WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского 1 Иосиф Бродский Fondamenta degli incurabili (Набережная Неисцелимых) To Robert Morgan Роберту

Моргану Watermark 1.

Many moons ago the dollar was 870 lire and I was Много лун тому назад доллар равнялся 870 лирам, thirty-two. The globe, too, was lighter by two billion и мне было 32 года. Планета тоже весила на два мил souls, and the bar at the stazione where I'd arrived on лиарда душ меньше, и бар той Стацьоне, куда я при that cold December night was empty. I was standing был холодной декабрьской ночью, был пуст. Я стоял there waiting for the only person I knew in that city to и поджидал единственное человеческое существо, meet me. She was quite late. которое знал в этом городе. Она сильно опаздывала.

Every traveler knows this fix: this mixture of fatigue Всякий путешественник знает этот расклад: эту and apprehension. It's the time of staring down clock смесь усталости и тревоги. Когда разглядываешь ци faces and timetables, of scrutinizing varicose marble ферблаты и расписания, когда изучаешь венозный under your feet, of inhaling ammonia and that dull мрамор под ногами, вдыхая карболку и тусклый за smell elicited on cold winter nights by locomotives' cast пах, источаемый в холодную зимнюю ночь чугунным iron. I did all this. локомотивом. Чем я и занялся.

Save for the yawning bartender and immobile Bud- Кроме зевающего буфетчика и неподвижной, похо dha-like matrona at the cash register, there was no one жей на Будду, матроны у кассы, не видно было ни ду in sight. However, we were of no use to each other: my ши. Толку, впрочем, нам друг от друга было мало:

sole currency in their language, the term "espresso," весь запас их языка - слово «espresso» - я уже истра was already spent;

I'd used it twice. I'd also bought from тил;

я воспользовался им дважды. Еще я купил у них them my first pack ever of what in years to come was первую пачку того, чему в предстоявшие годы сужде to stand for"Merde Statale," "Movimento Sociale," and но было означать «Merda Statale», «Movimento Soci "MorteSicura": my first pack of MS. So I lifted my bags ale» и «Morte Sicura" [1] - первую пачку MS [2]. Так and stepped outside. что я подхватил чемоданы и шагнул наружу.

2.

In the unlikely event that someone's eye followed my В том маловероятном случае, если чьи-то глаза white London Fog and dark brown Bor-salino, they sho следили за моим белым лондонским дождевиком и темно uld have cut a familiar silhouette. The night itself, to коричневым борсалино, то суммарный силуэт этих глаз бы be sure, would have had no difficulty absorbing it. Mi не резал. Самой ночи поглотить его точно не составило бы micry, I believe, is high on the list of every traveler, труда. Мимикрия — на мой взгляд, обязательное свойство and the Italy I had in mind at the moment was a fusion путешественника, а сложившаяся к тому времени в моем of black-and-white movies of the fifties and the equally monochrome medium of my metier. Winter thus was my сознании Италия состояла из черно-белых фильмов season;

the only thing I lacked, I thought, to look like a пятидесятых и имеющих ту же окраску принадлежностей local rake or carbonaro was a scarf. Other than that, I моего ремесла. Поэтому зима была правильным сезоном;

felt inconspicuous and fit to merge into the background единственное, чего, по-моему, мне не хватало, чтобы сойти or fill the frame of a low-budget whodunit or, more li за местного шалопая или carbona-го3, был шарф. В kely, melodrama.

остальном я чувствовал себя незаметным и готовым слиться с фоном или заполнить кадр малобюджетного детектива или, скорее, мелодрамы.

It was a windy night, and before my retina registered Ночь была ветреной, и прежде чем включилась сет anything, I was smitten by a feeling of utter happiness:

чатка, меня охватило чувство абсолютного счастья: в my nostrils were hit by what to me has always been its ноздри ударил его всегдашний - для меня - синоним:

synonym, the smell of freezing seaweed. For some pe- запах мерзнущих водорослей. Для одних это свежес ople, it's freshly cut grass or hay;

for others, Christmas кошенная трава или сено;

для других - рождественс scents of conifer needles and tangerines. For me, it's кая хвоя с мандаринами. Для меня - мерзлые водо freezing seaweed-partly because of onomatopoeic as- росли: отчасти из-за звукоподражательных свойств pects of the very conjunction (in Russian, seaweed is a самого названия, в котором сошлись растительный и wonderful vodorosli), partly due to a slight incongruity подводный мир, отчасти из-за намека на несовмести and a hidden underwater drama in this notion. One re- мость и тайную подводную драму содержащегося в cognizes oneself in certain elements;

by the time I was понятии. «Где камень темнеет под пеной», как ска taking this smell in on the steps of the stazione, hidden зал поэт. В некоторых стихиях опознаешь себя;

к мо dramas and incongruities long since had become my for- менту втягивания этого запаха на ступенях Стацьоне te.

я был уже большим специалистом по несовместимос ти и тайным драмам.

No doubt the attraction toward that smell should have Привязанность к этому запаху следовало, вне вся been attributed to a childhood spent by the Baltic, the ких сомнений, приписать детству на берегах Балти home of that meandering siren from the Montale poem.

ки, в отечестве странствующей сирены из стихотво And yet I had my doubts about this attribution.

рения Монтале. У меня, однако, были сомнения.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского For one thing, that childhood wasn't all that happy (a Хотя бы потому, что детство было не столь уж счаст childhood seldom is, being, rather, a school of self-dis- ливым (и редко бывает, являясь школой беззащит gust and insecurity);

and as for the Baltic, you had in- ности и отвращения к самому себе, а что до моря, то deed to be an eel to escape my part of it. At any rate, ускользнуть из моей части Балтики действительно as a subject for nostalgia this childhood hardly qualifi- мог только угорь). В любом случае, на предмет нос ed. The source of that attraction, I'd always felt, lay el- тальгии оно тянуло с трудом. Я всегда знал, что ис sewhere, beyond the confines of biography, beyond точник этой привязанности где-то не здесь, но вне one's genetic makeup-somewhere in one's hypothala- рамок биографии, вне генетического склада, где-то в mus, which stores our chordate ancestors' impressions мозжечке, среди прочих воспоминаний о наших хор of their native realm of-for example-the very ichthus довых предках, на худой конец - о той самой рыбе, that caused this civilization. Whether that ichthus was a из которой возникла наша цивилизация. Была ли ры happy one is another matter. ба счастлива, другой вопрос.

3.

A smell is, after all, a violation of oxygen balance, an В конце концов, запах есть нарушение кислородно invasion into it of other elements-methane? carbon? sul- го баланса, вторжение в него иных элементов - мета phur? nitrogen? Depending on that invasion's intensity, на? углерода? серы? азота? В зависимости от объема you get a scent, a smell, a stench. It is a molecular af- вторжения получаем привкус - запах - вонь. Это все fair, and happiness, I suppose, is the moment of spot- дело молекул, и, похоже, счастье есть миг, когда ting the elements of your own composition being free. сталкиваешься с элементами твоего собственного There were quite a number of them out there, in a sta- состава в свободном состоянии. Тут их, абсолютно te of total freedom, and I felt I'd stepped into my own свободных, хватало, и я почувствовал, что шагнул в self-portrait in the cold air. собственный портрет, выполненный из холодного воздуха.

Весь задник был в темных силуэтах куполов и кро The backdrop was all in dark silhouettes of church вель;

мост нависал над черным изгибом водной мас cupolas and rooftops;

a bridge arching over a body of сы, оба конца которой обрезала бесконечность.

water's black curve, both ends of which were clipped Ночью в незнакомых краях бесконечность начинается off by infinity. At night, infinity in foreign realms arri- с последнего фонаря, и здесь он был в двадцати мет ves with the last lamppost, and here it was twenty me- рах. Было очень тихо. Время от времени тускло осве ters away. It was very quiet. A few dimly lit boats now щенные моторки проползали в ту или другую сторо and then prowled about, disturbing with their propel- ну, дробя винтами отражение огромного неонового lers the reflection of a large neon CINZANO trying to Cinzano, пытавшегося снова расположиться на чер settle on the black oilcloth of the water's surface. Long ной клеенке воды. Тишина возвращалась гораздо before it succeeded, the silence would be restored. раньше, чем ему это удавалось.

4.

Все отдавало приездом в провинцию - в какое-ни It all felt like arriving in the provinces, in some unk- будь незнакомое, захолустное место - возможно, к nown, insignificant spot-possibly one's own birthplace- себе на родину, после многолетнего отсутствия. Не в after years of absence. In no small degree did this sen- последнюю очередь это объяснялось моей аноним sation owe to my own anonymity, to the incongruity of ностью, неуместностью одинокой фигуры на ступенях a lone figure on the steps of the stazione: an easy tar- Стацьоне: хорошей мишенью забвения. К тому же бы get for oblivion. Also, it was a winter night. And I re- ла зимняя ночь. И я вспомнил первую строчку стихот membered the opening line of one of Umberto Saba's ворения Умберто Сабы, которое когда-то давно, в poems that I'd translated long before, in a previous in- предыдущем воплощении, переводил на русский: «В carnation, into Russian: "In the depths of the wild Adri- глубине Адриатики дикой…». В глубине, думал я, в atic.."In the depths, I thought, in the boondocks, in a глуши, в забытом углу дикой Адриатики… Стоило lost corner of the wild Adriatic… Had I simply turned лишь оглянуться, чтобы увидать Стацьоне во всем ее around, I'd have seen the stazione all its rectangular прямоугольном блеске неона и изысканности, чтобы splendor of neon and urbanit seen block letters saying увидать печатные буквы: VENEZIA. Но я не огляды VENEZIA. Yet I didn The sky was full of winter stars, the вался. Небо было полно зимних звезд, как часто бы way it ofte is in the provinces. At any point, it seemed, вает в провинции. Казалось, в любую минуту вдали a dc could bark in the distance, or else you might he;

a мог залаять пес, не исключался и петух. Закрыв гла rooster. With my eyes shut I beheld a tuft ‹ freezing se- за, я представил себе пучок холодных водорослей, aweed splayed against a wet, perhat ice-glazed rock so- распластанный на мокром, возможно - обледеневшем mewhere in the universe, obliv ous to its location. I was камне где-то во вселенной, безразличный к тому - that rock, and my le;

palm was that splayed tuft of se- где. Камнем был как бы я, пучком водорослей - моя aweed. Presentl a large, flat boat, something of a cross левая кисть. Затем ниоткуда возникла широкая кры between sardine can and a sandwich, emerged out of nc тая баржа, помесь консервной банки и бутерброда, и where and with a thud nudged the stazione's land ing. глухо ткнулась в причал Стацьоне.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского A handful of people pushed ashore and race‹ past me Горстка пассажиров выбежала на берег и устреми up the stairs into the terminal. Then saw the only per- лась мимо меня к станции. Тут я увидел единствен son I knew in that city;

the sigh was fabulous. ное человеческое существо, которое знал в этом го роде;

картина была сказочная.

5.

I had seen it for the first time several year;

before, Впервые я ее увидел несколько лет назад, в том in that same previous incarnation: in Russia. The sight самом предыдущем воплощении: в России. Тогда had come there in the guise of ? Slavicist, a Mayakovsky картина явилась в облике славистки, точнее, специ scholar, to be precise. That nearly disqualified the sight алистки по Маяковскому. Последнее чуть не зачерк as a subject of interest in the eyes of the coterie to нуло картину как объект интереса в глазах моей ком which I belonged. That it didn't was the measure of her пании. Что этого не случилось, было мерой ее обоз visual properties. Five foot ten, fine-boned, long-leg- римых достоинств. 180 см, тонкокостная, длинноно ged, narrow-faced, with chestnut hair and hazel, al- гая, узколицая, с каштановой гривой и карими мин mond-shaped eyes, with passable Russian on those won- далевидными глазами, с приличным русским на фан derfully shaped lips and a blinding smile on the same, тастических очертаний устах и с ослепительной superbly dressed in paper-light suede and matching улыбкой там же, в потрясающей, плотности папирос silks, redolent of mesmerizing, unknown to us, perfu- ной бумаги, замше и чулках в тон, гипнотически бла me, the sight was easily the most elegant female ever гоухая незнакомыми духами, - картина была, бес to set a mind-boggling foot in our midst. She was the спорно, самым элегантным существом женского по kind that keeps married men's dreams wet. Besides, she ла, сумасводящая нога которого когда-либо ступала в was a Vene-ziana. наш круг. Она была сделана из того, что увлажняет сны женатого человека. Кроме того, венецианкой.

So we gave short shrift to her membership in the Ita- Так что мы легко переварили ее членство в италь lian CP and her attendant sentiment toward our avant- янской компартии и попутную слабость к нашим нес garde simpletons of the thirties, attributing both to мышленым авангардистам тридцатых, списав это на Western frivolity. Had she been even an avowed Fas- западное легкомыслие. Думаю, будь она ярой нацис cist, I think we would have lusted after her no less. She ткой, мы алкали бы ее не меньше;

возможно, даже was positively stunning, and when subsequently she'd больше. Она была действительно сногсшибательной, fallen for the worst possible dimwit on the periphery of и когда в результате спуталась с высокооплачива our circle, some highly paid dolt of Armenian extracti- емым недоумком армянских кровей на периферии on, the common response was amazement and anger нашего круга, общей реакцией были скорее изумле rather than jealousy or manly regret. Of course, come ние и гнев, нежели ревность или стиснутые зубы, хо to think of it, one shouldn't get angry over a piece of fi- тя, в сущности, не стоило гневаться на тонкое круже ne lace soiled by some strong ethnic juices. Yet we did. во, замаранное острым национальным соусом. Мы, For it was more than a letdown: it was a betrayal of the однако, гневались. Ибо это было хуже, чем разочаро fabric. вание: это было предательством ткани.

In those days we associated style with substance, be- В те дни мы отождествляли стиль с сущностью, auty with intelligence. After all, we were a bookish красоту с интеллектом. Все-таки мы были публикой crowd, and at a certain age, if you believe in literature, книжной, а в известном возрасте, веря в литературу, you think everyone shares or should share your convicti- предполагаешь, что все разделяют или должны раз on and taste. So if one looks elegant, one is one of us. делять твои вкусы и пристрастия. Поэтому если кто Innocent of the world outside, of the West in particular, то хорошо смотрится, то он свой. Незатронутые we didn't know yet that style could be purchased who- внешним миром, особенно западным, мы не знали, lesale, that beauty could be just a commodity. So we что стиль продается оптом, что красота бывает прос regarded the sight as the physical extension and embo- то товаром. Поэтому мы считали картину физическим diment of our ideals and principles, and what she wore, продолжением и воплощением наших идеалов и transparent things included, belonged to civilization. принципов, а всю ее одежду, включая прозрачные вещи, - достоянием цивилизации.

Отождествление это было таким прочным, а картина та So strong was that association, and so pretty was the кой хорошенькой, что даже теперь, годы спустя, вступив в sight, that even now, years later, belonging to a diffe другой возраст и, так сказать, в другую страну, я невольно rent age and, as it were, to a different country, I began взял былую манеру. Притиснутый толпой на палубе вапорет to slip unwittingly into the old mode. The first thing I то [3] к ее шубе из нутрии, я первым делом спросил, что asked her as I stood pressed to her nutria coat on the она думает о только что вышедших «Мотетах» Монтале. Зна deck of the overcrowded vaporetto was her opinion of комое сверкание двадцати восьми жемчужин, повторенное Montale's Motets, recently published. The familiar flash на ободке карего зрачка и продленное до рассыпного се of her pearls, thirty-two strong, echoed by the sparkle ребра Млечного Пути, - вот и все, что я получил в ответ, но on the rim of her hazel pupil and promoted to the scat- и это было не мало. Возможно, находясь в самом сердце цивилизации, спрашивать о ее последних достижениях бы tered silver of the Milky Way overhead, was all I got in ло тавтологией. Возможно, я просто допустил бестактность, response, but that was a lot. To ask, in the heart of ci поскольку автор не был местным.

vilization, about its latest was perhaps a tautology. Per haps I was simply being impolite, as the author wasn't a local.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского 6.

Медленное движение лодки сквозь ночь напомина ло проход связной мысли сквозь бессознательное. По обе стороны, по колено в черной как смоль воде, The boat's slow progress through the night was like the стояли огромные резные сундуки темных палаццо, passage of a coherent thought through the subconscio- полные непостижимых сокровищ - скорее всего, зо us. On botn sides, knee-deep in pitch-black water, sto- лота, судя по желтому электрическому сиянию сла od the enormous carved chests of dark palazzi filled бого накала, пробивавшемуся сквозь щели в ставнях.

with unfathomable treasures-most likely gold, judging Общее впечатление было мифологическим, точнее - from the low-intensity yellow electric glow emerging циклопическим: я попал в ту бесконечность, которую now and then from cracks in the shutters. The overall воображал на ступенях Стацьоне, и теперь двигался feeling was mythological, cyclopic, to be precise: I'd en- мимо ее обитателей, вдоль шеренги спящих цикло tered that infinity I beheld on the steps of the stazione пов, возлежавших в черной воде, время от времени and now was moving among its inhabitants, along the подымая и опуская веко.

bevy of dormant cyclopses reclining in black water, now and then raising and lowering an eyelid.

The nutria-clad sight next to me began explaining in Рядом со мной картина в нутрии объясняла почти a somewhat hushed voice that she was taking me to my шепотом, что везет меня в отель, где сняла мне но hotel, where she had reserved a room, that perhaps мер, что, наверно, мы увидимся завтра или послезав we'd meet tomorrow or the day after, that she'd like to тра, что она хотела бы познакомить меня с мужем и introduce me to her husband and her sister. I liked the сестрой. Мне нравился ее шепот, хотя он гармониро hush in her voice, though it fit the night more than the вал скорее с темнотой, чем с самим сообщением, и я message, and replied in the same conspiratorial tones ответил таким же заговорщическим голосом, что that it's always a pleasure to meet potential relatives. всегда приятно повидать вероятных родственников.

That was a bit strong for the moment, but she laughed, Тут я несколько пережал, но она засмеялась, так же in the same muffled way, putting a hand in a brown le- вполголоса, приложив к губам руку в перчатке корич ather glove to her lips. The passengers around us, невой кожи. Пассажиры вокруг, брюнеты по преиму mostly dark-haired, whose number was responsible for ществу, обусловив своим количеством нашу бли our proximity, were immobile and equally subdued in зость, не шевелились и если переговаривались, то на their occasional remarks to one another, as though the тех же пониженных тонах, словно тоже о предметах content of their exchanges was also of an intimate na- интимного свойства. Затем небо на мгновение затми ture. Then the sky was momentarily obscured by the ла гигантская мраморная скобка моста, и вдруг все huge marble parenthesis of a bridge, and suddenly ever- залил свет. «Риальто», - сказала она нормальным го ything was flooded with light. "Rialto," she said in her лосом.

normal voice.

7.

There is something primordial about traveling on wa- В путешествии по воде, даже на короткие рассто ter, even for short distances. You are informed that you яния, есть что-то первобытное. Что ты там, где тебе are not supposed to be there not so much by your eyes, быть не положено, тебе сообщают не столько твои ears, nose, palate, or palm as by your feet, which feel глаза, уши, нос, язык, пальцы, сколько ноги, кото odd acting as an organ of sense. Water unsettles the рым не по себе в роли органа чувств. Вода ставит под principle of hori-zontality, especially at night, when its сомнение принцип горизонтальности, особенно surface resembles pavement. No matter how solid its ночью, когда ее поверхность похожа на мостовую.

substitute-the deck-under your feet, on water you are Сколь бы прочна ни была замена последней - палуба somewhat more alert than ashore, your faculties are - у тебя под ногами, на воде ты бдительней, чем на more poised. On water, for instance, you never get ab- берегу, чувства в большей готовности. На воде, ска sentminded the way you do in the street: your legs keep жем, нельзя забыться, как бывает на улице: ноги все you and your wits in constant check, as if you were so- время держат тебя и твой рассудок начеку, в равно me kind of compass. Well, perhaps what sharpens your весии, точно ты род компаса. Что ж, может, та чут wits while traveling on water is indeed a distant, roun- кость, которую приобретает твой ум на воде, - это на dabout echo of the good old chordates. At any rate, yo- самом деле дальнее, окольное эхо почтенных хордо ur sense of the other on water gets keener, as though вых. Во всяком случае, на воде твое восприятие дру heightened by a common as well as a mutual danger. гого человека обостряется, словно усиленное общей The loss of direction is a psychological category as much - и взаимной - опасностью. Потеря курса есть катего as it is a navigational one. Be that as it may, for the рия психологии не меньше, чем навигации. Как бы то next ten minutes, although we were moving in the same ни было, в следующие десять минут, хоть мы и дви direction, I saw the arrow of the only person I knew in гались в одном направлении, я увидел, что стрелка that city and mine diverge by at least 45 degrees. Most единственного человеческого существа, которое я likely because this part of the Canal Grande was better знал в этом городе, и моя разошлись самое меньшее lit. на сорок пять градусов. Вероятнее всего потому, что эта часть Канале Гранде лучше освещена.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского We disembarked at the Accademia landing, prey to Мы высадились на пристани Академиа, попав в firm topography and the corresponding moral code. Af- плен твердой топографии и соответствующего мо ter a short meander through narrow lanes, I was deposi- рального кодекса. После недолгих блужданий по уз ted in the lobby of a somewhat cloistered pensione, kis- ким переулкам меня доставили в вестибюль одно sed on the cheek-more in the capacity of the Minotaur, именного, удалившегося от мира пансиона, поцело I felt, than the valiant hero-and wished good night. вали в щеку - скорее как Минотавра, мне показалось, Then my Ariadne vanished, leaving behind a fragrant чем как доблестного героя - и пожелали спокойной thread of her expensive (was it Shalimar?) perfume, ночи. Затем моя Ариадна удалилась, оставив за со which quickly dissipated in the musty atmosphere of a бой благовонную нить дорогих (не «Шалимар» ли?) pensione otherwise suffused with the faint but ubiquito- духов, быстро растаявшую в затхлой атмосфере пан us odor of pee. I stared for a while at the furniture. сиона, пропитанной слабым, но вездесущим запахом Then I hit the sack. мочи. Пару минут я разглядывал мебель. Потом зава лился спать.

8.

That's how I found myself for the first time in this Таким был мой первый приезд сюда. Ни дурным, city. As it turned out, there was nothing particularly ни благим предзнаменованием он не оказался. Если auspicious or ominous about this arrival of mine. If that та ночь что и напророчила, то лишь то, что обладате night portended anything at all, it was that I'd never лем этого города я не стану никогда;

но таких на possess this city;

but then I never had any such aspirati- дежд я и не питал. В качестве начала, я думаю, этот on. As a beginning, I think this episode will do, although эпизод сойдет, правда, в моем знакомстве с единст as far as the-only-person-I-knew-in-this-city was concer- венным человеческим существом, которое я знал в ned, it rather marked the end of our acquaintance. этом городе, он, скорее, означал конец.

I saw her two or three times subsequently during that В тот раз я видел ее еще дважды или трижды;

и stay in Venice;

and indeed I was introduced to her sister действительно был представлен сестре и мужу. Пер and to her husband. The former turned out to be a lo- вая оказалась очаровательной женщиной: высокая и vely woman: as tall and slender as my Ariadne and per- стройная, как моя Ариадна, и, может быть, даже яр haps even brighter, but more melancholy and, for all I че, но меланхоличнее и, насколько могу судить, еще could tell, even more married. The latter, whose appe- замужнее. Второй, чья внешность совершенно выпа arance completely escapes my memory for reasons of ла у меня из памяти по причине избыточности, был redundancy, was a scumbag of an architect, of that архитектурной сволочью из той жуткой послевоенной ghastly post-war persuasion that has done more harm to секты, которая испортила очертания Европы сильнее the European skyline than any Luftwaffe. In Venice, he всякого Люфтваффе. В Венеции он осквернил пару defiled a couple of wonderful campi with his edifices, чудесных кампо [4] своими сооружениями, одним из one of which was naturally a bank, since this sort of hu- которых был, естественно, банк, ибо этот разряд жи man animal loves a bank with absolutely narcissistic вотных любит банки с абсолютно нарциссистским пы fervor, with the longing of an effect for its cause. For лом, со всей тягой следствия к причине. За одну эту that "structure" (as they called it in those days) alone, I «структуру» (как в те дни выражались) он, по-моему, thought, he should be cuckolded. But since, like his wi- заслужил рога. Но поскольку, как и его жена, он вро fe, he, too, seemed to be a member of the CP, the job, де бы состоял в компартии, то задачу, решил я, луч I concluded, was best left to a comrade. ше всего возложить на товарищей. Разборчивость, с Fastidiousness was one part of it;

the other part was одной стороны;

а с другой, когда в один мрачный ве that when, somewhat later, I called the-only-person-I- чер я позвонил из глубин моего лабиринта единст knew-in-that-city from the depths of my labyrinth one венному человеческому существу, которое знал в blue evening, the architect, perhaps sensing in my bro- этом городе, архитектор, почуяв, видимо, что-то не ken Italian something untoward, cut the thread. So now то в моем ломаном итальянском, оборвал нить связи.

it really was up to our red Armenian brethren. Так что дело было за нашими красноармянскими братьями.

9.

Subsequently, I was told, she divorced the man and Мне говорили, что потом она развелась с архитекто married a U. S. Air Force pilot, who turned out to be ром и вышла за пилота американских ВВС, который the nephew of the mayor of a small town in the great оказался племянником мэра городка в великом штате state of Michigan, where I once dwelt. Small world, and Мичиган, где я когда-то жил. Маленький мир, и чем the longer you live, no man or woman makes it larger. дольше живешь, тем он меньше. Так что ищи я уте So were I looking for consolation, I could derive it from шенья, я мог бы извлечь его из мысли, что теперь мы the thought that we now are both treading the same топчем одну землю - уже другого материка. Похоже, ground-of a different continent. This sounds, of course, конечно, на отношение Стация к Вергилию, но это like Statius talking to Virgil, but then it's only proper for как раз укладывается в привычку таких, как я, видеть the likes of me to regard America as a kind of Purgato- в Америке род Чистилища, на что, впрочем, намекает rio-not to mention Dante himself suggesting as much. и сам Данте.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского The only difference is that her heaven is far better set- Единственная с ней разница, что ее небеса обжиты tled than mine. Hence my forays into my version of Pa- намного лучше моих. Отсюда мои налеты в мой вари radise, which she inaugurated so graciously. At any ra- ант рая, куда она так любезно меня ввела. Во всяком te, for the last seventeen years I've been returning to случае, за последние семнадцать лет я возвращался this city, or recurring in it, with the frequency of a bad в этот город, или повторялся в нем, с частотой дур dream. ного сна.

10.

With two or three exceptions, due to heart attacks За двумя или тремя исключениями из-за моих или and related emergencies, mine or someone else's, every чьих-то еще сердечных приступов и подобных проис Christmas or shortly before I'd emerge from a train/pla- шествий, каждое Рождество или накануне я сходил с ne/boat/bus and drag my bags heavy with books and поезда / самолета / парохода / автобуса и тащил че typewriters to the threshold of this or that hotel, of this моданы, набитые книгами и пишущими машинками, к or that apartment. The latter would normally be cour- порогу того или иного отеля, той или иной квартиры.

tesy of the one or two friends I'd managed to develop Последнюю, как правило, предоставлял кто-то из here in the wake of the sight's dimming. Later, I'll try to немногочисленных друзей, которыми я успел здесь account for my timing (though such a project is tautolo- обзавестись вслед за тем, как картина померкла.

gical to the point of reversal). For the moment, I'd like Позже я попробую объяснить выбор сроков (хотя та to assert that, Northerner though I am, my notion of кое намерение тавтологично вплоть до перехода в Eden hinges on neither weather nor temperature. For собственную противоположность). Сейчас же замечу that matter, I'd just as soon discard its dwellers, and только, что хоть я и северянин, мое представление о eternity as well. At the risk of being charged with dep- рае не определяется ни климатом, ни температурой.

ravity, I confess that this notion is purely visual, has Я бы, кстати, охотно обошелся и без его жителей, и more to do with Claude than the creed, and exists only без вечности в придачу. Рискуя навлечь обвинения в in approximations. As these go, this city is the closest. безнравственности, признаюсь, что это представле Since I'm not entitled to make a true comparison, I can ние чисто зрительное, идущее скорее от Клода, чем permit myself to be restrictive. от кредо, и существующее только в приближениях.

Лучшее из которых - этот город. Поскольку я не упол номочен выяснять, как дело выглядит с другой сто роны, то могу этим городом и ограничиться.

I say this here and now to save the reader disillusion- Говорю это сразу, чтобы избавить читателя от ра ment. I am not a moral man (though I try to keep my зочарований. Я не праведник (хотя стараюсь не выво conscience in balance) or a sage;

I am neither an aest- дить совесть из равновесия) и не мудрец;

не эстет и hete nor a philosopher. I am but a nervous man, by cir- не философ. Я просто нервный, в силу обстоятельств cumstance and by my own deeds;

but I am observant. и собственных поступков, но наблюдательный чело As my beloved Akutagawa Ryunosuke once said, I have век. Как сказал однажды мой любимый Акутагава Рю no principles;

all I've got is nerves. What follows, there- носке, у меня нет принципов, у меня есть только нер fore, has to do with the eye rather than with convicti- вы. Поэтому нижеследующее связано скорее с гла ons, including those as to how to run a narrative. One's зом, чем с убеждениями, включая и те, которые ка eye precedes one's pen, and I resolve not to let my pen саются композиции рассказа. Глаз предшествует пе lie about its position. Having risked the charge of dep- ру, и я не дам второму лгать о перемещениях перво ravity, I won't wince at that of superficiality either. Sur- го. Не испугавшись обвинений в безнравственности, faces- which is what the eye registers first-are often я легко снесу упреки в поверхностности. Поверхность more telling than their contents, which are provisional - то есть первое, что замечает глаз, - часто красноре by definition, except, of course, in the afterlife. Scan- чивее своего содержимого, которое временно по оп ning this city's face for seventeen winters, I should by ределению, не считая, разумеется, загробной жизни.

now be capable of pulling a credible Poussin-like job: of Изучая лицо этого города семнадцать зим, я, навер painting this place's likeness, if not at four seasons, но, сумею сделать правдоподобную пуссеновскую then at four times of day. вещь: нарисовать портрет этого места если и не в че тыре времени года, то в четыре времени зимнего дня.

That's my ambition. If I get sidetracked, it is because Такова моя цель. Если я отклонюсь, то здесь это being sidetracked is literally a matter of course here прием, буквально заезженный гондолами и вторящий and echoes water. What lies ahead, in other words, воде. Иными словами, предстоящее может оказаться may amount not to a story but to the flow of muddy не рассказом, а разливом мутной воды «не в то вре water "at the wrong time of year." At times it looks мя года». Иногда она синяя, иногда серая или корич blue, at times gray or brown;

invariably it is cold and невая;

неизменно холодная и непитьевая. Я взялся not potable. The reason I am engaged in straining it is ее процеживать потому, что она содержит отраже that it contains reflections, among them my own. ния, в том числе и мое.

11.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Inanimate by nature, hotel room mirrors are even Безжизненные по природе, гостиничные зеркала further dulled by having seen so many. What they re- потускнели еще сильнее, повидав столь многих. Они turn to you is not your identity but your anonymity, es- возвращают тебе не тебя самого, а твою аноним pecially in this city. For here yourself is the last thing ность, особенно в этом городе. Ибо здесь ты сам - you care to see. On my first sojourns I often felt surpri- последнее, что хочется видеть. В первые приезды sed, catching my own frame, dressed or naked, in the сюда я часто удивлялся, застав мою собственную фи open wardrobe;

after a while I began to wonder about гуру, одетую или голую, в двери открытого гардеро this place's edenic or afterlife-like effects upon one's ба;

немного спустя я задумался над райским или заг self-awareness. Somewhere along the line, I even deve- робным воздействием этого места на самосознание loped a theory of excessive redundancy, of the mirror человека. Одно время я даже развивал теорию чрез absorbing the body absorbing the city. The net result is, мерной избыточности: теорию зеркала, поглощающе obviously, mutual negation. A reflection cannot possibly го тело, поглощающего город. В результате, естест care for a reflection. The city is narcissistic enough to венно, получаем взаимное отрицание. Отражению turn your mind into an amalgam, unburdening it of its нет никакого дела до отражения. Город достаточно depths. With their similar effect on your purse, hotels нарциссичен, чтобы превратить твой рассудок в and pensiones therefore feel very congenial. After a амальгаму и облегчить его, избавив от значений.

two-week stay-even at off-season rates-you become Сходно влияя на кошелек, отели и пансионы здесь both broke and selfless, like a Buddhist monk. At a cer- выглядят очень уместно. После двухнедельного пре tain age and in a certain line of work, selflessness is бывания - даже по ценам несезона - ты, как буддийс welcome, not to say imperative. кий монах или христианский святой, избавлен и от денег и от себя. В определенном возрасте и при оп ределенных занятиях последнее всегда кстати, если не сказать обязательно.

Nowadays all of this is, of course, out of the questi- Теперь обо всем этом, конечно, и речи нет, пос on, since the clever devils shut down two thirds of the кольку здешние умники закрывают на зиму две трети small places in winter;

the remaining third keep year таких местечек;

а оставшаяся треть круглый год под round those summer rates that make you wince. If держивает летние цены, от которых бросает в дрожь.

you're lucky, you may find an apartment, which, natu- Если повезет, можно отыскать квартиру, которая, ес rally, comes with the owner's personal taste in pain- тественно, сдается вместе с личными вкусами хозя tings, chairs, curtains, with a vague sense of illegality ина по части картин, стульев, занавесок и с легким to your face in his bathroom mirror-in short, with preci- оттенком нелегальности на лице, которое видишь в sely what you wanted to shed: yourself. Still, winter is зеркале над умывальником. Иначе говоря, именно с an

Abstract

season: it is low on colors, even in Italy, тем, от чего ты хотел избавиться: с самим тобой. Все and big on the imperatives of cold and brief daylight. же зима абстрактное время года: бедное красками, These things train your eye on the outside with an in- даже в Италии, и щедрое на императивы холода и ко tensity greater than that of the electric bulb availing роткого светового дня. Эти вещи настраивают глаз на you of your own features in the evening. If this season внешний мир с энергией большей, чем у электричес doesn't necessarily quell your nerves, it still subordina- кой лампочки, которая снабжает тебя по вечерам tes them to your instincts;

beauty at low temperatures чертами лица. Если это время года и не всегда усми is beauty. ряет нервы, оно все-таки подчиняет их инстинктам:

красота при низких температурах - настоящая красо та.

12.

Anyhow, I would never come here in summer, not В любом случае, летом бы я сюда не приехал и под even at gunpoint. I take heat very poorly;

the unmitiga- дулом пистолета. Я плохо переношу жару;

выбросы ted emissions of hydrocarbons and armpits still worse. моторов и подмышек - еще хуже. Стада в шортах, The shorts-clad herds, especially those neighing in Ger- особенно ржущие по-немецки, тоже действуют на man, also get on my nerves, because of the inferiority нервы из-за неполноценности их анатомии по сравне of their-anyone's-anatomy against that of the columns, нию с колоннами, пилястрами и статуями, из-за того, pilasters, and statues;

because of what their mobility- что их подвижность и все, в чем она выражается, and all that fuels it-projects versus marble stasis. I gu- противопоставляют мраморной статике. Я, похоже, ess I am one of those who prefer choice to flux, and из тех, кто предпочитает текучести выбор, а камень - stone is always a choice. No matter how well endowed, всегда выбор. Независимо от достоинств телосложе in this city one's body, in my view, should be obscured ния, в этом городе, на мой взгляд, тело стоит прик by cloth, if only because it moves. Clothes are perhaps рывать одеждой - хотя бы потому, что оно движется.

our only approximation of the choice made by marble. Возможно, одежда есть единственное доступное нам приближение к выбору, сделанному мрамором.

This is, I suppose, an extreme view, but I am a Nort- Взгляд, видимо, крайний, но я северянин. В абст herner. In the abstract season life seems more real than рактное время года жизнь даже на Адриатике кажет at any other, even in the Adriatic, because in winter ся реальнее, чем в любое другое, так как зимой все everything is harder, more stark. Or else take this as тверже, жестче. Если угодно, считайте это пропаган propaganda for Venetian boutiques, which do extremely дой в пользу венецианских лавок, чьи дела идут brisk business in low temperatures. оживленнее при низких температурах.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского In part, of course, this is so because in winter one ne- Отчасти потому, что зимою нужно больше одежды, eds more clothes just to stay warm, not to mention the чтобы согреться, не говоря уже об атавистической atavistic urge to shed one's pelt. Yet no traveler comes тяге к смене меха. Правда, ни один турист не явится here without a spare sweater, jacket, skirt, shirt, сюда без лишнего свитера, жилета, рубашки, шта slacks, or blouse, since Venice is the sort of city where нов, блузки, поскольку Венеция из тех городов, где и both the stranger and the native know in advance that чужак и местный заранее знают, что они экспонаты.

one will be on display.

No, bipeds go ape about shopping and dressing up in Из чего вытекает, что в Венеции двуногие сходят с Venice for reasons not exactly practical;

they do so be- ума, покупая и меняя наряды по причинам не вполне cause the city, as it were, challenges them. We all har- практическим;

их подначивает сам город. Все мы та bor all sorts of misgivings about the flaws in our appe- им всевозможные тревоги относительно изъянов на arance, anatomy, about the imperfection of our very шей внешности и несовершенства наших черт. Все, features. What one sees in this city at every step, turn, что в этом городе видишь на каждом шагу, повороте, perspective, and dead end worsens one's complexes and в перспективе и тупике, усугубляет твою озабочен insecurities. That's why one-a woman especially, but a ность и комплексы. Вот почему люди, только попав man also-hits the stores as soon as one arrives here, сюда - в первую очередь женщины, но мужчины то and with a vengeance. The surrounding beauty is such же, - оголтело атакуют прилавки. Окружающая кра that one instantly conceives of an incoherent animal сота такова, что почти сразу возникает по-звериному desire to match it, to be on a par. This has nothing to смутное желание не отставать, держаться на уровне.

do with vanity or with the natural surplus of mirrors he- Это не имеет ничего общего с тщеславием или с ес re, the main one being the very water. It is simply that тественным здесь избытком зеркал, из которых глав the city offers bipeds a notion of visual superiority ab- ное - сама вода. Дело просто в том, что город дает sent in their natural lairs, in their habitual surroun- двуногим представление о внешнем превосходстве, dings. которого нет в их природных берлогах, в привычной им среде.

That's why furs fly here, as do suede, silk, linen, wool, Вот почему здесь нарасхват меха, наравне с замшей, and every other kind of fabric. Upon returning home, шелком, льном, хлопком, любой тканью. Дома чело folks stare in wonderment at what they've acquired, век растерянно глядит на покупки, прекрасно пони knowing full well that there is no place in their native мая, что в родных местах щеголять ими негде, не realm to flaunt these acquisitions without scandalizing рискуя шокировать сограждан. Приходится им увя the natives. You must keep those things fading and wit- дать в гардеробе или переходить к родным помоло hering in your wardrobe, or else give them to your yo- же. Я, скажем, помню, как купил здесь несколько ве unger relations. Or else, there are friends. I, for one, щей - само собой, в кредит, - которые потом надеть remember buying several items hereon credit, obvious- не было ни духа, ни охоты. В том числе два плаща, ly-that I had no stomach or nerve to utilize later. один горчичный, другой светлого хаки. Теперь они Among them were two raincoats, one mustard green украшают плечи лучшего танцовщика мира и лучшего and the other a gentle shade of khaki. Later they were поэта английского языка, хоть и ростом и возрастом to grace the shoulders of the world's best ballet dancer оба от меня отличаются. Это все - действие здешних and the best poet of the language I write this in-distinct видов и перспектив, ибо в этом городе человек - ско though both these gentlemen are from me in size and рее силуэт, чем набор неповторимых черт, а силуэт age. It's the local vistas and perspectives that do it, for поддается исправлению. Толкают к щегольству и in this city a man is more a silhouette than his unique мраморные кружева, мозаики, капители, карнизы, features, and a silhouette can be improved. It's also the рельефы, лепнина, обитаемые и необитаемые ниши, marble lace, inlays, capitals, cornices, reliefs, and mol- статуи святые и снятые, девы, ангелы, херувимы, ка dings, inhabited and uninhabited niches, saints, ain'ts, риатиды, фронтоны, балконы, оголенные икры бал maidens, angels,cherubs, caryatids, pediments, balco- конных балясин, сами окна, готические и мавританс nies with their ample kicked-up calves, and windows кие.

themselves, Gothic or Moorish, that turn you vain.

For this is the city of the eye;

your other faculties play Ибо это город для глаз;

остальные чувства играют a faint second fiddle. The way the hues and rhythms of еле слышную вторую скрипку. Одного того, как от the local facades try to smooth the waves' ever-chan- тенки и ритм местных фасадов заискивают перед из ging colors and patterns alone may send you to grab a менчивой мастью и узором волн, хватит, чтобы ри fancy scarf, tie, or whatnot;

it glues even an inveterate нуться за модным шарфом, галстуком и чем угодно;

bachelor to a window flooded with its motley flaunted чтобы даже холостяка-ветерана приклеить к витрине dresses, not to mention patent-leather shoes and suede с броскими нарядами, не говоря уже о лакированных boots scattered like all sorts of boats upon the laguna. и замшевых туфлях, раскиданных, точно лодки всех Somehow your eye suspects that all these things are cut видов по Лагуне. Ваш глаз как-то догадывается, что from the same cloth as the vistas outside and ignores все эти вещи выкроены из той же ткани, что и виды the evidence of labels. And in the final analysis, the eye снаружи, и не обращает внимания на свидетельство is not so wrong, if only because the common purpose of ярлыков. И в конечном счете глаз не так уж неправ, everything here is to be seen. In an analysis even more хотя бы потому, что здесь у всего общая цель - быть final, this city is a real triumph of the chordate, beca- замеченным. А в счете самом окончательном, этот use the eye, our only raw, fishlike internal organ, inde- город есть настоящий триумф хордовых, поскольку ed swims here: it darts, flaps, oscillates, dives, rolls up. глаза, наш единственный сырой, рыбоподобный ор ган, здесь в самом деле купаются: они мечутся, раз бегаются, закатываются, шныряют.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Its exposed jelly dwells with atavistic joy on reflected Их голый студень с атавистической негой покоится palaz-zi, spiky heels, gondolas, etc., recognizing in the на отраженных палаццо, «шпильках», гондолах и т.

agency that brought them to the existential surface no- д., опознавая самих себя в стихии, вынесшей отра ne other than itself. жения на поверхность бытия.

13.

In winter you wake up in this city, especially on Sun- Зимой в этом городе, особенно по воскресеньям, days, to the chiming of its innumerable bells, as though просыпаешься под звон бесчисленных колоколов, behind your gauze curtains a gigantic china teaset were точно за кисеей позвякивает на серебряном подносе vibrating on a silver tray in the pearl-gray sky. You fling гигантский чайный сервиз в жемчужном небе. Распа the window open and the room is instantly flooded with хиваешь окно, и комнату вмиг затопляет та уличная, this outer, peal-laden haze, which is part damp oxygen, наполненная колокольным гулом дымка, которая час part coffee and prayers. No matter what sort of pills, тью сырой кислород, частью кофе и молитвы. Неваж and how many, you've got to swallow this morning, you но, какие таблетки и сколько надо проглотить в это feel it's not over for you yet. No matter, by the same утро, - ты понимаешь, что не все кончено. Неважно и token, how autonomous you are, how much you've been насколько ты автономен, сколько раз тебя предава betrayed, how thorough and dispiriting is your self- ли, насколько досконально и удручающе твое предс knowledge, you assume there is still hope for you, or at тавление о себе, - тут допускаешь, что еще есть на least a future. (Hope, said Francis Bacon, is a good bre- дежда, по меньшей мере - будущее. (Надежда, ска akfast but a bad supper.) зал Фрэнсис Бэкон, хороший завтрак, но плохой ужин.) This optimism derives from the haze, from the prayer Источник этого оптимизма - дымка;

ее молитвенная part of it, especially if it is time for breakfast. On days часть, особенно если время завтрака. В такие дни like this, the city indeed acquires a porcelain aspect, город действительно приобретает фарфоровый вид, what with all its zinc-covered cupolas resembling te оцинкованные купола и без того сродни чайникам apots or upturned cups, and the tilted profile of campa или опрокинутым чашкам, а наклонные профили ко niles clinking like abandoned spoons and melting in the sky. Not to mention the seagulls and pigeons, now shar- локолен звенят, как забытые ложки, и тают в небе.

pening into focus, now melting into air. I should say Не говоря уже о чайках и голубях, то сгущающихся, that, good though this place is for honeymoons, I've of то тающих в воздухе. При всей пригодности этого ten thought it should be tried for divorces also-both in места для медовых месяцев, я часто думал, не исп progress and already accomplished. There is no better робовать ли его и для разводов - как для тянущихся, backdrop for rapture to fade into;

whether right or так и для завершенных? На этом фоне меркнет лю wrong, no egoist can star for long in this porcelain set бой разрыв;

никакой эгоист, прав он или неправ, не ting by crystal water, for it steals the show. I am awa re, of course, of the disastrous consequence the above сумеет долго блистать в этих фарфоровых декораци suggestions may have for hotel rates here, even in win- ях у хрустальной воды, ибо они затмят чью угодно ter. Still, people love their melodrama more than archi игру. Я знаю, что вышепредложенное может весьма tecture, and I don't feel threatened. It is surprising that неприятно отразиться на ценах, даже зимой. Но лю beauty is valued less than psychology, but so long as ди любят свои мелодрамы больше, чем архитектуру, such is the case, I'll be able to afford this city-which и беспокоиться мне не о чем. Странно, что красота means till the end of my days, and which ushers in the ценится ниже психологии, но пока это так, этот го generous notion of the future.

род мне по карману - — что означает: до конца моих дней — и открывает дверь щедрому понятию будущего.

14.

One is what one looks at-well, at least partially. The Человек есть то, на что он смотрит,— по крайней medieval belief that a pregnant woman wishing her мере, отчасти. Средневековое поверье, будто child to be beautiful must look at beautiful objects is беременная женщина, которая хочет красивого not so naive given the quality of dreams one dreams in ребенка, должна смотреть на красивые предметы, не this city. Nights here are low on nightmares-judging of так уж наивно, учитывая качество снов, которые course by literary sources (especially since nightmares видишь в этом городе. Здешние ночи бедны are such sources' main fare). Wherever he goes, a sick кошмарами — судя, разумеется, по литературным man, for example-a cardiac cripple particularly-is bo источникам (тем более, что кошмары — основная und to wake up now and then at three o'clock in the пища этих источников). Скажем, больной человек — morning in a state of sheer terror, thinking he's going.

особенно сердечник — где бы ни оказался, Yet nothing of the sort, I must report, ever happened to непременно будет периодически В ужасе me here;

though as I write this, I keep my fingers and просыпаться в три часа ночи, думая, что умирает. Но toes crossed.

здесь, должен признаться, со мной ми разу не случалось ничего подобного;

правда, перенося это на бумагу, я стучу по дереву Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Конечно, для управления снами есть способы There are better ways, no doubt, to manipulate dre получше;

и многое, конечно, говорит в пользу ams, and no doubt a good case can be made for it being гастрономии как способа самого лучшего. Но но best done gastronomically. Yet by Italian standards, the итальянским меркам местное меню не настолько local diet is not exceptional enough to account for this исключительно, чтобы объяснить концентрацию city's concentration of indeed dreamlike beauty in its facades alone. For in dreams, as the poet said, begin действительно волшебной как сон красоты на одних responsibilities. In any case, some of the blueprints-an только фасадах этого города. Ибо «ответственность», apt term in this city!-certainly sprang from that source, как сказал поэт, «рождается во сне»1. Как бы то ни as there is nothing else one can trace them to in re было, кое-какие чертежные синьки — уместный ality.

термин в этом городе! — взялись именно оттуда, и ни к чему В реальности их не возвести.

Should a poet mean to say simply, "In bed," that wo Скажи поэт просто «в постели», фраза осталась uld hold, too. Architecture is surely the least carnal of бы верной. Архитектура — наименее плотская из Муз, Muses, since the rectangular principle of a building, of поскольку прямоугольность здания, его фасада в its facade in particular, militates-and often sharply so частности, разбивает — и подчас наголову — то, как against your analyst's interpretation of its cloud- or wa ваш аналитик толкует его (здания) не столько жено-, ve-like-rather than feminine!-cornices, loggias, and whatnot. A blueprint, in short, is always more lucid сколько облако- и волно-подобные карнизы, лоджии than its analysis. Yet many a frontone here reminds you и прочее. Короче говоря, чертеж всегда яснее, precisely of a headboard looming above its habitually нежели его анализ. Однако многие здешние unmade bed, be it morning or evening. They are far frontone2 напоминают как раз изголовье, торчащее more absorbing, these headboards, than those beds' над вечно незасте-ленной, будь то утро или вечер, possible contents, than the anatomy of your beloved, whose only advantage here could be agility or warmth. постелью. Изголовья эти намного увлекательнее, нежели потенциальное содержимое самой постели, нежели анатомия того, кого любишь, чье единственное преимущество здесь — подвижность или тепло.

If there is anything erotic to those blueprints' marble Если в мраморных последствиях этих чертежей и consequences, it is the sensation caused by the eye tra есть что-то эротическое, то это ощущение набитого ined on any of them-the sensation similar to that of the на них глаза — ощущение, сходное с тем, какое fingertips touching for the first time your beloved's bre возникает в кончиках пальцев, впервые касающихся ast or, better yet, shoulder. It is the telescopic sensati груди — или, лучше, плеча — того, кого любишь.

on of coming in contact with the cellular infinity of Телескопическое ощущение контакта с клеточной another body's existence-a sensation known as tender ness and proportionate perhaps only to the number of бесконечностью чужого тела — ощущение, известное cells that body contains. (Everyone would understand как нежность и пропорциональное, видимо, лишь this, save Freudians, or Muslims believing in the veil.

содержащемуся в этом теле числу клеток. (Это But then again, that may explain why among Muslims понятно всякому, кроме фрейдистов или мусульман, there are so many astronomers. Besides, the veil is a верящих в паранджу. Правда, этим, наверно, объ great social planning device, since it ensures every fe ясняется, почему среди мусульман столько великих male a man regardless of her appearance.

астрономов. Кроме того, паранджа — грандиозный демографический инструмент, поскольку гарантирует каждой женщине по мужчине независимо от ее внешности.

Даже на самый худой конец, она гарантирует, Worst come to worst, it guarantees that the first-night shock is at least mutual. Still, for all the Oriental motifs что шок первой ночи будет, по крайней мере, in Venetian architecture, Muslims in this city are the взаимным. Однако при всех ориентальных мотивах в most infrequent visitors.) In any case, whichever comes венецианской архитектуре, мусульмане в этом горо first-reality or dream-one's notion of after-life in this де — самые редкие гости.) В любом случае, что бы city appears to be well taken care of by its clearly para ни стояло в начале — реальность или сон, — в этом disaical visual texture. Sickness alone, no matter how grave it may be, won't avail you here of an infernal visi- городе о твоих идеях касательно загробной жизни on.

печется его отчетливо райская наружность. Никакая болезнь сама по себе, какой бы тяжелой она ни была, не наградит вас здесь ночной картиной ада.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского You'd need an extraordinary neurosis, or a comparable Чтобы на этой территории пасть жертвой accumulation of sins, or both, to fall prey to nightmares кошмаров, требуется или выходящий за всякие on these premises. That's possible, of course, but not рамки невроз, или сравнимая совокупность грехов, too frequent. For the mild cases of either, a sojourn he или то и другое сразу. Такое, конечно, случается, но re is the best therapy, and that's what tourism, locally, is all about. One sleeps tight in this city, since one's fe- не слишком часто. В более же легких случаях того и et get too tired quelling a worked-up psyche or guilty другого пребывание здесь — лучшая терапия, на чем conscience alike.

и держится весь здешний туризм. В этом городе спишь крепко, поскольку ноги слишком устают, баю кая надорванные нервы или больную совесть.

Возможно, лучшее доказательство бытия Бо-жия — то, что мы не знаем, когда умрем. Иными словами, будь жизнь Perhaps the best proof of the Almighty's existence is чисто человеческим делом, человека при рождении that we never know when we are to die. In other words, снабжали бы сроком, или приговором, точно had life been a solely human affair, one would be issu определяющим продолжительность его пребывания здесь — ed at birth with a term, or a sentence, stating precisely как это делается в лагерях. Из того, что этого не про the duration of one's presence here: the way it is done исходит, следует, что дело это не вполне человеческое;

что in prison camps. That this doesn't happen suggests that the affair is not entirely human;

that something we've в дело вмешивается нечто за пределами нашего got no idea or control of interferes. That there is an воображения и контроля. Что имеется сила, не подлежащая agency which is not subject to our chronology or, for ни нашей хронологии, ни, если на то пошло, нашему that matter, our sense of virtue. Hence all these at понятию о заслугах. Отсюда все наши попытки предсказать tempts to foretell or figure out one's future, hence или вообразить собственное будущее, отсюда наша one's reliance on physicians and gypsies, which intensi fies once we are ill or in trouble, and which is but an надежда на врачей и цыганок, которая усиливается, когда attempt at domesticating-or demonizing-the divine.

мы больны или несчастны, и которая есть не что иное, как The same applies to our sentiment for beauty, natural попытка приручить — или демонизировать — божественное.

and man-made alike, since the infinite can be appreci То же верно и для нашей тяги к красоте, как природной, ated only by the finite. Except for grace, the reasons так и рукотворной, посколькy бесконечное подлежит for reciprocity would be unfathomable-unless one truly оценке лишь со стороны конечного. Если вынести благодать seeks a benevolent explanation of why they charge you so much for everything in this city. за скобки, то причины взаимности остаются непостижи мыми — если только не искать благодушных оправданий тому, что за все в этом городе платишь так дорого.

By profession, or rather by the cumulative effect of По профессии, или, скорее, по кумулятивному эф what I've been doing over the years, I am a writer;

by фекту многолетних занятий, я писатель;

по способу trade, however, I am an academic, a teacher. The win зарабатывать - преподаватель, учитель. Зимние ка ter break at my school is five weeks long, and that's никулы в моем университете - пять недель, что от what in part explains the timing of my pilgrimages here части объясняет сроки моих паломничеств - но лишь but only in part. What Paradise and vacation have in отчасти. У рая и каникул то общее, что за них надо common is that you have to pay for both, and the coin платить и монетой служит твоя прежняя жизнь. Мой is your previous life. Fittingly then, my romance with роман с этим городом - с этим городом именно в это this city-with this city in this particular season-started время года - начался давно, задолго до того, как я long ago: long before I developed marketable skills, обзавелся умениями, имеющими спрос, и смог позво long before I could afford my passion.

лить себе эту страсть.

Примерно в 1966 году - мне было тогда 26 - один Sometime in 1966-1 was twenty-six then-a friend lent друг дал мне почитать три коротких романа француз me three short novels by a French writer, Henri de Reg ского писателя Анри де Ренье, переведенные на рус nier, translated into Russian by the wonderful Russian ский замечательным русским поэтом Михаилом Куз poet Mikhail Kuzmin. All I knew about Regnier at that миным. В тот момент я знал о Ренье только, что он time was that he was one of the last Parnassians, a go один из последних парнасцев, поэт неплохой, но ни od poet but no great shakes. All I knew by heart of Kuz чего особенного. О Кузмине - кое-что из «Александ min was a handful of his Alexandrian Songs and Clay Pi рийских песен» и «Глиняных голубок» и славу вели geons-plus his reputation as a great aesthete, devout кого эстета, рьяного православного и откровенного Orthodox, and avowed homosexual-I think, in that or гомосексуалиста - по-моему, в таком порядке.

der.

Мне достались эти романы, когда автор и перевод By the time I'd got those novels, both their author чик были давно мертвы. Книжки тоже дышали на ла and their translator were long dead. The books, too, дан: бумажные издания конца тридцатых, практичес were quite moribund: paperbacks, published in the late ки без переплетов, рассыпа'лись в руках. Не помню thirties, with no bindings to speak of, disintegrating in ни заглавий, ни издательства;

сюжетов, честно гово your palm. I remember neither their titles nor their ря, тоже.

publisher;

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского in fact, I am quite vague on their respective plots also. Почему-то осталось впечатление, что один называл Somehow I am under the impression that one of them ся «Провинциальных забавы», но не уверен. Конечно, was called Provincial Entertainments, but I am not su- можно бы уточнить, но одолживший их друг умер год re. I could double-check, of course, but then the friend назад;

и я проверять не буду.

who lent them to me died a year ago;

and I won't.

They were a cross between picaresque and detective Они были помесью плутовского и детективного ро novels, and at least one of them, the one I call in my мана, и действие, по крайней мере одного, который mind Provincial Entertainments, was set in Venice in я про себя зову «Провинциальные забавы», проходи winter. Its atmosphere was twilit and dangerous, its to- ло в зимней Венеции. Атмосфера сумеречная и тре pography aggravated with mirrors;

the main events we- вожная, топография, осложненная зеркалами;

глав re taking place on the other side of the amalgam, wit- ные события имели место по ту сторону амальгамы, в hin some abandoned palazzo. Like many books of the каком-то заброшенном палаццо. Подобно многим twenties, it was fairly short-some two hundred pages, книгам двадцатых, роман был довольно короткий - no more-and its pace was brisk. The subject was the страниц 200, не больше - и в бодром темпе. Тема usual: love and betrayal. The main thing: the book Was обычная: любовь и измена. Самое главное: книга бы written in short, page or page-and-a-half chapters. ла написана короткими - длиной в страницу или пол From their pace came the sense of damp, cold, narrow торы - главами. Их темп отдавал сырыми, холодны streets through which one hurries in the evening in a ми, узкими улицами, по которым вечером спешишь с state of growing apprehension, turning left, turning нарастающей тревогой, сворачивая налево, направо.

right. For somebody with my birthplace, the city emer- Человек, родившийся там, где я, легко узнавал в го ging from these pages was easily recognizable and felt роде, возникавшем на этих страницах, Петербург, like Petersburg's extension into a better history, not to продленный в места с лучшей историей, не говоря mention latitude. However, what mattered for me most уже о широте. Но важнее всего в том впечатлитель at the impressionable stage at which I came across this ном возрасте, когда я наткнулся на роман, был пре novel was that it taught me the most crucial lesson in поданный им решающий урок композиции, то есть:

composition;

namely, that what makes a narrative good качество рассказа зависит не от сюжета, а от того, is not the story itself but what follows what. Unwit- что за чем идет. Я бессознательно связал этот прин tingly, I came to associate this principle with Venice. If цип с Венецией. Если читатель теперь мучается, при the reader now suffers, that's why. чина в этом.

15.

Then one day another friend, who is still alive, bro- Потом другой друг, еще здравствующий, принес ught me a disheveled issue of Life magazine with a растрепанный номер журнала «Лайф» с потрясающим stunning color photo of San Marco covered with snow. цветным снимком Сан-Марко в снегу. Немного спустя Then a bit later a girl whom I was courting at the time девушка, за которой я ухаживал, подарила на день made me a birthday present of an accordion set of se- рождения набор открыток с рисунками сепией, сло pia postcards her grandmother had brought from a pre- женный гармошкой, который ее бабушка вывезла из revolutionary honeymoon in Venice, and I pored over it дореволюционного медового месяца в Венеции, и я with my magnifying glass. Then my mother produced корпел над ними с лупой. Потом моя мать достала from God knows where a small square piece of cheap бог знает откуда квадратик дешевого гобелена, прос tapestry, a rag really, depicting the Palazzo Ducale, то лоскут с вышитым Palazzo Ducale, прикрывший ва and it covered the bolster on my Turkish sofa-thus cont- лик на моем диване - сократив тем самым историю racting the history of the republic under my frame. And Республики до моих габаритов. Запишите сюда же throw into the bargain a little copper gondola brought маленькую медную гондолу, которую отец купил в by my father from his tour of duty in China, which my Китае во время службы и которую родители держали parents kept on their dressing table, filling it with loose на трюмо, заполняя разрозненными пуговицами, buttons, needles, postage stamps, and-increasingly- иголками, марками и - по нарастающей - таблетками pills and ampoules. Then the friend who gave me Regni- и ампулами. Потом друг, давший романы Ренье и er's novels and who died a year ago took me to a semi- умерший год назад, взял меня на полуофициальный official screening of the smuggled, and for that reason просмотр контрабандной и потому черно-белой копии black-and-white, copy of Visconti's Death in Venice with «Смерти в Венеции» Висконти с Дирком Богартом.

Dirk Bogarde. Alas, the movie wasn't much to speak of;

Увы, фильм оказался не первый сорт, да и от самой besides, I never liked the novel much, either. Still, the новеллы я был не в восторге. И все равно, долгий на long opening sequence with Mr. Bogarde in a deck chair чальный эпизод с Богартом в пароходном шезлонге aboard a steamer made me forget about the interfering заставил меня забыть о мешающих титрах и пожа credits and regret that I was not mortally ill;

even to- леть, что у меня нет смертельной болезни;

даже се day I am still capable of feeling that regret. годня я могу пожалеть об этом.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Then came the Veneziana. I began to feel that this Потом возникла венецианка. Стало казаться, что city somehow was barging into focus, tottering on the город понемногу вползает в фокус. Он был черно-бе verge of the three-dimensional. It was black-and-white, лым, как и пристало выходцу из литературы или зи as befits something emerging from literature, or winter;

мы;

аристократический, темноватый, холодный, пло aristocratic, darkish, cold, dimly lit, with twangs of Vi- хо освещенный, где слышен струнный гул Вивальди и valdi and Cherubini in the background, with Bellini/Ti- Керубини на заднем плане, где вместо облаков женс epolo/Titian-draped female bodies for clouds. And I vo- кая плоть в драпировках от Беллини / Тьеполо / Ти wed to myself that should I ever get out of my empire, циана. И я поклялся, что если смогу выбраться из should this eel ever escape the Baltic, the first thing I родной империи, то первым делом поеду в Венецию, would do would be to come to Venice, rent a room on сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палац the ground floor of some palazzo so that the waves ra- цо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в ок ised by passing boats would splash against my window, но, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой ка write a couple of elegies while extinguishing my ciga- менный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег rettes on the damp stony floor, cough and drink, and, вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и when the money got short, instead of boarding a train, не сходя с места вышибу себе мозги, не сумев уме buy myself a little Browning and blow my brains out on реть в Венеции от естественных причин.

the spot, unable to die in Venice of natural causes.

16.

A perfectly decadent dream, of course;

but at the Мечта, конечно, абсолютно декадентская, но в age of twenty-eight everyone who's got some brains is a лет человек с мозгами всегда немножко декадент.

touch decadent. Besides, neither part of that project Кроме того, план не был выполним ни в одной своей was feasible. So when at the age of thirty-two I all of a части. Так что когда тридцати двух лет от роду я ока sudden found myself in the bowels of a different conti- зался в недрах другого континента, посреди Амери nent, in the middle of America, I used my first univer- ки, то первую университетскую получку истратил на sity salary to enact the better part of that dream and осуществление лучшей части моей мечты и купил би bought a round-trip ticket, Detroit-Milano-Detroit. The лет туда-обратно Детройт - Милан - Детройт. Самолет plane was jammed with Italians employed by Ford and был забит итальянцами с заводов Форда и Крайсле Chrysler and going home for Christmas. When the duty- ра, едущими домой на Рождество. Когда посередине free opened mid-flight, all of them rushed to the pla- пути в хвосте открыли беспошлинную торговлю, они ne's rear, and for a moment I had a vision of a good old ринулись туда, и на секунду мне представился наш 707 flying over the Atlantic crucifix-like: wings outstret- самолетик, летящий над Атлантикой словно распя ched, tail down. Then there was the train ride with the тие: раскинув крылья, хвостом вниз. Потом поездка only person I knew in the city at its end. The end was на поезде и в конце ее - единственный человек, ко cold, damp, black-and-white. The city came into focus. торого я знал в этом городе. Конец был холодным, "And the earth was without form, and void;

and dark- сырым, черно-белым. «Земля же была безвидна и ness was upon the face of the deep. And the Spirit of пуста;

и тьма над бездною. И Дух Божий носился над God moved upon the face of the waters," to quote an водою», цитируя бывавшего здесь раньше автора.

author who visited here before.

Then there was that next morning. It was Sunday, and И было следующее утро. Воскресное утро, и все ко all the bells were chiming. локола звонили.

17.

I always adhered to the idea that God is time, or at Я всегда был приверженцем мнения, что Бог или, least that His spirit is. Perhaps this idea was even of my по крайней мере, Его дух есть время. Может быть, own manufacture, but now I don't remember. In any ca- это идея моего собственного производства, но теперь se, I always thought that if the Spirit of God moved уже не вспомнить. В любом случае, я всегда считал, upon the face of the water, the water was bound to что раз Дух Божий носился над водою, вода должна reflect it. Hence my sentiment for water, for its folds, была его отражать. Отсюда моя слабость к воде, к ее wrinkles, and ripples, and-as I am a Northerner-for its складкам, морщинам, ряби и - раз я с Севера - к ее grayness. I simply think that water is the image of time, серости. Я просто считаю, что вода есть образ време and every New Year's Eve, in somewhat pagan fashion, I ни, и под всякий Новый год, в несколько языческом try to find myself near water, preferably near a sea or духе, стараюсь оказаться у воды, предпочтительно у an ocean, to watch the emergence of a new helping, a моря или у океана, чтобы застать всплытие новой new cupful of time from it. I am not looking for a naked порции, нового стакана времени. Я не жду голой де maiden riding on a shell;

I am looking for either a cloud вы верхом на раковине;

я жду облака или гребня or the crest of a wave hitting the shore at midnight. волны, бьющей в берег в полночь. Для меня это и That, to me, is time coming out of water, and I stare at есть время, выходящее из воды, и я гляжу на кру the lace-like pattern it puts on the shore, not with a жевной рисунок, оставленный на берегу, не с цыган gypsy-like knowing, but with tenderness and with grati- ской проницательностью, а с нежностью и благодар tude. ностью.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского This is the way, and in my case the why, I set my eyes Вот путь, а в ту пору и суть, моего взгляда на этот on this city. There is nothing Freudian to this fantasy, город. В этой фантазии нет ничего от Фрейда или от or specifically chordate, although some evolutionary-if хордовых, хотя, безусловно, можно установить ка not plainly atavistic-or autobiographical connection co- кую-то эволюционную - если не просто атавистичес uld no doubt be established between the pattern a wa- кую - связь между рисунком от волны на песке и ve leaves upon the sand and its scrutiny by a descen- пристальным на него взглядом потомка ихтиозавров, dant of the ichthyosaur, and a monster himself. The up- который и сам чудовище. Поставленное стоймя кру right lace of Venetian facades is the best line time-ali- жево венецианских фасадов есть лучшая линия, ко as-water has left on terra firma anywhere. Plus, there торую где-либо на земной тверди оставило время-оно is no doubt a correspondence between-if not an out- же-вода. Плюс, есть несомненное соответствие - ес right dependence on-the rectangular nature of that la- ли не прямая связь - между прямоугольным характе ce's displays-i. ?., local buildings-and the anarchy of wa- ром рам для этого кружева, то есть местных зданий, ter that spurns the notion of shape. It is as though spa- и анархией воды, которая плюет на понятие формы.

ce, cognizant here more than anyplace else of its inferi- Словно здесь яснее, чем где бы то ни было, прост ority to time, answers it with the only property time ранство сознает свою неполноценность по сравнению doesn't possess: with beauty. And that's why water ta- с временем и отвечает ему тем единственным свойс kes this answer, twists it, wallops and shreds it, but ul- твом, которого у времени нет: красотой. И вот поче timately carries it by and large intact off into the Adri- му вода принимает этот ответ, его скручивает, моча atic. лит, кромсает, но в итоге уносит в Адриатику, в об щем, не повредив.

18.

The eye in this city acquires an autonomy similar to Глаз в этом городе обретает самостоятельность, that of a tear. The only difference is that it doesn't se- присущую слезе. С единственной разницей, что он не ver itself from the body but subordinates it totally. Af- отделяется от тела, а полностью его себе подчиняет.

ter a while-on the third or fourth day here-the body Немного времени - три-четыре дня, - и тело уже счи starts to regard itself as merely the eye's carrier, as a тает себя только транспортным средством глаза, не kind of submarine to its now dilating, now squinting pe- коей субмариной для его то распахнутого, то сощу riscope. Of course, for all its targets, its explosions are ренного перископа. Разумеется, любое попадание invariably self-inflicted: it's your own heart, or else yo- оборачивается стрельбой по своим: на дно уходит ur mind, that sinks;

the eye pops up to the surface. This твое сердце или же ум;

глаз выныривает на поверх of course owes to the local topography, to the streets- ность. Причина, конечно, в местной топографии, в narrow, meandering like eels-that finally bring you to a улицах, узких, вьющихся, как угорь, приводящих те flounder of a campo with a cathedral in the middle of бя к камбале площади с собором посередине, кото it, barnacled with saints and flaunting its Medusa-like рый оброс ракушками святых и чьи купола сродни cupolas. медузам.

No matter what you set out for as you leave the house Куда бы ты, уходя здесь из дому, ни направился, ты here, you are bound to get lost in these long, coiling la- заблудишься в этих длинных витках улиц и переул nes and passageways that beguile you to see them thro- ков, манящих узнать их насквозь, пройти до неулови ugh, to follow them to their elusive end, which usually мого конца, обыкновенно приводящего к воде, так hits water, so that you can't even call it a cul-de-sac. что его даже не назовешь cul de sac [5]. На карте го On the map this city looks like two grilled fish sharing a род похож на двух жареных рыб на одной тарелке plate, or perhaps like two nearly overlapping lobster или, может быть, на две почти сцепленные клешни claws (Pasternak compared it to a swollen croissant);

омара (Пастернак сравнил его с размокшей баран but it has no north, south, east, or west;

the only direc- кой);

но у него нет севера, юга, востока, запада;

tion it has is sideways. It surrounds you like frozen se- единственное его направление - вбок. Он окружает aweed, and the more you dart and dash about trying to тебя как мерзлые водоросли, и чем больше ты ры get your bearings, the more you get lost. The yellow ar- щешь и мечешься в поисках ориентиров, тем безна row signs at intersections are not much help either, for дежнее их теряешь. И желтые стрелки на перекрест they, too, curve. In fact, they don't so much help you as ках мало помогают, ибо они тоже изогнуты. В сущ kelp you. And in the fluently flapping hand of the native ности, они играют роль не проводника, а водяного. И whom you stop to ask for directions, the eye, oblivious в юрких взмахах руки туземца, у которого ты спросил to his sputtering A destra, a sinistra, dritto, dritto, re- дорогу, глаз, отвлекаясь от треска «A destra, a sinist adily discerns a fish. ra, dritto, dritto" [6], легко узнает рыбу.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского A mesh caught in frozen seaweed might be a better 19.

metaphor. Because of the scarcity of space, people exist here in cellular proximity to one another, and life Запутавшаяся в водорослях сеть - более точное evolves with the immanent logic of gossip. One's terri- сравнение. Из-за нехватки пространства люди здесь torial imperative in this city is circumscribed by water;

существуют в клеточной близости друг к другу, и the window shutters bar not so much daylight or noise жизнь развивается по имманентной логике сплетни.

(which is minimal here) as what may emanate from insi- Территориальный императив человека в этом городе de. When they are opened, shutters resemble the wings ограничен водой;

ставни преграждают путь не столь of angels prying into someone's sordid affairs, and like ко солнцу или шуму (минимальному здесь), сколько the spacing of the statues on cornices, human interplay тому, что могло бы просочиться изнутри. Открытые, here takes on the aspects of jewelry or, better yet, fi- они напоминают крылья ангелов, подглядывающих за ligree. In these parts one is both more secretive and чьими-то делишками, и как статуи, теснящиеся на better informed than the police in tyrannies. No sooner карнизах, так и человеческие отношения здесь при do you cross the threshold of your apartment, especial- обретают ювелирный или, точнее, филигранный от ly in winter, than you fall prey to every conceivable тенок. В этих местах человек и более скрытен, и луч surmise, fantasy, rumor. If you've got company, the ше осведомлен, чем полиция при тирании. Едва вый next day at the grocery or newsagent you may meet a дя за порог квартиры, особенно зимой, ты сразу де stare of biblical probing unfathomable, you would лаешься добычей всевозможных подозрений, фанта think, in a Catholic country. If you sue someone here, зий, слухов. Если ты был не один, то назавтра в бака or vice versa, you must hire a lawyer on the outside. лее или у газетчика тебя встретит взгляд ветхозавет ной глубины, которая кажется непостижимой в като лической стране. Если подал здесь на кого-то в суд или наоборот, адвоката нужно нанять со стороны.

A traveler, of course, enjoys this sort of thing;

the nati- Приезжим, разумеется, все это по душе, местным ve doesn't. What a painter sketches, or an amateur pho- нет. Горожанина не забавляет то, что зарисовывает tographs, is no fun for the citizen. Yet insinuation as a художник или снимает любитель. Но все-таки криво principle of city planning (which notion locally emerges толки как принцип городской планировки (которая only with the benefit of hindsight) is better than any здесь становится членораздельной только задним modern grid and in tune with the local canals, taking числом) лучше любой современной решетки и в ладу their cue from water, which, like the chatter behind с местными каналами, взявшими за образец воду, ко you, never ends. In that sense, brick is undoubtedly mo- торая, как пересуды за спиной, никогда не кончает re potent than marble, although both are unassailable ся. В этом смысле кирпич убедительнее мрамора, хо for a stranger. However, once or twice over these se- тя оба неприступны для чужака. Правда, раз или два venteen years, I've managed to insinuate myself into a за эти семнадцать лет я сумел втереться в венециан Venetian inner sanctum, into that beyond-the-amalgam ское святая святых, в лабиринт за амальгамой, опи labyrinth Regnier described in Provincial Entertain- санный де Ренье в «Провинциальных забавах». Это ments. It happened in such a roundabout way that I произошло таким окольным путем, что теперь мне can't even recall the details now, for I could not keep даже не вспомнить деталей, ибо я не мог уследить за tabs on all those twists and turns that led to my passage всеми ходами и изгибами, приведшими тогда к мо into this labyrinth at the time. Somebody said somet- ему в этот лабиринт попаданию. Кто-то что-то кому hing to somebody else, while the other person who то сказал, а еще один человек, случайно там оказав wasn't even supposed to be there listened in and telep- шийся, услышал и позвонил четвертому, в результате honed the fourth, as a result of which I'd been invited чего однажды вечером энный человек пригласил ме one night to a party given by the umpteenth at his pa- ня на прием в свое палаццо.

lazzo.

20.

The palazzo had become the umpteenth's only recently, Палаццо досталось энному совсем недавно, после after nearly three centuries of legal battles fought by почти трехвековых юридических битв, которые вели several branches of a family that had given the world a несколько ветвей семьи, подарившей миру пару ве couple of Venetian admirals. Accordingly, two huge, нецианских адмиралов. Соответственно, два огром splendidly carved aft-anterns loomed in the two-story- ных с великолепной резьбой кормовых фонаря брез high cave of the palazzo's courtyard, which was filled жили в гроте высотой в два этажа - во дворе палац with all sorts of naval paraphernalia, dating from Rena- цо, заполненном всяческими флотскими штуками, от issance days onward. The umpteenth himself, the last Возрождения до наших дней. Сам энный был послед in the line, after decades and decades of waiting, had ним в своей линии и получил палаццо после многих finally got it, to the great consternation of the other- лет ожидания и к великому огорчению остальных apparently numerous-members of the family. He was no членов семейства. К флоту он отношения не имел:

navy man;

he was a bit of a playwright and a bit of a немного драматург, немного художник. Правда, в тот painter. For the moment, though, the most obvious момент заметнее всего в этом сорокалетнем, худом, thing about this forty-year-old-a slim, short creature in невысоком человеке в сером двубортном костюме a gray double-breasted suit of very good cut-was that очень хорошего покроя было то, что он серьезно бо he was quite sick. лен.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского His skin looked post-hepatitis, parchment yellow-or per- Желтизна кожи указывала на перенесенный гепатит - haps it was just an ulcer. He ate nothing but consomme или, может быть, на простую язву. Он ел только кон and boiled vegetables while his guests were gorging соме и вареные овощи, пока его гости объедались themselves on what would qualify as a separate chap- тем, что имеет право на отдельную главу, если не ter, if not a book. книгу.

So the party was celebrating the umpteenth's having co- Итак, собравшиеся отмечали вступление энного в me into his own, as well as his launching a press to pro- права, равно как и открытие издательства для выпус duce books about Venetian art. It was already in full ка книг о венецианском искусстве. Когда мы трое:

swing when the three of us-a fellow writer, her son, коллега-писательница, ее сын и я - прибыли, прием and I-arrived. There were a lot of people: local and fa- был в самом разгаре. Народу была масса: местные и intly international luminaries, politicos, nobles, the слегка международные светила, политиканы, знать, theater crowd, beards and ascots, mistresses of varying завсегдатаи кулис, бородки и шарфики, любовницы degrees of flamboyance, a bicycle star, American aca- разной степени яркости, велосипедная звезда, аме demics. Also, a bunch of giggling, agile, homosexual yo- риканские академики. Плюс компания хихикающих, uths inevitable these days whenever something mildly резвых, гомосексуальных молодцов, неизбежных в те spectacular takes place. They were presided over by a дни всюду, где имело место что-то мало-мальски rather distraught and spiteful middie-aged queen-very приличное. Во главе компании стоял довольно безум blond, very blue-eyed, very drunk: the premises' major ный и злобный петух средних лет - очень белокурый, domo, whose days here were over and who therefore очень голубоглазый, очень пьяный мажордом этого loathed everyone. Rightly so, I would add, given his здания, чьи дни здесь были сочтены и который по prospects. этому всех ненавидел. И правильно делал, добавлю я, ввиду его перспектив.

As they were making quite a ruckus, the umpteenth Они слишком галдели, и энный вежливо предло politely offered to show the three of us the rest of the жил нам троим осмотреть остальную часть дома. Мы house. We readily agreed and went up by a small eleva- охотно согласились и поднялись на маленьком лиф tor. When we left its cabin, we left the twentieth, the те. Покинув его кабину, мы покинули двадцатый, де nineteenth, and a large portion of the eighteenth cen- вятнадцатый и большую долю восемнадцатого века.

tury behind, or, more accurately, below: like sediment at the bottom of a narrow shaft.

Мы оказались на длинной, плохо освещенной гале We found ourselves in a long, poorly lit gallery with a рее со сводчатым потолком, кишащим путти. Свет convex ceiling swarming with putti. No light would have все равно бы не помог, поскольку стены были закры helped anyway, as the walls were covered with large, ты большими, от пола до потолка, темно-коричневы floor-to-ceiling, dark-brownish oil paintings, definitely ми картинами, которые, очевидно, были написаны на tailored to this space and separated by barely discer- заказ для этого помещения и перемежались едва nible marble busts and pilasters. The pictures depicted, различимыми мраморными бюстами и пилястрами.

as far as one could make out, sea and land battles, ce- Картины изображали, насколько можно было разоб remonies, scenes from mythology;

the lightest hue was рать, морские и сухопутные сражения, праздничные wine-red. It was a mine of heavy porphyry in a state of шествия, мифологические сцены;

самой светлой abandonment, in a state of perpetual evening, with oils краской была винно-красная. Это были копи тяжело obscuring its ores;

the silence here was truly geological. го порфира, заброшенные, во власти вечного вечера, You couldn't ask, What is this? Who is this by? because где за холстами таились рудные пласты;

безмолвие of the incongruity of your voice, belonging to a later здесь царило истинно геологическое. Нельзя было and obviously irrelevent organism. Or else it felt like an спросить «Что это? Чья работа?» из-за неуместности underwater journey - we were like a school offish pas- твоего голоса, принадлежащего более позднему и яв sing through a sunken galleon loaded with treasure, but но постороннему организму. Еще это было похоже на not opening our mouths, since water would rush in. подводное путешествие, словно мы составляли косяк рыб, проходящий сквозь затонувший галеон с сокро вищем на борту, - рта не раскрыть, не то наглотаешь ся воды.

At the far end of the gallery our host flitted to the На дальнем конце галереи наш хозяин порхнул right, and we followed him into a room which appeared вправо, и мы прошли за ним в комнату, в нечто сред to be a cross between the library and the study of a se- нее между библиотекой и кабинетом джентльмена venteenth-century gentleman. Judging by the books be- семнадцатого века. Судя по книгам за проволочной hind the criss-crossed wire in the red, wardrobe-size сеткой в красном, размером с гардероб, шкафу, век wooden cabinet, the gentleman's century could even мог быть даже и шестнадцатым. Там было около шес have been the sixteenth. There were about sixty fat, тидесяти пухлых белых томов, переплетенных в сви white, vellum-bound volumes, from Aesop to Zeno;

just ную кожу, от Эзопа до Зенона, сколько и нужно enough for a gentleman;

more would turn him into a джентльмену - чуть больше, и он превратился бы в penseur, with disastrous consequences either for his мыслителя, с плачевными последствиями для его ма manners or for his estate. Other than that, the room нер или состояния. В остальном комната была до was quite bare. The light in it wasn't much better than вольно голой. Свет в ней был не многим лучше, чем in the gallery;

I'd made out a desk and a large faded в галерее;

я различил стол и большой выцветший globe. глобус.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Then our host turned a knob and I saw his silhouette Затем хозяин повернул ручку, и я увидел его силуэт в framed by a door leading into an enfilade. I glanced at дверном проеме, ведущем в анфиладу. Я заглянул в that enfilade and I shuddered: it looked like a vicious, нее и вздрогнул: анфилада казалась вязкой и дурной viscous infinity. I swallowed air and stepped into it. бесконечностью. Затем я ступил в нее.

It was a long succession of empty rooms. Rationally I Это была длинная череда пустых комнат. Рассуд knew that it couldn't be longer than the gallery parallel ком я понимал, что длиннее параллельной ей гале to which it ran. Yet it was. I had the sense of walking реи она быть не может. Тем не менее, была. У меня not so much in standard perspective as in a horizontal возникло чувство, что я перемещаюсь не столько в spiral where the laws of optics were suspended. Each обычной перспективе, сколько по горизонтальной room meant your further disappearance, the next deg- спирали, где приостановлено действие оптических ree of your nonexistence. This had to do with three законов. Каждая комната знаменовала твое дальней things: drapery, mirrors, and dust. Although in some ca- шее убывание, следующую степень твоего небытия.

ses you could tell a room's designation-dining room, sa- Дело было в трех вещах: драпировках, зеркалах, пы lon, possibly a nursery-most were similar in their lack of ли. Хотя иногда угадывалось назначение комнаты - apparent function. They were about the same in size, столовая, салон, возможно, детская, - в общем их or at any rate, they didn't seem to differ much in that роднило отсутствие понятной функции. Они были way from one another. And in each one of them win- примерно одного размера или, по крайней мере, не dows were draped and two or three mirrors adorned the сильно в этом отличались. И во всех окна были заш walls. торены и два-три зеркала украшали стены.

Каким бы ни был первоначальный цвет и узор пор Whatever the original color and pattern of the drapes тьер, теперь они стали бледно-желтыми и очень вет had been, they now looked pale yellow and very brittle. хими. Прикосновение пальца, не говоря о бризе, оз A touch of your finger, let alone a breeze, would mean начало бы их настоящую гибель, что следовало из sheer destruction to them, as the shards of fabric scat- обрывков ткани, устилавших паркет. Они лысели, эти tered nearby on the parquet suggested. They were занавеси, и на некоторых складках виднелись широ shedding, those curtains, and some of their folds expo- кие вытертые проплешины, словно ткань ощущала, sed broad, bald, threadbare patches, as though the fab- что круг ее бытия замкнулся, и возвращалась в свое ric felt it had come full circle and was now reverting to дотканное состояние. Наверно, и наше дыхание было its pre-loom state. Our breath was perhaps too great an слишком фамильярным, но всЈ лучше свежего кисло intimacy also;

still, it was better than fresh oxygen, рода, в котором, как и история, ткань не нуждалась.

which, like history, the drapes didn't need. This was ne- Речь шла не о тлении, не о распаде, но о растворе ither decay nor decomposition;

this was dissipation нии в прошедшем времени, где твой цвет и располо back into time, where color and texture don't matter, жение нитей не имеют значения, где, узнав, что с where perhaps having learned what may happen to ними может случиться, они перестроятся и вернутся, them, they will regroup and return, here or elsewhere, сюда или куда-то еще, в ином обличьи. «Простите, - in a different guise. "Sorry," they seemed to say, "next словно говорили они, - в следующий раз мы будем time around we'll be more durable." прочнее».

Потом эти зеркала, два или три на комнату, разных Then there were those mirrors, two or three in each размеров, но чаще всего прямоугольные. Все в изящ room, of various sizes, but mostly rectangular. They all ных золотых рамах, с искусными гирляндами или had delicate golden frames, with well-wrought floral идиллическими сценками, привлекавшими к себе garlands or idyllic scenes which called more attention больше внимания, чем сама зеркальная поверхность, to themselves than to their surface, since the amalgam поскольку состояние амальгамы было неизменно was invariably in poor shape. In a sense, the frames we- плохим. В каком-то смысле, рамы были логичней re more coherent than their contents, straining, as it своего содержимого, которое они удерживали, слов were, to keep them from spreading over the wall. Ha- но не давая расплескаться по стенам. В течение ве ving grown unaccustomed over the centuries to reflec- ков отвыкнув отражать что-либо кроме стены напро ting anything but the wall opposite, the mirrors were тив, зеркала отказывались вернуть тебе твое лицо, то quite reluctant to return one's visage, out of either gre- ли из жадности, то ли из бессилия, а когда пытались, ed or impotence, and when they tried, one's features то твои черты возвращались не полностью.

would come back incomplete.

Я, кажется, начал понимать де Ренье. От комнаты к I thought, I begin to understand Regnier. From room to комнате, пока мы шли по анфиладе, я видел в этих room, as we proceeded through the enfilade, I saw рамах все меньше и меньше себя, все больше и myself in those frames less and less, getting back more больше темноты. Постепенное вычитание, подумал я;

and more darkness. Gradual subtraction, I thought to чем-то оно кончится? И оно кончилось в десятой или myself;

how is this going to end? And it ended in the одиннадцатой комнате. Я стоял у двери в следующую tenth or eleventh room. I stood by the door leading into комнату и вместо себя видел в приличном - метр на the next chamber, staring at a largish, three-by-four-fo- метр - прямоугольнике черное, как смоль, ничто.

ot gilded rectangle, and instead of myself I saw pitch- Глубокое и зовущее, оно словно вмещало собствен black nothing. Deep and inviting, it seemed to contain a ную перспективу - другую анфиладу, быть может. На perspective of its own - perhaps another enfilade. For a секунду закружилась голова;

но, не будучи романис moment I felt dizzy;

but as I was no novelist, I skipped том, я не воспользовался возможностью и предпочел the option and took a doorway. дверь.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Всю дорогу хватало призрачности;

тут ее стало че All along it had been reasonably ghostly;

now it beca- рез край. Хозяин и мои спутники где-то отстали;

я me unreasonably so. The host and my companions lag- был предоставлен самому себе. Повсюду лежала ged somewhere behind;

I was on my own. There was a пыль;

цвета и формы всего окружающего смягчались great deal of dust everywhere;

the hues and shapes of ее серостью. Инкрустированные мраморные столы, everything in sight were mitigated by its gray. Marble фарфоровые статуэтки, кушетки, стулья, сам паркет.

inlaid tables, porcelain figurines, sofas, chairs, the very Ею было припудрено все, иногда, как в случае бюс parquet. Everything was powdered with it, and someti- тов и статуэток, с неожиданно благотворным эффек mes, as with figurines and busts, the effect was oddly том: подчеркивались рты, глаза, складки, живость beneficial, accentuating their features, their folds, the группы. Но обычно ее слой был толстым и густым;

vivacity of a group. But usually its layer was thick and более того, окончательным, будто новой пыли уже не solid;

what's more, it had an air of finality, as though no было места. Жаждет пыли всякая поверхность, ибо new dust could be added to it. Every surface craves пыль есть плоть времени, времени плоть и кровь, как dust, for dust is the flesh of time, as a poet said, time's сказал поэт;

но здесь эта жажда прошла. Теперь very flesh and blood;

but here the craving seemed to be пыль проникнет в сами предметы, подумал я, сольет over. Now it will seep into the objects themselves, I ся с ними и в конце концов их заменит. Это, разуме thought, fuse with them, and in the end replace them. ется, зависит и от материала;

попадаются довольно It depends of course on the material;

some of it quite прочные. Предметам не обязательно разрушаться:

durable. They may not even disintegrate;

they'll simply они просто посереют, раз время не прочь принять их become grayer, as time would have nothing against as- форму, как оно это уже сделало в веренице пустых suming their shapes, the way it already had in this suc- комнат, где оно настигало материю.

cession of vacuum chambers in which it was overtaking matter. Последней была спальня хозяина. Там царила ги The last of them was the master bedroom. A gigantic гантская, но незастеленная кровать с пологом: ре yet uncovered four-poster bed dominated its space: the ванш адмирала за узкую койку на корабле или, воз admiral's revenge for the narrow cot aboard his ship, or можно, знак уважения к самому морю. Второе веро perhaps his homage to the sea itself. The latter was ятней, учитывая чудовищное бетонное облако путти, more probable, given the monstrous stucco cloud of нависшее над кроватью и игравшее роль балдахина.

putti descending on the bed and playing the role of bal- Вообще-то, это была скорее лепнина, чем путти. Ли dachin. In fact, it was more sculpture than putti. The ца херувимов выглядели до ужаса гротескно: все cherubs' faces were terribly grotesque: they all had the- они, пристально глядя на кровать, улыбались пороч se corrupt, lecherous grins as they stared-very keenly- ной, развратной улыбкой. Они напомнили мне о downward upon the bed. They reminded me of that смешливом молодняке внизу;

и тут я заметил пере stable of giggling youths downstairs;

and then I noticed носной телевизор в углу этой вообще-то абсолютно a portable TV set in the corner of this otherwise absolu- пустой комнаты. Я вообразил, как мажордом забавля tely bare room. I pictured the major domo entertaining ет здесь избранника;

судорожный остров нагой плоти his choice in this chamber: a writhing island of naked в море белья, под изучающими взорами пыльного flesh amid a sea of linen, under the scrutiny of the гипсового шедевра. Как ни странно, вообразил без dust-covered gypsum masterpiece. Oddly enough, I felt брезгливости. Напротив, мне показалось, что с точки no repulsion. On the contrary, I felt that from time's po- зрения времени как раз здесь такие забавы уместны, int of view such entertainment here could only seem ибо не приносят плода. В конце концов, три века appropriate, as it generated nothing. After all, for здесь не было полновластного хозяина. Войны, рево three centuries, nothing here reigned supreme. Wars, люции, великие открытия, гении, эпидемии не имели revolutions, great discoveries, geniuses, plagues never сюда доступа из-за юридических препятствий. Дейст entered here due to a legal problem. Causality was can- вие причинности прекратилось, поскольку ее носите celed, since its human carriers strolled in this perspec- ли в человеческом облике шагали по этой перспекти tive only in a caretaker capacity, once in a few years, if ве только в качестве смотрителей, раз в несколько that. So the little wriggling shoal in the linen sea was, лет в лучшем случае. Так что корчащийся островок в in fact, in tune with the premises, since it couldn't in простынном море, в сущности, соответствовал окру nature give birth to anything. At best, the major domo's жающей недвижимости, поскольку и она никогда в island-or should I say volcano?-existed only in the eyes жизни не смогла бы ничего породить. К счастью, ост of the putti. On the mirror's map it didn't. Neither did I. ров - или правильней будет: вулкан? - мажордома су ществовал только в глазах путти. На глади зеркала его не было. Как и меня.

21.

That happened only once, although I've been told there Случилось это лишь однажды, хотя мне говорили, are scores of places like this in Venice. But once is eno- что таких мест в Венеции десятки. Но одного раза ugh, especially in winter, when the local fog, the famo- достаточно, особенно зимой, когда местный туман, us nebbia, renders this place more extemporal than any знаменитая Nebbia, превращает это место в нечто бо palace's inner sanctum, by obliterating not only reflec- лее вневременное, чем святая святых любого двор tions but everything that has a shape: buildings, people, ца, стирая не только отражения, но и все имеющее colonnades, bridges, statues. форму: здания, людей, колоннады, мосты, статуи.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Boat services are canceled, airplanes neither arrive nor Пароходное сообщение прервано, самолеты неделя take off for weeks, stores are closed, and mail ceases ми не садятся, не взлетают, магазины не работают, to litter one's threshold. The effect is as though some почта не приходит. Словно чья-то грубая рука вывер raw hand had turned all those enfilades inside out and нула все эти анфилады наизнанку и окутала город wrapped the lining around the city. Left, right, up, and подкладкой. Лево, право, верх, низ тасуются, и не down swap places, and you can find your way around заблудиться ты можешь только будучи здешним или only if you are a native or were given a cicerone. The имея чичероне. Туман густой, слепой, неподвижный.

fog is thick, blinding, and immobile. The latter aspect, Последнее, впрочем, выгодно при коротких вылаз however, is of advantage to you if you go out on a short ках, скажем, за сигаретами, поскольку можно найти errand, say, to get a pack of cigarettes, for you can find обратную дорогу по тоннелю, прорытому твоим телом your way back via the tunnel your body has burrowed in в тумане;

тоннель этот остается открыт в течение по the fog;

the tunnel is likely to stay open for half an ho- лучаса. Наступает пора читать, весь день жечь элект ur. This is a time for reading, for burning electricity all ричество, не слишком налегать на самоуничижитель day long, for going easy on self-deprecating thoughts or ные мысли и кофе, слушать зарубежную службу Би coffee, for listening to the BBC World Service, for going Би-Си, рано ложиться спать. Короче, это пора, когда to bed early. In short, a time for self-oblivion, induced забываешь о себе, по примеру города, утратившего by a city that has ceased to be seen. Unwittingly, you зримость. Ты бессознательно следуешь его подсказ take your cue from it, especially if, like it, you've got ке, тем более если, как и он, ты один. Не сумев no company. Having failed to be born here, you at least здесь родиться, можешь, по крайней мере, гордить can take some pride in sharing its invisibility. ся тем, что разделяешь его невидимость.

22.

Меня, впрочем, содержимое кирпичных баналь On the whole, however, I've always been as keen on ностей этого города всегда интересовало не меньше the contents of this city's average brick affairs as on - если не больше, - чем мраморные раритеты. Пред those of the marbled and unique. There is nothing po- почтение это не связано ни с популизмом, ни с нелю pulist, let alone anti-aristocratic, to this preference;

бовью к аристократии, ни с привычками романиста.

nor is there anything of the novelist. It's just the echo Это просто эхо тех домов, где я жил и работал боль of the sort of houses I've lived or worked in for most of шую часть жизни. Не сумев здесь родиться, я не су my life. Failing to have been born here, I've failed, I мел, видимо, и еще чего-то, когда выбрал занятие, suppose, a bit further by picking up a line of work редко имеющее конечным пунктом бельэтаж. С дру which normally doesn't land one on a piano nobile. On гой стороны, есть, наверно, какой-то извращенный the other hand, there is perhaps some perverse snob- снобизм в привязанности к здешнему кирпичу, к его bery in the sentiment for brick here, for its rank red красным, воспаленным мышцам в струпьях слеза akin to inflamed muscle bared by the scabs of peeled- ющей штукатурки. Как яйца нередко, особенно пока off stucco. Like eggs, which often-especially while I'm готовишь завтрак, наводят на мысль о неизвестной fixing myself breakfast-make me imagine the unknown цивилизации, дошедшей до идеи производства пище civilization that came up with the idea of producing вых консервов органическим способом, так и кирпич canned food in an organic fashion, brick and bricklaying ная кладка напоминает об альтернативном устройст somehow ring of an alternative order of flesh, not raw ве плоти, не освежеванной, конечно, но алой, сос of course, but scarlet enough, and made up of small, тавленной из мелких, одинаковых клеток. Стена или identical cells. Yet another of the species' self-portraits дымоход как еще один автопортрет вида на элемен at the elemental level, be it a wall or a chimney. In the тарном уровне. В конце концов, как и Сам Всемогу end, like the Almighty Himself, we make everything in щий, мы делаем все по своему образу, за неимением our image, for want of a more reliable model;

our arti- более подходящего образца, и наши изделия говорят facts tell more about ourselves than our confessions. о нас больше, чем наши исповеди.

23.

Как бы то ни было, порог в квартирах венецианцев At any rate, I seldom got myself across the thresholds я переступал редко.

of ordinary dwellings in this city.

Кланы не любят чужаков, а венецианцы - народ No tribe likes strangers, and Venetians are very tribal, весьма клановый, к тому же островитяне. Отпугивал in addition to being islanders. My Italian, wildly oscilla- и мой итальянский, бестолково скачущий около ус ting around its firm zero, also remained a deterrent. It тойчивого нуля. За месяц или около того он всегда always got better after a month or so, but then I'd be улучшался, но тут я садился в самолет, еще на один boarding the plane that would remove me from the op- год уносивший меня от возможности этот улучшен portunity to use it for another year. ный язык применить.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Therefore, the company I kept was that of English-spe- Поэтому общался я с англоговорящими туземцами и aking natives and expatriate Americans whose houses американскими эмигрантами, в чьих домах встречал shared a familiar version-if not degree-of affluence. As знакомый вариант - если не уровень - изобилия. Что for those who spoke Russian, the characters from the касается говоривших по-русски типов из местного local U, their sentiments toward the country of my birth университета, то меня тошнило от их отношения к and their politics used to bring me to the brink of na- моей родной стране и от их политических взглядов.

usea. The result would be nearly the same with the two Примерно так же действовали на меня и два-три мес or three local authors and academics: too many abst- тных писателя и профессора: слишком много абст ract lithographs on the walls, too many tidy bookshelves рактных литографий по стенам, аккуратных книжных and African trinkets, silent wives, sallow daughters, полок и африканских безделушек, молчащих жен, conversations running their moribund course through бледных дочерей, разговоров, вяло текущих от пос current events, someone else's fame, psychotherapy, ледних новостей, чужой славы, психотерапии, сюр surrealism, down to the description of a shortcut to my реализма к объяснениям, как мне быстрее добраться hotel. до отеля.

Disparity of pursuits compromised by tautology of net Разнородность стремлений сводится на нет тавтоло results, if one needs a formula, that is. I aspired to was- гичностью конечного результата. Я мечтал тратить ting my afternoons in the empty office of some local so- дни в пустой конторе какого-нибудь здешнего пове licitor or pharmacist, eyeing his secretary as she bro- ренного или аптекаря, глазея на секретаршу, внося ught in coffee from a bar nearby, chatting idly away щую кофе из бара поблизости, болтая о ценах на мо about the prices of motorboats or the redeeming featu- торки или о положительных чертах Диоклетиана, res of Diocletian's character, since practically everyone поскольку здесь у всех сносное образование (или here has a reasonably sound education as well as a yen мне так представлялось). Я был бы не в силах под for things streamlined. I'd be unable to lift myself from няться со стула, клиентов было бы мало;

наконец, он the chair, his clients would be few;

in the end, he'd запер бы помещение и мы бы отправились к «Гритти» lock up the premises and we'd stroll to the Gritti or Da- или «Даниели», где я бы заказал выпивку;

если бы nieli, where I'd buy him drinks;

if I was lucky, his secre- мне повезло, к нам бы присоединилась секретарша.

tary would join us. We'd sink in deep armchairs, exc- Мы бы устроились в глубоких креслах, злословя о но hanging malicious remarks about the new German bat- вых немецких отрядах или вездесущих японцах, кото talions or the ubiquitous Japanese peeping through the- рые, кося объективами, возбужденно подглядывают, ir cameras, like new elders, at the pallid naked marble словно новые старцы, за бледными голыми мрамор thighs of this Susannah-like city wading cold, sunset-tin- ными бедрами Венеции-Сусанны [7], переходящей ged, lapping waters. вброд холодные, крашенные закатом, плещущие во ды.

Later he might invite me over to his place for supper, Потом он, может, позвал бы к себе поужинать, и его and his pregnant wife, rising above the steaming pasta, беременная жена, возвышаясь над дымящимися ма would berate me volubly for my protracted bachelorho- каронами, отчитывала бы меня за затянувшееся хо od… Too many neorealist movies, I suppose, too much лостячество… Видимо, перебрал, смотря неореалис Svevo-reading. For this sort of fantasy to come true, тов и читая Звево [8]. Для реализации подобных фан the requirements are the same as for inhabiting a piano тазий требуется то же, что для вселения в бельэтаж.

nobile. I don't meet them, nor have I ever stayed here Я этим требованиям не удовлетворяю;

и никогда не long enough to abandon this pipe dream entirely. To задерживался здесь настолько, чтобы с этими фанта have another life, one ought to be able to wrap up the зиями расстаться окончательно. Чтобы начать другую first one, and the job should be done neatly. No one жизнь, человек обязан разделаться с предыдущей, pulls this sort of thing off convincingly, though, at ti- причем аккуратно. Никому не удается достичь убеди mes, good services are rendered to one either by abs- тельного результата, но иногда хорошую службу спо conding spouses or by political systems… It's the other собна сослужить супруга в бегах или политическая houses, strange staircases, odd smells, unfamiliar furni- система. О чужих домах, о незнакомых лестницах, ture and topography that the proverbial old dogs dream странных запахах, непривычной обстановке и топог about in their senility and decrepitude, not new mas- рафии - вот о чем грезят старые собаки из послови ters. And the trick is not to disturb them. цы, слабоумные и одряхлевшие, а не о новых хозя евах. И фокус в том, чтобы их не тревожить.

24.

So I never slept, let alone sinned, in a cast-iron family Поэтому я ни разу не выспался, тем более не сог bed with pristine, crisp linen, embroidered and richly решил в чугунной фамильной кровати с девствен fringed bedspread, cloudlike pillows, and small pearl- ным, хрустящим бельем, с покрывалом, отделанным encrusted crucifix above the headboard. вышивкой и бахромой, с облачными подушками в из головье, над которым висит маленькое распятие, ин крустированное перламутром.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского I never trained my vacant stare on an oleograph of the Я никогда не наводил праздного взгляда на олеогра Madonna, or faded pictures of a father/ brother/unc- фию Мадонны, ни на выцветшие портреты отца/бра le/son in a bersagliere helmet, with its black feathers, та/дяди/сына в берсальерском шлеме с черными or chintz curtains on the window, or porcelain or maj- перьями, ни на ситец занавесок, ни на фарфор или olica jug atop a dark wood chest of drawers filled with майолику кувшина, стоящего на темном комоде, на local lace, sheets, towels, pillowcases, and underclot- битом местными кружевами, простынями, полотенца hes washed and ironed on the kitchen table by a young, ми, наволочками, бельем, которые выстирала и выг strong, tanned, almost swarthy arm, as a shoulder strap ладила на кухонном столе молодая, сильная, загоре slips off it and silver beads of sweat sparkle on the fore- лая, почти смуглая рука, в то время как лямка спол head. (Speaking of silver, it would in all likelihood be зала с плеча и серебряный бисер пота блестел на tucked away under a pile of sheets in one of those dra- лбу. (Что до серебра, то оно, по всей вероятности, wers.) All this, of course, is from a movie in which I was засунуто под стопку простынь в одном из ящиков.) neither a star nor even an extra, from a movie which Все это, разумеется, из кино, где я не был ни звез for all I know they are not ever going to shoot again, or, дой, ни статистом, из кино, которое, насколько я по if they do, the props will look different. нимаю, уже не будут снимать, а если будут, то с дру гим реквизитом.

У меня в уме фильм называется «Венецианская In my mind, it is called Nozze di Seppia, and it's got no семья» и обходится без сюжета, кроме сцены со plot to it, save a scene with me walking along the Fon- мной, идущим по Фондамента Нуове с лучшими в ми damente Nuove with the greatest watercolor in the ре красками, разведенными на воде, по левую руку и world on the left and a red-brick infinity on the right. I кирпичным раем по правую. На мне должна быть кеп should be wearing a cloth cap, dark serge jacket, and a ка, темный пиджак и белая рубашка с открытым во white shirt with an open collar, washed and ironed by ротом, выстиранная и выглаженная той же сильной the same strong, tanned hand. Approaching the Arsena- загорелой рукой. У Арсенала я бы взял направо, пе le, I'd turn right, cross twelve bridges, and take via Ga- решел двенадцать мостов и по виа Гарибальди пошел ribaldi to the Giardini, where, on an iron chair in the бы к Жардиньо, где на железном стуле в кафе «Пара Caffe Paradiso, would be sitting she who washed and дизо» сидела бы гладившая и стиравшая эту рубашку ironed this shirt six years ago. She'd have before her a шесть лет назад. Рядом с ней стоял бы стакан чинно glass of chinotto and a panino, a frayed little volume of го, лежали булочка, потрепанный «Монобиблос" [9] Propertius' Monobiblos or Pushkin's Captain's Daughter, Проперция или «Капитанская дочка»;

на ней было бы she'd be wearing a knee-length taffeta dress bought on- платье из тафты до колен, купленное как-то в Риме ce in Rome on the eve of our trip to Ischia. She would перед нашей поездкой на Искию. Она подняла бы lift her eyes, the color of mustard and honey, fix them глаза горчично-медового цвета, остановила взгляд на on the figure in the heavy serge jacket, and say, "What фигуре в плотном пиджаке и сказала: «Ну и пузо!» a belly!" If anything is to save this picture from being a Если что и спасет эту картину от фиаско, то только flop, it will be the winter light. зимнее освещение.

25.

Не так давно я видел фотографию военной казни.

A while ago I saw somewhere a photograph of a war- Три бледных, тощих человека среднего роста с неп time execution. Three pale, skinny men of medium he- римечательными лицами (камера снимала их в про ight and no specific facial features (they were seen by филь) стояли у свежевырытой ямы. У них была внеш the camera in profile) stood on the edge of a freshly ность северян - снимали, по-моему, в Литве. За каж dug ditch. They had a Northern appearance-in fact, I дым стоял немецкий солдат, приставив пистолет к think the photograph was taken in Lithuania. Close be- затылку. Невдалеке виднелась группа солдат - зрите hind each one of them stood a German soldier holding a лей. Дело происходило в начале зимы или поздней pistol. In the distance you could make out a bunch of осенью, судя по шинелям. Осужденные, все трое, то other soldiers: the onlookers. It looked like early winter же были одеты одинаково: кепки, плотные черные or late autumn, as the soldiers were in their winter пиджаки поверх белых рубашек. Кроме всего проче overcoats. The condemned men, all three of them, we- го, им было холодно. Поэтому они втянули головы. И re also dressed identically. They wore cloth caps, heavy еще потому, что им предстояло умереть: фотограф black jackets over white undershirts without collars: нажал на кнопку за миг до того, как солдаты - на victims' uniform. On top of everything, they were cold. крючок.

Partly because of that they drew their heads into their shoulders. In a second they will die: the photographer pushed his button an instant before the soldiers pulled their triggers.

Трое деревенских парней втянули головы в плечи и The three village lads drew their heads into their shoul- сощурились, как ребенок в ожидании боли. Они жда ders and were squinting the way a child does anticipa- ли, что будет больно, может, ужасно больно, они ting pain. They expected to be hurt, perhaps badly ждали оглушительного - так близко к ушам! - звука hurt;

they expected the deafening-so close to their выстрела. И они зажмурились.

ears!-sound of a shot. And they squinted.

Watermark by Joseph Brodsky –Набережная неисцелимых Иосифа Бродского в переводе Григория Дашевского Because the human repertoire of responses is so limi- Ведь репертуар человеческих реакций так ограни ted! What was coming to them was death, not pain;

yet чен! К ним шла смерть, а не боль;

но их тела отказы their bodies couldn't distinguish one from the other. вались различать.

26.

One afternoon in November 1977, in the Lond-ra, where I was staying courtesy of the Biennale on Dissent, Однажды днем в ноябре 1977 года в гостиницу I received a phone call from Susan Sontag, who was sta- «Лондон», где я остановился благодаря любезности ying in the Gritti under the same dispensation. «Выставки несогласных», мне позвонила Сюзанна "Joseph," she said, "what are you doing this evening?" Зонтаг, остановившаяся в «Гритти», по той же причи "Nothing," I said. "Why?" "Well, I bumped into Olga Rud- не. «Иосиф, - сказала она, - я тут на площади наткну ge today in the piazza. Do you know her?" "No. You me- лась на Ольгу Радж. Ты ее знаешь?» - «Нет. Ты хо an the Pound woman?" "Yes," said Susan, "and she invi- чешь сказать - подруга Паунда?» - «Да, - ответила Сю ted me over tonight. I dread going there alone. Would занна, - и она позвала меня вечером. Я боюсь идти you go with me, if you haven't got other plans?" I had одна. Не сходишь со мной, если нет других планов?» none, and I said, Sure, I will, having understood her ap- Их не было, и я сказал, что, конечно, схожу, слиш prehension only too well. Mine, I thought, could be ком хорошо понимая ее опасения. Мои, я думал, бы even greater. Well, to begin with, in my line of work ли бы даже сильнее. Начать с того, что в моей облас Ezra Pound is a big deal, practically an industry. Many ти Эзра Паунд важная шишка, практически целый ин an American grapho-maniac has found in Ezra Pound ститут. Масса американских графоманов нашли в Эз both a master and a martyr. As a young man, I had tran- ре Паунде и учителя и мученика. В молодости я до slated quite a bit of him into Russian. The translations вольно много переводил его на русский. Переводы were trash, but came very close to being published, co- вышли дрянь, но чуть не были напечатаны, заботами urtesy of some crypto-Nazi on the board of a solid lite- какого-то нациста в душе, работавшего в редакции rary magazine (now, of course, the man is an avid nati- солидного журнала (теперь он, конечно, ярый наци onalist). оналист).

I liked the original for its sophomoric freshness and taut Оригинал мне нравился за нахальную свежесть, за verse, for its thematic and stylistic diversity, for its vo- подтянутый стих, за стилистическое и тематическое luminous cultural references, then out of my reach. I разнообразие, за размах культурных ассоциаций, в ту also liked his "make it new" dictum-liked it, that is, un- пору мне недоступный. Еще мне нравился его прин til I grasped that the true reason for making it new was цип «это нужно обновить» - то есть нравился, пока до that "it" was fairly old;

that we were, after all, in a меня не дошло, что настоящая причина «обновления» body shop. As for his plight in St. Elizabeths, in Russian в том, что «это» вполне устарело;

что, в конечном eyes, that was nothing to rave about and, anyhow, bet- счете, мы находимся в ремонтной мастерской. Что ter than the nine grams of lead that his wartime radio касается его невзгод в лечебнице Св. Елизаветы, то, spiels might have earned him elsewhere. The Cantos, на русский взгляд, выходить из себя тут было не из too, left me cold;

the main error was an old one: ques- за чего и во всяком случае это было лучше девяти ting after beauty. For someone with such a long record граммов свинца, которые бы он заработал в другом of residence in Italy, it was odd that he hadn't realized месте за свой радиотреп в войну. «Кантос» тоже не that beauty can't be targeted, that it is always a by- произвели особого впечатления: главная ошибка бы product of other, often very ordinary pursuits. A fair ла старая - «поиски красоты». Для человека со столь thing to do, I thought, would be to publish both his po- давней итальянской пропиской странно не понимать, ems and his speeches in one volume, without any lear- что целью красота быть не может, что она всегда по ned introduction, and see what happens. Of all people, бочный продукт иных, часто весьма заурядных поис a poet should have known that time knows no distance ков. Стоило бы, по-моему, издать его стихи и речи в between Ra-pallo and Lithuania. I also thought that ad- одном томе, без всяких ученых предисловий, и пос mitting that you've screwed up your life is more manly мотреть, что получится. Поэт первый обязан пом than persevering in the posture of a persecuted genius, нить, что время не знает о расстоянии между Рапал with all the throwing up of the arm in a Fascist salute ло и Литвой. Еще я думал, что достойней признать, upon his return to Italy, subsequent disclaimers of the что испохабил свою жизнь, чем коченеть в позе гони gesture's significance, reticent interviews, and cape and мого гения, который, повскидывав руку в фашистс staff cultivating the appearance of a sage with the net ком салюте, потом отрицает, что этот жест что-то result of resembling Haile Selassie. He was still big with значил, дает уклончивые интервью и надеется пла some of my friends, and now I was to see his old wo- щом и посохом придать себе облик мудреца, в итоге man. приобретая сходство с Хайле Селассие. Он все еще котировался у некоторых моих друзей, и теперь меня ждала встреча с его старухой.

The address given was in the Salute sestiere, the part Адрес был деи Салюте Сестьере, часть города с of town with the greatest, to my knowledge, percenta- самым большим, по моим сведениям, процентом ge of foreigners in it, Anglos especially. иностранцев, особенно Anglos.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.