WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

.

ДИДЬЕ ВАН КОВЕЛЕР Путь в один конец im WERDEN VERLAG DALLAS AUGSBURG 2003 Дидье ван Ковелер Didier van Cauweleart Путь в один конец Un simple aller Перевод с французского The book may not be copied in whole or in part

.

Commercial use of the book is strictly prohibited

.

.

The book should be removed from server imme diately upon © request

.

©Editions Albin Michel S

.

A

.

– Paris, 1994 ©OOO «Издательство ACT», 2001 ©Н

.

С

.

Мавлевич, перевод, 1996 ©Г

.

Р

.

Зингер, перевод, 1996 ©«Im Werden Verlag», 2003 http://www

.

imwerden

.

de info@imwerden

.

de OCR, SpellCheck & Design by Anatoly Eydelzon books@tumana

.

net A Generated by LTEX 2 Дидье ван Ковелер Путь в один конец Моя жизнь началась с того, что меня подобрали по ошибке

.

Вернее, украли вместе с машиной

.

Мы были припаркованы в неположенном месте, и, помню, Мамита долго грозила мне, маленькому, когда я плохо ел, что меня заберут на штрафную стоянку

.

Тогда я начинал торопиться, глотать, как гусак, и в конце концов меня выворачивало и я выдавал обратно все, что съел

.

Впрочем, оно и неплохо – я не жирел

.

Вроде как знал свое место: приемыш, он приемыш и есть

.

У цыган ребенок – это свято

.

Он должен быть упитанным, чем толще, тем лучше

.

До четырех лет с ним носятся как с королем, а дальше – пусть встает на ноги и живет как хочет

.

Со мной никто не носился, я обошелся без королевского дебюта, был тише воды, ниже травы и не лез на рожон, самый незаметный, самый щуплый

.

А когда стараешься не высовываться, о тебе никто и не вспоминает

.

Часто по ночам мою стоящую не по правилам машину подцеплял полицейский автокран и тащил под пресс, на металлолом

.

Хорошо, что в фургончике Мамиты всегда бывало полно сопливых королей – хоть один да заорет, – и сон обрывался, прежде чем меня успевало разда вить в лепешку

.

Целый и невредимый, я снова закрывал глаза

.

Пухлые цыганята ворочались в темноте, бренча цепочками и медальонами, и я знал: здесь, в тепле и покое, меня никто не тронет

.

Счастье, которое я умел ценить, тем более что, как мне часто твердили, был обязан им одному-единственному человеку, старому рому Вазилю

.

Это он нечаянно украл меня, не заметив на заднем сиденье, среди вороха рождественских подарков, корзинку со спящим мла денцем

.

И на совете старейшин все решил его голос: он горячо воспротивился тому, чтобы меня отдали в приют

.

В «бардачке» не оказалось никаких документов, и Вазиль решил, что меня послало небо

.

Ему не стали перечить: он и тогда уже был совсем дряхлым, а по нашим обычаям слово старца, пусть даже выжившего из ума, – величайшая мудрость

.

Назвали меня Аметистом, потому что мой фамильный автомобиль принадлежал к семей ству «аметист», из рода «ситроенов»

.

Все чин чином – имя соответствовало происхождению

.

Со временем Аметист превратился в Амисиста, потом в Амисиса и, наконец, в Азиза, так удобнее

.

Мамите, румынской цыганке, которую во время войны стерилизовали фашисты, та кое сокращение не нравилось: она верила, что имя переиначивает человека на свой лад, а я, маленький, был самым настоящим французом

.

По мне, так все равно

.

Араб – ну и пусть, даже хорошо, таких много, никто ко мне не цепляется

.

Когда я встал на ноги и занялся авто магнитолами, пришлось обзавестись липовыми документами – на случай ареста

.

С тех пор у меня есть и фамилия: Кемаль

.

Почему так, не знаю

.

Может, в том году шла серия на «К»

.

Я часто думал о своих настоящих родителях: наверное, они объявили розыск сына, жда ли, что похитители запросят выкуп, а поскольку тело не обнаружено, то все еще надеются

.

Я давно собирался дать как-нибудь объявление в «Провансаль»: «Ребенок, похищенный под Рождество в «ситроене» модели «аметист», ищет родителей

.

Писать на имя Азиза Кемаля, си ний почтовый ящик напротив «фольксвагена» фургона-пиццерии «У Вазиля», Валлон-Флери, Марсель-Северный»

.

Но все откладывал

.

Раз уж тебя худо-бедно приняли в одну семью, как то не тянет делать вторую попытку

.

Лучше оставаться в неизвестности и не разрушать мечту

.

Кто я по рождению – еще неизвестно, нынешнее же положение вполне сносно, а от добра добра не ищут

.

Иногда я воображал, что моим отцом был нападающий из команды «Марсель-Олимп», который одолжил «аметист» у своего механика на время, пока тот отремонтирует его «мер седес»

.

Иногда представлял себя наследником Марсельских мыловарен

.

А не то – младшим отпрыском безработного докера: двенадцать душ на одно пособие

.

В дождливую же погоду и вовсе думал, что родители давно обзавелись другим ребенком и думать обо мне забыли

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Наконец, когда мне стукнуло восемнадцать, я узнал правду

.

Оказалось, все совсем не так, куда хуже или, может, куда проще, чем я мог предположить

.

Старый Вазиль вовсе не крал мой «ситроен», он врезался в него своим фургоном-пиццерией на крутом повороте, когда тот пошел на запрещенный обгон

.

Мои родители разбились насмерть

.

А меня Вазиль успел вытащить, пока машина не взорвалась

.

Ну а дальше – все известно

.

Вазиль тяжело пережил этот случай, с тех пор он ни разу не сел за руль и не запустил свою мини-пиццерию, вот почему, сколько я помню, его фургон всегда стоял застопоренный кирпичами и заросший плющом, а в амбразуре печи была установлена статуэтка Богоматери

.

Я был тронут деликатностью, с какой весь квартал так долго и дружно врал, щадя мои чувства, хотя чем-то это меня задевало

.

Нарядившись в лучшую рубашку, я отправился к Вазилю и церемонно поблагодарил его за то, что он не украл, а спас меня

.

Он выпростал из-под пледа сморщенный палец и проскрежетал:

– Зачать – еще не создать по образу Отца благим Его произволением, все и вся сотворив шим

.

Я принял его слова за загадку и не знал, что надо ответить

.

Впрочем, ни для кого не было секретом, что старый Вазиль совсем спятил, его вытаскивали на свет Божий только по особо торжественным случаям, так что скорее всего никакого ответа на эту бессмыслицу и не требовалось

.

Конечно, участь родителей меня опечалила

.

Но оплакивать, кого не знаешь, не очень легко

.

И я скоро утешился мыслью, что они по крайней мере не горевали обо мне

.

А вот чего мне действительно не хватало, и еще долго, так это заветного объявления: я уже не мог по вечерам, перед сном, составлять его в голове, переделывать так и этак, подбирать слова поточнее и покрасивее

.

Объявление, которое я всегда носил при себе, в глубине души, чтобы в любой момент достать и продиктовать

.

Теперь оно теряло всякий смысл

.

Я был сиротой – окончательно и бесповоротно

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Как бы то ни было, но жизнь шла своим чередом

.

Официально я считался марокканцем со временным видом на жительство в Марселе, подлежащим периодическому возобновлению с оплатой

.

На мой взгляд, раз уж ксива все равно липовая, так почему было не записать меня французом

.

Правда и то, что это обошлось бы дороже и я сам не пожелал бы разоряться

.

У меня свои принципы

.

Деньги, которые я зарабатываю на магнитолах, должны идти в казну общины, чтобы возместить расходы на мое воспитание, а не изготовителям ксив из Панье, Ну а вообще-то, по-моему, национальность не сделаешь на заказ, это как цвет глаз или погода – такие вещи не выбирают, что есть, то есть

.

И потом, если кому-то, чтобы удостовериться, что я француз, нужен липовый паспорт, лучше уж я останусь арабом

.

Из гордости

.

Нет, проблемы такого порядка возникают у меня только на футбольной площадке

.

Вот тут я разрываюсь надвое

.

Когда играю за цыган Валлон-Флери против арабов Роше-Мирабо, то чувствую себя предателем

.

И самозванцем в придачу: я ведь знаю, что рома не считают меня за своего

.

А гаджо остается гаджо, каким бы классным центрфорвардом он ни был, хоть бы даже забивал голы в ворота своих соплеменников

.

Вот почему в конце концов я стал судьей

.

С Лилой мы ровесники, ей тоже девятнадцать

.

Мы знаем друг друга с детства, но теперь приходится соблюдать осторожность – из-за моего происхождения

.

Братья прочат ей в мужья такого же чистокровного мануш, местного уроженца, из паствы Святых Марий, как они сами, Ражко, специалиста по «мерседесам»

.

Поэтому на улице мы с Лилой еле смотрим друг на друга, здрасьте – до свидания, и все

.

Но раз в неделю она садится в трамвай, я – на мотороллер, и мы встречаемся в бухте Ньолон, это самое красивое место в мире;

по крайней мере так я считал раньше, потому что никогда еще не выезжал за пределы департамента Буш-дю-Рон

.

Лила научилась от матери гаданию по руке

.

На моей она прочитала только, что мой путь скоро прервется, а потом, после пересечения, возобновится

.

У Лилы черные волосы, жгучие глаза, от нее пахнет липовым цветом, и носит она красные или синие юбки до щиколоток, которые раздуваются, когда она танцует, но больше я ничего не скажу – при том, как все обернулось, мне больно вспоминать о ней

.

Первое время она все донимала меня рассказами о стране своих предков, в которой сама никогда не была, – об Индии

.

О тамошних обычаях, священных коровах, украшенных цветами погребальных кострах, куда бросают вдову, если усопший был чистых кровей, – я не особенно вслушивался

.

Слушать я как-то вообще не привык, разве что в школе приходилось, а туда я уже давно не хожу

.

Но с того дня, как мы с ней первый раз любили друг друга – я не раздеваясь, она спиной ко мне, чтобы соблюсти себя до свадьбы, ее свадьбы, разумеется! – все это стало не важно

.

Она сказала мне на своем языке: «Я люблю тебя», – у меня же своего, то есть какого-то особого, языка нет, поэтому вслух я ничего не сказал, но подумал то же самое

.

А еще подумал, что после свадьбы можно будет уже не заботиться о приличиях и любить друг друга не отворачиваясь

.

Имеется в виду храм «Святых Марий у моря» в городке Сент-Мари-де-ла-Мер, на берегу Средиземного моря, на юге Франции

.

Согласно христианской легенде, здесь нашли пристанище изгнанные из Иудеи жены мироносицы Мария Иаковлева и Мария-Саломея

.

Дважды в год, в мае и октябре, сюда стекаются паломники, в основном французские цыгане

.

– (Здесь и далее примеч

.

пер

.

) Дидье ван Ковелер Путь в один конец Вечером, перед сном, у нас любят поговорить о предках, о краях, где они жили, посето вать на то, что с появлением нержавейки закатилась слава клана Кэлдерары, потомственных жестянщиков-лудильщиков, вспомнить под переборы гитары и трели губной гармошки о гоне ниях, погромах и законах, из-за которых все и очутились здесь, в Валлон-Флери, в департа менте Буш-дю-Рон, и сменили колеса фургонов на кирпичи, и странствия – на воспоминания

.

Я при этом сижу и молчу

.

Киваю для вида головой, но пропускаю все мимо ушей

.

Меня огорчает не то, что у меня нет родины – если не считать «ситроена», – это бы ладно, а то, что я один такой

.

Счастье я нашел в школе

.

Учиться – вот настоящее счастье

.

У меня появилась своя соб ственная семья, из слов и цифр, которые я мог тасовать по своему усмотрению: склонять и спрягать, складывать и вычитать, – и все меня понимали

.

Все слушали, когда я отвечал у доски о какой-нибудь битве или реке, как будто рассказывал о самом себе

.

Миллионы погиб ших – жертвы войн, наводнений, заговоров – приносили мне хорошие отметки

.

Но лучшей наградой была сама возможность изучать рельеф и климат любой страны, не потому что ты оттуда родом, а потому что она есть на свете

.

И ведь это было только начало, предстояло узнать еще столько нового – на всю жизнь хватит!

Но в шестом классе школу пришлось бросить – в Валлон-Флери не любят дармоедов

.

В пять лет малец уже работает «кукушкой» – стоит на стреме;

в семь «стрижом» – стрижет первые кошельки;

а в одиннадцать дорастает до «голубка», разведчика на мопеде, и уходит из школы

.

Так заведено

.

Господин Жироди, наш учитель географии, очень жалел, что я ухожу, хотя мы с ним не так уж много беседовали помимо уроков: я не мастер вести разговоры, так трудно ухватить нужное слово, они все ускользают и отбиваются, как рыбы, когда пытаешься их вытащить из воды, куда приятнее стоять и смотреть, как они плавают

.

Господин Жироди сказал, что в жизни все устроено несправедливо;

ему виднее: он прожил на свете уже полвека

.

В Марселе, сказал он, в других кварталах, есть нормальные школы, где никаких тебе каракулей на стенках, никаких наркотиков, драк и краж, и я заслуживаю лучшего, потому что хочу учиться

.

Он был такой печальный, когда говорил все это, я никогда не видел, чтобы человек так расстраивался, и подумал: может, оно и неплохо, что я бросаю школу, раз школа – это так печально

.

Господин Жироди пожелал мне счастья и подарил потрясную книгу, трехкилограммовый атлас «Легенды народов мира»

.

Я ничего не сказал – боялся расплакаться, мне ведь столько раз внушали: «Араб должен быть гордым»;

но подумал про себя: «Да хранит тебя Пророк на всех путях твоих»

.

Просто повторил, что слышал от других, без особой веры, но с чувством

.

Когда я украл свою первую автомагнитолу, «Грюндиг», то отослал ему по почте в подарок и приложил записку: «От Азиза из 6 «Б», с благодарностью за вашу доброту»

.

И решил про себя, что, когда вырасту, украду для господина Жироди машину, чтобы он на ней ездил, а то ему все приходится в автобусе

.

А потом как-то забыл и не успел из-за приключений, которые посыпались мне на голову

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Так вот, пока все сидели у костра и рассказывали друг другу про Румынию, Турцию, Северную Индию и разные другие страны, откуда их выгнали, я учил наизусть легенды народов мира, особенно арабские, раз я сам араб

.

А поскольку неизвестно, из какой именно я страны, то было вернее изучить сказки, чем повседневную реальность, ее было сколько угодно в газетах, которыми я пользовался для упаковки моих магнитол на продажу

.

Краем глаза я посматривал сквозь языки пламени на Л илу;

они сидела рядом с Ражко, сво им суженым, специалистом по мерседесам», а он подыгрывал на гитаре рассказам о гонениях

.

Я же подыгрывал своей тоске, рассказывая сам себе историю о любовниках из Имильшиль:

как юноша из племени аит Брагим влюбился в девушку из враждебного племени, как из их слез появилось два озера: Исли, озеро Жениха, и Тислит, озеро Невесты (см

.

стр

.

143 моего атласа), в которых сродники утопили их обоих, порознь, чтобы не допустить нежелательного брака

.

Как-то жарким июльским днем в нашей бухте, когда мы с Лилой были вместе, а потом сидели на камнях, я тихонько нашептал ей на ухо историю влюбленного Брагима

.

Лила решила, что я рассказываю про какого-то своего приятеля из арабских кварталов, послушала и пошла нырять за морскими ежами

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Порой, когда я отправляюсь в другие, французские, кварталы Марселя, чтобы поглядеть на новые модели автомагнитол и сориентироваться в ценах, мне попадаются на глаза молодые пары и вдруг страшно хочется очутиться на их месте

.

Но это проходит

.

Пусть в Валлон-Флери мне не хватает тепла и ласки, зато я принят в деловое братство

.

Тут я такой же член клана, как остальные: у меня широкая улыбка, ловкие руки и быстрые ноги

.

Одна из наших коронных штучек – это итальянский набег

.

Итальянцы, наоборот, говорят «цыганский набег», но они в меньшинстве

.

Делается это так: вы останавливаетесь у свето фора, тут подъезжает мопед, и вам протыкают шину, а потом услужливо помогают сменить колесо и по ходу дела угоняют машину

.

Полиция советует тем, кому никак не объехать на ших кварталов стороной, не останавливаться на красный свет

.

Чудесный совет, но кто не останавливается, тем устраивают столкновение

.

Дальше составляется протокол с обещанием заплатить по договоренности, хозяин уходит пешком, и по дороге его грабят

.

Это другой спо соб атаки, «бельгийский»

.

Машину уволакивают в поселок и разбирают по деталям, каждая бригада получает свою долю: одним достаются части двигателя, другим – покрышки, третьим – всякие мелочи, а мне – автомагнитолы

.

Чаще всего мы имеем дело с «мерседесами», причем мастер вроде Ражко, чтобы не копился лишний товар, работает только по предварительному заказу

.

Вы говорите ему: «Ражко, мне нужна прокладка головки цилиндра для пятисотки», – и на другой день вы эту прокладку получаете

.

Когда остается один кузов, его вытаскивают на окраину, чтобы забрали мусорщики, иначе некуда будет деваться от рухляди

.

У нас тут не кладбище машин

.

Валлон-Флери – наша гордость, мы даже посадили цветы, чтобы оправдать название, так что Мамита права: со временем имя отпечатывается на самой вещи

.

Вот и я, став Азизом Кемалем, лет в пятнадцать ударился было в мусульманство

.

Но увлечение было недолгим: мне слишком нравились губы Лилы, чтобы я пожелал запрятать их под чадру

.

Я вернул Коран Сайду, сторожу одного из арабских кварталов, который поставил рекорд: целый год отваживал бейсбольной битой от своего участка торговцев травкой – и продолжал болеть за «Марсель-Олимп»

.

Валлон-Флери (Vallon-Fleuri) – Цветущая долина (фр

.

)

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Жизнь у нас в Валлон-Флери мирная, облавы бывают редко

.

Надо сказать, что, вздумай какой-нибудь страж порядка затеять проверку паспортов в северных кварталах, его для начала выперли бы оттуда, а потом префект еще и намылил бы ему шею, потому что у него, у префекта то есть, свой способ снижать преступность – делать вид, что нас не существует

.

Официально Марсель-Северный превратился в пустыню

.

Даже на карте нет наших районов

.

На двести тысяч как бы несуществующих жителей чисто символически оставили три десятка полицейских, и мы взялись охранять их как исчезающий вид

.

Нет, кроме шуток, префект оказался по-своему большим хитрецом: всем известно, что, если

.

на полицейского нападут и он напишет жалобу, его начальство никогда не передаст дело в суд, чтобы не портить статистику;

ну, мы своих легавых пожалели и, вместо того чтобы на них нападать, постарались установить самодисциплину

.

Зная, что патрульные бригады, по пять машин каждая, колесят по улицам одна с полудня до семи вечера, другая – с семи вечера до четырех утра, мы стараемся работать с четырех утра до полудня, когда они спят, так что все довольны

.

Они же, в благодарность за нашу тактичность, открыли у нас оптовый рынок;

теперь мы можем посылать туда своих пацанов отовариваться бесплатно, вместо того чтобы обчищать «Леклерк» и «Казино», солидные лапочки, куда ходят местные старики, которые за неимением лучшего способа вынуждены платить в кассу

.

Этих старичков у нас все уважают

.

Тем более что многие из них живут тут по нескольку десятков лет в собственных квартирах, на три четверти обесценившихся из-за соседства с нами

.

Нет, в целом в Марселе-Северном все идет неплохо

.

Иногда до нас докатываются даже столичные фокусы

.

Приезжают разные комиссии, которые нас изучают и вносят предложения, как улучшить наш уровень жизни

.

В прошлом году, например, у нас в Валлон-Флери здорово улучшили солнечную освещенность: взяли и снесли старые многоэтажные башни – дескать, на верхних этажах гнездится преступность

.

Если так, то нам опасаться нечего: цыган, даже такой приемыш, как я, не переносит высоты

.

Жить в башнях мы просто не смогли бы, так же как в длинных лежачих коробках, там, должно быть, с правонарушениями дело обстоит не лучше, чем в стоячих

.

Как только в коробке освобождается квартира, жилищное управление не сдает ее новым жильцам, а замуровывает

.

Наверное, ремонт обошелся бы дороже

.

Когда одна такая комиссия заявилась в Валлон-Флери, все получилось замечательно

.

Мы их радушно встретили, угостили анисовкой, чтобы привести в чувство, а то они прибыли только что от коморцев из квартала Басс-Робьер, где на них свалили из окна холодильник

.

Небольшой концерт: цыганский джаз, фламенко, джипси кингс – и нервы в порядке

.

Комиссия поблагодарила нас за теплый прием

.

И унесла с собой корзинки, которые протягивали детиш ки, – решила, что это подарки

.

А потом в новостях зачитали ее отчет: «цыганское население» не может приспособиться к городской жизни, потому что ютится в фургончиках, и из-за этого все его беды

.

Что ж, кто не знает, так и подумает

.

И вот на месте старых развалюх, где у нас были устроены механические мастерские, нам отгрохали типовые дома компании «Буйиг»

.

Мы были очень довольны

.

Пока шло строительство, мы даже цемент не воровали: для нас же строят, так пусть заканчивают поскорее

.

Наконец все отделали и наступил торжествен ный день, понаехало народу: вся та комиссия, да еще префект, представитель строительной фирмы, телевидение, – нам должны были вручать ключи

.

И тут обнаружилось, что ключи некуда вставлять: нет не только замков, но и дверей, а также оконных рам, раковин и уни тазов – все размонтировано и продано в розницу

.

Черепицу на крыше не тронули – оставили до зимы, когда на нее выше цены

.

Господин от фирмы «Буйиг» позеленел от злости, прогнал телевизионщиков;

префект, кажется, готов был сквозь землю провалиться

.

А что расстраи ваться? Нам домики очень даже понравились, такие миленькие, так приятно на них смотреть Дидье ван Ковелер Путь в один конец из окна фургончика

.

Они создают среду – мы так им и сказали в утешение

.

И поздравили их, и пригласили – милости просим, работает буфет

.

Они же не притронулись ни к вину, ни к закускам, а мыто старались, наготовили делика тесов из их родных продуктов, специально по такому случаю позаимствовали в аэропорту на складе Фошона

.

Комиссия уехала, а мы остались, как дураки, с целой горой заливных яиц и омлетов с лососиной

.

Пришлось все это съесть самим, причем оказалось не так уж вкусно

.

Позднее пришел Пиньоль, чтобы мы подписали заявление: получалось, что мы понесли убытки от самих себя

.

Он помог нам прикончить угощение

.

Мы с Пиньолем приятели с детства

.

Познакомились в школе, только я ушел, а он остался учиться дальше и иногда жалеет об этом, глядя на меня

.

Сначала он хотел работать на железной дороге, но не прошел по конкурсу в училище и тогда пошел по стопам отца

.

Вот когда порадуешься, что ты сирота

.

Да еще полицейскую школу нарочно разместили на границе двух неблагополучных кварталов, чтобы ученики не отрывались от населения

.

Что-что, а это удалось в полной мере: бедняги занимаются за решетками, в постоянной осаде и под обстрелом, в них швыряют камнями и пивными банками – отличная практика! Днем они сидят в школе, как в бункере – выходить без охраны не разрешается, – а вечером их отвозят в общежитие в воронке, и все это называется «оставаться в лоне закона»

.

Общежитие находится в другом горячем местечке, в квартале Жан Жорес, там их всю ночь караулит патруль, только тем и занимается, что защищает будущих полицейских от их будущих жертв

.

Естественно, в результате такого образования у воспитанников копится ненависть, а поскольку у нас ей не дают выхода, то образуется избыток невостребованных эмоций, которые находят применение в лионских пригородах, где не так культурно, как здесь

.

По воскресеньям я обычно навещал Пиньоля, мы с ним сидели в зале для посетителей, и мне было не очень весело: разве не обидно, что он, делавший такие успехи во французском, вынужден теперь только стрелять в тире да резаться в карты до полного отупения! Будущее, в обмен на загубленную за решетками полицейской школы юность, не сулило ему ничего хорошего, а пока отец, работавший там же инструктором, обзывал его олухом, слабаком и тряпкой

.

Просто многим старым полицейским псам, когда-то командовавшим в Марселе, теперь не на ком отыграться, кроме как на несчастных учениках

.

Я всегда, как мог, помогал Пиньолю

.

Когда он стажировался в патрульной службе, я предупреждал его, в какие места лучше не соваться, и даже подстроил для него парочку мелких задержаний с поличным, чтобы он получил свой диплом

.

Когда-то он мне давал списывать диктанты, а теперь настал мой черед выручать друга – все нормально

.

Как-то раз, когда он с кислым видом тянул пиво, я рассказал ему одну легенду из моего атласа

.

Кубинскую, про Хосе Луиса, молодого парня, как мы, который по ночам с помощью заклинаний «воду», позволяющих переноситься из сна в явь в любом образе, превращался в ягуара

.

И вот этот Хосе Луис много ночей подряд пытался обольстить ягуариху, а она его не хотела

.

Ему было так плохо, что он забросил все, что должен делать взрослый ягуар, не охотился и не приносил пищу детенышам, а только предавался отчаянию;

и то же самое творилось с ним днем: вместо того чтобы убирать сахарный тростник, он вздыхал по чужой жене

.

В конце концов духам «воду» это надоело, и в одно прекрасное утро Хосе Луиса нашли в постели мертвым: его, человека, загрыз тот самый ягуар, которым он был во сне

.

Пиньоль только пожал плечами и сказал, что я утопист

.

А я пожалел, что он не понял смысла моей истории, такого, кажется, прозрачного: кто с головой уходит в отчаяние, того могут пожрать собственные химеры, внезапно обратившиеся против него самого

.

«Воду» – магический культ, распространенный среди негров Антильских островов и Гаити

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Интереса ради я зашел в книжный магазин и посмотрел в словаре, что такое «утопист»

.

Оказалось, это слово придумал в 1516 году некий господин Мор, образовав его от греческих корней, и означает оно что-то вроде «выходца ниоткуда»

.

Что ж, неплохо

.

С того дня и до тех пор, пока на меня не свалилось мое приключение, я больше никогда никому не рассказывал легенд

.

Держал их при себе, они были моим миром, не доступным ни Лиле, ни Пиньолю

.

Мало-помалу старый красный с золотом фолиант, потрепанный, за читанный до дыр, стал для меня родной страной, землей предков

.

Была там одна сказка, австрийская, которую я особенно часто перечитывал

.

В ней рассказывалось об одном челове ке, который однажды, купаясь в озере, залюбовался кувшинками и подплыл к ним поближе

.

Они были так прекрасны, так безмятежны, с ними было так хорошо, не то что с людьми, ко торые швыряли в него камни, потому что он еврей

.

И вот он протянул руку, чтобы потрогать цветок, и тут стебель плотно обвился вокруг его ноги и утянул его на дно озера

.

А там он нашел чудесное подводное царство, где его окружали рыбы-красавицы и водоросли-друзья и где ему дышалось лучше, чем на земле

.

По ночам я лежал и мечтал прикоснуться к такой кувшинке, причем не только из-за людской жестокости

.

Я ведь вырос среди кочевников, хотя и временно осевших на одном месте, и меня часто томило страстное желание уйти в дальний путь, но что толку идти одному – я и здесь один! Лила смогла бы отправиться со мной не прежде, чем овдовеет, а Ражко был в добром здравии

.

Часто, читая легенду за легендой и не покидая своего прислоненного к столбу фургона без колес, я забывался и воображал себя на дне озера, куда рано или поздно непременно попаду

.

Когда-нибудь буду вот так перебирать слова, и они увлекут меня в глубину, а над раскрытой книгой никого не останется

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Мы с Лилой искупались в зажатой меж холмов бухточке, там была пристань, много лодок, наверху стоял старый вокзал с синими ставнями, полустертой росписью по фризу и высоким гребнем крыши, над которым сновали ласточки

.

Мы занимались любовью прямо в воде, под учебной скалой альпинистов, откуда ныряли бледнокожие студенты, и их вопли И смех заглушали нашу возню

.

Потом мы сидели на терраске кафе «У Франсиса», спокойно попивали коктейль и любовались закатом над бухтой, как вдруг Лила собрала свои тяжелые волосы, скрутила в жгут и, энергично отжимая, сказала:

– Ну вот

.

Таким тоном, что я удивился

.

Как будто объявляла о чем-то неотвратимом

.

Поначалу я решил, что это относится к погоде: в самом деле, над виадуком собирались тучи, и мне на руку уже капнула капля

.

Я сказал, что на будущей неделе будет теплее

.

Но она сказала «нет» еще более значительным тоном

.

Тогда я понял

.

Последнее паломничество к Святым Мариям они с Ражко совершили вместе, и теперь дело было только за тем, чтобы собрать Лиле приданое, а ее братья вот-вот должны были провернуть крупное дело: перепродать жилищному управлению партию в тысячу бронированных дверей, которые были украдены в декабре

.

С одной стороны, все это причиняло мне боль, с другой – я уважал Ражко

.

Прекрасный механик, это он научил меня справляться с сигнализацией на магнитолах и с секретным кодом

.

Можно сказать, Лиле повезло с женихом

.

Я знал, что она впустила его через парадный вход, но не ревновал

.

Я готов был удовольствоваться задним, только бы меня не отлучили вовсе

.

В конце концов, любовь «не в том, чтобы смотреть друг другу в глаза, а в том, чтобы вместе смотреть в одну сторону», как было сказано в диктанте из Сент-Экзюпери, который я когда-то написал всего с тремя ошибками

.

– Значит, – сказал я, – твои братья продали двери

.

Она пожала точеными плечами;

может, сегодня я в последний раз обнимал их в воде

.

– Этого надо было ожидать, – сказала она

.

– Но мы все равно будем встречаться, – проговорил я сдавленным голосом

.

– Нет

.

Ражко узнал про нас с тобой

.

Он не отказывается жениться на мне, но я поклялась, что между нами все кончено и ты для меня больше не существуешь

.

Ну, раз так

.

.

.

Я проводил ее до станции

.

И наш роман оборвался на залитой солнцем платформе: вокруг счастливые парочки в мокрых купальниках, с блестящей от морской соли кожей

.

Она поднялась в вагон, а я глядел на ее облепленные юбкой бедра и не мог представить себе, что через десять лет она станет как мать, наберёт те же сто десять килограммов – наследственность беспощадна

.

Мы могли бы полнеть вместе, так нет же – я так и останусь тощим

.

Однако на самом донышке души во мне тлела смутная надежда и не давала совсем отчаяться

.

Предчувствие никогда не обманывало меня, и хоть я не умею читать по руке, как Лила, которая все говорила, что, судя по линиям, я веду двойную жизнь, а меня, при моей верности, это бесило, – но если почему-то несчастье не вызывает у меня бурю переживаний, на то оказывается причина

.

Когда за десять дней до свадьбы во время ночной вылазки на склад «мерседесов» Ражко нарвался на охранника и был убит, я возблагодарил Святых Марий, Пресвятую Богородицу, Аллаха и «Марсель-Олимп» – всех богов нашего града Марселя

.

Во мне говорила не злоба, а любовь: я ведь давно молился, чтобы Лила овдовела да поскорее, пока не успела слишком раздобреть

.

Весь Валлон-Флери знал, что Ражко потребовал у Лилы залог супружеской любви и полу чил его, выходило, что теперь она обесчещена, и мне это было на руку

.

Я пошел к старшему брату Лилы Матео предложить себя взамен Ражко

.

В уплату за невесту готов был отдать Дидье ван Ковелер Путь в один конец дюжину лазерных «Пионеров» и сорок «бозов»

.

Лучшего претендента на товар б/у было не найти

.

Состоялся совет старейшин, и дело было решено в мою пользу с перевесом в два го лоса;

оба они принадлежали старому Вазилю: из уважения к возрасту его голос считался за два, хоть он уже не помнил, как его звать

.

Матео скрепя сердце был вынужден согласиться

.

Чудные они иногда, эти мануш: предпочитают оставить девушку на всю жизнь обесчещенной, незамужней и пятнающей честь семьи, чем уступить ее со скидкой гаджо, который покроет позор и заберет ее из дома

.

Сама Лила не прыгала от восторга, когда узнала, что я добился своего

.

Она печально улыбнулась и сказала:

– Рано радоваться, Азиз

.

Я подумал, что она просто хотела несколько осадить меня: как-никак, она еще носила траур

.

И только через месяц, когда пришел день помолвки и оборвалась моя первая жизнь, понял, что она имела в виду

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Я выбрал кафе «Маршелли», расположенное на границе нашего квартала, на мосту через железную дорогу

.

Там обычно велись все переговоры по поводу наркотиков – на своей терри тории мы этим не занимаемся

.

Принципиально, Наша коммерция стимулирует производство:

чем больше машин украдено, тем больше будет продано, героин – дело другое, это прямой вред потребителю, не говоря уж о первоначальных затратах на первую, бесплатную, дозу, чтобы только посадить на иглу

.

Лично я торговцев травкой беру на таран своим фургончиком

.

А когда рискую схлопотать крупные неприятности, перекрашиваю его

.

Так вот, я выбрал для банкета в честь помолвки «Маршелли», потому что там настоящие скатерти на столах, приличное меню и можно украсить зал, к тому же это почти заграница, чем не свадебное путешествие

.

Я пригласил стодвадцатикилограммовую мамашу невесты, которую домашние принесли вчетвером в плетеном кресле;

дюжину братьев с женами, кучу дядюшек, и все они затарахтели на своем языке, синти

.

Я не понимал ни слова, у Мамиты, царствие ей небесное, если что, говорили на кэлдерары, а вообще разные кланы общались между собой только по-французски

.

Обстановка была несколько напряженной, к моей досаде, потому что я постарался, как мог

.

В смысле убранства получилось неплохо, а что касается остального, я не успел ничего оценить – нагрянула полиция

.

Пиньоль был в отпуске, и некому было меня предупредить

.

Ворвались четверо с пистоле тами – и давай шуровать: руки вверх, лицом к стене! А мы как раз подняли рюмки, и первым нашим побуждением, понятно, было пригласить их выпить с нами

.

Но нас не поняли, схва тили, скрутили, учинили форменный цыганский погром – не говорю «арабский», потому что арабов, кроме меня, не было

.

Я спросил, что мы такого сделали, мне ответили: «Заткнись!» Не иначе как они хотели выслужиться перед временным начальством – Пиньоля замеща ла какая-то тетка

.

Устроили «примерную» облаву, а поскольку в машине было только одно свободное место, забрали одного человека – меня

.

Видно, рассудили, что одним этническим конфликтом станет меньше

.

И не ошиблись

.

Цыгане и не подумали за меня заступаться

.

Матео даже влепил пощечину Лиле, когда она заголосила: «Азиз!» Маршелли, хозяин кафе, как ни в чем не бывало протирал стаканчик – дескать, все в порядке, дело обычное

.

Когда меня выводили, я успел услышать, одновременно с дверным колокольчиком, его вежливое: «До свидания, господа»

.

Думаю, что гости умяли угощение – за все уплачено, не пропадать же

.

Лила еще пробежала метров двести за полицейской «Рено-19», держа в руках белые туфли и оглашая округу отборной руганью – чем-чем, а голосом ее Бог не обидел, и проклинать она умела так, что небу жарко станет, – а потом остановилась, бессильно всплеснула руками и как-то неопределенно помахала мне вслед

.

Из заднего окошка я видел, что она вернулась в кафе, где уже, должно быть, приступили к закускам

.

И, странное дело, я почувствовал нутром, что между нами все кончено

.

Лиле пришлось выбирать между женихом, которого увозят, и ужином, который остывает, – и она сделала свой выбор

.

Возможно, я несправедлив к ней – все-таки она бежала за машиной

.

Но я, как Астириос Македонский, греческий прорицатель со сто пятнадцатой страницы моего атласа, который прочитал по печени жертвенного цыпленка, что его хозяин Эпиранд убьет его, и тут же сказал ему об этом

.

Я всегда знаю, кто причинит мне зло, хотя сам человек, может, еще и не собирается

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Меня заперли в клетку, где держат всех, кого загребли, пока не успеют рассортировать

.

Мне было неловко перед другими за свой прикид: белый костюм от Эштера, брюки с отворо тами, по моде, и классическая рубашка в полоску с галстуком натурального шелка от Пьера Кардена, – но объяснить, что меня забрали в день помолвки, я не успел, меня сразу повели на разбирательство

.

И тут меня ждал сюрприз

.

В кабинете комиссара я увидел Плас-Вандома, ювелира из Панье, у которого купил кольцо для Лилы, потому что подарок для невесты порядочные люди не крадут, – так вот этот самый ювелир сидел в кресле, сложив ручки на брюхе

.

Я выбирал престижную фирму, а когда на красном кожаном футляре белыми буквами вытеснено «Плас-Вандом, Париж» – это солидно, «Садись! – приказывает мне комиссар

.

– То есть садитесь»

.

Видно, префект наказал ему, чтобы все было без сучка, без задоринки

.

Я сел

.

И тут Плас-Вандом меня как обухом по голове огрел: я, говорит, ограбил его лавку

.

Комиссар спросил, узнаю ли я футляр

.

Еще бы не узнать – они его нашли у меня в кармане, когда обыскивали в кафе, я ведь не такой чурбан, чтобы дарить невесте кольцо, едва успели сесть за стол

.

Но я за него заплатил, выложил восемь с лишним тысяч, честь по чести! А Плас-Вандом уперся: цена верная, но кольцо я у него, видите ли, украл

.

Комиссар спросил, есть ли у меня чек

.

Я пожал плечами – не стану же я дарить кольцо, завернутое в чек, что я, приличий не знаю! Он предупредил, что все, что я скажу, может быть использовано против меня, и я сначала чуть не засмеялся – вот и будь после этого честным!

– а потом чуть не заплакал, когда вспомнил, что чек-то я и не спросил, забыл – не так часто что-нибудь покупаю

.

– Спросите, – говорю, – у Плас-Вандома, чек у него

.

Хотя сам понимал: сказать такое – все равно что ничего не сказать

.

Плас-Вандом вздохнул, покачал головой и воздел глаза к потолку

.

Тут я вскочил и чуть ему не врезал, но меня удержали и усадили, разорвав попутно фирменный рукав, так что больше уж я не рыпался, спросил только, когда вернется из отпуска Пиньоль, да и это было не очень удачно, они только обозлились на меня, снова засунули в обезьянник, и там, в компании торчков, я разрыдался как девочка, потому что такая несправедливость случалась со мной первый раз в жизни

.

Потом я подумал про атлас: он остался у меня в фургончике, который даже не закрывается;

если у меня его украдут, это будет еще хуже, чем потеря Лилы;

ее я любил просто так, потому что мы вместе выросли, атлас же – бескорыстный подарок человека, который делился со мной знаниями, а это самое главное на свете, это мои корни, моя связь с миром, и вот теперь у меня все отнимут, а галстук отнимать не стали, чтоб я сам убедился, какой я трус: вешаться не пожелал, зачем-то еще хотел жить

.

День прошел, как будто перелистнулась страничка, притом пустая страничка

.

Обо мне все забыли, все, что у меня было, подошло к концу – хотя и была-то самая малость

.

Впрочем, жаловаться не на что: девятнадцать лет прожил и никому ничего плохого не сделал, не считая Плас-Вандома, которому свернул-таки шею, представив, что вилка – это его голова

.

Поэтому варево, которое мне принесли, пришлось есть пальцами, так я отметил свою помолвку, ну и ладно, пусть себе Лила станет шлюхой, пусть продается по пять франков за кило живого веса, я так любил ее, так долго и так сильно, любил только ее одну, жизнь была так прекрасна, когда мы с Лилой купались в море в Ньолоне, и лучше бы старый Вазиль оставил меня гореть в моем «аметисте» на фриунском повороте

.

Наступила ночь, весь обезьянник дружно храпел, а я не мог глаз сомкнуть, перебирал в уме все, что случилось, что было и чего не было – лишь бы не думать об атласе и совсем не упасть духом

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец На другой день меня перевели в одиночную камеру

.

Явился какой-то тип в темном ко стюме, попросил меня встать, повернуться, улыбнуться

.

Потом облегченно вздохнул и сказал комиссару:

– Ну вот, этот подойдет!

Комиссар сказал мне «спасибо», и они вышли из камеры

.

От нечего делать я подумал о Мамаду М’Ба, герое эфиопской легенды, и стал представлять, как меня поведут продавать на рынок рабов, но у меня ничего не вышло

.

Перед глазами стоял Ражко, его улыбка, его гитара, его проворные пальцы

.

Он научил меня моему ремеслу, Лила наверняка была бы с ним счастлива, а он умер ни за что ни про что

.

Я мысленно просил у него прощения

.

Наконец появился Пиньоль, вышел из отпуска

.

Я думал, он меня отпустит, но не тут-то было, я сразу это понял по его кислой физиономии

.

Он сказал, что дело не во мне лично, я должен понять

.

Я сказал, что все понимаю, кроме подлости Плас-Вандома

.

А он сказал, что Плас-Вандом – это только деталь

.

Вот как? Что ж, я согласился, главное – мой атлас

.

И попросил его сходить ко мне, а он говорит: незачем, его коллеги уже ходили, собирались сделать обыск, а там ничего нет

.

– Совсем ничего?

Он положил руку мне на плечо

.

У меня уже кто-то «побывал», и по тому, как он произ нес это «побывал», мне все стало ясно

.

.

.

Значит, остался только фургончик, пустой каркас

.

Специально спрашивать про атлас я не стал – зачем лишний раз расстраиваться

.

У нас, как у зверей: пока ты со всеми, тебе помогают, но если ты ранен – тебя прикончат в интересах стаи

.

Ничего не попишешь

.

Пиньоль добавил еще, что документы у меня хуже некуда

.

Такая грубая фальшивка – прямое издевательство

.

Я ничего не ответил, ведь получал-то я их у Плас-Вандома, скажешь – еще хуже будет, что я докажу без чека! Ювелир работал на два фронта, это все знали, и краденым приторговывал, и в полицию стучал

.

У него небось была рука в префектуре, куда мне с ним тягаться!

– Тебя отправят домой, Азиз

.

Я поблагодарил, но отказался: никакого «дома» у меня больше не было, Лилу я потерял, так что пусть лучше судят

.

– Да нет, Азиз

.

«Домой» – значит на родину

.

– На какую родину?

– В Марокко

.

Сначала я ничего не понял, но потом сообразил: действительно, в паспорте я значился марокканцем, а мог бы с таким же успехом оказаться тунисцем, алжирцем или сирийцем, было бы правдоподобно, а кто я на самом деле – никто не знает

.

– Понимаешь, им нужен пример

.

И они обязаны выслать тебя на родину

.

Ну, это уж извините! Послужить примером я готов, но хватит того, что всю жизнь я считался иностранцем в своей стране, ехать в чужую, где меня будут считать своим, я не собирался

.

И так уже хлебнул лиха с цыганами

.

Я, Азиз из «ситроена-аметиста», такой же марселец, как ты, какого черта, Пиньоль! Это же видно и слышно!

Но я и сам понимал, что мне нечего возразить: даже физиономия говорила не в мою пользу, все, ну все против меня! Чтобы не расплакаться перед Пиньолем, я попросил его поблагодарить префекта от моего имени

.

– Это приказ сверху, Азиз

.

Правительство приняло меры против нелегальных переселенцев

.

Вернее

.

.

.

в их защиту

.

Это совместная акция комиссии по правам человека и ОММ, отдела международных миграций

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец И Пиньоль объяснил мне в общих чертах, что для искоренения фашизма во Франции необходимо выслать всех эмигрантов в их страны

.

Я выслушал молча, но мне показалось странным, что ради искоренения идеи ее применяют на практике

.

Пиньоль добавил, что я улетаю завтра утром из Мариньяна и что специальный служащий, так называемый гумани тарный атташе, будет сопровождать меня в Марокко;

его задача – все проконтролировать, помочь мне освоиться, найти работу, жилье и, как говорилось в инструкции, «привезти во Францию добрые вести о ее возвращенных на родину друзьях»

.

Этот атташе, по словам Пиньоля, уже должен был быть здесь, но опоздал на поезд и приедет следующим

.

Неплохое начало, съязвил я

.

Просто хорохорился перед Пиньолем, де скать, ко всему надо относиться с юмором

.

На самом деле я был страшно расстроен

.

Пиньоль тоже

.

Тут его кто-то позвал, и он бессильно развел руками, запер меня в моей клетке и по шел обедать

.

Мне тоже принесли миску и вчерашнюю вилку, которой я свернул шею вместо Плас-Вандома, так что пришлось опять есть руками, и еда была та же самая, как будто время застыло

.

Зато завтра я лечу на самолете, и я стал ждать

.

Около пяти снова пришел Пиньоль

.

Он избегал смотреть мне в глаза, но я за это время успел подумать и успокоиться

.

– Приехал твой атташе, – уныло пробормотал Пиньоль

.

Я продолжал себе сидеть, скрестив ноги, с самым беспечным видом

.

– Ну и что, передали ему мои документы?

– Да

.

– Отлично, он, значит, заметил, что они фальшивые?

– Нет

.

Я перестал разглядывать ногти

.

– Он заметил только, что у тебя просрочен вид на жительство

.

Пиньоль уселся на койку со мной рядом, опустил голову и свесил руки между колен

.

Меня снова охватила тревога

.

– Но вы ему сказали, что паспорт липовый?

Он ответил не сразу

.

Вытащил изо рта жвачку и стал скатывать пальцами

.

Только когда скатал гладкий шарик, изрек, что так или иначе, хочу я или нет, но положение у меня незаконное

.

Я возмутился:

– Да я нахожусь в нем с самого рождения!

Он скорчил гримасу, чтобы я заткнулся:

– Пойми, Азиз, вот уже три дня, как эти молодчики не дают жизни всему полицейскому управлению

.

Подавай им нелегально проживающих! Вынь да положь! Прямо взбесились! Пе ретрясли весь спецприемник, а того не могут в толк взять, что парни, которые попадаются без документов, ни за что не скажут, откуда они, чтобы их некуда было выгонять;

все наши вопли им пофигу, отсидят неделю – и их отпустят, таков закон

.

– А я почему не имею права отсидеть неделю?

– До тебя единственный, кого они нашли для выдворения, был негр из Басс-Терра

.

Уже и билет ему взяли

.

Забыли на минуточку, что Гваделупа – французская территория

.

Представ ляешь?

Представить не трудно, но это их проблемы

.

Я-то марселец, у меня и душа, и акцент коренного марсельца, в любом случае сомнение должно истолковываться в мою пользу, и если уж меня куда-то выдворять, то не дальше фриунского поворота

.

Моя родина – департамент Буш-дю-Рон, квартал Валлон-Флери, моя команда – «Марсель-Олимп»

.

Басс-Терр – порт в Атлантическом океане, столица Гваделупы

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Пиньоль испустил глубокий вздох, сводивший на нет все мои аргументы:

– Ты, Азиз, первый иностранец, задержанный с паспортом, в котором указано, из какой ты страны

.

– А если я скажу, что это неправда?

– Ну и что это тебе даст? Отсидишь два года в «Бометте» за поддельные документы и кражу кольца

.

Тебе что, так важно считаться французом?

И он поднял на меня глаза, в которых я в последний раз увидел дружеское участие

.

Он явно был уверен, что мне улыбнулась удача

.

Здесь меня ничто не удерживает, будущего у меня здесь никакого, оставаться бессмысленно

.

А там я начну новую жизнь с помощью квалифицированного специалиста

.

Пиньоль крепко сжал мое колено и сказал:

– Мне будет тебя не хватать

.

Для него я уже уехал

.

Ужас, до чего быстро люди ко всему привыкают

.

Пиньоль встал и не оборачиваясь вышел

.

Шарик из резинки упал на пол и покатился мне под ноги

.

Где-то рядом стучала пишущая машинка

.

Чуть погодя мне принесли расческу, чтобы я привел себя в порядок для, как они сказали, «предварительного собеседования»

.

Расческа была такая грязная, что я причесался пальцами, да и какое это имело значение

.

Наконец я предстал перед долгожданным гуманитарным атташе

.

Это был блондин лет тридцати пяти, бледный, с впалыми щеками и воспаленными красными глазами, не то чтобы урод, но какой-то недоделанный;

поджатый рот выдавал в нем человека, считающего себя оби женным судьбой

.

На нем был слишком теплый для здешней погоды серый костюм, похоронный галстук и белая в зеленую полоску рубашка

.

Он сунул мне руку не глядя и представился:

– Жан-Пьер Шнейдер

.

В ответ я только поздоровался – мое имя было указано в паспорте, а паспорт лежал прямо перед ним

.

Он предложил мне сесть, правда, стула в комнате не было, но это его не смутило

.

На столе была разложена карта Марокко, ее-то он и разглядывал

.

– Где именно вы родились? – спросил атташе с таким видом, будто страшно торопился, хотя наш самолет отлетал только завтра

.

Я заглянул в паспорт и прочитал вверх ногами название города, который Плас-Вандому заблагорассудилось сделать местом моего рождения:

– В Иргизе

.

– Знаю, – говорит он, – это я и сам прочитал, только не могу найти

.

Где это?

Тут я заметил, что на карте лежит лупа, и понял, почему у него красные глаза

.

Он изучил все названия, но нужного не нашел

.

Я чуть не посоветовал ему обратиться к Плас Вандому, но никакого Плас-Вандома более не существовало, я вычеркнул его из памяти, осталась только сломанная вилка

.

Да и потом наверняка он этот «Иргиз» взял из головы, чтобы нельзя было проверить по метрическим книгам

.

Каждые десять секунд атташе смотрел на часы, как будто после нашего разговора у него было назначено свидание

.

И судя по тому, как он поддергивал плечи пиджака, я понял, что это свидание с женщиной

.

Сам помню это лихорадочное напряжение всех мускулов перед встречей с Лилой на платформе в Ньолоне, неизвестно же, в каком настроении она приедет: то ли будет ворчать и дуться, то ли смеяться без причины – вот и пытаешься хоть как-нибудь успокоиться

.

Атташе упрямо допытывался:

– Иргиз – это что: поселок, деревня?

Я подумал о женщине, которая где-то ждет его

.

Везет же! Даже если у них не все гладко – это было написано на его кислой физиономии, – все равно

.

Меня-то больше никто не ждал

.

– Так где же это, я вас спрашиваю?

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Я наугад ткнул в карту:

– Вот здесь

.

– В Атласе? – В голосе его прозвучал ужас

.

– Вы уверены?

– Еще бы! – оскорбился я

.

Смешно, но это вырвалось у меня само собой

.

Он произнес заветное слово «атлас», как будто прочитал его у меня в мозгу, для него оно имело совсем не тот смысл, а для меня стало той самой кувшинкой, которая затягивает на дно озера – так и меня засосало в его цветную карту

.

Много часов подряд я только о нем, о моем атласе «Легенды народов мира», и думал

.

Лила – конечно, ее я тоже потерял, но Лилу с таким же успехом будет обнимать в море под скалой кто-нибудь еще, а вот книжку мою загонят букинисту за двадцать франков, и никто никогда не будет относиться к ней так, как я

.

– В какой области Атласа? – спросил гуманитарный атташе, еще раз нервно глянув на часы

.

Его голос нарушил ход моих мыслей, и я ответил довольно резко: увидим на месте

.

Он не рассердился

.

А я только тут с удивлением сообразил, что как-никак, а он приставлен обслуживать меня

.

– Видите ли, – принялся объяснять свою настойчивость атташе, – моя задача вполне опре деленна и в то же время не совсем ясна для меня

.

Я должен препроводить вас по месту первоначального жительства, помочь вам снова пустить корни в родную почву, оказать со действие в устройстве на работу, походатайствовать перед местными властями

.

.

.

Но дело в том, что вообще-то я служу в пресс-центре Министерства иностранных дел и меня оторвали от моих обычных обязанностей и назначили на эту, только что учрежденную, должность

.

Я, можно сказать, еще только осваиваю ее, и мне очень жаль, если вам придется от этого страдать

.

– Мне тоже, – сказал я

.

Просто из вежливости

.

Я мало что понял из его объяснений, но почувствовал к нему симпатию: он вроде меня говорил одно, а думал о другом

.

У него был какой-то странный выговор, совершенно не вязавшийся с его официальным видом, – такой глухой, рубленый, согласные так и отскакивали, а гласные как будто зависали в горле

.

Позднее я узнал, что это лотарингский акцент, от которого, по его собственному мнению, он давно избавился

.

Я стоял перед ним, заложив руки за спину, и пытался представить его даму сердца, просто так, чтобы не думать о предательнице Лиле – даже не пришла навестить меня! Атташе спросил Пиньоля, можно ли от них позвонить в Париж

.

Пиньоль же ледяным тоном, какого я за ним и не знал, уведомил его, что в связи с ограниченным бюджетом вызывать абонентов за пределами департамента запрещено, но если господин атташе напишет заявку с обоснованием, поставит дату и подпись и назовет нужный номер, он, Пиньоль, может заказать разговор

.

Атташе пробормотал, что это не важно и не срочно, хотя глаза его говорили об обратном, а пальцы нервно барабанили по столу

.

Он судорожно вздохнул, как будто захлопнул дверь, и снова склонился над картой Марокко:

– Так, значит, Атлас, но какой? Высокий, Средний или Сахарский?

Я выбрал наобум или, может, из гордости:

– Высокий

.

– Но это же ни в какие ворота! – возмутился он, хлопнув ладонью по складке карты

.

– У меня билеты в Рабат, а это на другом конце страны!

– Это из-за макета, – сказал тип, который стоял рядом с ним

.

– Утром только один рейс – в Рабат, остальные слишком поздно, не успеешь дать в номер

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Сначала я не обратил внимания на этого рыжего в кепке, потому что он был с фотоаппа ратом

.

А я каждый раз, как захожу к Пиньолю, натыкаюсь на фотографов из «Провансаль» и «Меридиональ», двух главных марсельских газет

.

У них разные политические направления, но общий хозяин, и драка идет по большей части из-за снимков: кто первый успеет на место происшествия, на задержание преступников

.

Но этот рыжий был явно не местным, он говорил на парижский манер, как по телевизору

.

Я смотрел на него с любопытством, и атташе пред ставил мне его: Грег Тибодо из «Пари-матч»

.

Я этот журнал иногда листал в поликлинике, когда ждал очереди к зубному

.

– Ему поручено осветить этот сюжет, – со вздохом прибавил атташе

.

Ого, видно, мое дело приобретало размах, недаром легавые стали вдруг такими вежливыми

.

Толстый полицейский с усами даже предложил мне сигарету, и я, хоть не курю, взял ее и попускал дым, чтобы не нарушать теплую дружескую обстановку

.

– Какой сюжет? – спросил я

.

Прежде чем ответить, атташе сдвинул очки на темя, прижав ими свои светлые, слегка волнистые волосы, на секунду закрыл лицо ладонями, а потом набрал побольше воздуха и выпалил единым духом:

– Франция считает своим долгом защищать права переселенцев, но, разумеется, только работающих и проживающих на законных основаниях, в отношении же остальных вроде вас решено отказаться от таких недостойных демократического государства мер, как применение грубой силы и высылка за пределы страны

.

Я говорю все это, чтобы внести полную ясность, вы меня понимаете?

– Конечно, – кивнул я

.

– Так вот, не вдаваясь в детали, скажу, что правительство установило порядок действий, не только не ущемляющий ничье достоинство, но и нацеленный на положительные результа ты, поскольку цель его – не выгнать вас с территории нашей страны, куда мы рады будем вас пригласить, если в том будет надобность, а приложить все силы, чтобы помочь вам убедить ся, что в настоящее время вы нужны вашей стране, ибо единственное средство остановить эмиграцию из стран Магриба – это обеспечить вам будущее на родине, проводя в жизнь политику стимулирования не только в экономическом, но и в общегуманитарном плане, и

.

.

.

Он осекся на полуслове, как будто в нем что-то сломалось

.

Отвернулся, проглотил слюну, шумно вздохнул и первый раз посмотрел мне в глаза:

– И поскольку в субботу передача «Марсель, арабский город» собрала тридцать процентов телезрителей, именно отсюда решено начать акцию! – В голосе его был вызов, как будто это все я виноват

.

– Я даже не успел ознакомиться с вашим досье! Даже не знаю, какая у вас специальность!

– Автомагнитолы, – машинально сказал я

.

Минуту он смотрел на меня, стараясь подавить свой порыв, потом сделал извиняющийся жест в сторону карты Марокко и наконец выдал длинную тираду: что-то про точное прибо ростроение, аудиовизуальную технику и новые предприятия «Рено» в районе Касабланки

.

Я важно кивал головой

.

Впечатление было такое, что он сдает мне экзамен

.

– И вы хотели бы совершенствоваться в этой узкой области техники или получить дру гую профессию, более соответствующую вашим возможностям? Если так, говорите смело: я уполномочен Министерством иностранных дел ходатайствовать о вас перед вашим правитель ством, чтобы облегчить все формальности

.

– Свет готов, – вмешался фотограф

.

– Угу, – отозвался атташе и нехотя встал из-за стола, подошел ко мне и положил мне руку на плечо

.

Но тут же убрал – видно, счел, что это уж слишком, и просто остался стоять Дидье ван Ковелер Путь в один конец рядом, заложив руки за спину, с застывшей улыбкой на лице

.

Фотограф велел мне смотреть не на атташе, а в объектив и тоже улыбаться

.

– Но не во весь же рот!

Я притушил улыбку

.

– Нет, улыбайся, улыбайся, только чуть-чуть и, если можешь, как бы удивленно

.

Пожалуйста – я принял удивленный вид

.

– Теперь поменьше удивления, побольше улыбки

.

Посердечнее! Но все же с легким беспо койством

.

Здорово! Замри! Вот так в самый раз – нет, зубы убери, так

.

.

.

Да-да, руку оставь, так естественнее

.

.

.

хорошо

.

.

.

И карту, карту

.

.

.

о’кей, месье, отлично, берете каргу и показы ваете ему какое-то место, а ты смотришь, что-то говоришь в ответ, классно, гениально! О’кей!

Теперь еще разок на черно-белую, и все!

Фотограф трещал без умолку, прыгал вокруг нас

.

Все это придавало происходящему неко торую торжественность

.

Я вспомнил свою помолвку, банкет и последние снимки – наверное, получились грустноватыми

.

Наконец фотограф свернул свою технику, простился до завтра и ушел

.

Атташе сказал, что я могу перестать улыбаться, и прибавил с виноватыми нотками в голосе:

– Простите за все эти

.

.

.

издержки

.

.

.

но правительству важно сейчас

.

.

.

Понимаете? Мож но мне звать вас Ахмедом?

Я сказал «пожалуйста», мне уже было все равно, но вмешался Пиньоль, его так и трясло от негодования, и резко возразил, что меня зовут Азиз

.

Атташе извинился за рассеянность:

«Не понимаю, что со мной такое!» Я-то понимал, но мы были еще недостаточно знакомы, чтобы я мог спросить, как зовут женщину, которой заняты его мысли, и какая она из себя, – а жаль, меня бы это поддержало

.

Не знаю почему, но этот парень мне нравился

.

Может, под настроение пришлось

.

И потом, он был нездешний

.

Прощаться со мной за руку он не стал, видно, решил, что хватит одного рукопожатия, зато произнес на неизвестном мне языке – должно быть, на моем родном – какое-то слово, наверное, «до свидания»

.

Он вышел и закрыл дверь без особой поспешности, но я чувствовал, что он сильно запоздал, и желал, чтобы та женщина дождалась его звонка и все у них уладилось к завтрашнему дню, к нашему отлету

.

– Какая мерзость! – прорычал Пиньоль, провожая меня в камеру

.

– Что? – спросил я

.

– Да все! Эта

.

.

.

комедия, эти снимки – все мерзко! По-твоему, нет?

Я сказал, что, по-моему, нет

.

По-моему, мерзость – история с кольцом

.

Все остальное вполне сносно

.

– Но ты же не собираешься играть в эту дурацкую игру, Азиз? – Я не мог понять, почему он вдруг за какой-то час изменил мнение

.

Сам же советовал мне уезжать, вот я уезжаю – так в чем дело?

– Этот тип – полный кретин, ты что, не видишь? И ты хочешь, чтобы он нашел тебе в Марокко работу? Да он явился, чтобы покрасоваться перед фотоаппаратом, и все, он же полное ничтожество!

Интересное дело: я прекрасно понимал, что Пиньоль прав, и в то же время мне хотелось защитить моего атташе

.

Нас уже что-то связывало, меня и его, а Пиньоль здесь был ни при чем, может, от ревности он и бесился

.

– А мне он нравится

.

Мы с ним вполне поладили

.

– Да черт возьми, воспротивься хоть раз в жизни! Сделай что-нибудь!

Странно слышать, чтобы полицейский, пусть даже мой приятель, призывал воспротивиться закону, причем стоя по ту сторону решетки, которую сам же только что за мной закрыл

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец – Знаешь, почему они решили вывозить именно тебя? Неужели все еще не понял? Из-за твоей смазливой физиономии, потому что ты фотогеничный, ясно? Фо-то-ге-ничный!

Я не понимал, что его так злит

.

Это ведь скорее лестно для меня

.

– Перестань, Азиз! Да меня тошнит от всего этого! Не знают, что сделать с безработи цей, как задобрить общественное мнение, вот и придумали: взять одного араба и с помпой отправить его на родину, да при том еще вроде бы случайно этот араб больше смахивает на корсиканца, так что расизм не так бросается в глаза! Но если ты и сам доволен

.

.

.

Сходство с корсиканцем нисколько не задело бы мою «арабскую» гордость, но, по-моему, его нет и в помине;

однако я промолчал – Пиньоль по матери корсиканец, и в его устах это было чем-то почетным

.

– Ничего я не доволен, – сказал я, – просто мне плевать

.

– Плевать? Это же сплошное лицемерие, вранье, кто-то делает себе рекламу, а ты отдува ешься – и тебе плевать?

Я смиренно пожал плечами

.

Пиньоль стал кричать, что я тряпка, но быстро выдохся – уж очень это напоминало споры и ссоры на футбольном поле в школьном дворе, когда мы оба были сопливыми пацанами и играли сначала за первый, второй и, наконец, за шестой «Б» класс – от года к году менялись только надписи на тетрадках

.

.

.

Все это в прошлом, и теперь уже окончательно, потому что на другой день я улетал

.

– Ты классный парень, Азиз

.

– Ты тоже

.

– Мне жаль, что ты уезжаешь

.

– Мне тоже

.

На самом деле, может, уже и не очень

.

Пиньоль потупился, повернул ключ и протянул мне через решетку пакетик жевательной резинки

.

Но я не взял, только улыбнулся и помотал головой

.

Старый друг – это хорошо

.

С ним не так больно расставаться, как с любимой жен щиной

.

Всегда есть надежда, что вы останетесь друзьями и новая дружба не сотрет в памяти старую

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Совсем под вечер все-таки явилась Лила вместе со своим братом Матео – я как увидел его, мне все стало ясно

.

Лила стояла, опустив глаза, а говорил один Матео

.

Он сообщил мне, что я дохлый пес с обочины – это у них такая манера ругаться, – что подарить цыганке краденое кольцо – неслыханный позор, что я оскорбил Святых Марий и что он всегда говорил, что я двуличный араб, поганый гаджо без чести и совести

.

А Лилу он привел только затем, чтобы она как следует поняла свою ошибку

.

Ей, как он сказал, повезло, что меня посадили, меньше срама будет, чем если бы я мозолил всем глаза, и пусть это будет ей хорошим уроком на будущее

.

Я слушал его, а про себя думал, что они с Плас-Вандомом недурно на мне нажились: один оставит себе в возмещение ущерба дюжину лазерных плейеров и сорок штук кассет, которые я ему дал, а другой снова продаст мое кольцо, да к тому же полиция будет им благодарна за то, что они поставили ей такой фотогеничный экземпляр

.

Лила вышла вслед за братцем, так и не открыв рта

.

Понятно, что он ей запретил, но могла бы хоть взглядом со мной попрощаться, как-никак мы не один день знали друг друга

.

Сердце мое было разбито вдребезги

.

Поскорее бы уехать подальше;

ради Бога, пусть возвращают меня туда, где я никогда не был, лишь бы началось что-то новое;

а с Валлон-Флери и цыганами покончено раз и навсегда

.

Мне даже не терпелось увидеться с моим нервным атташе, он по крайней мере ничего против меня не имел и не сам меня выбирал

.

Мы с ним оба были жертвами, нас обоих посылали куда-то к черту на рога, и, если на этой неделе будет нехватка войн, убийств или скандалов с принцессами, нас поместят на обложке «Матч», но мне от этого ни холодно ни жарко, все равно некому вырезать и хранить мою рожу

.

Матрас уже не так сильно вонял – то ли я привык, то ли мысленно был уже не здесь, – я быстро заснул, и мне приснилось, что самолет снижается над картинкой из моего атласа, и чем ниже он опускается, тем больше картинка похожа на реальность, садится же он на самую настоящую землю, а строчки легенд превращаются в длинные бараки аэропорта

.

И я говорю гуманитарному атташе: «Добро пожаловать в мою страну!» А он улыбается и кивает головой

.

Во сне он выглядел не таким нервным

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец В девять часов утра мне принесли кофе с гренками, а потом отвезли в аэропорт

.

Гумани тарный атташе расхаживал взад-вперед у входа, по отгороженному барьерами пространству

.

Полицейские отгоняли от него зевак

.

Не успел я вылезти из машины, как он вцепился в меня и куда-то потянул – скорей, скорей! Уже на ходу спросил, где мои вещи

.

Я ответил, что все мое имущество растащили

.

Тогда он посоветовал мне зайти в магазин «Родье» и обновить гар дероб, Я поблагодарил за внимание, но пояснил, что у меня ни гроша

.

Оказалось, однако, что все расходы берет на себя министерство, поэтому он дал мне три тысячи франков казенных денег и велел купить одежку на каждый день да поживее, потому что возникли некоторые осложнения – я уже догадывался, что с ним они будут возникать постоянно

.

В примерочной я без малейшего сожаления снял свой белый костюм – он навевал непри ятные воспоминания, да к тому же изрядно запачкался в камере – и переоделся в новенький серенький костюмчик из чистого хлопка, подобрал к нему полосатую рубашку и галстук в тон

.

Атташе ждал меня у стеклянных дверей магазина, с ним рядом стоял еще какой-то тип в светло-бежевом костюме, по виду – важная шишка

.

Представитель префекта, сказал мой атташе

.

По тому, как они на меня посмотрели, я понял, что мой прикид чересчур шикарный, не годится для фотографий, но я же хотел, чтобы им было за меня не стыдно

.

Ну да ничего:

«бежевый» сказал, что снимать не будут, из-за непредвиденных обстоятельств

.

И правда, в зале почему-то пахло рыбой, но поскольку я летел самолетом первый раз, то старался не выказывать удивления

.

– Достали с этим портом! – прошипел представитель префекта

.

– Мне надо позвонить, – сказал на это атташе

.

– Я быстро, на минутку

.

Он попросил чиновника покараулить меня и побежал к автоматам

.

Между тем полицейские ставили ограждения, чтобы отделить пассажиров от пикетчиков, которых становилось все больше

.

– Ма-ринь-ян с на-ми! – скандировали рабочие рыбоконсервных заводов

.

Они размахивали транспарантами и выливали на пол бидоны буйябеса

.

– Южный порт будет жить! – ревел мегафон

.

:

– Подходящее вы выбрали времечко! – желчно заметил «бежевый»

.

Я ответил, что ничего не выбирал, и спросил, летают ли самолеты

.

– Летают, летают! – раздраженно огрызнулся он и повернулся ко мне спиной

.

В толпе появились телекамеры, которые полиция тут же огородила своими барьерчиками, я углядел там же фоторепортеров из «Провансаль» и «Меридиональ», они отпихивали друг друга локтями, общелкивая одну и ту же мишень: лидера докеров, который вырывал мик рофон у девушки из справочного бюро

.

А рыжий фотограф из «Матч» улегся животом на регистрационную стойку и целился телеобъективом в полицейских с опущенным прозрачным забралом перед витринами магазинов, срочно прикрытыми железными шторками

.

Я понял, что больше не котируюсь, репортаж о том, как меня заботливо вышвыривают вон, будет заме щен материалом о разбушевавшихся докерах, которые захватили аэровокзал в знак протеста против закрытия морского порта

.

Они были еще фотогеничнее, чем я

.

– Не работают, – сказал Жан-Пьер Шнейдер, снова подхватывая меня под руку

.

– Там дальше будут еще, попробую оттуда

.

Мы пошли к паспортному контролю

.

Со всех сторон орали мегафоны: «Пока есть порт, Марсель, ты горд!» Рабочие судоверфей пели хором гимн Южного порта, наступая сомкнуты ми рядами под развернутыми транспарантами на шеренгу блюстителей порядка, а те ждали, пока уберутся журналисты

.

В зале для отлетающих пассажиров было спокойнее

.

Я сел на металлическую скамейку, а Дидье ван Ковелер Путь в один конец атташе снова побежал звонить

.

Песня докеров засела у меня в голове и продолжала звучать, как будто мысленно я был солидарен с ними: не отдадим наш порт! В то же время я не обольщался и прекрасно понимал: даже если порт спасут, для меня он больше не будет «нашим»

.

Порой боль настигает, когда не ждешь

.

Я не плакал, оттого что потерял Лилу, а теперь вдруг защипало глаза, как только я вспомнил старые доки, застывшие портовые краны на фоне заката и стаи чаек над рейдом

.

Как знать, может, по ту сторону моря и чаек-то не будет?

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Нас стали запускать порциями, в порядке посадочных номеров, в длинный коленчатый коридор, который вел на взлетное поле

.

Атташе так и не удалось дозвониться, и он шел, нервно помахивая чемоданчиком, я точно так же помахивал сумкой фирмы «Родье», в которую все-таки запаковал свой белый костюм – пусть лучше останется горькое воспоминание, чем никакого

.

Я надеялся напоследок набрать полные легкие марсельского воздуха, пахнущего горячим маслом, лавандой, чуть отдающего тухлыми яйцами – ими тянет с Берского озера, – но мы так и не вышли на летное поле, коридор впритык подходил к самолету

.

Может, это и к лучшему, зачем растягивать прощание! Уезжать так уезжать, нечего оглядываться

.

И я переключил внимание на аэробус, тут все для меня было ново и интересно, хотя залезать пришлось почти как в полицейский фургон

.

«Ваш номер, проходите в салон, вот ваше место, курить запрещается»

.

Стюардессы были старые, никаких тебе стройных ножек

.

Я был зажат в тесном пространстве: перед носом – спинка переднего сиденья, сзади – чужие коленки, упирающиеся в мое кресло

.

Это меня слегка разочаровало: в фильмах, например в «Эмманюэле», самолеты совсем не такие

.

Хотя, конечно, и полет у меня не развлекательный

.

Едва усевшись, атташе вскочил, переступил через меня и сказал, что еще разок сбегает позвонить и сейчас вернется

.

Хорошо бы, потому что я как-то плохо себе представлял, что буду делать на родине без него

.

Чтобы отогнать эти мысли, я, пока его не было, поигрывал откидным столиком

.

Но тут подошла стюардесса, велела мне перестать и поднять спинку кресла на время взлета

.

На это кто-то с другого конца салона громко возразил, что она перепутала самолет – в этом кресла не откидываются, и вообще ему надоело это безобразие, вечно опоздания и никаких объяснений

.

Стюардесса в ответ потребовала, чтобы он не курил, а он ей посоветовал заткнуться, и другие пассажиры были за него, а она им сообщила, что она на работе – на работе, господа! – а они ей – что зато они на отдыхе и не желают, чтобы с ними обращались как с быдлом

.

Я подумал про себя, что летать самолетами «Эр Франс» не так уж и комфортно

.

Атташе вернулся еще более возбужденный и расстроенный, чем прежде

.

Наверное, дозво нился

.

С несчастным видом он сел на свое место и понурился, сжав зубы, потом вскинул голову и злобно велел мне смотреть в иллюминатор, потому что там интереснее

.

Из добрых чувств к нему я так и сделал, недоумевая, однако, чего ради он вдруг на меня напустился

.

Он же достал какую-то электронную игрушку, должно быть, она заменяла ему записную книжку, и, чтобы забыть о моем присутствии, углубился в изучение своего расписания день за днем в обратном порядке, на месяцы назад

.

Я мысленно торопил самолет, мне казалось, что моему спутнику будет полезно на некоторое время потерять почву под ногами

.

Однако, когда мы наконец взлетели, мне стало жутко, хоть я не подал виду

.

Я, конеч но, понимал: пилот знает свое дело, но отрываться от земли – как-то все же

.

.

.

а впрочем, инш’Алла! Восклицание вырвалось у меня само собой, словно сработал какой-то рефлекс, и на губах остался странный привкус

.

Вот что значит перемена климата

.

Я стал внимательно изучать инструкцию на случай аварии, лишь бы не смотреть на па нораму Марселя с птичьего полета

.

Мне совсем не нужно было этой картинки на прощание

.

Гораздо больше подходила к моему душевному состоянию акция в зале аэропорта;

она пре красно отражала все, что я испытывал: предательство и равнодушие окружающих, отказ от иллюзий и протест

.

Начнется или нет для меня новая жизнь, но со старой покончено – и то слава Богу!

Когда прозвучал музыкальный сигнал и погасли надписи, призывающие застегнуть рем ни, снова появилась стюардесса, придерживая за веревочку накинутый на шею спущенный Дидье ван Ковелер Путь в один конец спасательный круг

.

Жан-Пьер Шнейдер откинул столик

.

Я не решился сказать ему, что это запрещено и что стюардесса будет ругаться

.

В конце концов, гуманитарный атташе фигура поважнее, чем какая-то стюардесса

.

Он раскрыл мое досье и молча углубился в него

.

А я, чтобы не мешать ему, закрыл глаза, как будто сплю

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Когда я проснулся, мы летели в облаках, голос пилота объявил, что в Рабате ясно

.

Я взглянул на атташе: он покончил с моим досье и теперь крупным, решительным почерком писал письмо

.

Начиналось оно с обращения «Клементина»

.

Имя необыкновенно красивое, но я оставил это замечание при себе – нехорошо соваться в чужие дела

.

Однако, поскольку он писал и зачеркивал, я позволил себе полюбопытствовать

.

Все равно он это выкинет, так что ничего страшного

.

Прочел я следующее:

«Клементина, я знаю, что ты (дальше зачеркнуто) и все же что-то во мне (опять зачеркнуто) и твой голос (зачеркнуто) оставь мне возможность (зачеркнуто) сказать тебе (зачеркнуто)»

.

Атташе поймал мой взгляд и быстро спрятал листок:

– Ну-ну, не стесняйтесь!

– Извините, – сказал я

.

– Я не читал, а просто смотрел

.

– Смотрите лучше в окно!

Я уткнулся в иллюминатор и стал созерцать небо, но по звуку определил, что он рвет ли сток и поднимает столик

.

Гладя на облака, я пытался представить лицо этой его Клементины

.

– Простите, Азиз, – сказал атташе

.

– Я сорвался

.

Я промолчал, а он чуть погодя прибавил:

– Я развожусь с женой

.

Неприятно говорить об этом

.

Ладно, не важно, сказал я, то есть, конечно, очень важно, но я понимаю, это дело личное

.

В утешение ему я хотел было рассказать про свою неудавшуюся помолвку, но не стал: он из другой среды, и наверняка его проблемы не имели с моими ничего общего

.

– Ее зовут Клементина, – со вздохом сказал атташе

.

Я изобразил удивление и восхитился: красивое имя, и ведь есть такие фрукты, клементины, они как раз растут в Марокко

.

В этом я был не совсем уверен, но надо же было что-нибудь сказать

.

Он вдруг ударил кулаком по подлокотнику между нашими сиденьями, да так сильно, что из него выскочила пепельница и выплюнула мне на колени окурок

.

Как раз в это время мимо проходила сердитая стюардесса, я пояснил ей, что не курю: это просто из пепельницы вылетело

.

– Не понимаю, просто не понимаю, что произошло и как вообще такое могло случиться! – Бедный атташе воздел руки, вопрошая переднее кресло

.

Должно быть, он имел в виду свои отношения с Клементиной

.

А я подумал, что все проис ходит само собой и ничего нельзя поделать

.

Вот, например, я позавчера радостно садился за стол, накрытый по случаю моего обручения, а сегодня, неповинно уличенный, наглядно вы дворенный, лечу на фальшивую родину в сопровождении человека, не понимающего, почему его разлюбила жена

.

Нас свел друг с другом случай, однако мы были так похожи

.

Что-то в этом проглядывало утешительное

.

Сидящая в ряду напротив пассажирка обнажила левую грудь, готовясь накормить младен ца, и я остро ощутил тоску по Лиле

.

Лила была самой красивой девушкой из всех, кого я знал, не важно, что знал я только ее

.

Я явственно ощутил под ладонями ее грудь, словно мы опять обнимаемся в воде, у скалы, и мои руки скользят под ее купальник

.

Я быстро открыл глаза, чтобы прогнать это видение

.

Кормящая мать была хрупкой блондинкой, примерно такой должна быть Клементина, рядом сидел ее муж, араб

.

Он улыбнулся мне – наверное, решил, что у нас с ним есть что-то общее: мой Жан-Пьер Шнейдер такой же белокурый, как его красотка

.

– У вас есть дети, господин атташе?

Он дернул плечом

.

По выражению его глаз и выпяченной губе я понял, что вид младенца Дидье ван Ковелер Путь в один конец смущает его так же, как меня

.

Он достал сигарету, сосредоточенно оглядел ее и яростно затолкал назад в пачку

.

После чего резко повернулся ко мне и взорвался:

– Они что, думали, я закачу скандал, буду мешать им встречаться? Только не говорите, что они испугались! А я поступил просто: как только она сказала, что у нее кто-то есть, взял и ушел из дому! Собрал чемодан, взял свои бумаги и уехал в гостиницу

.

Вот и все! Что еще я мог сделать?

– Не знаю, – сокрушенно отозвался я

.

– Ну да, я должен был бороться, ответить ударом на удар, нанять сыщика, вооружиться компрометирующими фотографиями, первым подать на развод, швырнуть Лупиаку в лицо заявление об уходе? Так?

Я ответил, что в жизни бывает всяко: иногда не успеваешь сообразить, что надо сделать, и потом есть ведь гордость

.

– Лупиак – это ее любовник

.

Замдиректора пресс-службы министерства

.

Это он отослал меня в командировку, чтобы быть спокойным

.

Видите, я вам все рассказал

.

Я поблагодарил за доверие

.

Странно, до чего мы были похожи и в одинаковом положении, с той только разницей, что он думал, будто мы направляемся в какое-то определенное место

.

– Меня все это бесит, – тоскливо закончил он

.

– Ну ладно

.

Он снова взял досье, на котором значилось мое имя, задом наперед, как в школе: Кемаль Азиз

.

И тут же мучительные воспоминания о теле Лилы вытеснились другими: я вспомнил школьные запахи – чернил, тетрадных обложек, – которые когда-то так любил

.

Атташе с наигранной бодростью – так, чтобы забыть о неприятностях, включают футбол по телевизору – произнес:

– Займемся-ка твоими делами, Азиз

.

Он выговаривал мое имя непривычно коротко, сухо, отрывисто

.

Цыгане произносили его нараспев: «Ази-и-из»

.

Марсель остался далеко позади

.

Интересно, как долго продержится у меня акцент?

– Извини, что пристал к тебе со своим нытьем

.

– Не за что извиняться, – сказал я, – наоборот

.

Мне было бы куда интереснее слушать его и воображать эту привыкшую к роскоши женщину, Клементину, теперь я видел ее совсем светлой, с короткой стрижкой – полная про тивоположность Лиле

.

Но представить себе весь их антураж я не мог – не хватало материала

.

– А где вы живете, господин атташе?

– Можешь говорить мне «ты», как принято у тебя на родине, меня это нисколько не шокирует

.

Зато меня шокировало, что он говорил мне «ты», но я промолчал

.

В те полгода, что я проучился в шестом классе, меня называли на «вы», и я с таким удовольствием вспоминал об этом! Однако очень скоро он снова перешел на «вы», так ему явно было удобнее

.

Но разрешил мне звать его не господином атташе, а господином Шнейдером или просто Жан-Пьером

.

А на мой вопрос ответил, что жил на бульваре Малерб, то есть там они жили с женой, но поскольку квартира принадлежит ей, то он оказался бездомным

.

– В какой-то степени мы с вами в одинаковом положении, Азиз

.

Тут он смолк, вероятно, обдумывая, в какой именно, я тоже молчал, чтобы не мешать его размышлениям

.

От этого человека пахло школой – приятный запах, напоминавший коллеж Эмиль-Оливье, где, что ни говори, моя жизнь надломилась в первый раз – когда пришлось бросить учебу

.

Теперь я как будто возвращался после каникул, длинных-длинных, в целых шесть лет

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Так прошла минута-другая

.

Потом он снова раскрыл мое досье, чтобы ознакомиться со всеми данными;

непонятно, зачем оно ему было нужно, раз я сам, живьем, сидел с ним рядом

.

Он вздохнул:

– Да, но, оставляя в стороне мои личные проблемы и некоторые, так сказать, аналогии

.

.

.

я не одобряю подобных методов

.

То есть я не спорю, любая гуманитарная миссия достойна ува жения, и я готов отнестись к ней серьезно, но эта поспешность

.

.

.

Во-первых, я долгое время занимался исключительно проблемой распространения французского языка и культуры во Вьетнаме, по заданию литературно-издательского отдела, – а потом еще удивляются, почему у нас, не примите на свой счет, постоянные провалы во внешней политике

.

Во-вторых, я пе реживаю душевный кризис, меня нельзя было никуда посылать, кроме того, безотносительно к моему состоянию – еще раз прошу прощения за то, что докучаю вам, – так вот, я все равно не могу устроить вас за два дня;

если бы даже не вмешался Лупиак, вы же видите: все делается с бухты-барахты;

всем командует пресса – ну, о вас я не говорю

.

.

.

Но мне даже не дали времени приготовиться

.

А я совсем не знаю Марокко

.

Как, и он тоже? Хорошенькое начало

.

– У вас есть фотография? – спросил я

.

– Какая фотография?

– Фото госпожи Шнейдер

.

А я вам покажу карточку Лилы

.

Это моя невеста, она меня бросила

.

Он вздернул бровь над очками, поколебался, но все-таки достал из бумажника маленькую, как для паспорта, фотографию, которая была засунута между кредитных карточек, и протянул мне ее, неохотно, как брезгливый человек дает попить из своей бутылки

.

Я взглянул и непри ятно поразился, но не выдавать же разочарование: Клементина оказалась довольно противной, с холодными глазами, поджатым ртом, тяжелым подбородком и, главное, чернявой

.

Нет, ему нужна была блондинка, и я еще разок взглянул на молодую женщину напротив, но с другим чувством: она уже не служила мне моделью для неведомой Клементины – смешное имечко, все равно что Банана или Апельсина

.

Блондинка перехватила мой взгляд

.

Я вежливо улыбнулся ей, она – мне, без всякой мысли, улыбка передалась ей рефлекторно, как зевота

.

Однако ее супруг счел, что довольно и этого, он забрал ребенка, чтобы подчеркнуть свои отцовские права, и велел жене спрятать грудь

.

То гда я вытащил из кармана засунутого в сумку мятого белого костюма карточку Лилы

.

Атташе сказал, что она тоже очень красивая, и вернул мне фотографию, а я порвал ее

.

Подчиняясь какому-то чувству солидарности, медленно и глядя атташе прямо в глаза

.

Он смотрел на меня неуверенно, потом со слабой дрожащей улыбкой разорвал надвое Клементину;

но я видел, что он сделал это только ради меня, потому что обе половинки аккуратно спрятал в карман

.

Затем сказал строго покровительственно, как бы подчеркивая, что мы переходим к муж ским делам:

– Ну, расскажите мне об Иргизе

.

Я повторил этот приказ вопросительным тоном, чтобы хоть немного оттянуть ответ, но в самом деле, хоть мне и было приятнее обсуждать его дела, летели-то мы все-таки по моим

.

И тут на меня накатило

.

Может, потому что в голове все время мельтешились обрывки вос поминаний о коллеже Эмиль-Оливье: болтающиеся двери, размалеванные стены, драки класс на класс, шприцы по углам и посреди всего этого господин Жироди, уже немолодой и словно отгородившийся почтенной старостью от безобразия, в котором он очутился, точно пришелец из другого мира, – но я вдруг так живо вспомнил свой полученный на прощание атлас, что заговорил не думая

.

Сначала слова шли медленно и как бы с натугой, но постепенно я обре тал уверенность

.

Это была легенда из двенадцатой главы о сероликих людях, которые жили Дидье ван Ковелер Путь в один конец в недоступной долине, куда нет дороги и не проникла цивилизация, на зеленом райском ост рове с пышной доисторической растительностью, отгороженном от мира голыми каменистыми горами

.

Только эти горы и представали глазам путешественников, о райской долине они и не подозревали, ибо жители ее из поколения в поколение свято хранили тайну

.

Да никто из них оттуда и не выходил, не считая стражей, которые сбивали с пути экспедиции, чтобы не дать им обнаружить нас

.

В общем, я позаимствовал сказание о Firdaws al m’fkoud, потерянном рае, который открыл Магомет на пути в Медину, только моя неведомая долина называлась Иргиз, и я был первым из сероликих, кто вышел за ее пределы и приехал в Марсель

.

Атташе слушал, и глаза его становились большими и круглыми как блюдца

.

– Но почему? – сиплым голосом спросил он, и я понял, что, будь он сероликим, он ни за что не покинул бы долину

.

Я уцепился за первое пришедшее в голову объяснение:

– В горах прокладывают дорогу, взрывают скалы, и долину может завалить, вот я и отправился искать помощь

.

Он даже не заметил стюардессу, которая предлагала ему апельсиновый сок

.

Та пожала плечами и пошла дальше

.

Я-то выпил бы с удовольствием, у меня пересохло в горле, но, может, сок давали только французским подданным, поскольку полет выполняла компания «Эр Франс»

.

Закончил я тоном оскорбленного достоинства:

– Мир не заботит судьба Иргиза

.

Ничего удивительного, ведь о нем никто не знает

.

Только поэтому он и остался прекраснейшим местом на свете, но теперь его надо спасать

.

– Почему же вы ничего не сказали тому репортеру из «Матч»? – воскликнул Жан-Пьер

.

Я ответил, что это тайна и что я и так уже рассказал слишком много

.

Легенда из атласа на этом заканчивалась

.

Сам не знаю, почему я выбрал эту, а не другую

.

Можно было подобрать что-нибудь более практичное

.

Правда, она была на редкость захватывающая – на физиономию моего атташе стоило посмотреть

.

– Так, значит

.

.

.

это туда я должен вас доставить?

В голосе его звучал ужас, смешанный с детским восторгом – мне это было приятно, потому что, когда мы с Лилой плескались в бухте, я, среди прочего, мечтал о том, как у нас – когда она овдовеет – будут дети и я буду рассказывать им свои любимые легенды, а они будут в них верить;

все лучше, чем то образование, которое получали у нас другие дети: с десяти лет учиться обчищать карманы прохожих

.

От жизни не спрячешься, она все равно покажет себя такой, как есть, но чем позже, тем лучше

.

– Постойте, постойте, – атташе судорожно оттянул узел галстука, – я что-то не понимаю

.

Почему вы отправились именно в Марсель? Вышли из вашей затерянной долины – и прямиком в Марсель?

Действительно, концы с концами сходились плохо

.

Но я тут же придумал: один из наших старейшин был знаком с профессором Марсельского университета господином Жироди, кото рый знал, как избежать катастрофы, и меня послали уговорить его приехать к нам с отрядом спасателей

.

– Но каким образом этот старейшина мог познакомиться с профессором, если он ни разу не выходил из долины? – спросил атташе

.

Он начинал раздражать меня

.

К легенде не придираются, се слушают, и все

.

Я упускал из виду, что для него это была подлинная история

.

Удивительно, как легко он мне поверил

.

Возможно, ставил себя на мое место и вообразить не мог, чтобы разумный человек, каким был он сам, зачем-то принялся сочинять небылицы, когда к нему специально приставили че ловека, который должен его устроить в определенном месте

.

Мне было выгодно использовать Дидье ван Ковелер Путь в один конец министерский престиж атташе, чтобы пробить себе дорогу, и совершенно не было смысла морочить ему голову

.

– Профессор прилетел на вертолете, – сказал я

.

– На вертолете?

– Да, господин Жироди исследовал горы с вертолета и потерпел аварию над нашей до линой

.

Мы вылечили его с помощью чудодейственных трав, и он нам сказал: «Я профессор Марсельского университета, специалист по загадкам природы, и если вам что-нибудь понадо бится, приходите ко мне, потому что я обязан вам жизнью»

.

А когда улетал, поклялся никому о нас не рассказывать

.

Я с удовольствием повысил статус господина Жироди, старого учителя географии, и пре вратил его в этакого Indiana Jones – он это вполне заслужил

.

– Но теперь-то, – вскинулся атташе, – теперь, наоборот, надо, чтобы весь мир узнал о су ществовании сероликих, чтобы люди встали на их защиту и долина была спасена! Понимаете?

Нет, это уму непостижимо! Ведь у нас под рукой был фотограф из «Матч», можно было взять его с собой, сделать сногсшибательный репортаж, я представил бы вас борцом за экологию, за спасение долины Иргиз, а Франция, таким образом, оказала бы помощь Марокко в сохра нении археологических ценностей

.

Но ничего, еще не поздно, можно успеть к следующему номеру, да еще я подключу телевидение

.

Там есть телефон?

– Где?

– В Иргизе?

Мне стало так смешно, что он с ходу освоился в моей легенде, так смешно, что я стал относиться к нему по-приятельски

.

И уже мысленно называл его просто Шнейдером, так же как старину Пиньоля, – что ж, это в порядке вещей, друзья меняются, как и все остальное в жизни: раньше я химичил с автомагнитолами и оказывал поддержку полицейскому;

теперь летел в облаках в незнакомую страну, где вместо корней обзавелся легендой, и оказывал поддержку интеллигенту, который нуждался в сказке, чтобы забыть жену

.

Отсмеявшись, я заметил, что мой атташе расстроен

.

Несмотря на кабинетный образ жизни и душевную травму, он сохранил чистое сердце, и ему было стыдно за свой заскок насчет телефона

.

Ведь я описал ему земной рай, где людей связывали самые подлинные чувства и где он, может быть, не потерял бы свою Клементину, если бы жил с ней в пещере у прозрачного ручья, отрезанный от мира

.

Я понимал его нравственные терзания: что лучше – спасти Иргиз, превратив его в курорт, или не нарушать первозданности долины, но допустить ее гибель?

Однажды я случайно видел один такой фильм

.

Мы с Лилой пришли смотреть «Терминато ра» и ошиблись залом – там были такие запутанные ходы, – вместо своего попали в другой, длинный, похожий на подвал, где показывали документальный фильм про Рим

.

Оказалось так любопытно, что мы немножко задержались

.

Там был такой эпизод: прорывая тоннель метро, рабочие наткнулись под землей на пещеру с первобытной наскальной живописью

.

Они сто яли ошарашенные и смотрели, а рисунки тем временем бледнели и исчезали под действием кислорода, который проник в пещеру

.

Вот и Жан-Пьер чувствовал себя виноватым за то зло, которое мог бы причинить моей долине, хотя еще не успел ее увидеть

.

Я нажал на кнопку вентиляции над головой

.

С ума сойти, какой силой обладала легенда, стоило в нее искренне поверить

.

Мой атташе оказался не таким уж нерасторопным

.

Не прошло и часа, как он меня трудоустроил: определил в арабские сказители

.

Жан-Пьер подтянул галстук – дуло слишком сильно

.

А когда я стал уменьшать напор, он, нахмурившись и сев вполоборота ко мне, сказал:

– Но, Азиз

.

.

.

Вы говорили, что делаете автомагнитолы

.

.

.

– Не делаю, а ворую

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Это вырвалось у меня в каком-то безотчетном порыве искренности

.

И я тут же пожалел об этой оплошности, поскольку заметил, что моя откровенность ничуть не поколебала легенду об Иргизе, как я надеялся, а, наоборот, придала ей достоверности

.

Во мне воистину проснул ся талант недюжинного сказочника

.

После минутного шока Шнейдер отмахнулся от моего признания, как от назойливой мухи:

– Это меня не касается

.

Знать не хочу, что там у вас было и чем вы занимались в Марселе;

для меня все это не существует – я же не полицейский

.

Меня интересует только Иргиз

.

Ваше прошлое и ваше будущее

.

Я снова уперся взглядом в блондинку напротив, она опять кормила грудью, и вид сосу щего младенца вогнал меня в тоску

.

Вот она действительно, можно сказать, пестовала свое будущее, а я вынашивал сказку, причем выкидыш был неизбежен, как только мы высадимся в Марокко и Жан-Пьер спросит дорогу

.

Не могу же я его таскать целый месяц по стране в поисках мифической долины и навлекать на его голову насмешки местных жителей и недо вольство начальства – деньги-то казенные! Лучше спустить все на тормозах

.

Улучить только подходящий момент

.

– Я должен вам сказать, месье

.

.

.

– Называйте меня Жан-Пьером

.

– Должен вам сказать, Жан-Пьер

.

.

.

На самом деле господин Жироди просто учитель географии в коллеже Эмиль-Оливье

.

– Вот оно что, – воскликнул Жан-Пьер с горячим сочувствием

.

– Значит, вы его отыскали в Марселе и, когда оказалось, что никакой он не археолог и наврал вам с три короба, были вынуждены

.

.

.

ну, понятно, жить-то не на что

.

А возвращаться в Иргиз с пустыми руками не посмели

.

– Никакого Иргиза нет на свете, месье Шнейдер

.

– Да, конечно, понимаю: тайна, клятва

.

.

.

Разумеется, я уважаю ваши традиции, но надо же что-то делать

.

И мой долг – помочь вам

.

Похоже, я здорово влип

.

Оставалось надеяться, что, как только мы приземлимся, он за будет злосчастную долину и побежит звонить жене, а я тем временем улизну и скроюсь где-нибудь в глуши, не разрушая его мечту;

ей-богу, это был бы лучший выход для нас обоих

.

Моя участь, как говорится, была предрешена: я так и буду воровать магнитолы, только в другой стране, а он вернется в свое министерство и помирится с женой

.

Я видел, что своим рассказом пробил брешь в его модели мира, но не собирался уподобляться тем рабочим метро, которые уничтожили древние рисунки, обдав их свежим ветерком

.

– Нет никакого Иргиза, – повторил я

.

– А чем вы занимались там, у себя, до отъезда?

Чертов упрямец! Ну я взял да и выложил ему все чохом: что я природный марселец, что меня подобрали на дороге после аварии с «ситроеном» и отсюда мое имя, что долину сероликих я почерпнул из атласа, который мне подарил господин Жироди в тот день, когда я ушел из школы и стал промышлять на улице

.

Он слушал со скептической улыбкой, твердо уверенный, что правдой был тот, первый, рассказ про Иргиз

.

А когда я замолчал, повторил:

– Так чем вы там занимались?

В ответ я протяжно вздохнул

.

Не знаю уж, как он истолковал мое молчание, но почему-то оно его подбодрило, и он принялся гадать:

– Ремесленник

.

.

.

земледелец

.

.

.

пастух?

Я понял, что упорствовать бесполезно: чем больше я отпирался, тем прочнее становилась его убежденность

.

Раз уж он поверил в мою историю, любые попытки пойти на попятный только увеличивали притягательную силу тайны, которую я будто бы нечаянно выболтал

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец – В Иргизе никто не работает, – обреченно сказал я

.

– Мы собираем фрукты, охотимся, воду берем из родника

.

– Так-так

.

.

.

но поймите и простите меня

.

Я пристаю к вам с этими дурацкими вопросами, потому что мое поручение только тогда будет считаться выполненным, когда я привезу в Париж бумагу, подтверждающую, что вы нашли работу у себя на родине

.

Так что лично мне все равно: существует ваш Иргиз или не существует, спасут его или нет, ради Бога, как хотите, но что я скажу начальству? Положение безвыходное

.

Возразить было нечего: действительно безвыходное, и, казалось, ему это доставляло какое то особое удовольствие

.

Я зашел слишком далеко, но видеть его довольным, воскресшим, полным идей было очень приятно

.

Ладно, поживем – увидим

.

Стюардесса разнесла всем пластмассовые подносы с корзиночками, в которых было что-то съедобное, похожее на разноцветную пену

.

Жан-Пьер открыл корзиночку с желтой массой и высыпал в нее содержимое пакетика, который достал из чемоданчика

.

Какой-то порошок, вроде опилок

.

Он заметил мое любопытство и объяснил, что это такое

.

Я плохо расслышал, кажется, «сушеные вибрионы»

.

Жан-Пьер стал вытаскивать из бумажной упаковки вилку и ложку, а я откинулся к иллюминатору

.

Может, он готовится к химической войне и вырабатывает иммунитет, принимая каждый день по маленькой дозе бацилл

.

– У меня избыток свободных радикалов, – продолжил он

.

– Мне, при моей депрессии, нужен селен

.

Хотите?

Это было предложено так радушно, что я, сам того не желая, сказал «да»

.

Вот уж поистине:

прежде чем судить о людях, нужно их как следует узнать

.

На борт лайнера со мной поднялся какой-то придурковатый чиновник, теперь же в нем обнаружился потенциальный спаситель народов и человек будущего, пожирающий вибрионы

.

– Вот увидите, это восхитительно, и биологически сбалансирование

.

Селен в чистом виде

.

Он открыл и мою желтую массу и посыпал ее своим порошком

.

А потом энергично, как преисполненный надежды больной, приступил к еде

.

Я вспомнил, что говорилось в моем атласе о египетских мумиях: они при жизни ели желуди, чтобы бальзамироваться заранее

.

– А это вибрионы чего, какой болезни? – спросил я, с опаской глядя на него и не решаясь пустить в ход вилку

.

– Что-что?

– Ну, это не опасно?

– Опасно? Почему? Конечно, нет

.

Это пшеница

.

Слегка разочарованный, я стал есть

.

Жан-Пьер откупорил мою бутылочку вина, наполнил мой бокал и вдруг, извинившись, выпил сам

.

А мне дал свой стакан минеральной

.

Я побла годарил

.

Ничего, я подожду, пока он выйдет в туалет, и попрошу у стюардессы еще вина

.

Не следует шокировать людей, открыто пренебрегая религиозными запретами

.

Доев желтую корзиночку, он перешел к коричневой и с полным ртом подытожил:

– Дело обстоит очень просто

.

Надо, чтобы люди узнали об Иргизе, тогда Франция и ЮНЕСКО смогут выделить ассигнования для операции по спасению археологически заповед ной зоны, но при этом надо, чтобы селение не изгадили туристы

.

Казалось бы, одно исключает другое, но выход, возможно, есть

.

Тут он взял меня за плечо и, понизив голос, продолжал:

– Понимаешь, Азиз, у меня в жизни все не так

.

И уже давно, Клементина тут ни при чем

.

Это еще серьезнее

.

Именно по этой причине я женился на такой женщине, хотя знал, что она меня бросит

.

Я ведь тоже оторвался от родной почвы

.

Отрекся от среды, в которой вырос, от своих предков

.

И с тех пор начались мои несчастья

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Я кивнул

.

Что бы он о себе ни рассказал, мне все равно уже было его жалко;

к тому же это отвлекало меня от моих собственных несчастий

.

И вот срывающимся голосом он поведал мне, что родился в Лотарингии, в Юканже, где был крупный литейный завод

.

Его отец и брат работали литейщиками, а он в семнадцать лет решил уйти из дома, но не просто так:

в тайне от всех он написал роман о жизни своего отца и поехал в Париж, чтобы напечатать его

.

Но в столице никому не было дела до Лотарингии, и ему пришлось долго учиться, чтобы в конце концов стать рядовым служащим

.

Он недурно зарабатывал, посылал домой чеки, но так ни разу и не решился приехать в Лотарингию, потому что с книгой, которая должна была представить ее Парижу живой, ничего не получилось

.

А теперь отец состарился, литейный завод закрывали, лучший металлургический район Франции превращался в какую-то детскую площадку, и Клементина уходила к другому: она выходила замуж за будущего писателя, а он оказался неудачником

.

Может быть, Иргиз был его последним шансом

.

Пусть Лотарингия никого не воодушев ляла, зато здесь был сюжет для потрясающего романа

.

Но долина сероликих – это моя соб ственная Лотарингия

.

Что ж, он поставит себя на мое место, будет говорить от моего лица и сумеет все «транспонировать», выразить через мою судьбу то, что наболело у него самого

.

Книга и будет лучшим средством рассказать миру о долине Иргиз, не нарушая ее естествен ной гармонии

.

Жан-Пьер говорил, что верит в Бога, что не случай, а само Провидение свели наши пути, что роман начинается прямо здесь, в аэробусе, и это чудесно, и что, поскольку источник его вдохновения – моя жизнь, мы, разумеется, поделим авторские права пополам, идет?

Я молчал

.

Самолет шел на посадку и уже выпустил шасси

.

Может, было бы лучше, чтобы он разбился

.

Первый раз в жизни я почувствовал ответственность за другого человека

.

Если я, как собирался, слиняю и оставлю этого белобрысого очкарика в клетчатом костюмчике одного в стране, которая для него держится только на моей выдумке, он пропадет

.

При нынешнем его состоянии, если он убедится, что я все наврал и его миссия провалилась, он может запросто, несмотря ни на какие антидепрессивные вибрионы, покончить с собой

.

А сияющий Жан-Пьер уже тряс мою руку:

– Это будет что-то фантастическое!

С этим я согласился

.

Дидье ван Ковелер Путь в один конец Рабатская толпа ничем не отличалась от марсельской, разве что мундиры полицейских были другого цвета

.

У меня возникли трудности с паспортом – естественно, здесь липа оказа лась более явной, чем во Франции

.

Я уже начал надеяться, что нас отошлют обратно и таким образом честь моего атташе не пострадает, а роман можно написать и в Париже, но Жан-Пьер достал из моего досье целую кипу бумаг с печатями, которые доказывали, что он официально уполномочен препроводить меня в Марокко, а раз его документы в порядке, то, значит, и мои тоже

.

Его слова подтверждал факс с гербом Королевства Марокко, предписывавший всем органам власти оказывать содействие его предъявителю

.

Мгновенно переменившись, полицей ский сказал мне что-то по-арабски

.

В ответ я неопределенно улыбнулся, но, должно быть, не угадал тон его слов, потому что он посмотрел на меня с оскорбленным видом

.

Атташе сразу потащил меня к телефонным кабинам

.

В этом полном марокканцев зале я чувствовал себя бездарно замаскированным: весь маскарад не стоил ломаного гроша, по скольку я не знал языка, а значит, был ненастоящим

.

Но чем, в конце концов, я виноват, что родился в Марселе

.

– Нужен заголовок, – сказал Жан-Пьер

.

– Что?

– Для нашей книги

.

Как она будет называться?

– «Гуманитарный атташе», – предложил я

.

Во-первых, я хотел проявить скромность, во-вторых, просто не знал, как обозначить себя в заголовке

.

Но Жан-Пьер сказал «нет» и, с блестящими глазами, торжественно воздев палец, произнес:

– «Груз под охраной»

.

Он даже остановился, не дойдя до телефонов, чтобы распробовать, посмаковать это назва ние, и три раза одобрительно тряхнул головой

.

– Это про меня, – пояснил он

.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.