана Кальме листать выпуски «Гренгуара» и «Вездесущего», а затем рассматривать таблицы с изображениями еврейских профилей, носов, ртов, ушных мочек и волос, плеч, животов и ступней;

все это было стара тельно классифицировано и снабжено комментариями, а венчал таблицу заголовок крупными буквами: «УЧИТЕСЬ РАСПОЗНАВАТЬ ЖИДОВ!» Тошнота жгла ему горло

.

Внезапно он вскочил, вне себя от ярости и отчаяния

.

Ему не пришлось пожимать руку Молландрю: тот понял, что зашел слишком далеко, и не двинулся с места;

только глазки его шарили по лицу Жана Кальме с видимым удовлетворением

.

Молча кивнув ему, Жан Кальме сбежал вниз по лестнице и вышел в холодную тьму

.

Дождя уже не было

.

Всего три часа осталось Жану Кальме для сна

.

Раздавленный уни зительными впечатлениями этого вечера, он шел по улице Вилламон, грустно думая, что из всего преподавательского состава гимназии он единственный в этот час слоняется по городу, да еще после столь мерзкой встречи

.

И, словно в наказание за случившееся, весь остаток этой короткой ночи отец преследовал Жана Кальме в снах, то бросаясь на него разъяренным быком с вершины холма, то душа в своих людоедских объятиях у себя в кабинете, перед высокими часами, похожими на стоячий гроб

.

А на заре, когда уже защебетали дрозды в садах, кто-то оглушительно заорал: «Heil Hitler!» – и этот крик, раздавшийся из глубины двора, пробудил Жана Кальме от его лихорадочных сновидений

.

Бреясь перед зеркалом и внимательно водя по коже лезвием, он боролся с кислой отрыжкой от пива, которое не успел переварить

.

Фашистские газеты, выходившие в годы Второй мировой войны

.

Жак Шессе Людоед Грузный голубой троллейбус въехал на площадь Святого Франциска с правой стороны

.

Жан Кальме стоял на солнышке перед витриной домовой кухни Мануэля

.

Вдруг из отдушины, почти у самых его ног, выскочила крыса и в панике заметалась по тротуару

.

Это произошло в какую-то долю секунды;

Жан Кальме успел только подумать: «Крыса!» – и лишь потом он вспомнит, что это была толстая серая крыса с шерстистой спинкой и длинным розовым хвостом;

ему показалось даже, что он расслышал цокот ее когтей на асфальте

.

Ослепленная ярким светом, крыса не глядя бросилась вперед;

в этот момент троллейбус поравнялся с церковью и ускорил ход, чтобы проскочить на зеленый свет к Большому Мосту

.

«Нет, нет!

– бессмысленно воскликнул про себя Жан Кальме

.

– Они же сейчас столкнутся!» Так и есть – огромное переднее колесо подмяло под себя юркое крысиное тельце, и восьмиметровое чудовище прокатило мимо Жана Кальме, который остолбенело глядел на блестящую кровавую лужицу между проносившимися автомобилями

.

Было три часа дня

.

Жан Кальме шел на свидание с Терезой

.

Он поднимался вверх по улице Бург, думая о мучительной смерти крысы

.

Долгие годы она обитала в погребах и норах под модными лавками, магазинами дорогой обуви, ювелирными бутиками с их сверкающими украшениями;

долгие годы бегала, шныряла, вынюхивала, метила свою территорию в темном лабиринте водостоков, под вызывающе элегантными витринами, выставлявшими напоказ все богатства Европы

.

Под рядами норковых манто и каскадами бриллиантов

.

Под пирамидами баночек с икрой

.

Под изумрудами и рубинами, под чудесами электронной и часовой техники, призванной услаждать изнеженных богачей

.

Под сумочками и туфельками из телячьей кожи, ручной работы

.

И вот, в один прекрасный день, без двадцати три, она выбралась из своего убежища

.

Что это – слепой случай? Злая шутка судьбы? Или желание увидеть наконец окружающий мир? Вероятно, ей надоела жизнь в вечном мраке, и она решила поглядеть на солнышко, за что и поплатилась жизнью ровно через минуту

.

В наше время нельзя быть чересчур независимым

.

В нашем городе трудно выйти на свет Божий и остаться в живых

.

Жану Кальме вспомнился ежик, который так помог ему в одну лунную ночь, кот, за которым он шел по берегу озера

.

Те двое тоже были дикие, независимые, безумные одиночки, «гулявшие сами по себе»

.

Жан Кальме дошел до конца улицы Бург, свернул налево, пересек площадь Сен-Пьер и вступил на мост Бессьер, высившийся над улицей Сен-Мартен

.

Это был мост самоубийц:

несколько раз в неделю люди кидались отсюда вниз, с тридцатиметровой высоты, разбиваясь об асфальт у стен гаража Пежо

.

Его владелец держал у себя мешок с опилками, чтобы за сыпать лужи крови, в которых могли поскользнуться и запачкаться его клиенты

.

И он же, по давно установившейся традиции, не дожидаясь прибытия «скорой», накрывал размозжен ное тело одеялом, которое хранилось аккуратно свернутым рядом с бензоколонкой

.

Одеяло, заскорузлое от крови, стало жестким, как брезент

.

Проходя по мосту, Жан Кальме держался как можно дальше от перил – он боялся высоты;

всякий раз ему явственно представлялись последние мгновения самоубийцы

.

Вот я останавли ваюсь на середине моста, берусь за поручни балюстрады, переношу ноту, вижу улицу внизу – далеко, словно на дне пропасти, гараж, блестящий асфальт;

не колеблюсь больше, хочу умереть, хватит раздумывать;

переваливаюсь через металлический поручень;

о, черт, я уже в пустоте, я падаю, я задыхаюсь

.

.

.

я

.

.

.

Жану Кальме рассказывали, что человек, летящий вниз, теряет сознание раньше, чем ударится о землю

.

Ужас

.

Середина моста

.

Жак Шессе Людоед Те, что бросились отсюда, тоже были дикарями, отверженными, которых окружающий мир приговорил к смерти

.

Как та крыса

.

Как все остальные животные, героически пытавшиеся выжить среди бетона, бензиновой вони, суеты и суеверий, бессмысленно жестоких развлече ний и трусости: ястребы, подстреленные средь бела дня, лисы, выкуренные из нор, барсуки, насмерть забитые палками, распятые совы-сипухи, утопленные мыши, снегири, пронзенные пулей из духового ружья, белки, отравленные стрихнином, оленята, зарезанные сенокосилка ми, кабаны, прошитые пулеметными очередями, задушенные зайцы, раненые косули, кошки, жабы, лягушки, ежи, раздавленные полночными водителями-лихачами и превратившиеся в кровавую кашу

.

.

.

Тереза ждала его в «Епархии»

.

Какая тайна кроется в этой девушке! Как загадочно ее тело, и сердцевина его, и оболочка;

от нее исходит нежное мерцание, и свет ее волос озаряет прекрасное, склоненное над книгой лицо, высокий лоб, четкие скулы, округлую шейку, закованную в железное ожерелье, что стекает вниз, в разрез вышитой блузки

.

На ней те же джинсы, те же сабо

.

Юная девушка

.

Шестнадцатого августа ей исполнится двадцать лет

.

Это знак Льва

.

Под белым полотном со старомодной вышивкой круглятся два холмика

.

Как хочется Жану Кальме распахнуть этот ворот, обнажить эту грудь, прильнуть губами к коралловому бутону и неотрывно сосать, пить жизнь из этого источника, навеки погрузившись в тепло материнской нежности

.

Она подняла глаза

.

Два изумрудных озера

.

Она улыбнулась, на миг сверкнув зубами, и отложила книгу

.

Это была «Лилия в долине»

.

Жан Кальме глядел на нее сверху, не садясь

.

– Ну что, прогуляемся по Ситэ? – спросила она

.

Они обошли сзади собор, миновали площадку, где Жан Кальме прошлой осенью наблюдал за своей ученицей, склонившейся над скелетом монаха и сунувшей ему цветок в рот

.

Тереза носила на босу ногу грубые белые сабо, звонко и весело стучавшие по камням тес ных улочек, пустынных в это послеобеденное время, и Жан Кальме в который раз подивился тому, как странно и тесно связана эта девушка с детством, с его сказками, картинками в старинных книгах под розовыми коленкоровыми переплетами, блеклыми гравюрами на меди, которые антиквары подвешивают в своих витринах на бельевых прищепках

.

Стоило Жану Кальме заслышать цоканье этих сабо, как он тут же переносился в старозаветные времена, полные всяких чудес;

там безраздельно царила Тереза, там обитали ее фрейлины, ее сестры, ее кузины из дома и из леса, карлики, феи, колдуны, звери и рыбы, что нежданно говорили человеческим голосом на берегу реки, юные царевны, пробужденные от мертвого сна поцелу ем принца, любопытные жены, вошедшие в запретную комнату

.

.

.

а дорога клубится пылью, а трава зеленеет на бескрайних пастбищах у подножия Юра, куда спускается ночь

.

.

.

Вот это-то и поразило его в Терезе, когда он впервые увидел ее за столиком «Епархии»

.

Это сочетание юной свежести и древней колдовской мудрости

.

Ребенок и кошка

.

Детская чистота и загадочность

.

Свет и мрак

.

Воздушная фея

.

Тереза

.

Я не смог любить тебя

.

Не смог

.

Не смог

.

Сабо постукивают по асфальту четко и ласково, громко и задорно, и тотчас просыпаются великаны, и маленький мальчик сыплет хлебные крошки на тропинку, а жадные птицы слетают с ветвей, чтобы их склевать

.

Цок-цок

.

В веселом перестуке деревянных подошв слышится ирония, слышится смех, ну да, они насмехаются над ним, дразнят: «Не смог! Не смог! Ку-ку дураку! Бедный чокнутый старик, я-то молода, мне всего двадцать, я свободна, я развлекаюсь и плачу, когда пожелаю, я занимаюсь любовью с Марком, я рисую кошек, лижу мороженое, покидаю Школу изобразительных искусств, возвращаюсь туда, езжу к матери в Монтрё, мне на все наплевать, багровое солнце садится за киоск

.

А у меня круглые красивые груди, они нетерпеливо вздымаются под поцелуями Марка

.

А у меня маленькая корзиночка

.

Жак Шессе Людоед А у меня стройная фигурка «стандартного размера», как пишут в каталогах готовой одежды

.

Жан? Господин Кальме? Да, я любила его – два или три дня

.

Он глубокая личность

.

Я понимаю его, не понимая

.

Он никогда не рассказывает о себе

.

Но его глаза говорят о многом

.

Однажды днем, в кафе, он закричал

.

Я привела его к себе

.

Мне хотелось переспать с ним

.

Но ничего не получилось

.

С тех пор он смотрит на меня совсем уж безумными глазами

.

Марк говорил, что господин Кальме как-то рассказал ему о своем отце: странный тип, этот отец, такой же странный, как он сам, только с другим уклоном – в жестокость

.

Эдакий умный безжалостный зверь

.

Довольно опасный, судя по всему

.

А моя мама живет в Монтрё, а папа ничего лучшего не придумал, как умереть в один прекрасный день на леднике

.

Жан прозвал меня Кошечкой

.

Может быть, потому, что моя «киска» такая мягкая, славная, теплая и влажная

.

А может, потому, что я своевольна, как кошка

.

Я его предала

.

Что – грубо звучит?

Но я люблю Марка

.

Тем хуже для Жана

.

Я не хочу заставлять его страдать

.

Пусть приходит ко мне, когда хочет

.

Я не стану избегать его

.

.

.

» О нет, не так все просто, он-то знает

.

И Жан Кальме, истерзанный душевной мукой, шел по улочкам Ситэ, в летний день, а на площади Ла Барр благоухали тяжелые пышные розы, и дрозды перекликались в листве каштанов

.

Ему было невыразимо тяжело;

стук сабо пресле довал его, больно отдаваясь в голове;

фея, шагавшая рядом с ним, напевала и рвала гвоздики у подножия старых стен, дивясь их ванильному аромату

.

Она совала цветы в корзинку

.

Еще одно воспоминание из детских сказок: злодей, хоронившийся за кустами, сейчас состроит добродушную улыбку и выйдет, чтобы заговорить с девочкой

.

Четыре часа

.

Душно до невозможности

.

Тяжелая, влажная жара

.

Сейчас в самый раз укрыться в каком-нибудь тихом кафе или, взбежав по лестнице, лечь дома, в прохладной ком нате, на кровать

.

Час волка – так говаривал доктор в Лютри, сверля глазами маленького сына

.

Перед Жаном Кальме возникает багровая физиономия, перекошенная гримасой жестокости

.

«Стало быть, я создан для страдания, – думает он, шагая по улице

.

– Жалкое ничтожество

.

Детство? Загублено

.

Остальное – раздавлено

.

Мой отец, Лилиана, Тереза

.

.

.

Мне суждено иметь дело лишь с проститутками, вроде толстухи Пернетты;

после нее впору удавиться

.

А мама?» Он тут же подумал о еде и устыдился этой мысли, связанной с матерью, с ее старым ртом, шумно жующим пищу в тихой столовой, за одинокой трапезой, когда солнце вот-вот утонет в озере и кровавые закатные лучи ложатся на паркет

.

Мама одна, мама скоро умрет, она умрет через два или три года, она дрожит всем телом, все сильнее и сильнее, ее сломила смерть папы, целыми днями она ждет у телефона, разговаривает сама с собой, часами глядит в окно, и сумеречный свет озаряет ее бледное морщинистое лицо, а она сидит, уставившись в пустоту, и вспоминает, вспоминает

.

.

.

Небо вдруг угрожающе почернело, налилось свинцом, внезапно ударил гром, и серебристый дождь обрушился на город, срывая листья с деревьев, струясь потоками с холма Ситэ

.

Тереза, держа сабо в руке, бежала впереди Жана Кальме;

она то и дело оборачивалась и улыбалась ему

.

– Идем, обсушимся, – сказала она, и Жан Кальме снова оказался в узком коридоре, на тесной лестничной площадке, у двери с пришпиленной карточкой: «Тереза Дюбуа, студентка»

.

И тотчас она приблизилась, подняла к нему лицо, заворожила своим зеленым взглядом;

на несколько мгновений Жан Кальме погрузился в тихое блаженство

.

Что-то в нем дрогнуло, и он почувствовал, что тайна все еще жива, что она исцелит его раненую душу и ему вновь будут дарованы леса, и кошки, и птицы, и волшебные тропинки на заре, и деревни, укрыв шиеся средь изумрудных холмов и полей люцерны, и ослепительный небосвод, где гуляет своенравный ветер

.

Тереза подошла совсем близко, мокрые волосы коснулись его рта, и он приник губами к гладкому лбу, по которому струились теплые дождевые капли

.

Жак Шессе Людоед С минуту они стояли молча, недвижно, перед открытым окном, за которым все еще буше вала гроза, и ливень звонко барабанил по блестящим крышам гимназии

.

Потом Тереза высвободилась из его рук, закрыла окно и начала расстегивать блузку

.

– В душ! – воскликнула она

.

– Бр-р-р, как холодно!

Жану Кальме никогда не удавалось раздеться так быстро, как ей

.

Миг спустя скомканная одежда уже полетела в угол комнаты, а Тереза, голая, гибкая, вбежала в ванную, где тотчас шумно полилась вода

.

– Жан! Иди сюда, потри мне спину, я замерзла!

Тереза, сидящая в ванне

.

Волосы, волосы, каскады золотых волос, стекающие на плечи, розовые от горячей воды;

спина сладострастно выгибается под тугими струями

.

– Намыль меня, – просит Тереза

.

Она забавляется, как маленькая: обливает себе плечи, сует душевой шланг в воду, на самое дно, ложится, расставив ноги, садится, прислонясь к краю ванны, сжимает колени и вопросительно смотрит на Жана Кальме, который медлит подойти к ней

.

Он боится

.

Что, если отец сейчас видит его?! Взгляд Людоеда способен убить на месте

.

Доктор завладевает Терезой

.

Уничтожающе смеется над ним, своим младшим сыном;

громовые раскаты его хохота звенят в ушах Жана Кальме

.

Все же он берет мыло и принимается намыливать шейку феи;

его рука ощупывает нежные мускулы, надавливает на них, скользит вниз, к ключицам, вновь поднимается к атласному горлу

.

Лира плеч

.

Тайники подмышек

.

Скольжение вдоль рук, вниз, к кистям, возврат к кудрявым подмышкам, ключицам, нежной ложбинке, ведущей к затылку, а по пути можно раздвинуть золотистые пряди и погладить кончиком пальца мягкий пушок на шее и выступающие позвонки;

Тереза ежится, ей щекотно, и его рука снова ложится на стройную гладкую шейку

.

Крепкая молодая шея

.

Тоненькие ключицы

.

Неподатливость грудей под его ладонью

.

Рука нажимает сильнее, быстро делает круг, боль шой палец упирается в сосок, отпускает его, ладонь снова охватывает и стискивает скользкий холмик, но тот упрямо хранит свою округлость

.

Рука спускается ниже, к знакомому изгибу бедер

.

Они соблазнительно вздымаются, предлагая ему свои сокровища

.

Пупок, полный белой мыльной пены

.

Пушистая мерцающая хризантема лона

.

Длинные ноги с теплыми гладкими пальчиками, которые Жан Кальме считает и перебирает, словно зернышки четок;

девочка моя, маленькая моя девочка, дитя мое, о как я люблю тебя;

мой мальчик с пальчик, твои розовые ноготки сияют во мраке леса, словно волшебные камешки, они укажут мне дорогу к спасению

.

.

.

Затем Жан Кальме вытирает ее красной купальной простыней

.

Расчесывает длинные волосы, с которых падают капли

.

Включив фен, он восхищенно глядит, как тяжелая, потемневшая от воды шевелюра обре тает прежнюю сверкающую золотистую легкость под струей теплого воздуха

.

Переключив фен на «холод», он водит им над ее головой, затем вниз, вдоль шеи, по плечам, то приближая, то отдаляя, ласково щекоча прохладным ветерком лоб, виски, пышные пряди, которые взлетают и ходят волнами под этим дуновением (о моя Мелюзина, моя Офелия!), Жак Шессе Людоед спускаясь по спине с ее нежным пушком, шутливо разгоняя светлые завитки лона, застав ляя вздрагивать бедра, холодя груди с широкими темными ореолами вокруг сосков, которые отвердевают и покрываются пупырышками

.

Так что же чувствовал он, Жан Кальме, предава ясь этой забаве? Он видел, как возбуждается Тереза, как вздрагивает ее атласное тело, и со смутным удовольствием старался распалить ее посильнее, но желание ни на миг не посетило его самого

.

Сначала он увидел отца, злорадно говорившего: «Ты пытаешься возбудиться, Жан Кальме, но ты прекрасно знаешь, что это невозможно

.

Все эти прелести – мои

.

Оставь девочку в покое

.

Ты же видишь, что тебе не удастся овладеть ею!» И доктор хохотал, стоя на пороге комнаты

.

Однако Жан Кальме не отчаивался, он упорствовал в своем стремлении, изобретая все более изощренные ласки и в то же время чувствуя невыносимый стыд

.

«Я бессилен, – думал он, – я заставляю эту плоть томиться желанием, а сам бессилен!» Слезы отчаяния жгли ему глаза

.

Фен продолжал гудеть, обдувая спину Терезы, которая пригнулась, чтобы полнее насладиться прохладой;

в этой покорной позе она, учащенно дышавшая, горевшая желанием, была несказанно прелестна, и Жан остро возненавидел себя

.

«Вот уж мой отец не упустил бы такую лакомую добычу!» Он осыпал себя черными ругательствами

.

Ему чудился вздыбленный член старика, чудовищный багровый таран, жадно нацеленный в нежное розовое гнездышко;

вот он грубо врывается туда и делает свое дело, вызывая крики и слезы наслаждения

.

.

.

Тереза задышала чуточку глубже

.

– Жан, иди ко мне в постельку, обними меня, Жан, – шепнула она и, прильнув к нему всем телом, обвила руками шею, наклонила к себе его голову и впилась в губы поцелуем

.

Корчась от стыда, Жан Кальме позволил увлечь себя к постели и лег на спину, послушный, как ребенок

.

Он лежал с закрытыми глазами, задыхаясь от злобы и унижения

.

Тошнота, обжигающая желудок

.

Ярость

.

Мой отец спал с Лилианой, я накрыл их в кабинете, она стояла у окна голая, а он тискал ее грудь

.

.

.

Она трогала, ласкала, сосала огромный, ненасытный член доктора

.

Боль и отчаяние терзали Жана Кальме

.

Бессилен

.

Доктор хохотал и веселился на пороге комнаты

.

«Эй, Бенжамен, держись, мой мальчик! Сейчас самое время показать, на что ты способен!

.

.

» Тереза раздевала его, как всегда, ласково и проворно

.

Расстегнула и сняла с него рубашку – Жан Кальме чувствовал касание ее ловких пальцев;

затем ее руки расстегнули пояс, спустили брюки, пробежали по животу и бедрам, проникли под трусы

.

.

.

Сжав зубы, Жан Кальме резко вырвался, вскочил с постели, накинул рубашку, застегнул пояс и выбежал из комнаты, не оборачиваясь, громко хлопнув дверью

.

«Кончено

.

Больше я ее не увижу», – говорил он себе, спускаясь по лестнице

.

Никогда больше

.

Никогда

.

Его грудь сотрясалась от рыданий, от скорби и гнева

.

Он шагал по улице, как сомнамбула

.

На город спускалась ночь

.

Ливень уже иссяк, со двора гимназии доносился запах свежей земли и мокрых листьев, и от него разрывалось сердце

.

Жан Кальме прошел по улице до собора, обогнул его и спустился на мост Бессьер

.

Он шагал с поникшей головой, терзаясь и упиваясь своим несчастьем

.

Внезапно, подняв глаза, он увидел своего товарища по коллежу, Блоха, Жака Блоха, ныне аптекаря, который шел ему навстречу

.

Блох издали улыбнулся ему, а подойдя ближе, протянул руку

.

– Грязный жид! – сказал Жан Кальме – громко, чтобы его услышали

.

Сделав несколько шагов и хихикнув, он четко повторил: – Грязный жид!

Потом он подошел к перилам моста и заглянул в пропасть

.

Головокружение и мерзкая выходка зловонной тошнотой подступили к горлу

.

Его долго рвало желчью на собственные ботинки

.

Жак Шессе Людоед За три дня до смерти – в пятницу 15 июня – Жан Кальме проснулся очень рано и с ужасом вспомнил вчерашнее

.

Разумеется, он еще не знал, что умрет, и думал, что ему предстоит и дальше делать те же движения, принимать с отвращением – или с удовольствием – те же зрелища и выполнять свою работу точно так же, как и в любой другой день

.

Он отправился пешком в гимназию и по пути заглянул в «Епархию» выпить кофе

.

Соби раясь расплатиться, он вертел в пальцах пятифранковую монету и вдруг впился в нее острым взглядом

.

Как это он раньше не замечал?! На одной из сторон массивной монеты был изобра жен человек, воплощавший Швейцарию;

спокойная сила и уверенность, исходившие от него, больно уязвили Жана Кальме

.

Человек был изображен в профиль: высокий ясный лоб, прямой солидный нос, тонкие губы, упрямый подбородок

.

Одежда, распахнутая на груди, обнажала мощную шею и мускулистую грудь;

голову с вьющимися волосами прикрывал капюшон, какие носили в старину швейцарские крестьяне, косари, охотники, лесорубы – честные, работящие люди, сильные одной своей верой

.

Однако борода у человека отсутствовала, и это не поз воляло назвать его Вильгельмом Теллем, а, скорее, приближало к нынешнему веку

.

И все в этой монете – ее тяжеловесность, длинная надпись вокруг головы мужчины – CONFED ERATIO HELVETICA, его мужественная, спокойная красота – дышало невозмутимой силой, усугубившей печальное одиночество Жана Кальме

.

Он яростно бросил монету на стол, сунул сдачу в карман и вышел

.

CONFEDERATIO HELVETICA! Ему как раз предстоял урок латыни

.

Воспоминание о про филе на монете не давало покоя

.

Почему его так раздражали эти два простых внушительных слова? Да вот почему: он вдруг с изумлением понял, что латынь была отцовским языком

.

Священным языком силы и несокрушимой мощи

.

И он, Жан Кальме, сейчас войдет в класс и будет читать на латыни, и переводить с латыни, и комментировать латынь

.

Он, жалкая мокрица, слизень, посмеет взобраться на этот вечный, незыблемый монумент, оставляя на нем мерзкие следы своего студенистого тела, своей грязной слизи! Да кто ты такой, Жан Кальме, чтобы посягать на жилище отца твоего?! Неужто ты надеешься когда-нибудь про никнуть туда? О нет, эта крепость не откроет тебе двери, она будет защищаться до конца! С высоты веков она презрительно смотрит на тебя, ничтожная букашка, и смеется над твоими бессильными попытками прогрызть ее вечные камни!

Жан Кальме с ужасом вслушивался в громовой голос, звучащий в его ушах

.

Учитель латыни! Учитель латыни? Хозяин, скажите пожалуйста! Не стыдно ли тебе, Жан Кальме, бессильный Жан Кальме, цепляться за латынь своими грязными руками?! Сколько лет ты дерзко оскверняешь мои стены

.

Воровски присваиваешь себе частицы моего дома

.

Это язык отца, Жан Кальме! Ноги твоей больше здесь не будет! Ты не имеешь права на латынь, на этот святой язык! Он принадлежит сильным мира сего!

Жан Кальме остановился

.

Мимо пробегали шумные стайки школьников в ярких, разно цветных одежках

.

Он обернулся: сзади, шагах в тридцати, шел Франсуа Клерк

.

Поговорить с ним? Попросить о помощи? Нет, бесполезно! Уж ему-то, Франсуа Клерку, неведомы эти призрачные страхи

.

Он ничего не поймет

.

Он проводит свои уроки, занимается творчеством – щедрый, сильный Франсуа Клерк

.

Жан Кальме двинулся дальше

.

Выйдя на Соборную пло щадь, он, вместо того чтобы свернуть к гимназии, быстро шмыгнул направо, за угол, вошел в Синематеку и несколько минут простоял в вестибюле

.

«Не могу

.

Не могу туда идти, – твердил он про себя

.

– Этот Вергилий, это утро, этот третий класс

.

.

.

Не могу!» Жан Кальме вышел на улицу, торопливо огляделся, проверяя, не видит ли его кто-нибудь из знакомых, добежал до «Сосновой шишки» и позвонил оттуда в гимназию: он приболел, Жак Шессе Людоед его не будет ни сегодня, ни завтра, в субботу

.

.

.

да, он наверняка придет в понедельник

.

Мадам Уазель напомнила ему, что письменный экзамен в выпускных классах начинается в понедельник в восемь утра и что он еще месяц назад был назначен ассистентом в одном из них

.

Жан Кальме вторично обещал прийти и повесил трубку

.

Ну, вот он и свободен

.

Теперь можно передохнуть

.

Внезапно ему захотелось убедиться, что прах доктора все еще надежно сокрыт в урне за решеткой колумбария

.

«Он мертв, мертв, этот гад! – сказал он себе

.

– Он превращен в кучку пепла

.

Я не стану терзаться из-за какой-то щепотки праха!» И он зашагал по солнечным улицам в сторону крематория

.

Подходя к кладбищу, он уже почти пришел в себя

.

Густой плющ, одевший старые стены, ярко блестел под солнцем

.

Жан Кальме шел по центральной аллее

.

Над газоном с криками носились воробьи, среди ирисов и роз прыгали хлопотливые дрозды

.

Жан Кальме остановился взглянуть на них

.

Когда он пошел дальше, на него брызнула струйка воды из поливальной вертушки;

воробьи, смешные, суетливые, купались в сверкающей воде и отряхивали крылышки

.

Вдали, на фоне неба, уже вырисовывалась труба крематория

.

Жан Кальме поднялся по ступеням, свернул направо и увидел колумбарий

.

Он подошел

.

Сначала, ослепленный солнцем, почти ничего не различал в полумраке

.

Затем наконец увидел:

в глубине ниши стояла большая урна крапчатого мрамора

.

Жан Кальме с удовольствием прочел надпись:

ДОКТОР ПОЛЬ КАЛЬМЕ 1894 – Прекрасно! Тут все в порядке, можно не беспокоиться

.

Но что, если он опять услышит тот голос? Что, если тот взгляд снова проникнет к нему в самое сердце? Урна была заперта в нише, но доктор, казалось, витал в воздухе – хитрый, неуловимый и еще более проворный оттого, что был мертв

.

Его голос громом отдавался в мозгу Жана Кальме, уничтожающе высмеивал все самые сокровенные его помыслы

.

Да, Жан Кальме, он съест тебя живьем!

Жан Кальме безнадежно махнул рукой и пошел назад, в парк

.

Солнце уже стояло высоко, раскаляя все вокруг

.

.

.

Жан Кальме пересек кладбище и вышел на улицу

.

Жак Шессе Людоед Ему словно вздумалось сделать смотр всей своей родне, так одинокий человек скорбно пересматривает старый семейный альбом – и он, взяв такси, поехал в «Тополя»

.

Он не сразу вошел в дом

.

Сперва погулял вокруг, в саду, по берегу озера, вдоль лавровой аллеи

.

Окна в нижнем этаже были открыты

.

А вот наверху, под крышей, ставни его детской комнаты были затворены

.

Тем лучше

.

Значит, глаза доктора больше не смогут пронизывать стены

.

Жан Кальме мысленно увидел себя затаившимся на кровати, в полумраке: он притворяется, будто читает, а на самом деле с ужасом ждет, что с минуты на минуту взгляд или голос Людоеда вытащит его из укрытия на арену цирка

.

Но нет, ставни кабинета тоже были плотно замкнуты, и Жан Кальме ощутил веселое удовлетворение;

у него отлегло от сердца

.

Он подошел к двери и позвонил

.

Мать открыла и засветилась от счастья

.

– Это ты, Жан, мой маленький Жан! Ты разве сегодня свободен?

Жан Кальме не ответил

.

Поцеловав мать, он вошел в переднюю, и тотчас его овеяли два знакомых с детства запаха – смотровой комнаты и погреба, запах дезинфекции и лекарств и запах лежалых зимних яблок

.

Обернувшись к старой женщине, он крепко обнял ее: щуплая фигурка – кожа да кости, синевато-бледное морщинистое личико, царапины от гребня на висках, там, где поредевшие волосы были тщательно зачесаны назад

.

.

.

Столовая купалась в радостном утреннем свете

.

Высокие часы по-прежнему мерно тикали в своем застекленном футляре

.

Стол сиял полировкой

.

Фарфоровая посуда по стенам ласкала глаз свежей белизной

.

На кресле у окна лежала вышивка, которую мать бросила, услышав звонок

.

«Она борется, – подумал Жан Кальме

.

– Она пытается противостоять распаду

.

Ни одиночество, ни возраст не смущают ее

.

Она согнута в три погибели, она страдает от бес сонницы и все-таки занимается хозяйством, работает, ест каждый день

.

Я уверен, что она приносит еду сюда, в столовую

.

Вот так она боролась всю свою жизнь, на свой манер, никому не жалуясь, с виду покоряясь обстоятельствам

.

.

.

Что это – желание соблюсти приличия или, быть может, гордость? Ведь она никогда ни у кого не просила помощи

.

.

.

» И он с нежностью оглядывал чисто прибранную комнату, вышивку на кресле

.

Когда мать села, он придвинул свой стул поближе и ласково взял ее за руку

.

– Вот видишь, Жан, я стараюсь работать, но так быстро устаю

.

.

.

Ее рука была сплошь покрыта синими вздутыми узловатыми жилками

.

Они поговорили о нем, о его работе, о гимназии

.

Мать рассказала последние новости о братьях и сестрах

.

А еще к ней наведался пастор

.

Она ведь теперь ходит в церковь только раз в месяц

.

.

.

Жан Кальме посмотрел фотографии своих племянников, которые недавно получила мать;

она выискивала сходство детей с родителями, делилась воспоминаниями, сетовала на то, что в саду никто не собрал вишни, что будущий урожай яблок придется отдать в больницу

.

– Все равно никто их не ест

.

.

.

– печально сказала она

.

И подняла глаза на Жана Кальме

.

– Маленький мой! – промолвила она;

ее серые выцветшие глаза робко искали встречи с сыновним взглядом

.

Жан Кальме отвернулся и встал

.

Сделав несколько шагов, он подошел к часам и взгля нул на них так, словно впервые видел это навощенное дерево, этот медный циферблат, этот механизм, чьи колесики мерно двигались в квадратном окошечке, под расписным фаянсом

.

Поднявшись наверх, он отворил дверь своей комнаты, но не стал зажигать свет

.

В полу мраке смутно виднелась узенькая кровать, стол, шкафчик с детскими книжками

.

Он прошел мимо комнат братьев к общей спальне двух сестер

.

Эту дверь он открыл, сам не зная зачем:

что он ищет среди призраков прошлого? На пустом чердаке вдруг зазвучали крики, рыдания, смешки

.

В глубине комнаты его сестер, на комоде, жалко белели давно забытые куклы

.

Со Жак Шессе Людоед сжавшимся сердцем он погасил свет, куклы растаяли в темноте, он бесшумно прикрыл дверь

.

А вот и кабинет с табличкой: «Консультации ежедневно, кроме четверга, с 13 до 19 часов»

.

Он едва не вошел туда, но тотчас отступил и вернулся вниз, к матери, которая сидела на прежнем месте

.

Нагнувшись, он легко поцеловал ее в лоб

.

Она было встала, чтобы проводить его

.

Уж не хочет ли она пригласить его пообедать с ней? Но мать не осмелилась

.

Она смолчала

.

И только в дверях пролепетала несколько прощальных слов

.

Жан Кальме пожелал ей здоровья, поцеловал руку

.

Она довела его до калитки:

– Возвращайся поскорее!

Он сел в троллейбус и доехал до самого Ровереа, даже не зайдя в кафе, из страха быть замеченным учениками или кем-нибудь из секретариата

.

Жак Шессе Людоед За два дня до своей смерти Жан Кальме все еще не знал, что с ним случится

.

Была суббота, 16 июня

.

Он проснулся рано, как всегда, но сегодня его подстегивало еще сознание одной неотложной задачи;

он сразу же сел за письменный стол и раскрыл адресную книгу

.

Дело в том, что нынешней ночью, между двумя снами, ему пришла в голову мысль: нужно написать Блоху

.

Он должен объяснить ему свою драматическую встречу с Молландрю, не утаив ни единой подробности, не скрывая отчаяния, казнившего его в течение последних недель

.

Блох должен понять и простить, а он смоет с себя этот позор и перестанет мучить себя из-за тех отвратительных слов

.

Он достал конверт и написал от руки адрес:

«Господину Жаку Блоху, аптекарю, 7, Театральный проспект 1005, Лозанна»

.

Затем он начал писать: «Дорогой Блох

.

.

.

» Нет, так не годится

.

Какой там «дорогой» – после столь тяжкого оскорбления?! Да Блох разорвет письмо, едва распечатав! Или нет? Блох ведь добр, Блох все понимает

.

Нужно довериться Блоху

.

Это все-таки старый товарищ по коллежу, он не может отвергнуть объяснения, особенно такие убедительные

.

Оставив начало как есть, Жан Кальме продолжил: «Ты, конечно, удивился позавчера ве чером, на мосту Бессьер

.

.

.

» Он снова отложил перо

.

«Удивился

.

.

.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.