WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |

«ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ЕВГЕНИЙ АБРАМОВИЧ БОРАТЫНСКИЙ ТОМ 3 ПРОЗА, СТАТЬИ, ПИСЬМА IM WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2001 Уважаемые читатели! ...»

-- [ Страница 2 ] --

во вторых, она есть некоторым образом следствие главной ошибки Елецкого, уповавшего найти счастие в неровном союзе. Унизившись до товарищества с невежеством, он, так или иначе, всё был бы его жертвою. Но просим критика найти роман, указать драму, где не было бы ничего случайного! И дельно ли требовать от сочинителя такого насилия? Случай в природе, как и характер. Поэма, вся основанная на случайностях, и поэма вовсе без случайностей — произведения равно неестественные, равно подлежащие осуждению.

Перчатка, уроненная Верой, обстоятельство такое же обыкновенное, как обед, как ужин, и в нём мудрено видеть особенную игру судьбы. Всё же остальное в поэме;

разговор в маскараде, подосланная карета, свидание на балах — всё следствие любви и характера Елецкого: он действует и создаёт обстоятельства. Просим читателя заметить, что каждое из сих обстоятельств довольно обыкновенно и что только в своей совокупности они составляют повесть, поражающую воображение. Спрашивается: в чём искусство романиста, ежели не в этом? И есть ли другой способ быть вместе естественным и занимательным?

Критик оканчивает свои замечания следующими словами: „Считаем не нужным заниматься наружною отделкою сочинения. Дозорчивая наблюдательность Московского Телеграфа выклевала уже по зернышку все типографические опечатки и другие буквальные недосмотры, следственно поживиться уже нечем... Желаем, чтобы муза поэта, уважаемого нами более многих других, после прошедших неудачных опытов, изменив ложные понятия об изящном, захотела быть не тем, что ныне, а... невестою истинно прекрасного!“ Первые строки мы охотно принимаем за иронию, за небрежную, следовательно, тонкую шутку над неблагонамеренною привязчивостию Московского Телеграфа. Не будем оспаривать чувства собственного преимущества, которое их внушило;

заметим только, что они не на своём месте и что их могут принять за неосторожное признание. Отдадим справедливость критику: в пристрастном разборе его видно желание быть учтивым, и ежели встречаются выражения неприличия, в этом должно винить не критика, а неопытность его в слоге этого рода. Забавно только, что в единственном похвальном отзыве, которым он удостоил разбираемого им автора, виден тот же недостаток обдуманности, как и в его осуждениях: ежели все опыты сочинителя Наложницы были неудачны, за что же он его уважает?

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том II. ПИСЬМА 1. Родителям 1806, ноябрь, 5 (?), Вяжля «Милая мая мамiнька i папинка. Желаю вамъ всякаго здаровья и благополучiя навсегда мы оченъ бы желали васъ скарее видить. а без васъ нам скушна: паприказанiю вашему уведомляю васъ мы точно такъ, же играимъ как привасъ играли, сошичка ашичка вавычка и федичка мы все здоровы, изаочно цалуемъ вас нашы мiлай: впрочем навсегда пребудемъ послушными: остаюсь покорный и послушнымъ вашъ сынъ евгенiи боратынскай».

<соблюдены орфография и пунктуация автографа> 2. Родителям 1806, ноябрь, 16 (?), Вяжля «Любезьные мои папинька маминька и тioтiнька, пакорнейше васъ благодарю за писание ваше цалую ваши ручку ожидаю нетерпеливо когда увижусъ съ вами, остаюсь ваш Евгенiи Боратынской».

3. Родителям 1806, ноябрь, Вяжля «Любезный папинька и маминька — благодарим вас за игрушки мы желаем очень чтоб вы были здаровы. также скажу вам что мы славо богу здаровы и веселы — астаемся — покорные дети Евгений — Софья Ираклiй — Боратынскiи».

4. Маменьке 1806,ноябрь — декабрь (?) Перевод: «Любезная маменька. Я также счастлив узнать, что вы совершенно поправились.

Ваш Евгений. Все братья благодаря Бога здоровы».

5. Маменьке 1807, январь, Вяжля Перевод: «Милая маменька! Не могу выразить, как мы были приятно удивлены приездом любезной тетеньки, а особенно тем, что она подала нам надежду, что скоро мы будем иметь удовольствие видеть здесь вас и любезного папеньку, мы не могли бы получить более приятного известия, и мы все ждем этого счастливого дня, ваш послушнейший сын Евгений».

6. Тетушке Екатерине Андреевне 1807, Мара «Любезная тетинька желая вам быть здаровым благодарим вас за вашу милость и любовь мы очень желаем с вами видется все дети цалуют ручки ваши и любят вас, дедушке и обеим бабушкам цалую ручки. — Остаюсь Евгений Боратынский. — Ираклий. — Вава спит, Соша также».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 7. Тетушке Екатерине Андреевне 1807, ноябрь, до 24, Мара «Милая тетинька. — Поздравляем вас со днем вашего ангела и желаем вам всякого благополучия. Мы с Сонюшкою вышили для вас подвязки которые просим вас принять милостиво. Прошу засвидетельствовать глубочайшее наше почтение дедушке и дядиньке. Мы все целуем ваши ручки и любим вас от всего сердца. — Покорнейший ваш — племянник — Евгений Боратынской».

8. Богдану Андреевичу 1811, июнь, середина месяца (?), Мара «Любезный Дядинька. — Мы очень были обрадованы узнавши от тетиньки что вам по лучше и что вы уже катались в ваших дрожках;

тетинька также сказывала что у вас есть прекрасные две лошади, я думаю что вам очень весело на них кататься благодарю вас любезной дядинька что вы прислали сюда Клепера. Когда мы приехали в Вяжлю так нам показывали всех ваших лошадей но как я вам стал расказывать приключение приезда разкажу вам и отъезда как великий путишественник. Мы выехали из Москвы в 6 часов по полудни и разположились:

маминька и тетинька в карете, я и Mosieur Bories в колязке а маленькие дети в другой карете в брычке и двух повозках ехали постели и говядина и так мы выехали из Москвы. В сей день с нами ничего важного не случилось что от пыли только мы все чихали. Но как приехали на станцию то от хорошаго куска курицы все позабыли и так мы дотащились щастливо до Коломны.

Когда мы выехали из Коломны то колесо у колязки начало танцавать так что на всяком шагу боялись упасть, впротчем дорога была щастлива. И так мы приехали. Прощайте любезной дядинька будьте веселы и здоровы. Остаюсь покорнейший ваш племянник — Евгений Боратынский. Monsieur Bories просит меня засвидетельствовать его почьтение столько вам как и всем нашим родным».

9. Екатерине Андреевне 1811, июнь, середина месяца (?), Мара «Любезная тетинька — Будьте здоровы и благополучны цалуем ваши ручки. Мы как только приехали так и прямо к вам в дом, где мы были приняты как гости и думали что в самом деле у вас в гостях;

все нам обрадовались так как мы обрадуемся когда вы приедете. Остаюсь покорнейший ваш племяньник — Евгений Боратынский».

10. Маменьке 1812, май, Петербург Перевод: «Любезная маменька. Я только что получил ваше письмо и благодарен вам за него, я благодаря Бога здоров. Ах, маменька, что за прелесть, Нева уже очистилась ото льда, сколько лодок и сколько парусников, сколько кораблей, но между тем, маменька, без вас все кажется мне бесцветным, ибо когда я уезжал, я еще не чувствовал всей печали, которую принесет наша разлука, я не познавал ее, но теперь, маменька, каково же различие. Петербург поразил меня красотой, все вокруг кажется мне блаженствующим, но у всех здесь свои матери;

я надеялся, что смогу радоваться с товарищами, но нет, каждый играет с другим как с игрушкою, без дружбы, без привязанности! Какое различие с тем, когда я был вместе с вами! В последние дни, пред отъездом, несмотря на печаль и чувствуя еще наслаждение быть с вами вместе, я, откровенно говоря, думал, что мне будет много веселее со своими сверстниками, чем с маменькой, ибо она взрослая, но увы, маменька, как я ошибался;

я надеялся обрести дружбу, Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том но не обрел ничего, кроме равнодушной и неискренней учтивости, кроме дружбы корыстной;

когда у меня было яблоко или что другое, моими друзьями были все, но потом, потом все как пропадало, но, маменька, у меня более нет времени писать;

прощайте, будьте здоровы. Обнимаю всех. — Евгений».

11. К маменьке 1812, май, 30, Петербург Перевод: «Любезная маменька. Прошу вашего прощения за беспокойство, которое я вам доставил своим молчанием. Я не был болен. Иван Иванович по прежнему в Москве. Вот почему я не повидал его: на следующий день после нашего приезда в Москву я попросил у тетушки разрешения повидать своего кузена;

лишь только я вышел, тетушка отправилась повидать Анну Николаевну и Катерину Николаевну, и поскольку у нее не было времени меня ждать, она уехала одна. По возвращении она сказала, что Иван Иванович будет у нас в понедельник. Но он не появился, а во вторник мы уехали. Вот, собственно, и все. — Уже две недели, любезная маменька, как я в пансионе. В первую неделю, в субботу, у нас был экзамен.

Дядюшка на нем присутствовал. На следующей неделе в четверг после уроков у нас был бал, и было много барышень, и когда стали танцевать экосез, у одной вдруг оборвались бусы и рассыпались по всему полу, и еще лопнула струна у контрабаса. Если бы вы видели, как все бросились подбирать раскатившиеся бусинки и больше их пораздавили, чем подобрали. Я очень доволен, что Аш носит мои шпоры, и был бы еще больше доволен, если бы он носил мой мундир.

Посылаю ему с тетушкой кораблик, Ваве — шлем, а Софи и Саше — модные туфли;

скажите им, чтобы они сделали побольше кукол — катать на корабликах. — Обнимаю их всех;

прощайте, любезная маменька, будьте здоровы так же, как я, и главное — не переживайте слишком. — Евгений. <...> и благодарю ее за письмо, дядюшке и тетушкам целую ручки. Поклон г. Борье.

Скажите Варваре Николаевне, что я напишу ей со следующей почтой, сейчас же у меня нет времени. — Ваш Евгений».

12. К младшим братьям и сестрам 1812, май, 30, Петербург Перевод: «Любезные братья и сестры. У меня нет времени много писать, но кое что скажу.

Я вас очень люблю и не забываю. Разучите хорошенько нашу комедию к приезду тетушки, чтобы доставить ей удовольствие. Любезные Софи и Александрина, носите туфли, которые я вам посылаю. Надеюсь, любезный Аш, ты носишь мои шпоры. Прощайте, любезные друзья, братья и сестры, вспоминайте басню о крестьянине и его детях и обо мне — Евгений».

13. Маменьке 1812, июнь, Петербург Перевод: «Любезная маменька. Благодарю вас за письмо, я, слава Богу, здоров, только немного кашляю: это, впрочем, не мешает мне проводить весело каникулы. Вы пишете мне, что игрушки, посланные братьям и сестрам, в их вкусе. Очень этому рад, досадно только, что вскоре после того, как я послал Ашу кораблик с такими плохо сделанными снастями, однажды, идя с дядюшкой из пансиона, я увидел матроса, продающего кораблик в два раза больше и несравненно лучше, чем тот, что я отправил, и всего на рубль дороже, но, впрочем, это неважно — наши столяры сделают еще лучше, лишь бы у них был образец, только нужно его покрасить.

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том Пожалуйста, напишите мне, хорошо ли плавает посланный кораблик? Скажите Ашу, чтобы он не боялся пускать кораблик по воде, только надо прикреплять грузик к днищу, чтобы он не опрокинулся. Напишите мне, пожалуйста, есть ли смородина в нашем саду, как растут деревья, как за ними ухаживают, приведены ли в порядок дорожки? Прощайте, любезная маменька, желаю вам чувствовать себя так хорошо, как я вам этого желаю. Целую Софи, Александрину, Наташу, Вариньку. Ах маменька, у меня теперь есть братец, а у вас племянник: тетушка родила сына. Как он прелестен! Зовут его Иван. Поздравляю вас, маменька, равно как тетушек и дядюшку Целую Аша и Ваву. — Евгений». Приписка Екатерине Федоровне Черепановой:

«Любезная тетинька. — Благодарю вас за письмо. Поздравляю вас с приездом с племянником:

у тетиньки Софье Ивановне <так!> родился сын. Прощайте, любезная тетинка, будьте здоровы.

— Евгений».

14. Маменьке 1812, август, Петербург «Любезная маминька. Вы мне говорите, чтоб я вам писал обо всем, что я учусь. Хорошо, я вам обо всем етом напишу. В географии теперь я скоро Европу кончу, а после каникулов начну Азию. Я все хорошо отвечал на те земли, которые я учил, и начал продолжение того, чего я учил у вас, но как у нас очень сокращено, то в 3 месяца я ее успел окончить. Мы екст<р>акт учим наизусть, а что касается до подробностей, то мы их читаем. В истории я начал с пунических войн, а по немецки я могу кой что переводить и начинаю говорить немного. По французски я делаю переводы и сочинения на какой либо предмет так же как по русски, рисую же я головки и я стану рисовать в каникулы что нибудь и вам пошлю, а в каникулы стану я учить геометрию и на скрыпке. С Вашинькой и Алексашей я вижусь всякое воскресенье, а в каникулы станем вместе гулять. Прощайте, любезная маминька, будьте здоровы. Целую Ашичку, Вавычку, Сошичку, Сашиньку, Наташу и Вариньку. Дядиньке Богдану Андреевичу и тетиньке Катерине Федоровне и Катерине Андреевне целую ручки, также и Варваре Николаевне, Александре Николаевне, Авдотье Николаевне свидетельствую мое почтение и благодарю усердно за письмо.

Кланяюсь М. Bones. — Евгений».

15. Маменьке 1812, декабрь (?), Петербург «Любезная маминька. — Мне очень прискорбно слышать, что я имел нещастие вас огорчить, но впредь я буду исправнее. Я теперь уже два месяца в пажеском корпусе. Меня екзаменовали и поместили в 4 й класс, в отделение же г на Василия Осиповича Кристофовича.

Ах, маминька, какой это добрый офицер, притом же он знаком дядиньке. Лишь только я определился, позвал он меня к себе, рассказал все, что касается до корпуса, даже и с какими из пажей могу я быть другом. Я к нему хожу всякой вечер с другими пажами, которые к нему ходят. Он только зовет к себе тех, которые хорошо себя ведут. Я очень удивлен тем, что вы не получили от меня известие об отъезде дядиныси Петра Андреевича в Свеабург, ибо я вам писал об том два раза. Географию я начал сызнова, перевожу с французского на русский и с русского на французский и с немецкого на русский. Российскую историю также теперь учу и прошел три периода, а учу 4 ой царствование великого князя Юрия 2 го Всеволодовича, также начал я геометрию. Встаем мы в 5 часов, в 1/2 6 го на молитву до 6 ти, потом к чаю до 1/2 7 го, в классы в 7 до одиннадцати, в 12 обедать, а потом в классы от 2 х до 4 х, в 7 часов и в 8 часов ложимся спать. Посылаю к вам реестр издержек при вступлении моем в корпус. Прощайте, любезная маминька, будьте здоровы. Целую братцев и сестриц. Остаюсь вас много любящий сын Евгений Боратынский».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 16. Маменьке 1813, февраль, 23, Петербург Перевод: «Любезная маменька. Не могу описать вам удовольствие, которое ощутил я, читая ваше письмо. Любезная маменька приедет летом повидаться со мной — больше мне нечего желать! Ах, любезная маменька, я жду с таким нетерпением, что срок этот кажется мне очень долгим. До лета еще три месяца — это так много, но придется смириться. Ныне у нахожусь у дядюшки Ильи Андреевича, Петр Андреевич еще не приехал, но мы ждем его вот вот. Прошу вас сказать Вариньке, что братья ее чувствуют себя хорошо, лишь старший немного болен, но это пройдет;

вчера мы провели весь день вместе. Дядя получил 700 рублей, о которых вы пишете, и очень удивлен, что вам это неизвестно, ибо с тех пор он дважды писал вам об этом. Вы пишете мне, что мне нечего тревожиться о матери, но разве есть для меня в мире кто нибудь дороже матери, да еще такой доброй и нежной, как вы? Ах, маменька, сын, который не тревожится о своей матери, — не сын. Федот чувствует себя хорошо, дядя заказал ему сюртук, но белья и панталонов у него не осталось. Прощайте, любезная маменька, будьте здоровы. Обнимаю дорогих братьев и сестер, дядю, тетушек и благодарю Александру Николаевну за письмо. — Дорогой господин Борье, благодарю вас от всей души за письмо;

оно доставило мне большое удовольствие. Но оставьте, прошу вас, эти гадкие слова о «смиреннейшем слуге», ничто я так не ненавижу как нелепую церемонность. Я хочу, чтобы вы употребляли имя друга, ведь мы расстались с вами друзьями. Прощайте, мой старый друг, будьте здоровы. — Евгений».

17. Маменьке 1813, апрель, до 13, Петербург Перевод: «Любезная маменька. Спешу ответить на ваше письмо и поздравить вас с Пасхой. Нынче я у дяди. Надеюсь, после праздников меня переведут в 3 й класс. У нас человек выпущены офицерами, и это уже третий раз в этом году;

ученики последних классов, еще не выучившие четырех арифметических действий, могут стать офицерами, лишь бы им уже исполнилось 17 лет. Вы спрашиваете меня о моем слуге: он здоров, денег, что вы ему послали, ему хватает на одежду — так он говорит;

ведет он себя очень хорошо. Пожалуйста, любезная маменька, пришлите мне историю России, которую вы мне подарили, маленького Грандиссона, Сендфорда и Мертона и идиллии;

прощайте, любезная маменька, будьте здоровы.

Целую ручку любезному дядюшке и тетушкам. Обнимаю братцев и сестриц, передайте, прошу вас, Вареньке, что братья ее здоровы, мы вместе играем. Иван Иванович приехал. — Евгений».

18. Маменьке 1814, июль (?), Петербург (?) Перевод: «Любезная маменька. — С глубочайшей печалью мы узнали о смерти нашей бабушки. Я не имел счастья знать ее, но если она была похожа на вас, как бы я должен был ее любить! Я понимаю вашу печаль, но, любезная маменька, подумайте, что это закон природы.

Мы рождаемся, чтобы умереть, и часом раньше или позже, но все равно надлежит покинуть навсегда этот крохотный атом, состоящий из праха и называемый землей. Будем надеяться, что в ином мире мы сможем увидеть всех, кто был нам дорог здесь. Бог нас любит и, вероятно, не захочет ввергнуть нас после жизни, подверженной стольким ударам судьбы, в печальную вечность страданий. Мы отдали сегодня последний долг памяти нашей бабушки. Церковные церемонии полезны прежде всего для утешения сердца. Быть может, это заблуждение, но я верен этому заблуждению, ибо оно утешает меня в печалях. Прощайте, любезная маменька, желаю, чтобы эта потеря не слишком вас огорчала, но я не осмеливаюсь просить вас забыть ее, ибо знаю, как такие удары поражают чувствительное сердце. — Е. Боратынский».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 19. Маменьке 1814, август(?), Петербург Перевод: «Любезнейшая маменька. Итак, дядюшка уезжает в деревню, я останусь здесь один. С нетерпением жду приезда Петра Андреевича с моим братом. Какое удовольствие я получу от его рассказов обо всем, чем вы занимались в мое отсутствие, он беспрестанно будет рассказывать мне о вас, о братьях, о сестрах, обо всем драгоценнейшем, что только есть у меня в мире. — Почтеннейший Николай Антонович позволяет ему остановиться у него, и я буду иметь удовольствие постоянно его видеть. Из всех даров, коими нас наградил Всевышний, ничто не вселяет в мою душу такую признательность, как воображение и надежда. Воображение поддерживает нас в несчастьях, в разлуке;

надежда вскоре увидеть предмет наших желаний сокращает время, которое мы проводим вдали от него. Воображение переносит меня в ваши объятия, любезная маменька;

мне даже кажется, что я говорю с вами. Желал бы я, чтоб какой нибудь добрый волшебник заколдовал меня, и мне вечно бы казалось, будто я нахожусь подле вас. Я был бы ему от всей души признателен за его деяние. Вы хотите, любезная маменька, прислать мне «Юных изгнанников», но это лишнее, ибо я уже читал их три, а может быть, даже четыре раза. Прощайте, любезная, добрая маменька, будьте так здоровы, как я вам этого желаю. Да ниспошлет мне милостивый Господь возможность увидеться с вами однажды. Целую ручки любезным дядюшкам и тетушке;

обнимаю братьев и сестер. Сделайте милость, поклонитесь от меня г. Борье. Честь имею оставаться Вашим смиреннейшим и покорнейшим слугою и сыном — Евгений Боратынский».

20. Маменьке 1814, сентябрь октябрь. Петербург Перевод: «Любезнейшая маменька. Спешу написать вам до отъезда Аполлона Николаевича. Наш экзамен закончен. Я остался в том же классе. Я ужасно раздосадован тем, что не получил награждения, как в прошлом году, но вы знаете, что награждают отнюдь не всегда. Надеюсь, однако, отличиться в следующем году. Нынче же, в минуты отдохновения, я перевожу и сочиняю небольшие пиесы и, по правде говоря, ничто я не люблю так, как поэзию.

Я очень желал бы стать автором. В следующий раз пришлю вам нечто вроде маленького романа, который я сейчас завершаю. Мне очень важно знать, что вы о нем скажете. Если вам покажется, что у меня есть хоть немного таланта, тогда я буду стремиться к совершенству, изучая правила.

Истинно, маменька, но мне приходилось видеть напечатанные русские переводы, которые были выполнены столь плохо, что я не мог постичь, как автор решился вынести на суд публики такие глупости, да еще, торжествуя свое бесстыдство, выставил под ними свое имя. Без тщеславия уверяю вас, что я сумел бы перевести лучше. Чтобы дать вам о том понятие, скажу, что француз ское: Iljetait feu et flamme, он перевел: Огнем и пламенем рыкал. Что прекрасно по французски, весьма дурно по русски, а уж это выражение — самое нелепое, какое я когда либо видел.

Простите мое злословие в адрес этого несчастного, но мне хотелось бы, чтобы он услышал все, что о нем говорят, и чтобы у него пропала охота мучить наш слух истинно варварскими выражениями. Впрочем, как настоящий французский журналист, я пишу вам здесь целую сатиру на дурных авторов. Простите, любезная маменька, я знаю, что мне еще не пристало быть судьею в искусстве, где сам я пока новичок, но мне всегда казалось, что своей матери можно высказывать все, что думаешь, не опасаясь выглядеть нескромным. Прощайте, любезная маменька. Я здоров. Обнимаю моих сестер и брата. — Евгений Боратынский. Я вас очень прошу, сообщите мне, запечатанным или распечатанным вы получили это письмо».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 21. Маменьке 1814, ноябрь (?), Петербург Перевод: «Любезная маменька. Я только что получил ваше письмо и не могу передать вам всю свою радость, видя, что вы по прежнему меня любите и прощаете мои проступки.

Воистину ваше утешение было мне очень нужно. Оно примирило меня с собою самим более, чем какие либо удовольствия рассеяния, — я чувствую это явственно. Каждый праздник я провожу у дядюшки, который по своей доброте нанял для меня учителя математики, и я уже преуспел в этой науке. Осмелюсь ли вновь повторить свою просьбу, до мореплавания относящуюся? Умоляю вас, любезная маменька, согласиться на эту милость. Мои блага, вам столь дорогие, как вы сами говорите, требуют этого неотменно. Я знаю, что должно выдержать вашему сердцу, видя меня на службе столь опасной. Но скажите мне, знаете ли вы место во вселенной, вне царства Океана, где жизнь человека не была бы подвержена тысяче опасностей, где смерть не похищала бы сына у матери, отца, сестру? всюду ничтожное дуновение способно сломать хрупкую пружину, которую мы называем бытием. Что бы вы ни говорили, любезная маменька, есть вещи, подвластные нам, а управление другими поручено Провидению. Наши действия, наши мысли зависят от нас самих, но я не могу поверить, что наша смерть зависит от выбора службы на земле или на море. Как? возможно ли, чтобы судьба, определившая исход моему поприщу, исполнила свой приговор на Каспийском море и не сумела бы настичь меня в Петербурге? Умоляю вас, любезная маменька, не приневоливать мою страсть. Я не мог бы служить в гвардейцах: их слишком щадят. Когда бывает война, они ничего не делают и пребывают в постыдной праздности. И вы называете это жизнью! Нет, ничем не смущаемый покой — это не жизнь. Поверьте, любезная маменька, можно привыкнуть ко всему, кроме покоя и скуки. Я бы избрал лучше полное несчастие, чем полный покой;

по крайней мере, живое и глубокое чувство обняло бы целиком душу, по крайней мере, переживание бедствий напоминало бы о том, что я существую. И в самом деле, я чувствую, мне всегда требуется что то опасное, всего меня захватывающее;

без этого мне скучно. Вообразите, любезная маменька, неистовую бурю и меня, на верхней палубе, словно повелевающего разгневанным морем, доску между мною и смертью, чудищ морских, пораженных дивным орудием, созданием человечес кого гения, властвующего над стихиями. А после... я буду писать к вам сколь возможно часто обо всем, что увижу прекрасного. Кроме того, подумайте, любезная маменька, если я вступлю в морскую службу, мы увидимся через два года, а не через 5. Через два года, любезная маменька, я обниму вас, увижу вас, буду говорить с вами! Любезная маменька, понимаете ли вы, в чем состоит мое счастье? неужели вы останетесь безучастны к нему? Не могу поверить этому. И даже если мне предназначено судьбой погибнуть на море через несколько лет, до этого я успел бы вас повидать и насладиться этим счастьем. Мгновения радости, счастья — не лучше ли это вереницы скучающих лет? Итак, любезная маменька, надеюсь, вы не откажете мне в милости.

Вы говорите, что вас радует моя тяга к плодам ума человеческого, но признайтесь, что нет ничего смешнее юноши, изображающего собой педанта и возомнившего себя автором оттого, что перевел две три страницы из «Эстеллы» Флориана, сделав тридцать орфографических ошибок, — перевел надутым слогом, который ему самому кажется живописным, — юноши, считающего себя вправе все бранить и не способного ни оценить, ни почувствовать красот, которыми восхищается, да и восхищается он потому только, что другие считают их превосходными. Он восторженно хвалит то, чего сам никогда не читал. Истинно так, любезная маменька, у меня именно этот порок, и я стараюсь избавляться от него. Часто я хвалил «Илиаду», хотя читал ее еще в Москве, и в столь нежном возрасте, что не умел не только почувствовать ее красоты, но даже понять содержание. Я слышу, что все хвалят ее, и вторю, как обезьяна. Я заметил, что многие люди, не обременяющие себя мыслями и имеющие обо всем лишь мнения, принятые в обществе, не выключая и мою персону, весьма похожи на болванчиков, приводимых в движение пружинами, скрытыми внутри их тел. Впрочем, письмо Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том мое слишком длинно, боюсь наскучить вам. — Прощайте, любезная маменька, да подарит нам Господь скорую встречу. Остаюсь вашим смиреннейшим и покорнейшим слугой по обычаю и вашим покорным, вашим нежным, признательным сыном по сердцу — Eugene de Boratinski.

— Пожалуйста: пришлите мне полотенца, у меня их осталось только два».

22. Дядюшке и тетушкам 1814, декабрь, 20 е числа, Петербург «Любезный дядинька и любезные тетиньки. — Спешу поздравить вас с наступающим новым годом и изъяснить вам все, что только возможно желать в сем случае. Дядинька не успевает к вам писать и препоручил мне вам изъяснить все щастие и блаженство, которое вам желает. Ашичка и Вавычка к вам не пишут оттого, что они сегодня в пенсионе <так!>. Прощайте, любезный дядинька и тетиньки. Желаю вам провести как можно веселее новый год и все возможное щастие. Остаюсь ваш покорнейший слуга и племянник — Евгений Боратынский».

23. Маменьке 1815, апрель май, Петербург Перевод: «Любезная маменька. — Я прошу у вас тысячу и тысячу раз прощения за то, что столь долго не писал к вам. Я постараюсь поправить свой проступок теперь и верю, что наша переписка никогда не прервется. Вот уже весна, уже все улицы в Петербурге сухи, и можно гулять сколько угодно. Право, великая радость — наблюдать, как весна неспешно украшает природу. Наслаждаешься с великой радостию, когда замечаешь несколько пробившихся травинок. Как бы мне хотелось сейчас быть с вами в деревне! О! как ваше присутствие приумножило бы мое счастье! Природа показалась бы мне милее, день — ярче.

Ах! когда же настанет это благословенное мгновение? Неужели тщетно я ускориваю его своими желаниями? Зачем, любезная маменька, люди вымыслили законы приличия, нас разлучающие?

Не лучше ли быть счастливым невеждою, чем ученым несчастливцем? Не ведая того благого, что есть в науках, я ведь не ведал бы и утонченностей порока? Я ничего бы не знал, любезная маменька, но зато до какой высокой степени я дошел бы в науке любви к вам? И не прекраснее ли эта наука всех прочих? Ах, мое сердце твердит мне: да, ибо это наука счастья;

вероятно, любезная маменька, вы скажете, что мои чувства обманчивы, что невозможно быть счастливыми, глядя только друг на друга, что скоро соскучишься. Я верю этому и повторяю это себе, но во мне говорит сердце — а оно безрассудно, все это правда, но язык его так сладок...

Это песнь Сирены. Прощайте, любезная маменька, будьте здоровы. Будьте так добры — позвольте купить мне лексиконы. Целую моих маленьких сестриц и братца. — Евгений Боратынский. — Прошу вас, любезная маменька, пришлите мне полотенец и передайте мои поклоны г. Борье».

24. Маменьке 1815, май июнь (?), Петербург Перевод: «Любезная маменька. — Спешу поблагодарить вас за деньги, которые вы мне прислали. Право, любезная маменька, благодеяния, коими вы меня осыпаете, лишь живее заставляют меня почувствовать разлуку со столь доброй матерью. Ах! когда же я буду иметь счастие обнять вас! Зачем человек, созданный Предвечным для того, чтобы наслаждаться прелестями дружбы — этого небесного признака божественной сущности человека, единственного счастья, средоточия желаний и надежд, единственного блаженства нашей преис полненной скорбей жизни;

зачем человек против воли своей удаляется от всего этого, движимый чувством противуположным? Почему жалкий разум, или скорее варварское предубеждение, Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том рожденное развращенностью века, требует от нас жертвы, противной сердцу и священному закону природы? Я чувствую, что заблуждаюсь, но как сладостно это заблуждение... оно рождается из моей любви к вам. Кто же способен устоять против его чарующего голоса? Ах, любезная маменька, если расстояния разделяют нас, то, как бы безмерны они ни были, сердце умеет их преодолевать;

иллюзии, без сомнений, обманчивые, но драгоценные, всюду являют ему предмет его нежных чувств. Как сладок такой обман! Философы осуждают эти иллюзии, но чем был бы человек без этих благодетельных обманов? Как смог бы он усладить нынешние тяготы, если бы не утешался ожиданием счастья в будущем? Если мечтания так сладостны, какова то окажется существенность? Будем надеяться, любезная маменька, что однажды мы соединимся, и да приблизит Господь этот счастливый день. — Прощайте, любезная маменька.

Обнимаю вас от всего сердца, а равно братца и сестриц. Поклонитесь от меня, прошу вас, добрейшему господину Борье. — Евгений».

25. Б. А. и И. А. Боратынским 1815, сентябрь, начало месяца, Петербург «Любезные дядиньки Богдан Андреевич и Илья Андреевич. Честь имею поздравить с прошедшим праздников <так!> Александрова дня так как и любезных тетушек Софью Ивановну и Марью Андреевну, которым свидетельствую свое почтение. Скажите, пожалуйста, моей крестной маминьке Марье Андреевне, что я ее всегда люблю и помню. Искренне жалею, что не могу вас видеть, но Бог даст, что некогда буду иметь сие щастие. Остаюсь ваш всепокорнейший слуга и племянник — Евгений Боратынский».

26. Маменьке 1816, март, Петербург «Любезная маминька. Я не знаю, как изъяснить вам все, что я теперь чувствую. Могу ли надеяться когда нибудь получить прощение в проступке, который я сделал. Не столько меня трогает наказание, которое я получил, как мысль, что я причинил столько вам горести. Ах, будьте уверены, что ваши слезы весьма мне дороги. Как могу я когда нибудь достойно заплатить вам за всю вашу ко мне милость и любовь, вместо того, чтоб как нибудь изъяснить вам мою признательность, я довольно неблагодарен, чтоб наполнить жизнь вашу горестями о моем худом поведении. Поверьте, милая маминька, что слезы ваши гораздо для меня более значат, чем все наказания. Теперь, слава Богу, я прощен, но только мысль, что вы все еще печалитесь и сердитесь, заставляет меня более тому печалиться, нежели радоваться. Я надеюсь будущим поведением загладить вину свою и опять быть достойным вашей любви. Простите меня, милая маминька, избавьте меня от мучения, которое терплю, думая о вашей горести. — Остаюсь ваш всепокорный и раскаивающийся сын — Евгений Боратынский».

27. Дядюшке П. А. Боратынскому 1816, август октябрь, Подвойское Голощапово «Любезный дядинька Петр Андреевич. — Я не знаю, чем вам когда нибудь доказать мою благодарность за все милости, коими я вам обязан! Вы все еще не забыли Евгения! Будьте уверены, любезный дядинька, что слова ваши никогда не изгладятся из моей памяти. Нужно быть более развращенным, или лучше сказать, совсем без души и сердца, чтобы не чувствовать всю цену ваших наставлений. Так они всегда будут за мною следовать, всегда будут мне напоминать мой долг, честь, добродетель, и когда жестокая совесть будет укорять меня, то примирят меня с собой. Любезной дядинька! Нет истинного щастия без добродетели, и если кто в сем не признается, то дух гордости ослепляет его, и я это хорошо знаю! Когда страсти, Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том пылкие страсти молодости перестанут ослеплять опытную старость, каким ужасным сном кажутся протекшие дни нашей жизни! Как смешны кажутся все предприятия радости и печали!

Горе тому, кто может только вспоминать одни заблуждения! Извините меня, любезный дядинька, что я пишу вам это, что, может быть, несвойственно ни моей неопытности, ни летам, но я это живо чувствую, а чувствам своим повелевать не можно. Прощайте, любезной дядинька, будьте уверены, что я никогда не позабуду, что вы столько времени были мне отцом, наставником и учителем, и если я когда нибудь изменю чувствам моим, то пусть Тот, Который все знает.

Который наказывает злых и неблагодарных — накажет и меня вместе с ними — Е.

Баратынский».

28. Маменьке 1816, август октябрь, Подвойское Голощапово Перевод: «Любезная маменька. — Мы проводим здесь время очень приятно: танцы, пение, смех — все, кажется, так и дышит счастием и радостию. Единственное, от чего в моих глазах тускнеет все великолепие удовольствий — это мысль об их мимолетности: скоро мне придется отречься от наслаждений. Я чувствую, у меня совершенно несносный нрав, при носящий мне самому несчастье;

я заранее предвижу все неприятности, которые могут выпасть на мою долю. А ведь было время, когда я о них не думал! Но время это пролетело, как сон, или как мгновения счастья, отмеренные человеку в жизни. Любезная маменька, люди много спорили о счастье: не подобны ли эти споры рассуждениям нищих о философском камне? — Иной человек, посреди всего, что, казалось бы, делает его счастливым, носит в себе утаенный яд, снедающий его и отнимающий способность чувствовать наслаждение. Болящий дух, полный тоски и печали (un esprit chagrin, un fond d’ennui et de tristesse), — вот что он носит в себе среди шумного веселья, и я слишком знаю этого человека. — Может быть, счастье — это только случайное сопряжение мыслей, не позволяющее нам думать ни о чем другом, кроме того, чем переполнено наше сердце, — не позволяющее осмыслить то, что чувствуешь? — Может быть, величайшее счастье — это только беззаботность! — Отчего душа бывает предрасположена к счастью? — от того, что всемогущий Творец, создатель всего сущего, желая воздать кому то из крошечных атомов, позволяет им выдернуть несколько цветков из персти земной, нашей общей матери? — О атомы на один день! О мои спутники в бесконечном ничтожестве! Замечали ли вы когда нибудь эту незримую руку, направляющую нас в муравейнике рода человеческого? Кто из нас мог анатомировать эти мгновения, такие короткие в человеческой жизни? — Что до меня, то я об этом никогда не думал.

Признаться надобно: жизнь наша — наважденье:

Ведет нас от тоски к утехам наслажденья По жизненным стезям как будто домовой.

Свободный человек, я не в ладах с собой, И пять телесных чувств — все, чем душа богата.

Я знаю: человек пречудно сотворен;

Мы станем духами бесплотными когда то, Беспечны и вольны. Но здесь иной закон:

Ученейший из нас, потомок Гераклита, Когда он телом бодр, когда удачлив он, Смеется и поет не хуже Демокрита.

Это строки того самого еретика, который, по мнению иных людей, всегда заблуждался, но чьи стихи часто исполнены правды и силы — я имею в виду Вольтера. Думаю, эти строки — лучшие из всех написанных за все время мистических умствований о счастье. Но, боюсь, я Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том скоро наскучу вам своим философствованием. Страсть к рассуждению (la passion de raisonner) — не самый худший мой порок, и я не собираюсь от него избавляться. — Заканчивая свой бред, замечу, что начинал я письмо с весьма плохим настроением, но в конце второй страницы прервался, чтобы выпить с тетушками кофий, и теперь вовсе не настроен говорить ни о физических недугах, ни о нравственных. — Я провел два дня у тетушки Марфы Александровны, обласкавшей меня, как родного сына. Мы посетили могилы наших предков, доблестных славянских рыцарей, погибших, защищая свои очаги во время войн с Литвой. Вероятно, вы не знаете этих краев. Так вот, узнайте же, что после деревушки Капреспино, на берегу Обши, струящей свои серебряные воды меж зеленых холмов, возле города Белый, на Петербургской дороге, в 5 верстах от Подвойского, чье имя само говорит о былых сражениях... Однако дядюшка прерывает меня и просит скорее дописывать письмо, очень жаль. Прощайте, любезная маменька, тетушка Катерина Андреевна хочет тоже написать вам несколько слов. — Тетушка хотела вам писать, но у нее нет сейчас времени. Она поручает мне передать вам поклоны.

Обнимаю сестер и братцев. — Е. Боратынский».

29. Маменьке 1816, август октябрь, Подвойское Голощапово Перевод: «Любезная маменька. — Неужели это правда? Итак, я увижу, обниму, буду говорить с вами, дышать тем же воздухом, что и вы! Добрая маменька, я не смею надеяться на такое счастье. Но ведь это не сон, я вас увижу, да, сердце мне говорит о том. Мне кажется, что я уже вижу коляску, запряженную четырьмя лошадьми и галопом въезжающую во двор. Пади, пади! Коляска останавливается, из нее выходит очень добрая дама, которая очень любит меня, — это маменька. А что это за прелестная барышня, выходящая следом из коляски? Боже мой, как нежно она смотрит на меня, несколько слезинок катится из ее прекрасных голубых глаз;

смотрите, она бежит обнять меня! Ах, как ее не узнать? Это моя Софи, моя милая Софи! А этот маленький философ, который задумчиво смотрит на меня и боится подойти, не мой ли это маленький Серж? Он меня не знает. Подойди же ко мне, мой маленький братец, познакомимся.

Я тебя очень люблю. А ты, ты ведь тоже будешь любить своего брата? Ведь брат, говорил Плутарх, это друг, которого дает нам природа. Разве не был он прав, добродетельный Плутарх?

Я советую тебе прочесть его, мой милый братец, думаю, он есть в маменькиной библиотеке, а книга его создана для всех возрастов. Но вот еще две барышни с большими черными глазами.

Как они хороши! «Конфетку! Конфетку!» — говорят они мне. Я обнимаю их, я ласкаю их. Они слегка краснеют, ибо не знают меня. Как нравится мне этот румянец! Это цвет невинности. Но вот все мы садимся, я целую ручки моей доброй матери, я смотрю на нее, и мы с нею плачем, это слезы радости. Боже мой! миг счастия заставляет забыть столько невзгод! Так путешественник, пересекший океан и сражавшийся с ветрами и бурями, возвращается в свою хижину, устраивается возле очага и с удовольствием рассказывает о пережитых корабле крушениях, и улыбается, слыша вой вероломной стихии, несшей его по волнам. Смелее, г н Евгений, все хорошо! Оставлю риторику, чтобы сказать вам, что все ждут вас с нетерпением.

Все наши родственники будут здесь осенью. И дядюшка Петр Андреевич обещал к нам приехать.

Боже мой, сколько счастия сразу! Я боюсь чрезмерно радоваться и, подобно римскому полководцу, просившему Юпитера послать ему какое нибудь маленькое несчастие, дабы усмирить восторги своим триумфом, я хотел бы слегка заболеть, тогда мне было бы много покойнее. Впрочем, надеяться — всегда прекрасно, и, как говорит Вольтер, надежда Обманывает нас, но дарит наслажденья.

Надо использовать даже то, что кажется неправильным в человеческой природе, Как много вещей, цель коих от нас сокрыта Провидением, а мы осмеливаемся за это роптать на Творца!

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том — Прощайте, маменька! Как я желал бы, чтобы это письмо стало последним, какое мне надо писать к вам. — Е. Боратынский».

30. Дядюшкам 1817, апрель июнь. Мара (или: 1819, Петербург) «Любезные дядиньки Богдан Андреевич и Илья Андреевич. — Я чрезвычайно виноват, что столько времени не засвидетельствовал вам своего почтения. Впрочем будьте уверены, что я вас всегда столько же люблю и почитаю. Мы все слава Богу здоровы и желаем вам от всего сердца быть столь же веселым. — Целую ручки любезных тетушек Софьи Ивановны, Марьи Андреевны и Катерины Андреевны. — Остаюсь ваш покорнейший слуга и племянник — Евгений Боратынский».

31. Маменьке 1817, сентябрь, около 4, Тамбов Перевод: «Мы уезжаем через два часа, любезная маменька, и сейчас я скажу дважды прощай этому краю, столь мне любезному. Что бы ни говорили — но отнюдь не все равно, быть близко или вдали от тех, кого любишь: большие расстояния охлаждают и страшат сердце.

Я покидаю Тамбов почти с тем же сожалением, что Мару. Пока мы оставались в этом городе, я не думал об отъезде. Но, любезная маменька, я не хочу усиливать вашу печаль своей. Прощайте, любезная маменька, будем надеяться, что скоро снова увидимся. Одно только ожидание позволяет мне выносить ваше отсутствие. Я хотел бы сказать вам еще тысячу вещей, но сердце мое так полно печалью, а мысли так унылы, что не осмеливаюсь изъяснять их вам. — Что моя любезная Софи? Конечно, она тоже печальна. Попросите ее не впадать в уныние, которое могло бы ухудшить ее здоровье. Она принадлежит мне, и я хочу, чтобы она себя берегла — для меня. — Я видел ее любезную подругу, я не разговаривал с нею, а только внимательно ее наблюдал. Какое прелестное создание! Она не прекрасна, но, увидев ее, невозможно не полюбить! Какая кротость в глазах! Какая скромность в движениях! Ее речь исполнена сердечного чувства, и неудивительно, что Софи так к ней привязана. Она того, конечно, достойна. Откланиваясь ее сестрам, я сказал, что Софи помнит о ней, что Софи мне говорила о ней, что Софи передает тысячу поклонов. Если бы вы видели ее лицо в то время, когда я это говорил. В первое мгновение она была удивлена, но тотчас отвечала, и хотя слова были самые обыкновенные, однако с каким жаром они были сказаны! с какой выразительностью! с какой грацией! Ее облик запечатлен в моей памяти. Я увожу его с собой. Мне кажется, что, уезжая из Мары, я расстался с дружбой, а уезжая из Тамбова — с любовью: смогу ли я, вернувшись сюда однажды, снова обрести два этих божества! Прощайте еще раз, любезная маменька. Я живу одной надеждой на встречу с вами. — Евгений Б.».

32. Маменьке 1817, сентябрь, середина месяца, Подвойское Перевод: «С чего начать, любезная маменька, с приезда или с отъезда? Последнее весьма печально, и я скажу лишь о первом, ибо всегда лучше избирать предметы более приятные. Так вот, после недели безмятежнейшего пути добрались мы до Подвойского;

замечательнее всего то, что давно ожидаемый генерал Панчулидзев приехал часом раньше. Представьте, сколь радостна была встреча. Вечер прошел в беззаботном веселье. Генерал — любезнейший человек, каких я только видел;

в нем есть некая прямота, некая чистота помыслов, нечто от древнего рыцарства. Говорит он чрезвычайно громко, как будто желает, чтобы каждый мог знать, что у Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том него на сердце. — Как мало людей, имеющих такое желание! — Я назвал его рыцарем без страха и упрека, и что то говорит мне, что он достоин этого имени. Не буду рассказывать, как я был принят здесь. Вы знаете эту несравненную дружбу и этих несравненных людей. Все, что они делают для меня, все, что я чувствую к ним, превосходит любое изъяснение. Полагаю, что подробно изъяснять столь сильные чувства — значит лишь рассеивать их. Кузина Машенька и кузен Аполлон обнимают меня, плача. О, любезная маменька, наслаждение такой любовью — стоит всех наслаждений на свете. — Меня не ждали в этих краях так рано, и мое появление произвело всеобщее удивление. Меня беспрестанно расспрашивали о вас и о вашей поездке в Москву, — поездке, совершенно невыполнимой. Мы заезжали к Костылевым, сами они были в деревне, но я справился у торговцев. Все, от булавок до самых изысканных предметов, ужасно дорого. Дрова в пол аршина стоят 20 рублей сажень. За квартиры требуют непомерные деньги, за 8 скверных комнат платят до трех тысяч рублей. Правительство очень строго следит за чистотой улиц. Ежели вы предоставляете обеспечивать чистоту хозяевам дома, приходится пла тить вдвое дороже. Все вместе эти неудобства весьма затрудняют пребывание в Москве. Вы сами можете судить о том по картине, которую я старался нарисовать столь верно, сколь умел.

Надобно сделать еще небольшое отступление, чтобы поведать вам об истинном диве. В июле этого года начали строить здание <Экзерцир гауз (манеж)> 80 сажен длиной и 45 — шириной, для того, чтобы проводить учения зимой;

ныне оно закончено, и закончено не в шутку!

Представьте еще и то, что высотой оно с четырехэтажный дом. Невозможно поверить в то, как люди сорят деньгами, не иначе у них их много. Дядюшка хочет писать вам, он припишет несколько слов ниже. — Евгений».

33. Маменьке 1817, сентябрь, Подвойское Перевод: «Я не выполнил все ваши поручения в Москве: мы приехали туда в субботу — был праздник, а уехали в воскресенье, когда праздник продолжался. Все лавки были закрыты, и я был в отчаянии оттого, что не смог ничего купить детям. После всех покупок и трат на их доставку я вам должен еще 16 <рублей>. — «Кларисса» 25. — Ноты 20. — За шляпу 4. — За часы 10. По словам Бува, это единственный экземпляр «Клариссы», который нашелся в Москве. Теперь это очень редкая книга. «Le cours de litterature» у него нет, а, кроме его лавки, все остальные были закрыты. Что до абонирования, то условия вы найдете в каталоге. Выбор <книг> нынче не самый лучший. По совету дядюшки я купил в Москве сукно. Он говорит, что я могу проходить год и более во фраке, пока не получу офицерский чин. Пожалуйста, не говорите Софи, что ноты стоят так дорого: боюсь, как бы она не рассердилась, а я ни за что на свете не хотел бы причинять ей ни малейшего огорчения. Если вы хотите немного понежить меня, ведь вы добрая маменька, пришлите мне еще немного тонкого белья. Можно было бы купить его здесь, но здешние рубашки не столь белы, как те, что я ношу, они все с каким то голубоватым оттенком. — Прощайте, любезная маменька, обнимите за меня моих сестер. Я хотел бы передать здесь свои поклоны всем родственникам и знакомым, как делал некогда, избавляя себя от необходимости приписывать несколько лишних строк, но, помнится, однажды вы укорили меня за это, и я больше не хочу повторить свой проступок;

посему целую ручки любезной тетушке и заверяю в своем нижайшем почтении барышень Зайцевых. Тетушки передают тысячи заверений в дружбе и вам и им. Прошу вас, любезная маменька, пересылать мне письма, которые могут прийти на мое имя из Петербурга. Мелкие глупости, что мы пишем друг другу в детстве, дают нам большие основания надеяться на дружбу в будущем: думаю, большое удовольствие вспоминать, как все были равно глупы!» Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 34. Маменьке 1817, декабрь, 4, Подвойское Перевод: «Мы испытали сегодня большое удовольствие, любезная маменька. Госпожа Гросфельд, гувернантка, которую тетушка так долго ожидала, прибыла. Какая достойная женщина! и какой достойный человек господин Тимрот. Представьте себе, что, живя здесь у своего брата, он так подружился с моими маленькими кузинами и тетушкой, что сам лишил свою дочь наставницы, чтобы увериться, что этих маленьких ангелов, как он их называет, будет воспитывать достойная женщина. Его маленькая Катенька много плакала, прощаясь со своей любезной гувернанткой, и ничто не может служить лучшей похвалой госпоже Гросфельд, как привязанность, которую она сумела внушить этому прелестному ребенку. Добрая моя тетушка очень весела, и я тоже счастлив, видя ее радость. Да исполнит добрая госпожа Гросфельд все, чего тетушка от нее ожидает;

и есть все основания на то надеяться. Вовсе не зная ее, я уже весьма расположен ее полюбить. Рождением мы обязаны только родителям, но те, кто воспитал и наставил нас в юности, имеют еще больше прав на нашу благодарность. Каждый раз, когда я размышляю об этом, любезная маменька, я чувствую себя счастливым оттого, что обязан вам и тем и другим, отчего нахожу новые и новые причины любить вас. — Сегодня день Святой Варвары, праздник моей сестрицы. Передайте ей, пожалуйста, что я желаю от полного сердца всего, чего могли бы пожелать ей вы. Вы думаете, это слишком? Но на сей раз неправы вы, любезная маменька, быть может, увы, оттого, что желать — не значит любить, — однако я люблю мою сестрицу от всего сердца. Вы провели этот день так же весело, как мы? — Надеюсь, да. Сначала, утром, прибыла госпожа Гросфельд, а потом мы обедали у кузины Вареньки, и хотя ничего забавного не случилось, все, неизвестно почему, были очень довольны. Госпожа Святая Варвара должна бы справлять свой праздник по меньшей мере четырежды в год, и всякий раз доставлять нам столько же радости, сколько сегодня. — Тогда у нас было бы в году четыре счастливых дня, а как это много! Уф! любезная маменька, если бы в жизни приходилось считать лишь счастливые мгновения, кто из нас прожил бы больше четверти часа? — Мои две тетушки передают разнообразные заверения в дружбе вам, а также барышням Авдотье и Александре Николаевне, что же до меня, то я хотел бы обнять вас, приласкать, поговорить с вами, посмотреть на вас. Простите, любезная маменька. Я хотел бы также пойти спать, ибо уже поздно. Увы! воображению не под силу преодолеть физические потребности. Прощайте, любезная маменька, постараюсь увидеть вас во сне. — Евгений».

35. Е. А. Боратынской 1817, декабрь, 4, Подвойское «Любезная тетинька Катерина Андреевна. — Я не нахожу выражения чтоб перед вами извиниться, сделайте милость, напишите мне несколько строчек, хоть побраните немного, да только напишите, а то, право, у меня не будет духа что нибудь к вам писать. — Будьте, впрочем, уверены, что чувствования любви и благодарности всегда находятся в моем сердце. Хотя последнее иногда бывает тягостно, но всегда приятно находить причины еще более любить тех, которых любишь. Ваш покорнейший слуга и племянник Е. Boratinsky».

36. Маменьке 1818, январь, после 23. Подвойское Перевод: «Дядюшка завтра выезжает в Москву. — Он хотел взять меня с собой, но не вышло. Впрочем, мне нет никакой надобности появляться там, словно напоказ. Так рассудила тетушка Катерина А<ндреевна>, главное мыслящее существо в доме. Праздник был отмечен роскошно, дети исполнили небольшой балет, а на следующий день играли комедию госпожи Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том Гросфельд, о которой я вам писал. Все было очень весело, и у меня до сих пор болят ноги от танцев;

восхитительный талант — умение двигать ногами в такт. Воистину он более нужен в свете, чем нагромождение геометрии, истории, географии и философии. Для разговора об этих материях редко найдется собеседник, а танцоры есть повсюду. — В уединении больше нужны запасы ума, но в свете — о, в свете, любезная маменька, нужно танцевать, даже если у тебя жирные ноги. Адмирала весьма беспокоят гости, он не говорит об этом вслух, но я приметил.

Он от всего сердца любит доброго воина, что же касается мадам, кажется, к ней он не питает уважения, что вполне понятно. Ее тон хозяйки дома ему совсем не по нраву. Каждый бал, который устраивает адмирал, она превращает в урок танцев. Она не слушает его, если вообще по случайности позволяет ему проговорить хоть слово. — Этого достаточно, чтобы доставить неудовольствие дядюшке, будь она даже совершеннейшей из женщин. Я же считаю ее просто кокеткой;

она слишком любит, чтобы все занимались ею, но такого желания ни у кого не возникает. Полк, стоявший здесь, переменил квартиры, и наши барышни оплакивают свое вдовство. Теперь все питают пристрастие к воинам, амуры покинули Цитеру и повсюду следуют за Марсом в мундирчиках и с барабанным боем. Чему ж удивляться? природа шумна, и военные игрушки вскружили им головы. Я шучу, но это почти правда. Прощайте, любезная маменька, тысяча уверений в дружбе сестрицам Софи, Натали, Варваре, брату, тетушке Авдотье Н<иколаевне>, Александре Н<иколаевне> и Надежде Н<иколаевне Зайцовым>, моему любезному Борье. Вы очень хорошо делаете, что ласкаете Григри. Он молодец, и я его от всего сердца люблю».

37. Маменьке 1818, август, 6. Подвойское Перевод: «Дядюшка Илья Андреевич уже приехал. Он получил одно из ваших писем, где вы жалуетесь, что не получали от меня вестей уже шесть недель. Не знаю, как так вышло. Я пишу вам всегда раз в две недели. Меня очень обеспокоила эта новость, сегодня я попросил слугу, относящего наши письма, внимательно следить за моими. Надеюсь, что впредь вы не будете страдать от небрежности. Я здоров. Дядюшка купил дом в Москве, в сентябре мы все отправимся в путь. А вы, любезная маменька, не собираетесь ли также в дорогу? Тетушка очень печалится, ибо не надеется вас там встретить. Сегодня в честь приезда дядюшки мы будем представлять комедию. Мне поручено руководить детьми — главным образом потому, что пьеса целиком сочинена мною, и кроме меня никто не может подсказывать им слова. Прощайте, любезная маменька;

сегодня шестое — большой праздник, желаю вам встретить его в добром здравии и счастливо. Я также надеюсь провести его весело».

38. Маменьке 1818, ноябрь (?), Петербург Перевод: «Я получил одно из ваших писем, любезная маменька, но вот уже более месяца от вас нет вестей, а ведь, уезжая из Москвы, я оставил вас больною, все это меня весьма тревожит. Не знаю, по какой роковой случайности Петр Андреевич также ничего не получает от наших, все вы храните странное молчание. Возможно, дороги стали уже плохи, дай Бог, чтоб не случилось чего нибудь худшего. — Как дела у господина Н...? Петр Андреевич сильно сомневается в благоприятном исходе, и резоны его кажутся мне основательными — он <господин Н...> вскоре должен вернуться из Москвы, я жду его с нетерпением, быть может, он привезет известия о вас. — Прощайте, любезная маменька, да хранит вас Господь. Мое почтение Авдотье Николаевне и Александре Николаевне».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 39. Маменьке 1818, ноябрь декабрь (?), Петербург Перевод: «Я не сообщал вам своего адреса, ибо сам еще не знал, где поселюсь. — Мы сняли квартиру вместе с г ном Шляхтинским — у нас три замечательные комнаты, которые только предстоит обставить, впрочем, мебель здесь дешева. — Письма адресуйте так: в Семеновском полку в доме кофишенка Ежевского. Это славный старик, знававший в Гатчине батюшку. Он рассказывает мне всяческие подробности и анекдоты, которые я слушаю с немалым удовольствием. У него есть жена и дочь — воспитанная весьма неплохо, изъясняющаяся по французски скверно, по русски провинциально, играющая на рояле подобно нашим богиням из Оржевки, читавшая несколько романов мадам Радклиф и жалующаяся, что ничто в природе не отвечает возвышенным движениям ее сердца. Весь этот мирок довольно забавен. В последнем письме я говорил вам о мадам Эйн Гросс, с которой я познакомился;

так вот, это превосходная женщина. Она весьма образованна, иначе говоря, образованна лучше меня. Она божественно играет на арфе, много читает, любит живопись, поэзию, словесность и даже способна иметь собственное суждение о каждом из искусств. Мы размышляем с нею о дружбе, о любви, о любовных увлечениях, об эпикурействе, о стоицизме — словом, обо всем.

Я посещаю ее каждый день после полудня, и пока мне это не наскучило;

следует, однако, признаться, что в ожидании лучшего я был бы даже склонен влюбиться в эту божественную женщину, но не тревожьтесь, я слишком безрассуден, чтобы решиться на серьезное безрассудство. — Прощайте, милая маменька. Быть может, вы считаете все это несколько вольным. Думайте, что пожелаете, но помните, что только вас я люблю всем сердцем. Вчера вечером мадам Э. Г. живо напомнила мне Софи, она играла на арфе тирольскую мелодию.

Знаете, пожалуй, она немного напоминает ее и своей внешностью».

40. Маменьке 1819, апрель, около 6, Петербург «Любезная маминька. — Благодарю вас от всего сердца за присылку денег 500 р. на мои нужды и поздравляю с праздником Воскресения Христова. Мы сегодня были у Катерины Ивановне, которая нас очень обласкала. Я не успеваю вам более писать, ибо еду в караул.

Прощайте, любезная маминька, будте здоровы. Остаюсь ваш всепокорный слуга и сын — Евгений Боратынский».

41. С. С. Уварову 1821, март, 12, Фридрихсгам «Ваше превосходительство милостивый государь Сергей Семенович. — Вы приказали доставить Вам записку об унтер офицере Боратынском — с благодарностью исполняю Ваше приказание.— Боратынский по выключении своем из пажеского корпуса вступил солдатом в гвардейский полк;

через год произведен в унтер офицеры и переведен в Нейшлотский пехотный.

Теперь представлен своим начальством в прапорщики, но производство его зависит от высшего начальства. — Вот все, что до него касается — следует то, что касается и Вашего превосходительства: возвратить человеку имя и свободу;

возвратить его обществу и семейству;

отдать ему самобытность, без которой гибнет душевная деятельность;

одним словом: воскресить мертвого. — Все это Вы сделаете и все это Вам возможно сделать. Я бы не осмелился говорить таким образом, ежели б Анна Николаевна не заставила меня почти веровать в Ваше превосходительство. — Приобщите к числу тех, которые Вам обязаны, еще одного благодарного. — С глубочайшим почтением — честь имею быть Вашего превосходительства, — милостивый государь, покорнейшим слугою — Евгений Боратынский. — 1821 го года — марта 12 дня».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 42. А. А. Никитину 1821, апрель, до 13, Фридрихсгам «Милостивый государь Андрей Афанасьевич. — Долгом себе поставляю изъявить мою признательность почтенному обществу, снисходительно избравшему меня в действительные свои члены. Ежели усердие и любовь к искусству обратили на меня лестное его внимание — я постараюсь оправдать выгодное обо мне мнение и не пощажу для того ни трудов, ни усилий. — Не смею сказать, что я не достоин сделанной мне чести. — Просвещенные судьи мои не способны ни к ошибкам, ни к пристрастию, и я подчиняю собственное мое мнение — мнению общества, как нельзя более для меня лестного. — С истинным почтением честь имею быть, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою. — Е. Боратынский».

43. Н. И. Гнедичу 1822, февраль, после 25 — март, Петербург «Почтеннейший Николай Иванович, больной Боратынский довольно еще здоров душою, чтоб ему глубоко быть тронутым вашей дружбою. Он благодарит вас за одну из приятнейших минут его жизни, за одну из тех минут, которые действуют на сердце, как кометы на землю, каким то електрическим воскресением, обновляя его от времени до времени. — Благодарю за рыбаков, благодарю за прокаженного. Вы сделали, что все письмо состоит из однех благодарностей. — Еще более буду вам благодарным, ежели сдержите слово и навестите преданного Вам Боратынского. — Назначьте день, а мы всякое время будем рады и готовы».

44. Маменьке 1822, июль, 21 22, Петербург Перевод: «Я именовал Софи ангелом не потому, что такова моя прихоть, но потому, что она того заслуживает. Если она будет и впредь вести себя столь же прекрасно, как ныне, я не премину возвести ее в серафимы. Она взяла учителя музыки, она носит новые наряды, которые велела себе пошить, она с удовольствием сопровождает нас в театр и не знает ничего лучшего, чем летать по городу, — это ли не бытие сущего ангела? Мы только что отпраздновали именины Ильи Андреевича у здешнего дядюшки — обед был очень весел, а мой ангел — очень любе зен. Мой ангел обретает в Петербурге самобытность, и это доставляет мне истинное удовольствие. Что до меня, то, беззаботный и равнодушный, как обычно, во всем, что касается себя самого, я всецело предаюсь счастью располагать моей Софи, мне нравится видеть ее рядом, я смотрю на то, как она существует, и с меня довольно. Тем не менее, мне хотелось бы — у кого нет желаний? — мне хотелось бы никогда не расставаться с нею, следовать за нею повсюду, — и, коли она мой ангел, я желал бы надеяться, что однажды она возвратит меня к вам. Дела мои все в прежнем положении. Обещают замолвить за меня словечко перед императором, когда будут выходить наши полки, иначе говоря, в конце августа;

видимо, император, следуя своим правилам, откажет. В последнем случае я решился просить отставки, если вы не будете тому противиться. Я не охотник до званий, и как ни блистателен чин прапорщика, он мало соблазняет мою пресыщенную душу. Но надобно вам знать, что для осуществления моего намерения одной моей философии недостаточно. Нужно, чтобы за дело взялся дядюшка, если вы напишете ему несколько слов, любезная маменька, только для того, чтобы он знал, что мое намерение вас не устрашает и что ваш сын, отказавшись от чинов в свете, может, мечтая быть любезным для вас, получить высокий чин при вашей особе. Простите мне краткость моих писем, я никоим образом не могу состязаться с Софи. Она ангел, поэтому я от всего сердца соглашаюсь, чтобы вы любили ее больше, чем меня. Прощайте, любезная маменька, тысячу поклонов любезным тетушкам. — Е. Б.» Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 45. Маменьке 1823, апрель, до 22, Роченсальм Перевод: «Вы, конечно, были удивлены, получив чепец невидимку, запечатанный под видом письма. — Я приготовил для него лучшую обертку, но тяжелых пакетов на здешней почте не принимают. — Почта здесь только для писем, и талисман сестры приняли у меня на правах письма. Едва я исполнил, сколько мог благочестиво, долг благочестия, уже близится Пасха. Поздравляю вас от всего сердца. — У вас праздники будут великолепны, весна в разгаре, воображаю, как прекрасны небеса и солнце. Наш удел не так счастлив: хорошая погода еще не наступала, а ветры приносят с моря холод и влагу. Это томит меня, ибо я люблю весну и жду ее прихода. Время я провожу весьма однообразно, впрочем, совсем не скучаю. Следую вашим наставлениям: много хожу. Рассеиваюсь тем, что взбираюсь на наши скалы, обретающие понемногу свою особенную красоту. Зеленый мох, покрывающий их, выглядит в лучах солнца дивно прекрасным. — Простите, что говорю лишь о погоде, но уверяю вас, здесь она занимает меня более прочего. Пребывая почти наедине с природой, я вижу в ней истинного друга и говорю с вами о ней... как говорил бы о Дельвиге, будь я в Петербурге. Я продолжаю читать по немецки.

Бог знает, есть ли успехи, по крайней мере, я докучаю всем офицерам, знающим этот язык, своими вопросами и желанием говорить на нем. Эти господа весьма забавны и, даром что немцы, на своем языке умеют только разговаривать, а читать не способны, и очень редко могут мне помочь;

я вынужден оставлять места, которые не могу перевести со словарем. Так проходят дни, и я рад тому, что чем больше их уходит, тем ближе моя цель — день, когда к удовольствию узнать Финляндию я смогу прибавить удовольствие покинуть ее надолго. — Прощайте, любезная маменька, представляю, как вы сейчас заняты деревьями и огородом, и представляю с удовольствием — ибо для вас это наслаждение. Передайте мои уверения в дружбе сестрам.

— Поклоны и поздравления любезной тетушке».

46. К. Ф. Рылееву и А. А. Бестужеву 1823, после сентября (?), Роченсальм «Милые собратья Бестужев и Рылеев! Извините, что не писал к вам вместе с присылкою остальной моей дряни, как бы следовало честному человеку. Я уверен, что у вас столько же добродушия, сколько во мне лени и бестолочи. Позвольте приступить к делу. Возьмите на себя, любезные братья, классифицировать мои пьесы. В первой тетради они у меня переписаны без всякого порядка, особенно вторая книга элегий имеет нужду в пересмотре;

я желал бы, чтобы мои пьесы по своему расположению представляли некоторую связь между собою, к чему они до известной степени способны. Второе: уведомьте, какие именно стихи не будет пропускать честная цензура: я, может быть, успею их переделать. Третье: Дельвиг мне пишет, что «Маккавеи» мне будут доставлены через тебя, любезный Рылеев, пришли их поскорее:

переводить так переводить. Впрочем, я душевно буду рад, ежели без меня обойдутся. Четвертое:

о други и братья! постарайтесь в чистеньком наряде представить деток моих свету, — книги, как и людей, часто принимают по платью. — Прощайте, мои милые, желаю всего того, чем сам не пользуюсь: наслаждений, отдохновений, счастия, — жирных обедов, доброго вина, ласковых любовниц. Остаюсь со всею скукою финляндского житья душевно вам преданный — Боратынский».

47. В. А. Жуковскому 1823, декабрь, до 20 25, Роченсальм «Вы налагаете на меня странную обязанность, почтенный Василий Андреевич;

сказал бы трудную, ежели бы знал вас менее. Требуя от меня повести беспутной моей жизни, я уверен, Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том что вы приготовились слушать ее с тем снисхождением, на которое, может быть, дает мне право самая готовность моя к исповеди, довольно для меня невыгодной. — В судьбе моей всегда было что то особенно несчастное, и это служит главным и общим моим оправданием: все содействовало к уничтожению хороших моих свойств и к развитию злоупотребительных.

Любопытно сцепление происшествий и впечатлений, сделавших меня, право, из очень доброго мальчика почти совершенным негодяем. — 12 лет вступил я в Пажеский корпус, живо помня последние слезы моей матери и последние ее наставления, твердо намеренный свято исполнять их, и, как говорится в детском училище, служить примером прилежания и доброго поведения.

— Начальником моего отделения был тогда некто Кр<истафо>вич (он теперь уже покойник, чем на беду мою еще не был в то время), человек во всем ограниченный, кроме страсти своей к вину. Он не полюбил меня с первого взгляда и с первого дня вступления моего в корпус уже обращался со мною как с записным шалуном. Ласковый с другими детьми, он был особенно груб со мною. Несправедливость его меня ожесточила: дети самолюбивы не менее взрослых, обиженное самолюбие требует мщения, и я решился отмстить ему. Большими каллиграфическими буквами (у нас был порядочный учитель каллиграфии) написал я на лоскутке бумаги слово пьяница и прилепил его к широкой спине моего неприятеля. К несчастию, некоторые из моих товарищей видели мою шалость и, как по нашему говорится, на меня доказали. Я просидел три дня под арестом, сердясь на самого себя и проклиная Кр<истафо>вича. — Первая моя шалость не сделала меня шалуном в самом деле, но я был уже негодяем в мнении моих начальников. Я получал от них беспрестанные и часто несправедливые оскорбления;

вместо того, чтобы дать мне все способы снова приобрести их доброе расположение, они непреклонною своею суровостию отняли у меня надежду и желание когда нибудь их умилостивить. — Между тем сердце мое влекло к некоторым из моих товарищей, бывших не на лучшем счету у начальства;

но оно влекло меня к ним не потому, что они были шалунами, но потому, что я в них чувствовал (здесь нельзя сказать замечал) лучшие душевные качества, нежели в других. Вы знаете, что резвые мальчики не потому дерутся между собою, не потому дразнят своих учителей и гувернеров, что им хочется быть без обеда, но потому, что обладают большею живостию нрава, большим беспокойством воображения, вообще большею пылкостию чувств, нежели другие дети. Следовательно, я не был еще извергом, когда подружился с теми из моих сверстников, которые сходны были со мною свойствами;

но начальники мои глядели на это иначе. Я не сделал еще ни одной особенной шалости, а через год по вступлении моем в корпус они почитали меня почти чудовищем. — Что скажу вам? Я теперь еще живо помню ту минуту, когда, расхаживая взад и вперед по нашей рекреационной зале, я сказал сам себе: буду же я шалуном в самом деле! Мысль не смотреть ни на что, свергнуть с себя всякое принуждение меня восхитила;

радостное чувство свободы волновало мою душу, мне казалось, что я приобрел новое существование. — Я пропущу второй год корпусной моей жизни: он не содержит в себе ничего замечательного;

но должен говорить о третьем, заключающем в себе известную вам развязку. Мы имели обыкновение после каждого годового экзамена несколько недель ничего не делать — право, которое мы приобрели не знаю каким образом. В это время те из нас, которые имели у себя деньги, брали из грязной лавки Ступина, находящейся подле самого корпуса, книги для чтения, и какие книги! Глориозо, Ринальдо Ринальди, разбойники во всех возможных лесах и подземельях! И я, по несчастию, был из усерднейших читателей! О, если б покойная нянька Дон Кишота была моею нянькой! С какою бы решительностью она бросила в печь весь этот разбойничий вздор, стоющий рыцарского вздора, от которого охладел несчастный ее хозяин! Книги, про которые я говорил, и в особенности Шиллеров Карл Моор, разгорячили мое воображение;

разбойничья жизнь казалась для меня завиднейшею в свете, и, природно беспокойный и предприимчивый, я задумал составить общество мстителей, имеющее целию сколько возможно мучить наших начальни ков. — Описание нашего общества может быть забавно и занимательно после главной мысли, взятой из Шиллера, и остальным, совершенно детским его подробностям. Нас было пятеро.

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том Мы сбирались каждый вечер на чердак после ужина. По общему условию ничего не ели за общим столом, а уносили оттуда все съестные припасы, которые возможно было унести в карманах, и потом свободно пировали в нашем убежище. Тут то оплакивали мы вместе судьбу свою, тут выдумывали разного рода проказы, которые после решительно приводили в действие.

Иногда наши учители находили свои шляпы прибитыми к окнам, на которые их клали, иногда офицеры наши приходили домой с обрезанными шарфами. Нашему инспектору мы однажды всыпали толченых шпанских мух в табакерку, отчего у него раздулся нос;

всего пересказать невозможно. Выдумав шалость, мы по жеребью выбирали исполнителя, он должен был отвечать один, ежели попадется;

но самые смелые я обыкновенно брал на себя, как начальник. — Спустя несколько времени, мы (на беду мою) приняли в наше общество еще одного товарища, а именно сына того камергера, который, я думаю, вам известен как по моему, так и по своему несчастию.

Мы давно замечали, что у него водится что то слишком много денег;

нам казалось невероятным, чтоб родители его давали 14 летнему мальчику по 100 и по 200 р. каждую неделю. Мы вошли к нему в доверенность и узнали, что он подобрал ключ к бюро своего отца, где большими кучами лежат казенные ассигнации, и что он всякую неделю берет оттуда по нескольку бумажек. — Овладев его тайною, разумеется, что мы стали пользоваться и его деньгами. Чердашные наши ужины стали гораздо повкуснее прежних: мы ели конфеты фунтами;

но блаженная эта жизнь недолго продолжалась. Мать нашего товарища, жившая тогда в Москве, сделалась опасно больна и желала видеть своего сына. Он получил отпуск и в знак своего усердия оставил несчастный ключ мне и родственнику своему Х<анык>ову: «Возьмите его, он вам пригодится», — сказал он нам с самым трогательным чувством, и в самом деле он нам слишком пригодился!

— Отъезд нашего товарища привел нас в большое уныние. Прощайте, пироги и пирожные, должно ото всего отказаться. Но это было для нас слишком трудно: мы уже приучили себя к роскоши, надобно было приняться за выдумки;

думали и выдумали! — Должно вам сказать, что за год перед тем я нечаянно познакомился с известным камергером, и этот случай принадлежит к тем случаям моей жизни, на которых я мог бы основать систему предопределения.

Я был в больнице вместе с его сыном и, в скуке долгого выздоровления, устроил маленький кукольный театр. Навестив однажды моего товарища, он очень любовался моею игрушкою и прибавил, что давно обещал такую же маленькой своей дочери, но не мог еще найти хорошо сделанной. Я предложил ему свою от доброго сердца;

он принял подарок, очень обласкал меня и просил когда нибудь приехать к нему с его сыном;

но я не воспользовался его приглашением.

— Между тем Х<анык>ов, как родственник, часто бывал в его доме. Нам пришло на ум: что возможно одному негодяю, возможно и другому. Но Х<анык>ов объявил нам, что за разные прежние проказы его уже подозревают в доме и будут за ним присматривать, что ему непременно нужен товарищ, который по крайней мере занимал бы собою домашних и отвлекал от него внимание. Я не был, но имел право быть в несчастном доме. Я решился помогать Х<анык>ову.

Подошли святки, нас распускали к родным. Обманув, каждый по своему, дежурных офицеров, все пятеро вышли из корпуса и собрались у Молинари. Мне и Х<анык>ову положено было идти в гости к известной особе, исполнить, если можно, наше намерение и прийти с ответом к нашим товарищам, обязанным нас дожидаться в лавке. — Мы выпили по рюмке ликеру для смелости и пошли очень весело негоднейшею в свете дорогою. — Нужно ли рассказывать остальное? Мы слишком удачно исполнили наше намерение;

но по стечению обстоятельств, в которых я и сам не могу дать ясного отчета, похищение наше не осталось тайным, и нас обоих выключили из корпуса с тем, чтоб не определять ни в какую службу, разве пожелаем вступить в военную рядовыми. — Не смею себя оправдывать;

но человек добродушный и, конечно, слишком снисходительный, желая уменьшить мой проступок в ваших глазах, сказал бы:

вспомните, что в то время не было ему 15 лет;

вспомните, что в корпусах то только называют кражею, что похищается у своих, а остальное почитают законным приобретением (des bonnes prises) и что между всеми своими товарищами едва ли нашел бы он двух или трех порицателей, ежели бы счастливо исполнил свою шалость;

вспомните, сколько обстоятельств исподволь Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том познакомили с нею его воображение. Сверх того, не более ли своевольства в его поступке?

Истинно порочный, следовательно, уже несколько опытный и осторожный, он бы легко расчел, что подвергает себя большой опасности для выгоды довольно маловажной;

он же не оставил у себя ни копейки из похищенных денег, а все их отдал своим товарищам. Что его побудило к такому негодному делу? Корпусное молодечество и воображение, испорченное дурным чтением.

Из сего следует то единственно, что он способнее других принимать всякого роду впечатления и что при другом воспитании, при других, более просвещенных и внимательных наставниках, самая сия способность, послужившая к его погибели, помогла бы ему превзойти многих из своих товарищей во всем полезном и благородном. — По выключке из корпуса я около года мотался по разным петербургским пансионам. Содержатели их, узнавая, что я тот самый, о котором тогда все говорили, не соглашались держать меня. Я сто раз готов был лишить себя жизни.

Наконец поехал в деревню к моей матери. Никогда не забуду первого с нею свидания!

Она отпустила меня свежего и румяного;

я возвращаюсь сухой, бледный, с впалыми глазами, как сын Евангелия к отцу своему. Но еще же ему далече сушу, узре его отец его, и мил ему бысть и тек нападе на выю его и облобыза его. Я ожидал укоров, но нашел одни слезы, бездну нежности, которая меня тем более трогала, чем я менее был ее достоин. В продолжение четырех лет никто не говорил с моим сердцем;

оно сильно встрепетало при живом к нему воззвании;

свет его разогнал призраки, омрачившие мое воображение;

посреди подробностей существенной гражданской жизни я короче узнал ее условия и ужаснулся как моего поступка, так и его последствий. Здоровье мое не выдержало сих душевных движений: я впал в жестокую нервическую горячку, и едва успели призвать меня к жизни. — 18 лет вступил я рядовым в гвардейский Егерский полк, по собственному желанию;

случайно познакомился с некоторыми из наших молодых стихотворцев, и они сообщили мне любовь свою к поэзии. Не знаю, удачны ли были опыты мои для света;

но знаю наверно, что для души моей они были спасительны.

Через год, по представлению великого князя Николая Павловича, был я произведен в унтер офицеры и переведен в Нейшлотский полк, где нахожусь уже четыре года. — Вы знаете, как неуспешны были все представления, делаемые обо мне моим начальством. Из году в год меня представляли, из году в год напрасная надежда на скорое прощение меня поддерживала;

но теперь, признаюсь вам, я начинаю приходить в отчаяние. Не служба моя, к которой я привык, меня обременяет;

меня тяготит противоречие моего положения. Я не принадлежу ни к какому сословию, хотя имею какое то звание. Ничьи надежды, ничьи наслаждения мне не приличны.

Я должен ожидать в бездействии, по крайней мере душевном, перемены судьбы моей, ожидать, может быть, еще новые годы! Не смею подать в отставку, хотя, вступив в службу по собственной воле, должен бы иметь право оставить ее, когда мне заблагорассудится;

но такую решимость могут принять за своевольство. Мне остается одно раскаяние, что добровольно наложил на себя слишком тяжелые цепи. Должно сносить терпеливо заслуженное несчастие — не спорю;

но оно превосходит мои силы, и я начинаю чувствовать, что продолжительность его не только убила мою душу, но даже ослабила разум. — Вот, почтенный Василий Андреевич, моя повесть.

Благодарю вас за участие, которое вы во мне принимаете;

оно для меня более нежели драгоценно. Ваше доброе сердце мне порукою, что мои признания не ослабят вашего расположения к тому, который много сделал негодного по случаю, но всегда любил хорошее по склонности. — Всей душой вам преданный — Боратынский».

48. В. А. Жуковскому 1824, январь, вторая половина, Роченсальм «Почтеннейший Василий Андреевич! По совету дяди моего я пишу к будущей Великой Княгине Елене Павловне и прошу ее покровительства в моем деле. Для человека Вашего сердца не нужны красноречивые убеждения, чтобы подвинуть его к благодетельной деятельности;

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том довольно одного уведомления. Ежели, при этом случае, Вы можете мне быть полезным, не откажите мне в Вашей помощи. Я с моей стороны уверен, что Великая Княгиня, предуведомленная Вами обо мне, как об человеке с некоторыми дарованиями (Вы не погрешите, ежели кое что и прибавите), примет двойное во мне участие. Я пишу к дяде, чтоб он постарался перед подаянием письма моего с Вами увидеться. Извините, почтенный Василий Андреевич, ежели я пишу к Вам слишком наскоро и без особого старания. Дядя торопит меня, и в одно утро я должен был изготовить грамоту к Великой Княгине, письмо к нему и это маранье к Вам.

Не успевая изъяснить Вам всю мою благодарность за всегдашнее Ваше участие в судьбе моей, оставляю всю ее в моем сердце. Всей душой преданный — Боратынский».

49. В. А. Жуковскому 1824, март, 5, Роченсальм «Болезнь, почтенный Василий Андреевич, препятствовала мне изъявить вам мою при знательность за трогательные строки, доставленные мне Дельвигом. Вы меня благодарите в них за письмо мое, как будто я обязал вас, потрудившись написать его, и забывая, что вы одни мне благодетельствуете, помните только, что я несчастлив и имею нужду в утешении. Поверьте, что мне не тягостна благодарность, особенно благодарность к вам. Я любил вас, плакал над вашими стихами прежде, нежели мог предвидеть, что мне могут быть полезны прекрасные качества вашего сердца. — До меня дошли такие хорошие вести о моем деле, что, право, я боюсь им верить. Препоручаю судьбу мою вам, моему Гению покровителю. Вы начали, вы и довершите. Вы возвратите мне общее человеческое существование, которого я лишен так давно, что даже отвык почитать себя таким же человеком, как другие, и тогда я скажу вместе с вами:

хвала поэзии, поэзия есть добродетель, поэзия есть сила;

но в одном только поэте, в вас, соединены все ее великие свойства. — Да будут дни ваши так прекрасны, как ваше сердце, как ваша поэзия. Лучшего желания не может придумать до глубины души вам преданный — Боратынский».

50. Н. В. Путяте 1824, май, 24 25. Вильманстранд „Баратынский был у вас, желая засвидетельствовать вам свое почтение и благодарить за участие, которое вы так благородно принимаете в нем и в судьбе его. Когда лучшая участь даст ему право на более короткое знакомство с вами, чувство признательности послужит ему предлогом решительно напрашиваться на ваше доброе расположение, а покуда он остается вашим покорнейшим слугою“».

51. Маменьке 1824, сентябрь, Роченсальм Перевод: «Мы собираемся покинуть Роченсальм, любезная маменька. Закревский, исполняя просьбу полковника, позволил ему занять просторный и прекрасный дом в Кюмени, дом принадлежит казне. Это всего в семи верстах от прежних наших квартир. Полковник берет меня с собою в помощь жизни. Достойно примечания, что я займу в этом доме именно те две комнатки, которые занимал когда то Суворов — когда строил Кюменскую крепость. Но раньше начала октября мы туда не попадем. Письма же можно адресовать в Роченсальм, как и прежде.

— Я веду жизнь вполне тихую, вполне покойную и вполне упорядоченную. Утром занят немноги ми трудами своими у себя, обедаю у полковника, у него провожу обыкновенно и вечер, коротая его за игрой с дамами в бостон по копейке за марку: правда, я всегда в проигрыше от рассеянности, зато, благодаря этому, меня видят, по меньшей мере, учтивым. — У нас Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том прекрасная осень. Кажется, она вознаграждает нас за нынешнее плохое лето. Я люблю осень.

Природа трогательна в своей прощальной красоте. Это друг, покидающий нас, и радуешься его присутствию с меланхолическим чувством, переполняющим душу. — Полковник получил письмо из Ржева, принесшее крайне неожиданные новости. Неурожай привел там к настоящему бунту. Крестьяне уходят из своих домов. Более трех тысяч человек оставили уезд. Все крепостные. Перемена мест не обходится без буйств: они начинают с того, что захватывают все, что могут, в домах своих владельцев, собираются толпами и клянутся друг другу, одни против господ, другие против правительства, третьи против Ар.<Аракчеева>. Невеселая забава. Вы уже получили эти новости?» 52. Н. М. Коншину 1824, сентябрь октябрь, до 11, Роченсальм «Получил я письмо твое, милой Коншин;

оно дышит счастием, и я сердечно рад, что хоть кто нибудь из наших нашел исполнение сердечных надежд своих. Я одного с тобою мнения о милой спутнице твоей жизни, какое то чувство, чувство, никогда ни тебя, ни меня не обманывавшее, говорит мне и говорило прежде, что она доставит тебе всю отраду возможную.

Дай Бог, чтобы дни последующие были подобны первым, и почему не надеяться! — Мы недавно танцевали на серебряной свадьбе у Нортмана, очень было весело: были приезжие из Ф<ридрихс>гама, между прочим твоя Амалия. Лутковский с маленькою злостию рассказывал при ней о счастливой твоей женитьбе, о твоих доходах, простирающихся до 20 тысяч, о надеждах твоих получать со временем до 50 (ты узнаешь нашего Егора). Бедняжка не знала, куда девать глаза, и то бледнела, то краснела. Поделом ей. — Почти все здешние тебе кланяются, узнав, что я получил от тебя письмо и собираюсь отвечать, Наталья же Нортман очень усердно. — Я живу помаленьку: ни весел, ни скучен. Волочусь от безделья за Анетой, обыкновенно по воскресеньям у Лутковского. Дома пишу стихи и лечусь от раны, которую мне нанесла любовь:

но эта рана не сердечная. — Степанов произведен в генералы. Мы ели у него превосходительный пирог. Наши дамы жалуются на А. И. гордость: прежде она жаловалась на ихнюю. Так то вер тится колесо фортуны. — Приехать к тебе — один из тех воздушных замков, которых почитаешь такими, но все таки строишь для своего удовольствия. Сердечно хотел бы посмотреть на твое житье бытье и полюбоваться твоим счастием, но это вряд ли когда случится. Я в себе несвободен и Бог весть буду ль свободным заживо. — Ты мне говоришь о наших счетах. Ежели можешь, то пришли сколько нибудь: я в Петербурге начисто промотался. — Клеркер живет тоже счастливо.

Я был у него и прочел в глазах его, которые никогда не лгут, что он доволен своею судьбою.

Дистерло уехал в Лифляндию на воды — я один остался из старой братии нашей. — Прощай, желаю тебе продолжительно теплой жизни в твоем семействе, простоты в чувствах, всегдашней доверенности, основы супружеского счастия. Мне кажется, что это счастие всегда должно несколько держать несколько надиэте, и что всякая неумеренность для него пагубна. Забавно, что я, холостой, преподаю советы тебе, женатому;

но это от доброй души и по старой привычке философствовать. Прощай, вспоминай, когда вспомнится. — Боратынский. — Милостивой Государыне Авдотье Яковлевне мое усерднейшее почтение».

53. Н. В. Путяте 1824, октябрь, 11, Роченсальм «Получил я письмо ваше, любезный мой покровитель, и не умею иначе благодарить вас за благосклонное ваше предложение, как принимая его с живейшею благодарностью. Меня точно бы пугала ваша столица, ежели б вы не подавали мне надежды найти в вас и наставника и защитника. Впрочем, что бы меня ни ожидало в Гельзингфорсе, случай, доставляющий мне удовольствие провести несколько дней с вами и утвердить столько же для меня лестное, сколько Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том приятное знакомство, я почитаю очень счастливым случаем в моей жизни. — Не зная имени вашего, я не мог употребить в заглавии письма моего обыкновенной формы писем;

извините меня в этом и будьте уверены, что это нисколько не ослабляет истинного уважения и совершенной преданности, с которыми остаюсь, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою. — Е. Боратынский. — 1824 го года 11 октября».

54. А. И. Тургеневу 1824, октябрь, 31, Гельсингфорс «Ваше превосходительство — Милостивый государь — Александр Иванович! — Если б я не был глубоко тронут великодушным вашим участием, я не имел бы сердца. Не скажу ни слова более о моей признательности: вы ни на кого не похожи;

нет такого человеконенавистника, который не помирился бы с людьми, встретя вас между ними. Многое мог бы я прибавить, но мое дело не судить, а чувствовать. — Арсений Андреевич прав, желая повременить представле нием, настоящая тому причина решительна. На последней докладной записке обо мне рукою милостивого монарха было отмечено так: не представлять впредь до повеления. Вот почему я и не был представлен в Петербурге. Вы видите, что после такого решения Арсений Андреевич иначе как на словах не может обо мне ходатайствовать и что он подвергается почти верному отказу, если войдет с письменным представлением. Едва ли не лучше подождать;

два месяца пройдут неприметно, а я привык уже к терпению. — Хотя ваше превосходительство сами удостоива ете осведомляться о поэтических моих занятиях, может быть, я поступлю нескром но, ежели скажу вам, что я написал небольшую поэму и ежели попрошу у вас позволения доставить вам с нее список. Стихи все мое добро, и это приношение было бы лептою вдовицы.

— С истинным почтением и совершенною преданностью честь имею быть вашего превосходительства покорный слуга — Е. Боратынский. — Гельзингфорс. — Октября 31 дня».

55. М. Е. Лобанову 1824, ноябрь декабрь (?), Гельсингфорс «Судьба моя такова, почтенный Михаил Евстафьевич, что я никогда не могу сказать наперед, сделаю ли я что или нет. «Маккавеи» не переведены, но вы, может быть, уже слышали от Дельвига, что я переменил местопребывание, с этим вместе и обстоятельства мои переменились. Мне очень совестно, что не могу сдержать моего слова;

но должен решительно отказаться от труда, на который точно не имею досуга кроме того, что чувствую себя к нему неспособным. Побраните меня: я этого стою;

но не лишите доброго вашего расположения, которое я тоже несколько заслуживаю, ценя его очень дорого. Преданный вам — Е.

Боратынский».

56. В. К. Кюхельбекеру 1825, январь, около 24 25, Гельсингфорс «Милый Вильгельм, письмо это тебе доставит Николай Васильевич Путята, человек, уважающий твои дарования, твой нрав и твое сердце и потому желающий с тобою сблизиться.

Мы вместе жили в Гельзингфорсе более двух месяцев;

ежели подробности, до меня касающиеся, покажутся тебе занимательными, можешь его расспросить;

он тебе расскажет все, что невозможно уместить в письме. — Давно, и слишком давно, я к тебе не писал;

но ты сам виноват, не доставя мне своего адреса. Послав мне 1 ю часть «Мнемозины», ты не удостоил меня ни двумя строчками твоего рукописания;

несмотря на то, я желал поблагодарить тебя за приятный для меня подарок, но не мог, ибо не знал места твоего жительства, и решился для возобнов ления нашей переписки дожидаться того времени, когда ты до такой бы степени прославился Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том своим журналом, чтобы можно было надписывать письма к тебе, как некогда надписывали их к математику Эйлеру: Г ну Кюхельбекеру в Европе. Не сердись за эту шутку, старый товарищ, а прими мой сердечный привет от доброго сердца. — Я читал с истинным удовольствием в 3 й части «Мнемозины» разговор твой с Булгариным. Вот как должно писать комические статьи!

Статья твоя исполнена умеренности, учтивости и, во многих местах, истинного красноречия.

Мнения твои мне кажутся неоспоримо справедливыми. Тебе отвечали глупо и лицемерно. — Не оставляй твоего издания и продолжай говорить правду. Я уверен, что оно более и более будет расходиться;

но я советовал бы тебе сделать его по крайней мере ежемесячным. Ты знаешь, что журнальная литература получает всю свою занимательность от занимательности вседневных обстоятельств, об которых она судит и рядит;

пропущено время — потеряно действие. — Посылаю тебе кое что для твоего журнала;

послал бы более, ежели б имел, но чем богат, тем и рад. Прощай, милый Вильгельм;

отвечай мне, сделай милость;

напиши, как живешь и что с тобою. Наше старое знакомство дает мне право требовать от тебя некоторой доверенности;

я тот же сердцем, надеюсь, что и ты не переменился. — Преданный тебе Боратынский».

57. А. И. Тургеневу 1825, январь, 25, Гельсингфорс «Ваше превосходительство — Милостивый государь — Александр Иванович! — Арсений Андреевич поехал в Петербург 24 го сего месяца, подав мне возможные надежды на свое покровительство;

я очень хорошо знаю, что вашему только ходатайству обязан я добрым его расположением. Теперь, когда моя участь так решительно зависит от его представительства, не откажитесь напомнить ему об участии, которым вы меня удостаиваете, и тем поощрить Арсения Андреевича к исполнению его обещаний. — Препровождаю при сем стихотворную повесть, о которой упоминал я в одном из моих писем. Ежели вы оцените не произведение, а чувство, с которым я приношу его вашему превосходительству, вы будете довольны мною и примете благосклонно этот незначительный памятник живой моей благодарности. — С истинным почтением и совершенною преданностью честь имею быть вашего превосходительства, милостивый государь, покорнейшим слугою. — Е. Боратынский. — Гельзингфорс. — Генваря 25. 1825. — Письмо это доставит вашему превосходительству адъютант Арсения Андреевича Муханов. Ежели по благорасположению вашему ко мне вы пожелаете подробно осведомиться о моих обстоятельствах — он коротко их знает и будет удовлетворительно отвечать на все вопросы вашего превосходительства».

58. Маменьке 1825, февраль, 10, Кюмень Перевод: «Из Кюмени пишу к вам, милая маменька, где мой славный Лутковский и его жена с прежнею дружбою приютили меня. Я увидел их с истинным чувством, и как могло быть иначе? Пять лет я провел с ними, всегда окруженный заботами, всегда принятый как лучший из друзей. Им я обязан всем облегчением моего изгнания. — Генерал простился со мною любезнейше и обещал сделать все зависящее от него для представления. Я верю, что он сдержит слово. Но даже если, вопреки его ко мне благорасположению, дело не будет иметь успеха, я навеки сохраню к нему живую признательность за все наслаждения моей жизни в Гельзингфорсе.

Три месяца, проведенные там, навсегда останутся сладостным моим воспоминанием. — Я уехал на следующий день после него с генеральшею. Ничто столь не оживляет, как краткие путешествия, подобные тому, что мы совершили. С нами была та самая Мисс, о которой я говорил вам, и один адъютант — обширного ума юноша. Ничто не могло быть милее наших обедов и ужинов. Мы расстались лучшими друзьями, и путешествие это пробудило во мне, по крайней мере, на время, неодолимую охоту странствовать. — Как ваше здоровье, милая Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том маменька? Я долго не писал к вам, но тому причиною путешествия, всегда вынуждающие к перерывам в переписке. Что ж! я тоже нескоро теперь получу вести из Мары. — Прощайте, любезная маменька, даст Бог вам здоровья и утешит вам душу: это моя ежедневная молитва, и я повторяю ее в своих письмах столь же привычно, как и искренне».

59. Н. В. Путяте 1825, февраль, 20 е числа, Кюмень «В шумной Москве ты не забыл финляндского отшельника, милый Путята, спасибо тебе:

да благо ти будет и долголетен будеши на земли. Жаль мне, что ты не застал Кюхельбекера: он человек занимательный по многим отношениям и рано или поздно в роде Руссо очень будет заметен между нашими писателями. Он с большими дарованиями, и характер его очень сходен с характером женевского чудака: та же чувствительность и недоверчивость, то же беспокойное самолюбие, влекущее к неумеренным мнениям, дабы отличиться особенным образом мыслей;

и порою та же восторженная любовь к правде, к добру, к прекрасному, которой он все готов принести на жертву. Человек вместе достойный уважения и сожаления, рожденный для любви к славе (может быть, и для славы) и для несчастия. Спасибо тебе за попечение твое о моих стихотворных детках: ты всех их пристроил пристойным образом. Очень обяжешь, ежели исполнишь свое обещание и пришлешь «Горе от ума». Не понимаю, за что москвичи сердятся на Грибоедова и на его комедию: титул ее очень для них утешителен и содержание отрадно. Что сказать тебе о моей Кюменской жизни? Гельзингфорские воспоминания наполняют пустоту ее. С удовольствием привожу себе на память некоторые откровенные часы, проведенные с тобою и с Мухановым. Вспоминаю общую нашу Альсину с грустным размышлением о судьбе человеческой. Друг мой, она сама несчастна: это роза, это Царица цветов;

но поврежденная бурею — листья ее чуть держатся и беспрестанно опадают. Боссюет сказал, не помню о какой принцессе, указывая на мертвое ее тело: «La voila telle que la mort nous 1’a faite» <Вот что сделала с ней смерть> Про нашу Царицу можно сказать: «La voila telle que les passions 1’ont faite» . Ужасно! Я видел ее вблизи, и никогда она не выйдет из моей памяти. Я с нею шутил и смеялся;

но глубоко унылое чувство было тогда в моем сердце.

Вообрази себе пышную мраморную гробницу, под счастливым небом полудня, окруженную миртами и сиренями, — вид очаровательный, воздух благоуханный;

но гробница — все фобница, и вместе с негою печаль вливается в душу: вот чувство, с которым я приближался к женщине, тебе еще больше, нежели мне, знакомой. — Я заболтался, да немудрено заболтаться.

Прощай, мой милый, кружись в вихре большого света московского, но не забывай уединенного друга, которому твое воспоминание очень дорого. Ты позабыл доставить мне твой адрес. Я прошу Муханова переслать тебе это письмо. Прощай, обнимаю тебя от всей души. — Е.

Боратынский».

60. Н. М. Коншину 1825, февраль, 26, Кюмень «Виноват, неизвинительно виноват перед тобою, милой Коншин;

но, ей богу, заботы моей гельзингфорской жизни были отчасти причиною, что я не отвечал на письмо твое. Сначала по обыкновению моему откладывал с почты до почты, а потом узнал по газетам, что ты приехал в П бург, но, не зная твоего адреса, не мог писать тебе туда. Что скажу тебе? Я все тот же ветреник и брюзга, как и прежде;

но зато ты во мне найдешь и прежнего товарища финляндской жизни.

Спасибо тебе за деньги, они пришли кстати. Я не понял первой половины письма твоего — догадываюсь, что ты не доволен тем, что не нашел в моем письме такого восторга, какой дышит в твоем первом: этого ты не мог от меня требовать. Нравы наши довольно не сходны. Ты во всем охотно видишь хорошую сторону;

а я охотно дурную. Впрочем, кажется, я не старался Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том тебя разочаровывать и надеюсь, что ты никогда не разочаруешься, ибо счастие твое основано не на мечтах, а на первых началах природы человеческой. Не спрашиваю тебя о твоем житье бытье, ибо знаю, что женатые редко отвечают искренно на вопрос такого рода. Мы имеем с тобою общим только прошедшее, а настоящее и будущее принадлежит уже одному тебе и сопутнице твоей жизни. Так и должно быть. Мы на лето идем в Петербург, надеюсь и желаю с тобою увидеться;

поговорим про старое время и обнимемся как старые знакомые. Прощай.

Преданный тебе Боратынской. — Милостивой государыне Авдотье Яковлевне мое усерднейшее почтение».

61. И. И. Козлову 1825, март, после 29 — апрель, начало, Кюмень «Воистину воскрес, почтенный и любезный Иван Иванович, и у нас о том слухи носятся, да полно, верить ли? У вас в просвещенной столице, конечно, это лучше знают, нежели в нашей темной глуши. Благодарю за милое письмо, очень рад, что, начиная писать ко мне по русски, вы и меня разрешаете на то же. По большей части мы говорили с вами по французски, оттого то я и начал с вами переписку на языке, которого от долгого неупотребления я позабыл правописание и самые обороты. Возвращаюсь вместе с вами на отеческую почву. — Полк наш нынешним летом будет в Петербурге. У меня сердце трепещет от радости, когда подумаю, что скоро буду в кругу истинных друзей моих и обниму вас, милого брата поэта. Ваша «Венециянская ночь» без лести прелестна! В ней роскошная мечтательность искусно сливается с мечтательностью мрачною. Описание Венеции исполнено какой то полуденной неги;

а место, где красавица направляет гондолу свою к морю, едва ли не лучшее во всей пьесе. Так мне кажется, и я без обиняков говорю свое мнение, потому что вы сами к тому меня пригласили.

Жду с нетерпением «Чернеца» и благодарю за похвалы отрывку из «Эды». В третьей части я воспользовался вашими советами и старался в ней поместить более лирических движений, нежели в двух первых. — «Элисейские поля» написаны назад тому года четыре;

это французская шалость, годная только для альманаха. Я до половины написал новую небольшую поэму. Что то из нее выйдет! Главный характер щекотлив, но смелым Бог владеет. Вот что говорят в Москве об моей героине:

Кого в свой дом она манит?

Не записных ли волокит, Не новичков ли миловидных?

Не утомлен <ли> слух людей Молвой побед ее бесстыдных И соблазнительных связей?

И вот что я прибавляю:

Беги ее: нет сердца в ней!

Страшися вкрадчивых речей Обворожительной приманки, Влюбленных взглядов не лови:

В ней жар упившейся вакханки, Горячки жар, не жар любви!

Вы говорите о наших журналистах;

но, слава богу, мы здесь не получаем ни одного журнала, и мне никто не мешает любить поэзию. Полевого я видел только раз, перед отъездом его в Москву: он мне показался энтузиастом вроде Кюхельбекера. Ежели он бредит, то бредит от доброй души и по крайней мере добросовестен. Всего досаднее Вяземский. Он образовался в беспокойные времена междуусобий Карамзина с Шишковым, и военный дух не покидает его и ныне:

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том Войной журнальною бесчестит без причины Он дарования свои:

Не так ли славный вождь и друг Екатерины Орлов еще любил кулачные бои?

Это экспромт;

и я думаю, по стихам оно заметно. Прощайте. — Преданный вам Боратынский».

62. Н. В. Путяте 1825, апрель, после 5, Кюмень «Получил я второе письмо твое из Москвы, милый Путята, спасибо тебе. С живым участием прочел я его первые строки. Ежели мое сравнение удачно, то твое распространение трогательно;

но холод гробницы не совсем еще умертвил твою душу: она жива для дружбы и для всего доброго и прекрасного. Заблуждения нераздельны с человечеством, и иные из них делают больше чести нашему сердцу, нежели преждевременное понятие о некоторых истинах.

Нам надобны и страсти и мечты, В них бытия условие и пища.

Не подчинишь одним законам ты И света шум и тишину кладбища.

Зачем же раскаиваться в сильном чувстве, которое ежели сильно потрясло душу, то, может быть, развило в ней много способностей, дотоле дремавших? Не хочешь ли видеть предметы с новой точки зрения и, вместо нашей гробницы, не вспомнишь ли ты Шекспиров плуг, раздирающий и плодотворящий землю. — Но не кончишь, когда дело пойдет на сравнения.

Фея твоя возвратилась уже в Гельзингфорс. Кн. Львов провожал ее. В Фридрихсгаме расписа лась она в почтовой книге таким образом: «Le prince Chou Cheri, heritierpresomptif du royaume de la Lune, avec une partie de sa cour et la moiti6 de son serail» <князь Милуша, вероятный наследник царства Лунного, с некоторыми из придворных и половиной своего сераля>.

Веселость природная или судорожная нигде ее не оставляет. Виделся я с генералом при проезде его через Ф<ридрихс>гам. Кажется, мне мало надежды на производство;

но так и быть! Муханов оставил адъютантство, и корпусная квартира потеряла для меня половину своей приманчивости.

Ты один теперь у меня остаешься при Гельзингфорском дворе. Остальные лица для меня более нежели чужды. Не заедешь ли ты ко мне в Кюмень. Я живу в доме полкового командира и имею особую комнату. То то бы ты меня обрадовал! — Пишу новую поэму. Вот тебе отрывок описания бала в Москве:

Блистает тысячью огней Обширный зал;

с высоких хоров Гудят смычки;

толпа гостей;

С приличной важностию взоров, В чепцах узорных, распашных, Ряд пестрых барынь пожилых Сидит. Причудницы от скуки То поправляют свой наряд, То на толпу, сложивши руки, С тупым вниманием глядят.

Кружатся дамы молодые, Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том Пылают негой взоры их;

Огнем каменьев дорогих Блестят уборы головные.

По их плечам полунагим Златые локоны летают;

Одежды легкие, как дым, Их легкий стан обозначают.

Вокруг пленительных Харит И суетится и кипит Толпа поклонников ревнивых;

С волненьем ловят каждый взгляд:

Шутя несчастных и счастливых Из них волшебницы творят.

В движеньи все. Горя добиться Вниманья лестного красы, Кавалерист крутит усы, Франт штатский чопорно острится».

63. Н. В. Путяте 1825, апрель, после 5, Кюмень «29 марта <ошибка>. — Я поклепал на тебя в моем сердце, милый Путята;

думал, что ты приехал уже в Гельзингфорс, не повидавшись со мною. Письмо твое много меня порадовало:

приезжай, приезжай, обниму тебя с нежнейшею дружбою. — По какому случаю ты ждешь письма от генерала, чтоб возвратиться в корпусную квартиру? Неужели и ты хочешь оставить Финляндию? На кого же ты меня оставишь? Сколько перемен произошло в два месяца! — Благодарю тебя за похвалы моему отрывку. В самой поэме ты узнаешь Гельзингфорские впечатления. Она моя героиня. Стихов 200 уже у меня написано. Приезжай, посмотришь и посудишь, и мне не найти лучшего и законнейшего критика. — Московская цензура либо невинна, как пятилетняя девочка, либо весела, как пьяная сводня;

можно ли позволить напечатать такую непристойную поэму, как «Леда». Неужели Одоевский вытиснул под ней мое имя? Сохрани Боже! мне нельзя будет показать глаз читающим дамам. Пиши после этого!

Леда моя публично целуется со своим Лебедем, а буре шуметь не позволено. Неисповедимы судьбы твои, о цензура русская! — На Руси много смешного;

но я не расположен смеяться, во мне веселость — усилие гордого ума, а не дитя сердца. С самого детства я тяготился зависимостью и был угрюм, был несчастлив. В молодости судьба взяла меня в свои руки. Все это служит пищею гению;

но вот беда: я не гений. Для чего ж все было так, а не иначе? На этот вопрос захохотали бы все черти. — И этот смех служил бы ответом вольнодумцу;

но не мне и не тебе: мы верим чему то. Мы верим в прекрасное и добродетель. Что то развитое в моем понятии для лучшей оценки хорошего, что то улучшенное во мне самом — такие сокровища, которые не купят ни богач за деньги, ни счастливец счастием, ни самый гений, худо направленный. — Прощай, милый Путята, обнимаю тебя от всей души. — Боратынский».

64. А. А. Муханову 1825, май, после 7 8, Кюмень «Душа моя Муханов. Спасибо за письма, но отвечать буду после: мочи нет от радости.

Два только слова о деле. Мне нужно для вступления в Петербург кое что, и вот список: — Темляк. Шифр рублей в 100 серебр. Репеек. Кишкеты серебр. Эполеты с вышитым № 23 й дивизии, голубые. — Денег у меня теперь нет, а это составляет рублей 200. Ежели ты можешь Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том купить мне все это на свои и прислать в Роченсальм, много меня обяжешь. Ежели же у тебя деньги лишние не случатся, то сделай милость, потрудись доставить приложенную здесь записку дяде моему: он тотчас даст тебе оные. Впрочем, только мы выйдем в Петербург, т.е. 10 го июня, я возвращу тебе что ты издержишь, и, если можно, старика не беспокой. — Прощай. Весь твой — Боратынский. — Бери это все на казенной фабрике».

65. А. И. Тургеневу 1825, май, 9, Кюмень «Ваше превосходительство — милостивый государь — Александр Иванович! — Наконец я свободен и вам обязан моею свободою. Ваше великодушное, настойчивое ходатайство возвратило меня обществу, семейству, жизни! Примите, ваше превосходительство, слабое воздаяние за великое добро, сделанное мне вами, примите несколько слов благодарности, вам, может быть, не нужных, но необходимых моему сердцу. Вот уже несколько дней, как все около меня дышит веселием, от души поздравляют добрые мои товарищи, и вам принадлежат их поздравления! Скоро возвращуся я в мое семейство, там польются слезы радости, и вы их исторгнете! Да наградит вас Бог и ваше сердце. — С глубочайшим почтением и совершенною преданностью честь имею быть — ваш покорнейший слуга — Евгений Боратынский. — Кюменьгород. — Майя 9 дня 1825».

66. Н. В. Путяте 1825, май, 15, Кюмень «15 мая. — Спасибо, Путятушка, за пересланные письма и особенно за твое собственное.

Ты в нем сказал почти все, что могло мне быть занимательным, чем отплачу тебе? Одною живою благодарностью. Получил я письмецо от Муханова: он остается в Петербурге до 20 июля, и там я надеюсь с ним увидеться. Заочно ты будешь с нами. Порадуемся и погорюем вместе.

Скажу тебе между прочим, что я уже щеголяю в нейшлотском мундире: это довольно приятно;

но вот что мне не по нутру — хожу всякий день на ученье и через два дня в караул. Не рожден я для службы царской. Когда подумаю о Петербурге, меня трясет лихорадка. Нет худа без добра и нет добра без худа. Скажи, ежели можешь, Магдалине, что я сердечно признателен за ее участие. Она не покидает моего воображения. Напиши мне, какую роль играет Мефистофелес и каково тебе. Я часто переношусь мыслями в ваш круг;

но, может быть, он уже не похож на круг мне прежде знакомый. Мы скоро выступаем в поход: адресуй мне свои письма либо на имя Муханова, либо на имя барона Дельвига в импер. библиотеку. Прощай, душа моя, обнимаю тебя от всего сердца. — Е. Боратынский».

67. Н. В. Путяте 1825, авгкст, начало месяца, Петербург «Виноват, милый Путята, виноват, но не сердцем, истинно к тебе привязанным, а нравом беспечным и ленивым. Давно не писал к тебе, но не переставал о тебе думать, не переставал вспоминать о нашей гельзингфорской жизни и о дружеском твоем появлении в Кюмени. — Ты можешь себе вообразить, как меня изумило и обрадовало неожиданное свидание с Агр. Фед., с Мисинькой и наконец с Каролиною Левандер, которая вовсе было вышла из моей памяти. Я уже два раза их видел. Аграфена Федоровна обходится со мною очень мило, и хотя я знаю, что опасно и глядеть на нее, и ее слушать, я ищу и жажду этого мучительного удовольствия. В сентябре думаю побывать в Гельзингфорсе, чтобы поблагодарить генерала за мое воскрешение и пожить с тобою. — Многие подробности оставляю до первой почты. Письмо это доставит тебе Аграфена Федоровна. Она очень любезно вызвалась на это. Она же может сообщить тебе, Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том почему я не успевал к тебе писать, почему не приехал в Парголово и проч. и проч. — Проводил я Муханова в Москву: он поехал беспокойный и грустный и будет таковым повсюду. Какой несчастный дар — воображение, слишком превышающее рассудок! Какой несчастный плод преждевременной опытности сердце, жадное счастия, но уже неспособное предаться одной постоянной страсти и теряющееся в толпе беспредельных желаний! Таково положение Муханова, и мое, и большей части молодых людей нашего времени. — Через несколько дней мы возвращаемся в Финляндию, я этому почти рад: мне надоело беспричинное рассеяние, мне нужно взойти в себя, а взошед в себя, я наверно встречусь с тобою и чаще стану к тебе писать.

Ты, я думаю, видишь по слогу этого письма, в каком беспорядке мои мысли. Прощай, милый Путята, до досуга, до здравого смысла и наконец до свидания. Спешу к ней: ты будешь подо зревать, что и я несколько увлечен. Несколько, правда;

но я надеюсь, что первые часы уединения возвратят мне рассудок. Напишу несколько элегий и засну спокойно. Поэзия чудесный талисман:

очаровывая сама, она обессиливает чужие вредные чары. Прощай, обнимаю тебя. — Боратынский. — Письмо, приложенное здесь, я сначала думал вручить Магдалине;

но мне показалось, что в нем поместил опасные подробности. Посылаю его по почте, а ей отдаю в запечатанном конверте лист белой бумаги. Как будет наказано ее любопытство, если она распечатает мое письмо! Прощай».

68. Маменьке 1825, август, Перевод: «16 августа. — Из Выборга к вам пишу, милая маменька. Благодаря Бога смотры наши завершены, и мы на пути к Финляндии — стране, которая еще недавно была для меня местом изгнания и где теперь я ищу приют спокойствия. Томительное и несосредоточенное существование мое в Петербурге принудило меня прервать переписку, теперь возвращаюсь к ней и между тем собираюсь с духом, чтобы понять, как мне располагать своей судьбой отныне, когда я волен собою распоряжаться. Такое занятие непривычно мне: до сих пор я жил без мысли о будущем, ибо у меня его почти не было. И вот, свободный в конце концов, я желал бы воспользоваться, сколько можно, всем, что я видел и о чем мыслил доселе — всем, что я знаю о себе и других, чтобы быстролетящие дни не были утрачены безвозвратно. — Надеюсь провести не менее полугода подле вас. Впрочем, не знаю, когда отправлюсь в дорогу: в октябре или по первому зимнему пути. Я хотел бы знать, что вы решили касательно Сержа. Необходимо нужно, чтобы он приехал в Петербург со свидетельством о дворянстве, без чего эта история продолжится бесконечно. Стоит ему представить его, он будет принят в училище, о коем я говорил, и не сомневаюсь, что благодаря своим способностям и с помощью людей, которые могут попросить за него, он останется при штабе. Закревский собирается на зиму в Петербург, думаю, он не откажется покровительствовать брату, благо ему довольно сказать два слова. Я пробуду несколько дней в Гельзингфорсе — в основном, затем, чтобы выразить благодарность генералу за все сделанное им для меня, а кроме того, чтобы продолжить с ним знакомство. В Петербурге я видел г жу Закревскую: она приезжала на петергофский праздник, захватив с собою одну юную финляндку — показать ей столичные чудеса. Мы летали по городу вместе.

Словом, мое путешествие в Гельзингфорс — и развлечение и, между тем, прощальный салют.

Прощайте, милая маменька. Да вернет вам Господь здоровье и да сохранит вас. Завтра мы покидаем Выборг и 30 го будем в Роченсальме».

69. Н. В. Путяте 1825, ноябрь, Москва «Ежели с приезда в Москву я к тебе не писал, милый Путята, я виноват не душой, а бренным моим телом, заболевшим через неделю после. Я теперь еще не выезжаю: однако ж в первые дни успел повидаться с твоим батюшкой, с Рылеевым и с Мухановым. Странно, что, Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том проживши почти два месяца в Москве, я принужден писать к тебе как будто из Кюмени, ибо не знаю ничего нового, ничего не мог заметить, почти ни с кем не познакомился и сидел один в моей комнате с ветхим моим сердцем и с ветхими его воспоминаниями. Я отдал письмо твое Муханову. Что скажу тебе про него? Он живет домком, много читает, жалуется на хандру и оживляется одними финляндскими воспоминаниями;

однако ж признается, что страсть к Авроре очень поуспокоилась. Все проходит! — За неимением занимательнейшего предмета буду говорить о себе. Я нашел семью свою в Москве. Свидание было радостно и горестно. Я нашел мать мою в самом жалком положении, хотя приезд мой оживил ее несколько. Брат Путята, судьба для меня не сделалась милостивее. Поверишь ли, что теперь именно начинается самая трудная эпоха моей жизни. Я не могу скрыть от моей совести, что я необходим моей матери, по какой то болезненной ее нежности ко мне, я должен (и почти для спасения ее жизни) не расставаться с нею. Но что же я имею в виду? Какое существование? Его описать невозможно.

Я рассказывал тебе некоторые подробности, теперь все то же, только хуже. Жить дома для меня значит жить в какой то тлетворной атмосфере, которая вливает отраву не только в серд це, но и в кости. Я решился, но признаюсь, не без усилия. Что делать? Противное было бы чудовищным эгоизмом... Прощай, свобода, прощай, поэзия! Извини, милый друг, что налегаю на твою душу моим горем, но, право, мне нужно было несколько излиться. — Я думаю просить перевода в один из полков, квартирующих в Москве. Не говори покуда об этом генералу: к нему напишут отсюда. Я слышал, что ты будешь скоро к нам в белокаменную. Приезжай, милый Путята, поговорим еще о Финляндии, где я пережил все, что было живого в моем сердце. Ее живописные, хотя угрюмые горы походили на прежнюю судьбу мою, также угрюмую, но по крайней мере довольно обильную в отличительных красках. Судьба, которую я предвижу, будет подобна русским однообразным равнинам, как теперь покрытым снегом и представляющим одну вечно унылую картину. Прощай, мой милый. Я отослал письмо твое к Ознобишину;

но за нездоровьем с ним еще не виделся. Преданный тебе — Е. Боратынский».

70. Соболевскому 1825, ноябрь — 1826, август, Москва «С Денисом Васильевичем я еще не видался, любезный Сергей Александрович;

но при первом случае с ним поговорю. С моей же стороны посылаю что могу. Благодарю тебя за доверенность к преданному тебе — Е.

71. А. С. Пушкину 1825, декабрь, первая половина, Москва «Благодарю тебя за письмо, милый Пушкин: оно меня очень обрадовало, ибо я очень дорожу твоим воспоминанием. Внимание твое к моим рифмованным безделкам заставило бы меня много думать о их достоинстве, ежели б я не знал, что ты столько же любезен в своих письмах, сколько высок и трогателен в своих стихотворных произведениях. — Не думай, чтобы я до такой степени был маркизом, чтоб не чувствовать красот романтической трагедии! Я люблю героев Шекспировых, почти всегда естественных, всегда занимательных, в настоящей одежде их времени и с сильно означенными лицами. Я предпочитаю их героям Расина;

но отдаю справедливость великому таланту французского трагика. Скажу более: я почти уверен, что французы не могут иметь истинной романтической трагедии. Не правила Аристотеля налагают на них оковы — легко от них освободиться — но они лишены важнейшего способа к успеху:

изящного языка простонародного. Я уважаю французских классиков, они знали свой язык, занимались теми родами поэзии, которые ему свойственны, и произвели много прекрасного.

Мне жалки их новейшие романтики: мне кажется, что они садятся в чужие сани. — Жажду иметь понятие о твоем Годунове. Чудесный наш язык ко всему способен, я это чувствую, хотя Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том не могу привести в исполнение. Он создан для Пушкина, а Пушкин для него. Я уверен, что трагедия твоя исполнена красот необыкновенных. Иди, довершай начатое, ты, в ком поселился гений! Возведи русскую поэзию на ту степень между поэзиями всех народов, на которую Петр Великий возвел Россию между державами. Соверши один, что он совершил один;

а наше дело — признательность и удивление. — Вяземского нет в Москве;

но я на днях еду к нему в Остафьево и исполню твое препоручение. Духов Кюхельбекера читал. Не дурно, да и не хоро шо. Веселость его не весела, а поэзия бедна и косноязычна. Эду для тебя не переписываю, потому что она на днях выдет из печати. Дельвиг, который в П<етербур>ге смотрит за изданием, тотчас доставит тебе экземпляр и пожалуй два, ежели ты не поленишься сделать для меня, что сделал для Рылеева. Посетить тебя живейшее мое желание;

но Бог весть, когда мне это удастся.

Случая же, верно, не пропущу. Покаместь будем меняться письмами. Пиши, милый Пушкин, а я в долгу не останусь, хотя пишу к тебе с тем затруднением, с которым обыкновенно пишут к старшим. — Прощай, обнимаю тебя. За что ты Левушку называешь Львом Сергеевичем? Он тебя искренно любит, и ежели по ветрености как нибудь провинился перед тобою — твое дело быть снисходительным. Я знаю, что ты давно на него сердишься;

но долго сердиться не хорошо.

Я вмешиваюсь в чужое дело;

но ты простишь это моей привязанности к тебе и твоему брату. — Преданный тебе — Боратынский. — Адрес мой: в Москве, у Хари тона в Огородниках, дом Мясоедовой».

72. П. А. Вяземскому 1825, декабрь, после 7, Москва «Простите, спорю невпопад Я с вашей Музою прелестной;

Но мне Парни ни сват, ни брат:

Совсем не он отец мой крестный.

Он мне, однако же, знаком:

Цитерских истин возвеститель, Любезный князь, не спорю в том, Был вместе с вами мой учитель.

Извините, ежели я так поздно отвечаю на лестное письмо ваше. Вместе с Мухановым я думал сей же час воспользоваться дружеским приглашением вашим, но не удалось. Письмо ваше к барону Дельвигу отправлено. Сближение с вами есть живейшее мое желание, и мне очень хочется напроситься на доброе ваше расположение. При первой возможности буду к вам в Остафьево. Между тем примите уверение в искренней преданности одного из усердных почитателей ваших. — Е. Боратынский».

73. 3. А. Волконской 1826 Перевод: «Признательно благодарю вас, сударыня, за ваш любезный отзыв о моей маленькой повести. Ваше одобрение было бы для меня более чем лестно, если бы я не знал, что вы столь же снисходительный, сколь и блестящий критик. Одно лишь нездоровье помешало мне явиться к вам, и завтрашний день также лишит меня этой радости. Не сомневайтесь, сударыня, что как только я буду в состоянии выходить, я не замедлю засвидетельствовать вам свое почтение: поступая иначе, я пренебрег бы и своим удовольствием, и самим долгом. Имею честь быть, сударыня, нижайшим и покорнейшим слугой — Евгений Боратынский».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 74. С. Д. Полторацкому 1826 1829 ?

«Не могу быть у тебя сегодня, милый Сергей Дмитриевич, за тем, что не совсем здоров. Я лишен большого удовольствия, но надеюсь, что не надолго, и только оправлюсь, явлюсь к тебе на поклон. Преданный тебе Е. Боратынский».

75. Н. В. Путяте 1826, январь февраль (?), Москва «<...> В Москве пронесся необычный слух: говорят, что Магдалина беременна? Я был поражен этим известием. Не знаю — почему, беременность ее кажется непристойною.

Несмотря на это, я очень рад за Магдалину: дитя познакомит ее с естественными чувствами и даст какую нибудь нравственную цель ее существованию. До сих пор еще эта женщина преследует мое воображение, я люблю ее и желал бы видеть ее счастливою».

76. Н. В. Путяте 1826, январь, начало месяца. Москва «Милый Путята, вот письмо к Закревскому об моей отставке;

я прошу тебя, милый друг, или просто отдать письмо мое А. А. или объяснить ему, почему я так поздно прошу его ходатайствовать об увольнении меня от службы. Я послал просьбу мою в полк прежде петерб.

смятений. Во время оных, несколько испуганный, я написал Лутк<овскому>, чтоб он удержал мою просьбу. Когда все поуспокоилось, я снова просил его отправить прошение мое по команде.

Теперь же я хорошенько не знаю (не получал известия от Лутковского), мог ли он остановить его или нет. Ежели нет, то прошение мое давно уже дошло до вас, ежели да, то вы на днях его получите. Окажи мне это одолжение, да еще одно. Я, право, не знаю, жив ли мой Лутковский или нет: он мне не отвечает. Извини, что я беспокою тебя моими препоручениями, но ты чувствуешь, что на тебе одном все мои надежды. — Я довольно часто вижу Александра Муханова. Кажется, что любовь его к Авроре очень поуспокоилась. На днях познакомился я с Толстым, Американцем. Очень занимательный человек. Смотрит добряком, и всякий, кто не слыхал про него, ошибется. — Стихи у меня что то не пишутся, и я почти ничем не занят.

Когда решится судьба моя, более спокойным духом, снова примусь за перо. Вот тебе покуда эпиграмма на поэтов прекрасного пола:

Не трогайте Парнасского пера, Не трогайте, пригожие вострушки!

Красавицам немного в нем добра, И им Амур другие дал игрушки.

Любовь ли вам оставить в забытьи Для жалких рифм? Над рифмами смеются, Уносят их Летийские струи:

На пальчиках чернила остаются.

Обнимаю тебя».

77. А. С. Пушкину 1826, январь, после 7, Москва «Посылаю тебе «Уранию», милый Пушкин;

не велико сокровище;

но блажен, кто и малым доволен. Нам очень нужна философия. Однако ж позволь тебе указать на пиэсу под заглавием:

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том «Я есмь». Сочинитель мальчик лет семнадцати и, кажется, подает надежду. Слог не всегда точен, но есть поэзия, особенно сначала. На конце метафизика, слишком темная для стихов.

Надо тебе сказать, что московская молодежь помешана на трансцендентальной философии, не знаю, хорошо ли это или худо, я не читал Канта и признаюсь, не слишком понимаю новейших эстетиков. Галич выдал пиэтику на немецкий лад. В ней поновлены откровения Платоновы и с некоторыми прибавлениями приведены в систему. Не зная немецкого языка, я очень обрадовался случаю познакомиться с немецкой эстетикой. Нравится в ней собственная ее поэзия, но начала ее, мне кажется, можно опровергнуть философически. Впрочем, какое о том дело, особливо тебе. Твори прекрасное, и пусть другие ломают над ним голову. Как ты отделал элегиков в своей эпиграмме! Тут и мне достается, да и поделом;

я прежде тебя спохватился и в одной ненапечатанной пьэсе говорю, что стало очень приторно: Вытье жеманное поэтов наших лет. — Мне пишут, что ты затеваешь новую поэму Ермака. Предмет истинно поэтической, достойный тебя. Говорят, что, когда это известие дошло до Парнаса, и Камоэнс вытаращил глаза. Благослови тебя Бог и укрепи мышцы твои на великий подвиг. — Я часто вижу Вяземского. На днях мы вместе читали твои мелкие стихотворения, думали пробежать несколько пьэс и прочли всю книгу. Что ты думаешь делать с Годуновым? Напечатаешь ли его, или попробуешь его прежде на театре? Смерть хочется его узнать. Прощай, милый Пушкин, не забывай меня».

78. Н. В. Путяте 1826, январь, до 19, Москва «Спасибо тебе, милый Путята, за твои письма. Одно из них принесло двойную пользу:

доставило мне большое удовольствие и успокоило твою матушку, которая некоторое время не получала о тебе известия и несколько горевала. — Немудрено, что от тебя ускользнуло описание Финляндии, которое ты нашел в «Телеграфе». Оно писано не в Гельзингфорсе, а в Москве. На днях выйдет моя «Эда», и я тотчас пришлю к тебе экземпляр. Любезного Буткова, нежного обожателя Ф. В. Булгарина, благодарю за замечание;

но прибавлю свое. В поэзии говорят не то, что есть, а то, что кажется. На краю горизонта скалы касаются неба, следственно всходят до небес. В прозе я виноват, а в стихах едва ли не прав. Между тем вот ему на потеху маленькое посланьице к его приятелю:

В своих листах душонкой ты кривишь, Уродуешь и мненья и сказанья;

Приятельски дурачеству кадишь, Завистливо поносишь дарованья;

Дурной твой нрав дурной приносит плод:

Срамец, срамец! все шепчут. — Вот известье! Эй, не тужи, уж это мой расчет:

Подписчики мне платят за бесчестье.

Я думаю послать хорошо переплетенный экземпляр «Эды» генералу. Я позабыл поздравить его с новым годом;

а теперь уж поздно. Мне этого очень совестно. Я бы не хотел, чтоб он мог подумать, что я позабыл моего благодетеля. Негодная поэтическая беспечность!

— Я скучаю в Москве. Мне несносны новые знакомства. Сердце мое требует дружбы, а не учтивостей, и кривлянье благорасположения рождает во мне тяжелое чувство. Гляжу на окружающих меня людей с холодною ирониею. Плачу за приветствия приветствиями и стра даю. — Часто думаю о друзьях испытанных, о прежних товарищах моей жизни — все они далеко! и когда увидимся? Москва для меня новое изгнание. Для чего мы грустим в чужбине?

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том Ничто не говорит в ней о прошедшей нашей жизни. Москва для меня не та же ли чужбина?

Извини мне мое малодушие, но в скучной Финляндии, может быть, ты с некоторым удовольствием узнаешь, что и в Москве скучают добрые люди. Прощай, мой милый, обнимаю тебя. Благодарю Александра за незабвение;

а я тебя и его очень помню. — Боратынский».

79. Невесте 1826, февраль (?) — март, Москва Перевод: «Я чувствую себя превосходно, милая Настинька, и благодарю вас за все вчераш ние заботы. Я сохраню о них сладостное воспоминание: ибо они — свидетельства вашей любви, а для меня нет в мире ничего дороже».

80. А. А. Муханову 1826, октябрь, около 20 (?), Москва «Душа моя Муханов. Брат Ираклий привез мне изустные вести о тебе;

позволь пожалеть, что не привез письменных. Мне больно, что мы в Москве так мало виделись;

но я в этом не виноват: я был в первых попыхах женитьбы и принадлежал обязанностям, может, более приятным, нежели обязанности службы, но столько же определенным. Я пожил с Путятой и на днях проводил его в Петербург или, лучше сказать, в Финляндию. Он едет туда на смертную скуку. Там у него не будет ни одного товарища, что говорится, ни одного. Я ему советовал пуститься в авторство, чтобы сберечь себя от сумасшествия. А. Ф. видел по разрешении от бремени. Что об ней сказать? Облегчилась! Двор уехал, Москва глупа и тошна;

но мне мало до этого дела, потому что я счастлив дома. Принялся опять за стихи, привожу к концу «Дамский вечер». Пушкин здесь, читал мне Годунова: чудесное произведение, которое составит эпоху в нашей словесности. Прощай, мой милый. Обнимаю тебя усердно и столько же усердно молю тебя не обречь меня забвению. Твой Боратынский».

81. Н. В. Путяте 1826, ноябрь, Москва «Как мне жаль, милый Путята, что мне не удалось с тобой проститься при отъезде твоем из Москвы;

а с тех пор от тебя ни слуху ни духу: что с тобою? Я узнал от твоей матушки, что ты еще в Петербурге и, по московским слухам, что ты не поедешь далее. Здесь говорят, что Закревский будет министром юстиции. Дай Бог! Я думаю, тебе и ему равно надоела Финляндия.

Один из моих братьев приехал из Тульчина и привез известия о Муханове: в новом положении он скучает по прежнему. В Тульчине еще скучнее, чем в Гельсингфорсе. Брат мне рассказывал подробности тамошней жизни. Витгенштейн живет в своей деревне и ходит за своими виноградниками, а штаб его в городе. Он добрый немец, счастливый в своем семействе, эконом, ни в чем не похожий на нашего герцога;

у него не за кем волочиться, не о чем хлопотать, не с кем мириться и ссориться, одним словом — нет двора. Доставил ли ты письмо мое Дельвигу?

Я не получаю от него ни строчки. Сделай милость, попеняй ему и узнай, печатаются ли мои сочиненья или нет. Скажи Дельвигу, что я на него очень сердит. Три письма мои к нему остались без ответа. Писать к человеку, который нам не отвечает, все равно что яриться на облако, подобно какому то баснословному герою. Будь милее Дельвига, милый Путята, не забывай меня и пиши ко мне. — Я живу потихохоньку, как следует женатому человеку, и очень рад, что променял беспокойные сны страстей на тихий сон тихого счастья. Из действующего лица я сделался зрителем и, укрытый от ненастья в моем углу, иногда посматриваю, какова погода в свете. Прощай, мой милый, люби меня, если не хочешь быть у меня в долгу, и верь, что у меня в сердце готово участье для радостей твоих и печалей».

Евгений Абрамович БОРАТЫНСКИЙ * Полное собрание сочинений * Том 82. Н. М. Коншину 1826, декабрь, 14, Москва «Как неожиданное письмо твое меня обрадовало, милый Коншин! Я было потерял тебя из виду, но все тебя помнил: нельзя забыть столько лет, проведенных вместе, столько необыкновенных происшествий, столько истинного товарищества, истинной дружбы! Так, мой милый: вашего полку прибыло: я женат и счастлив. Ты знаешь, что сердце мое всегда рвалось к тихой и нравственной жизни. Прежнее мое существование, беспорядочное и своенравное, всегда противоречило и свойствам моим, и мнениям. Наконец я дышу воздухом, мне потребным;

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.