WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«БИБЛИОТЕКА ПОЭТА Константин Николаевич БАТЮШКОВ ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2001 К.Н.Батюшков «Полное собрание стихотворений» М. Л., 1964, Большая серия Библиотеки ...»

-- [ Страница 2 ] --

Под сенью алтарей, Тобой хранимый цвет, Здесь юность наша расцветала.

Мы чтили здесь от юных лет Закон твой, благости зерцало.

Финал Прости же ты, священный кров, Обитель юности беспечной, Где время средь забав, веселий и трудов Как сон промчалось скоротечный!

Где сердце в жизни первый раз От чувств веселья трепетало И дружество навек златою цепью нас, Подруги милые, связало!

Январь или февраль 55. МОИ ПЕНАТЫ Послание к Жуковскому и Вяземскому Отеческие пенаты, О пестуны мои!

Вы златом не богаты, Но любите свои Норы и темны кельи, Где вас на новосельи Смиренно здесь и там Расставил по углам;

Где странник я бездомный, Всегда в желаньях скромный, Сыскал себе приют.

О боги! будьте тут Доступны, благосклонны!

Не вина благовонны, Не тучный фимиам Поэт приносит вам, Но слезы умиленья, Но сердца тихий жар И сладки песнопенья, Богинь пермесских дар!

О лары! уживитесь В обители моей, Поэту улыбнитесь — И будет счастлив в ней!..

В сей хижине убогой Стоит перед окном Стол ветхий и треногий С изорванным сукном.

В углу, свидетель славы И суеты мирской Висит полузаржавый Меч прадедов тупой;

Здесь книги выписные, Там жесткая постель — Всё утвари простые, Всё рухлая скудель!

Скудель!.. Но мне дороже, Чем бархатное ложе И вазы богачей!..

Отеческие боги!

Да к хижине моей Не сыщет ввек дороги Богатство с суетой, С наемною душой Развратные счастливцы, Придворные друзья И бледны горделивцы, Надутые князья!

Но ты, о мой убогой Калека и слепой, Идя путем дорогой С смиренною клюкой, Ты смело постучися О воин, у меня, Войди и обсушися У яркого огня.

О старец, убеленный Годами и трудом, Трикраты уязвленный На приступе штыком!

Двуструнной балалайкой Походы прозвени Про витязя с нагайкой Что в жупел и в огни Летал перед полками Как вихорь на полях, И вкруг его рядами Враги ложились в прах!..

И ты, моя Лилета, В смиренный уголок Приди под вечерок, Тайком переодета!

Под шляпою мужской И кудри золотые, И очи голубые, Прелестница, сокрой!

Накинь мой плащ широкой, Мечом вооружись И в полночи глубокой Внезапно постучись...

Вошла — наряд военный Упал к ее ногам, И кудри распущенны Взвевают по плечам, И грудь ее открылась С лилейной белизной;

Волшебница явилась Пастушкой предо мной!

И вот с улыбкой нежной Садится у огня, Рукою белоснежной Склонившись на меня, И алыми устами, Как ветер меж листами, Мне шепчет: «Я твоя, Твоя, мой друг сердечный!..» Блажен в сени беспечной, Кто милою своей, Под кровом от ненастья, На ложе сладострастья, До утренних лучей Спокойно обладает, Спокойно засыпает Близ друга сладким сном!..

Уже потухли звезды В сиянии дневном, И пташки теплы гнезды, Что свиты над окном, Щебеча покидают И негу отрясают Со крылышек своих;

Зефир листы колышет, И всё любовью дышет Среди полей моих;

Всё с утром оживает, А Лила почивает На ложе из цветов...

И ветер тиховейный С груди ее лилейной Сдул дымчатый покров...

И в локоны златые Две розы молодые С нарциссами вплелись;

Сквозь тонкие преграды Нога, ища прохлады, Скользит по ложу вниз...

Я Лилы пью дыханье На пламенных устах, Как роз благоуханье, Как нектар на пирах!..

Покойся, друг прелестный, В объятиях моих!

Пускай в стране безвестной, В тени лесов густых, Богинею слепою Забыт я от пелен, Но дружбой и тобою С избытком награжден!

Мой век спокоен, ясен;

В убожестве с тобой Мне мил шалаш простой, Без злата мил и красен Лишь прелестью твоей!

Без злата и честей Доступен добрый гений Поэзии святой, И часто в мирной сени Беседует со мной.

Небесно вдохновенье, Порыв крылатых дум!

(Когда страстей волненье Уснет... и светлый ум, Летая в поднебесной, Земных свободен уз, В Аонии прелестной Сретает хоры муз!) Небесно вдохновенье, Зачем летишь стрелой И сердца упоенье Уносишь за собой?

До розовой денницы В отрадной тишине, Парнасские царицы Подруги будьте мне!

Пускай веселы тени Любимых мне певцов, Оставя тайны сени Стигийских берегов Иль области эфирны, Воздушною толпой Слетят на голос лирный Беседовать со мной!..

И мертвые с живыми Вступили в хор един!..

Что вижу? ты пред ними, Парнасский исполин, Певец героев, славы, Вслед вихрям и громам, Наш лебедь величавый, Плывешь по небесам.

В толпе и муз, и граций, То с лирой, то с трубой, Наш Пиндар, наш Гораций Сливает голос свой.

Он громок, быстр и силен, Как Суна средь степей, И нежен, тих, умилен, Как вешний соловей.

Фантазии небесной Давно любимый сын, То повестью прелестной Пленяет Карамзин, То мудрого Платона Описывает нам И ужин Агатона И наслажденья храм, То древню Русь и нравы Владимира времян И в колыбели славы Рождение славян.

За ними сильф прекрасный, Воспитанник харит, На цитре сладкогласной О Душеньке бренчит;

Мелецкого с собою Улыбкою зовет И с ним, рука с рукою, Гимн радости поет!..

С эротами играя Философ и пиит, Близ Федра и Пильпая Там Дмитриев сидит;

Беседуя с зверями, Как счастливый дитя, Парнасскими цветами Скрыл истину шутя.

За ним в часы свободы Поют среди певцов Два баловня природы, Хемницер и Крылов.

Наставники пииты, О Фебовы жрецы!

Вам, вам плетут хариты Бессмертные венцы!

Я вами здесь вкушаю Восторги пиерид, И в радости взываю:

О музы! я пиит!

А вы, смиренной хаты О лары и пенаты!

От зависти людской Мое сокройте счастье, Сердечно сладострастье И негу, и покой!

Фортуна, прочь с дарами Блистательных сует!

Спокойными очами Смотрю на твой полет:

Я в пристань от ненастья Челнок мой проводил И вас, любимцы счастья, Навеки позабыл...

Но вас, любимцы славы, Наперсники забавы, Любви и важных муз, Беспечные счастливцы, Философы ленивцы, Враги придворных уз, Друзья мои сердечны!

Придите в час беспечный Мой домик навестить — Поспорить и попить!

Сложи печалей бремя, Жуковский добрый мой!

Стрелою мчится время, Веселие стрелой!

Позволь же дружбе слезы И горечь усладить И счастья блеклы розы Эротам оживить.

О Вяземский! цветами Друзей своих венчай.

Дар Вакха перед нами:

Вот кубок — наливай!

Питомец муз надежный, О Аристиппов внук!

Ты любишь песни нежны И рюмок звон и стук!

В час неги и прохлады На ужинах твоих Ты любишь томны взгляды Прелестниц записных.

И все заботы славы Сует и шум, и блажь За быстрый миг забавы С поклонами отдашь.

О! дай же ты мне руку, Товарищ в лени мой, И мы... потопим скуку В сей чаше золотой!

Пока бежит за нами Бог времени седой И губит луг с цветами Безжалостной косой, Мой друг! скорей за счастьем В путь жизни полетим;

Упьемся сладострастьем И смерть опередим;

Сорвем цветы украдкой Под лезвеем косы И ленью жизни краткой Продлим, продлим часы!

Когда же парки тощи Нить жизни допрядут И нас в обитель нощи Ко прадедам снесут, — Товарищи любезны!

Не сетуйте о нас, К чему рыданья слезны, Наемных ликов глас?

К чему сии куренья, И колокола вой, И томны псалмопенья, Над хладною доской?

К чему?.. Но вы толпами При месячных лучах Сберитесь и цветами Усейте мирный прах;

Иль бросьте на гробницы Богов домашних лик, Две чаши, две цевницы С листами повилик;

И путник угадает Без надписей златых, Что прах тут почивает Счастливцев молодых!

Вторая половина и первая половина 56. К ЖУКОВСКОМУ Прости, балладник мой, Белёва мирный житель!

Да будет Феб с тобой, Наш давний покровитель!

Ты счастлив средь полей И в хижине укромной.

Как юный соловей В прохладе рощи темной С любовью дни ведет Гнезда не покидая, Невидимый поет, Невидимо пленяя Веселых пастухов И жителей пустынных, — Так ты, краса певцов, Среди забав невинных, В отчизне золотой Прелестны гимны пой!

О! пой, любимец счастья, Пока веселы дни И розы сладострастья Кипридою даны, И роскошь золотая, Все блага рассыпая Обильною рукой, Тебе подносят вины И портер выписной, И сочны апельсины, И с трюфлями пирог — Весь Амальтеи рог, Вовек неистощимый, На жирный мой обед!

А мне... покоя нет!

Смотри! неумолимый Домашний Гиппократ, Наперсник парки бледной, Попов слуга усердный, Чуме и смерти брат, Проклявшися латынью И практикой своей, Поит меня полынью И супом из костей;

Без дальнего старанья До смерти запоит И к вам писать посланья Отправит за Коцит!

Всё в жизни изменило, Что сердцу сладко льстило, Всё, всё прошло, как сон:

Здоровье легкокрыло, Любовь и Аполлон!

Я стал подобен тени, К смирению сердец, Сух, бледен, как мертвец;

Дрожат мои колени, Спина дугой к земле, Глаза потухли, впали, И скорби начертали Морщины на челе;

Навек исчезла сила И доблесть прежних лет.

Увы! мой друг, и Лила Меня не узнает.

Вчера с улыбкой злою Мне молвила она (Как древле Громобою Коварный Сатана):

«Усопший! мир с тобою!

Усопший, мир с тобою!» — Ах! это ли одно Мне роком суждено За древни прегрешенья?..

Нет, новые мученья, Достойные бесов!

Свои стихотворенья Читает мне Свистов;

И с ним певец досужий, Его покорный бес, Как он, на рифмы дюжий, Как он, головорез!

Поют и напевают С ночи до бела дня;

Читают и читают, И до смерти меня Убийцы зачитают!

Июнь 57. ОТВЕТ ТУРГЕНЕВУ Ты прав! Поэт не лжец, Красавиц воспевая.

Но часто наш певец, В восторге утопая, Рассудка строгий глас Забудет для Армиды, Для двух коварных глаз;

Под знаменем Киприды Сей новый Дон Кишот Проводит век с мечтами:

С химерами живет, Беседует с духами, С задумчивой луной, И мир смешит собой!

Для света равнодушен, Для славы и честей, Одной любви послушен, Он дышит только ей.

Везде с своей мечтою, В столице и в полях, С поникшей головою, С унынием в очах, Как призрак бледный бродит;

Одно твердит, поет:

Любовь, любовь зовет...

И рифмы лишь находит!

Так! верно, Аполлон Давно с любовью в ссоре, И мститель Купидон Судил поэтам горе.

Все нимфы строги к нам За наши псалмопенья, Как Дафна к богу пенья;

Мы лавр находим там Иль кипарис печали, Где счастья роз искали, Цветущих не для нас.

Взгляните на Парнас:

Любовник строгой Лоры:

Там в горести погас;

Скалы и дики горы Его лишь знали глас На берегах Воклюзы.

Там Душеньки певец, Любимец нежной музы И пламенных сердец, Любил, вздыхал всечасно, Везде искал мечты, Но лирой сладкогласной Не тронул красоты.

Лесбосская певица, Прекрасная в женах, Любви и Феба жрица, Дни кончила в волнах...

И я — клянусь глазами, Которые стихами Мы взапуски поем, Клянуся Хлоей в том, Что русские поэты Давно б на берег Леты Толпами перешли, Когда б скалу Левкада В болота Петрограда Судьбы перенесли!

Первая половина 1812 (?) 58. РАЗЛУКА Гусар, на саблю опираясь, В глубокой горести стоял;

Надолго с милой разлучаясь, Вздыхая, он сказал:

«Не плачь, красавица! Слезами Кручине злой не пособить!

Клянуся честью и усами Любви не изменить!

Любви непобедима сила!

Она мой верный щит в войне;

Булат в руке, а в сердце Лила, — Чего страшиться мне?

Не плачь, красавица! Слезами Кручине злой не пособить!

А если изменю... усами Клянусь, наказан быть!

Тогда мой верный конь споткнися, Летя во вражий стан стрелой, Уздечка браная порвися И стремя под ногой!

Пускай булат в руке с размаха Изломится, как прут гнилой, И я, бледнея весь от страха, Явлюсь перед тобой!» Но верный конь не спотыкался Под нашим всадником лихим;

Булат в боях не изломался, — И честь гусара с ним!

А он забыл любовь и слезы Своей пастушки дорогой И рвал в чужбине счастья розы С красавицей другой.

Но что же сделала пастушка?

Другому сердце отдала.

Любовь красавицам — игрушка, А клятвы их — слова!

Всё здесь, друзья! изменой дышит, Теперь нет верности нигде!

Амур, смеясь, все клятвы пишет Стрелою на воде.

Между сентябрем 1812 и январем 1813 (?) 59. ПЕВЕЦ В БЕСЕДЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА Певец Друзья! все гости по домам!

От чтенья охмелели!

Конец и прозе, и стихам До будущей недели!

Мы здесь одни!.. Что делать? Пить Вино из полной чаши!

Давайте взапуски хвалить Славянски оды наши.

Сотрудники Мы здесь одни!.. Что делать? Пить (и проч).

Певец Сей кубок чадам древних лет!

Вам слава, наши деды!

Друзья! Почто покойных нет Певцов среди «Беседы»!

Их вирши сгнили в кладовых Иль съедены мышами, Иль продают на рынке в них Салакушку с сельдями.

Но дух отцов воскрес в сынах, Мы все для славы дышим, Давно здесь в прозе и стихах, Как Тредьяковский, пишем.

Сотрудники Но дух отцов воскрес в сынах (и проч.).

Певец Чья тень парит под потолком Над вашими главами?

За ней, пред ней... о страх! — кругом Поэты со стихами!

Се Тредьяковский в парике Засаленном, с кудрями, С «Тилемахидою» в руке, С Ролленем за плечами!

Почто на нас, о муж седой!

Вперил ты грозны очи?

Мы все клялись, клялись тобой С утра до полуночи Писать, как ты, тебе служить;

Мы все с рассудком в споре, Для славы будем жить и пить, Нам по колено море!

Напьемся пьяны музе в дань, Так пили наши деды!

Рассудку — гибель, вкусу — брань, Хвала — сынам «Беседы»!

Пусть Ломоносов был умен, И нас еще умнее;

За пьянство стал бессмертен он, А мы его пьянее.

Сотрудники Для славы будем жить и пить.

Врагу беда и горе!

Почто рассудок нам щадить?

Нам по колено море.

Певец Друзья! большой бокал отцов За лавку Глазунова!

Там царство вечное стихов Шихматова лихова.

Родного крова милый свет, Знакомые подвалы, Златые игры прежних лет — Невинны мадригалы!

Что вашу прелесть заменит?

О лавка дорогая!

Какое сердце не дрожит Тебя благословляя?

Сотрудники Что вашу прелесть заменит (и проч.).

Певец Там всё знакомо для певцов, Там наши дети милы, Кладбище мирное стихов, Бумажные могилы, Там царство тленья и мышей, Там Николев почтенный, И древний прах календарей, И прах газет священный.

Да здравствует «Беседы» царь!

Цвети твоя держава!

Бумажный трон твой — наш алтарь, Пред ним обет наш — слава!

Не изменим: мы от отцов Прияли глупость с кровью;

Сумбур! здесь сонм твоих сынов, К тебе горим любовью!

Наш каждый писарь — славянин, Галиматьею дышит, Бежит, предатель сих дружин, И галлицизмы пишет!

Сотрудники Наш каждый писарь — славянин (и проч.).

Певец Тот наш, кто каждый день кадит И нам молебны служит;

Пусть публика его бранит, Но он о том не тужит!

За нас стоит гора горой, В «Беседе» не зевает.

Прямой сотрудник, брат прямой И в брани помогает!

Хвала тебе, Славенофил, О муж неукротимый!

Ты здесь рассудок победил Рукой неутомимой.

О, сколь с наморщенным челом В «Беседе» он прекрасен И сколь он хладен пред столом И критикам ужасен!

Упрямство в нем старинных лет, Хвала седому деду!

Друзья! он, он родил на свет Славянскую «Беседу»!

Сотрудники Он нас, сироток, воскормил!

Потемкин Меня читать он учит.

Жихарев Моих он «Бардов» похвалил.

Шихматов Меня в Пиндары крючит.

Певец Хвала тебе, о дед седой!

Хвала и многи лета!

Ошую пусть сидит с тобой Осьмое чудо света, Твой сын, наперсник и клеврет — Шихматов безглагольный, Как ты, славян краса и цвет, Как ты, собой довольный!

Хвала тебе, о Шаховской, Холодных шуб родитель!

Отец талантов, муж прямой, Ежовой покровитель!

Телец, упитанный у нас, О ты, болван болванов!

Хвала тебе, хвала сто раз, Раздутый Карабанов!

Хвала, читателей тиран, Хвостов неистощимый!

Стихи твои — наш барабан, Для слуха нестерпимый;

Везде с стихами ты готов, Везде ты волком рыщешь, Пускаешь притчу в тыл врагов, Стихами в уши свищешь;

Лишь за поэму — прочь идут, За оду — засыпают, Ты за посланье — все бегут И уши затыкают.

Хвала, псаломщик наш, старик, Захаров предложитель!

Ревет он так, как волк иль бык, Лугов пустынных житель;

Хвала тебе, протяжный Львов, Ковач речений смелый!

И Палицын, гроза певцов, В Поповке поседелый!

Хвала, наш пасмурный Гервей, Обруганный Станевич, И с польской музыкой своей, Холуй Анастасевич!

Друзья, сей полный ковш пивной За здравье Соколова!

Он, право, чтец у нас лихой И создан для Хвостова.

В его устах стихи ревут, Как волны в уши плещут;

От грома их невольно тут Все барыни трепещут;

Хвала, беседы сей дьячок, Бездушный Политковский!

Жует, гнусит и вдруг стишок Родит славяноросский.

................................................

................................................

Их груди каменной хвала!

Хвала скуле железной!

Сотрудники................................................

................................................

Их груди каменной хвала!

Хвала скуле железной!

Но месть тому, кто нас бранит И пишет эпиграммы, Кто пишет так, как говорит, Кого читают дамы.

Певец Сей кубок мщенью! Други! в строй!

И мигом — перья в длани!

Сразить иль пасть — наш роковой Обет в чернильной брани.

Вотще свои, о Карамзин, Ты издал сочиненья:

Я, я на Пинде властелин И жажду лишь отмщенья!

Нет логики у нас в домах, Грамматик не бывало;

Мы пролог в руки — гибни, враг, С твоей дружиной вялой!

Отведай, дерзкий, что сильней — Рассудок или мщенье;

Пришлец! мы в родине своей, За глупых — провиденье!

Друзья! прощанью сей стакан, Уж свечи погасили, Пробили зорю в барабан, К заутрени звонили;

Пора домой, пора ко сну;

От хмеля я шатаюсь.

Хвостов Дай, басню я прочту одну И после распрощаюсь.

Все Ах! нет, друзья, домой, домой!

Чу... петухи пропели.

Прощай, Шишков, наш дед седой, Прощай, мы охмелели — И ты нас в путь благослови.

А вы, друзья, — лобзанья!

В завет — и новыя любви, И нового свиданья.

первая половина марта 60. К ДАШКОВУ Мой друг! я видел море зла И неба мстительного кары:

Врагов неистовых дела, Войну и гибельны пожары.

Я видел сонмы богачей, Бегущих в рубищах издранных, Я видел бледных матерей, Из милой родины изгнанных!

Я на распутье видел их, Как, к персям чад прижав грудных, Они в отчаяньи рыдали И с новым трепетом взирали На небо рдяное кругом.

Трикраты с ужасом потом Бродил в Москве опустошенной, Среди развалин и могил;

Трикраты прах ее священный Слезами скорби омочил.

И там, где зданья величавы И башни древние царей, Свидетели протекшей славы И новой славы наших дней;

И там, где с миром почивали Останки иноков святых И мимо веки протекали, Святыни не касаясь их;

И там, где роскоши рукою, Дней мира и трудов плоды, Пред златоглавою Москвою Воздвиглись храмы и сады, — Лишь угли, прах и камней горы, Лишь груды тел кругом реки, Лишь нищих бледные полки Везде мои встречали взоры!..

А ты, мой друг, товарищ мой, Велишь мне петь любовь и радость, Беспечность, счастье и покой И шумную за чашей младость!

Среди военных непогод, При страшном зареве столицы, На голос мирныя цевницы Сзывать пастушек в хоровод!

Мне петь коварные забавы Армид и ветреных цирцей Среди могил моих друзей, Утраченных на поле славы!..

Нет, нет! талант погибни мой И лира, дружбе драгоценна, Когда ты будешь мной забвенна, Москва, отчизны край златой!

Нет, нет! пока на поле чести За древний град моих отцов Не понесу я в жертву мести И жизнь, и к родине любовь;

Пока с израненным героем, Кому известен к славе путь, Три раза не поставлю грудь Перед врагов сомкнутым строем, — Мой друг, дотоле будут мне Все чужды музы и хариты, Венки, рукой любови свиты, И радость шумная в вине!

март 61. ПЕРЕХОД РУССКИХ ВОЙСК ЧЕРЕЗ НЕМАН 1 ЯНВАРЯ 1813 ГОДА (Отрывок из большого стихотворения) Снегами погребен, угрюмый Неман спал.

Равнину льдистых вод и берег опустелый И на брегу покинутые села Туманный месяц озарял.

Всё пусто... Кое где на снеге труп чернеет, И брошенных костров огонь, дымяся тлеет, И хладный, как мертвец, Один среди дороги, Сидит задумчивый беглец Недвижим, смутный взор вперив на мертвы ноги.

И всюду тишина... И се, в пустой дали Сгущенных копий лес возникнул из земли!

Он движется. Гремят щиты, мечи и брони, И грозно в сумраке ночном Чернеют знамена, и ратники, и кони:

Несут полки славян погибель за врагом, Достигли Немана — и копья водрузили.

Из снега возросли бесчисленны шатры, И на брегу зажженные костры Всё небо заревом багровым обложили.

И в стане царь младой Сидел между вождями, И старец вождь пред ним, блестящий сединами И бранной в старости красой.

1813(?) 62. <ОТРЫВОК ИЗ ШИЛЛЕРОВОЙ ТРАГЕДИИ «DIE BRAUT VON MESSINA» (МЕССИНСКАЯ НЕВЕСТА)> Донна Изабелла, дон Эммануил и дон Цезарь (ее дети) Д. Изабелла (выступая с сынами) Приникни с горней высоты, Заступница печальных смертных, И сердце удержи мое В границах должного смиренья!

Я матерь: в радости могу, Взирая на сынов, забыться И жертвой гордости упасть.

Ах, в первый жизни раз Их совокупно обнимаю;

До сей минуты вожделенной Таила в сердце глубоко Горячность верную к сынам, Равно для матери бесценным!

В объятьях одного другой Мне должен был казаться мертвым;

Два сына мне дала судьба, Но сердце, их любить, одно...

Ах, дети, молвите: могу ли:

Вас обоих равно обнять В восторгах радости безмерной?

(к д. Эммануилу) Не раню ль ревность я твою, Сжимая Цезареву руку?

(к д. Цезарю) Скажи, обидели ль тебя Любви моей ко брату знаки?

Я трепещу: моя любовь В вас злобы пламень раздувает!

Чего мне ждать? Вещайте, дети!

С какою мыслию стеклись?

Иль древняя вражда воспрянет, Непримиримая и здесь, В дому родителей священном?

Или за прагом меч и нож, И гнев, скрежещущий зубами, Вас ожидают, несчастливцы?

Что шаг от матери, то смерть, Что шаг, то новы преступленья!

Хор Мир или злоба? Жребий не вынут;

Скрыто глубоко, что будет, от нас:

Меч иль оливу братья отринут — Мы не трепещем и станем за вас!

Д. Изабелла Какие злобны восклицанья!

Что мужи бранные хотят?

Или войну готовят здесь У алтарей гостеприимных?

К чему мечи, когда с любовью Здесь матерь обняла детей?

Или в объятиях ее Страшитесь адския измены И змий предателей?.. Враги — Так, не друзья — толпы наемных, Слепые слуги мести вашей, Раздор несущи по следам!

Нет, не друзья, не верьте им:

Не молвят доброго совета!

Одна боязнь и вечный страх Куют им раболепны руки, Всегда готовые на зло.

Вы научитесь, дети, знать Сей род и низкий, и строптивый:

Он кровожадный власти червь, Он силы тайный поядатель!

О дети, сколь опасен мир:

Он полон лести и лукавства.

Какие узы прочны здесь?

Где постоянны человеки, Поклонники корысти бренной?

Природа лишь одна верна На якоре своем нетленном, И счастлив тот, кому дает Сопутником в сей жизни брата!

Хор Други, вещала вам правду она!

Ей вся открыта сердец глубина, Мы же, как снасти лишенные челны, Летим на погибель в житейские волны!

Д. Изабелла (к д. Цезарю) О ты, прижавший меч во длани, Склонивший ниц ревнивый взор, Воззри окрест и будь судья:

Кто брату красотой подобен?

(к д.Эммануилу) Ответствуй мне: из сей толпы Кто Цезаря затмит красою?

Вы оба, юноши, равно Наделены рукой природы.

Молю, воззрите на себя, Уверьтесь в истине очами!

Из тысячи твоя рука Его, как друга бы, прижала И братом сердце нарекло!

О, ослепление страстей, Плод ревности и злости адской!

Когда судьбина в колыбели Друг другом наделила вас, Забыв родства и крови узы В кипящих, как волкан, страстях, К ногам повергнув дар природы, Клевретов нарекли друзьями, Врагам любовью поклялись!

Д. Эммануил О, выслушай меня!

Д. Цезарь (вступая в речь) Дай слово Мне молвить, матерь..

Д. Изабелла Нет!

Слова неукротят вражды:

Здесь месть с обидою взаимны, Здесь ненависть таится глубоко.

Кто знает, где огонь сей адский, Объявший пламенем сердца, Огонь ужасный, сокровенный, Одетый лавой древних дней?

Обида с юной жизни здесь Растет, мужает беспрестанно, И муж за юношу — нам враг!

Увы, от младости безумной Вы, братья, дышите на зло!

Лета должны б обезоружить Враждующих. Воззрите вспять:

Где ненависти первой семя?

Среди гремушек, детских игр И лепетания младенцев, Там зла виновное начало, Там горести источник вечный!

Но устыдитеся, вы — мужи!

(Берет обоих за руки) Желанный мною час настал!

Сойдитесь, милые! Решитесь Вины взаимные забыть!

В душе великой, благородной Прощенье выше всех побед.

В могилу древнего отца Повергните вражды ехидну, Готовую известь безумных;

Любви и миру дайте жизнь И обновитеся сердцами!

(Отступает шаг назад, как будто желая дать место братьям приблизиться взаимно;

но они оба неподвижны, взоры их устремлены в землю) Хор Братья, почтите матери волю!

Слово святое вам зарекла:

Кончить годину мести и зла.

Братья, иль снова к ратному полю?

Слепо мы делим ваши судьбы:

Вы — властелины, мы же — рабы.

Д. Изабелла (в молчании, несколько минут напрасно ожидая примирения братьев, говорит с чувством глубокой горести) Довольно! силу слов И заклинаний истощила!

В могиле тот, кто мог владеть Строптивыми сынов сердцами.

Что я? Увы, печальная вдова!

Мой глас — бессильный глас молитвы!

Довольно! Полная свобода:

Отдайтесь демону вражды На гнев, на новые обиды!

Чего стыдиться вам! Жены, Сих стен, сих алтарей безмолвных?

Под сенью их, где ваши колыбели На радость некогда стояли, Братоубийством осквернитесь, Облейтесь кровию своей И грудь на грудь, в неистовом пылу, Как Полиник, как Этеокл проклятый, Друг друга задушите вы В объятиях, достойных ада..* * Здесь нескольких стихов недостаёт. — Прим. П.А.Вяземского.

Хор О, ужас, что матерь вам здесь зарекла!

Годину печали, тревоги и зла, А в жизни грядущей и скрежет, и муки!

Да будут же чисты от гибели руки, Да с миром вас примет родительский дом!

Смиритесь, о братья, есть на небе гром!

Д. Цезарь (не смотря на брата) Ты — старший брат, начни же речь, Я отвечать тебе готов!

Д. Эммануил (в подобном положении) Сам молви ласковое слово, Ты — младший, дай любви пример!

Д. Цезарь Не потому, что я виновен Иль брата старшего слабей?

Д. Эммануил Всем доблесть рыцаря известна:

Ты скромен, следственно, не слаб.

Д. Цезарь Или так мыслишь ты о брате Воистину?

Д. Эммануил Не знаю лжи;

Как ты, душою выше чванства.

Д. Цезарь Презренья не могу снести;

Но ты в пылу жестокой распри О брате низко не вещал!

Д. Эммануил Моей ты смерти не алкал.

Я знаю: ты казнил монаха, Что мне готовил тайно яд.

Д. Цезарь О, если б брата прежде знал!

Что было... верно б не случилось!

Д. Эммануил Не зная сердца твоего, Я матерь горестно обидел.

Д. Цезарь Ты мне жестоким был описан.

Д. Эммануил Несчастие: князей клевреты Владеют тайно их душой!

Д. Цезарь (быстро) Всему виновники они...

Д. Эммануил Два сердца разлучивши злобой...

Д. Цезарь Наветом, хитрой клеветой...

Д. Эммануил И ядом лести и коварства...

Д. Цезарь Питая яростную рану...

Д. Эммануил Нас сделали рабами их...

Д. Цезарь Игралищем страстей чужих.

Д. Эммануил Так, правда! чуждый друг неверен!

Д. Цезарь Опасный: матерь нам вещала.

Д. Эммануил Так дай же руку, милый брат!

Д. Цезарь Она твоя навеки, брат!

Д. Эммануил Чем боле на тебя смотрю, Тем боле, с сладким удивленьем, Сретаю матери черты...

Д. Цезарь Вглядись, как сходен ты со мной:

Бесценное для брата сходство!

Д. Эммануил Ты ль это, брат? Твои ли речи И ласки к младшему, скажи?

Д. Цезарь Ты ль это, юноша прелестный, Столь злобный некогда мне враг?

Д. Эммануил Как права, требуя коней Из славного отца наследства, Ты рыцаря прислал за ними, И я дал рыцарю отказ.

Д. Цезарь Они твои, не мыслю боле...

Д. Эммануил Нет! нет! твои — и колесница...

Прими как брата первый дар!

Д. Цезарь Приму, но ты сей твердый замок, Воздвигнутый над морем шумным, Вражды источник обоюдный, Прими как дань любви моей!

Д. Эммануил Я не приму, но вместе там Как братья станем жить отныне!

Д. Цезарь Ты прав, к чему добром делиться, Когда два сердца заодно?

Д. Эммануил Союзом будем мы сильнее;

Против врагов, против судьбины Нам дружба неизменный щит!

Д. Цезарь Отныне мой ты стал навеки!

Хор Но что мы, клевреты, стоим в неприязни?

Примеры благие дают нам князья:

Сомкнем же десницы без низкой боязни И будем отныне навеки друзья!

1813(?) 63. ЭЛЕГИЯ ИЗ ТИБУЛЛА вольный перевод Мессала! Без меня ты мчишься по волнам С орлами римскими к восточным берегам;

А я, в Феакии оставленный друзьями, Их заклинаю всем, и дружбой, и богами, Тибулла не забыть в далекой стороне!

Здесь Парка бледная конец готовит мне, Здесь жизнь мою прервет безжалостной рукою...

Неумолимая! Нет матери со мною!

Кто будет принимать мой пепел от костра?

Кто будет без тебя, о милая сестра, За гробом следовать в одежде погребальной И миро изливать над урною печальной?

Нет друга моего, нет Делии со мной, — Она и в самый час разлуки роковой Обряды тайные и чары совершала:

В священном ужасе бессмертных вопрошала — И жребий счастливый нам отрок вынимал.

Что пользы от того? Час гибельный настал, И снова Делия, печальна и уныла, Слезами полный взор невольно обратила На дальный путь. Я сам, лишенный скорбью сил, «Утешься» — Делии сквозь слезы говорил;

«Утешься!» — и еще с невольным трепетаньем Печальную лобзал последним лобызаньем.

Казалось, некий бог меня остановлял:

То ворон мне беду внезапно предвещал, То в день, отцу богов Сатурну посвященный, Я слышал гром глухой за рощей отдаленной.

О вы, которые умеете любить, Страшитеся любовь разлукой прогневить!

Но, Делия, к чему Изиде приношенья Сии в ночи глухой протяжны песнопенья И волхованье жриц, и меди звучный стон?

К чему, о Делия, в безбрачном ложе сон И очищения священною водою?

Всё тщетно, милая, Тибулла нет с тобою.

Богиня грозная! Спаси его от бед, И снова Делия мастики принесет, Украсит дивный храм весенними цветами И с распущенными по ветру волосами, Как дева чистая, во ткань облечена, Воссядет на помост: и звезды, и луна, До восхождения румяныя Авроры, Услышит глас ее и жриц фарийских хоры.

Отдай, богиня, мне родимые поля, Отдай знакомый шум домашнего ручья, Отдай мне Делию: и вам дары богаты Я жертву принесу, о лавры и пенаты!

Зачем мы не живем в златые времена?

Тогда беспечные народов племена Путей среди лесов и гор не пролагали И ралом никогда полей не раздирали;

Тогда не мчалась ель на легких парусах, Несома ветрами в лазоревых морях, И кормчий не дерзал по хлябям разъяренным С сидонским багрецом и с золотом бесценным На утлом корабле скитаться здесь и там.

Дебелый вол бродил свободно по лугам, Топтал душистый злак и спал в тени зеленой;

Конь борзый не кропил узды кровавой пеной;

Не зрели на полях столпов и рубежей, И кущи сельские стояли без дверей;

Мед капал из дубов янтарною слезою;

В сосуды молоко обильною струею Лилося из сосцов питающих овец... — О мирны пастыри, в невинности сердец Беспечно жившие среди пустынь безмолвных!

При вас, на пагубу друзей единокровных, На наковальне млат не исковал мечей, И ратник не гремел оружьем средь полей.

О век Юпитеров! О времена несчастны!

Война, везде война, и глад, и мор ужасный, Повсюду рыщет смерть, на суше, на водах...

Но ты, державший гром и молнию в руках!

Будь мирному певцу Тибуллу благосклонен.

Ни словом, ни душой я не был вероломен;

Я с трепетом богов отчизны обожал, И если мой конец безвременный настал, — Пусть камень обо мне прохожим возвещает:

«Тибулл, Мессалы друг, здесь с миром почивает».

Единственный мой бог и сердца властелин, Я был твоим жрецом, Киприды милый сын!

До гроба я носил твои оковы нежны, И ты, Амур, меня в жилища безмятежны, В Элизий приведешь таинственной стезей Туда, где вечный май меж рощей и полей, Где расцветает нард и киннамона лозы, И воздух напоен благоуханьем розы;

Там слышно пенье птиц и шум биющих вод;

Там девы юные, сплетяся в хоровод, Мелькают меж древес, как легки привиденья;

И тот, кого постиг, в минуту упоенья, В объятиях любви, неумолимый рок, Тот носит на челе из свежих мирт венок.

А там, внутри земли, во пропастях ужасных Жилище вечное преступников несчастных, Там реки пламенны сверкают по пескам, Мегера страшная и Тизифона там С челом, опутанным шипящими змиями, Бегут на дикий брег за бледными тенями.

Где скрыться? Адский пес лежит у медных врат, Рыкает зев его... и рой теней назад!..

Богами ввержены во пропасти бездонны, Ужасный Энкелад и Тифий преогромный Питает жадных птиц утробою своей.

Там хищный Иксион, окованный змией, На быстром колесе вертится бесконечно;

Там в жажде пламенной Тантал бесчеловечный Над хладною рекой сгорает и дрожит....

Всё тщетно! вспять вода коварная бежит, И черпают ее напрасно Данаиды, Все жертвы вечные карающей Киприды.

Пусть там страдает тот, кто рушил наш покой И разлучил меня, о Делия, с тобой!

Но ты, мне верная, друг милый и бесценный, И в мирной хижине, от взоров сокровенной, С наперсницей любви, с подругою твоей, На миг не покидай домашних алтарей.

При шуме зимних вьюг, под сенью безопасной, Подруга в темну ночь зажжет светильник ясный И, тихо вретено кружа в руке своей, Расскажет повести и были старых дней.

А ты, склоняя слух на сладки небылицы, Забудишься, мой друг, и томные зеницы Закроет тихий сон, и пряслица из рук Падет... и у дверей предстанет твой супруг, Как небом посланный внезапно добрый гений.

Беги навстречу мне, беги из мирной сени, В прелестной наготе явись моим очам:

Власы развеянны небрежно по плечам, Вся грудь лилейная и ноги обнаженны...

Когда ж Аврора нам, когда сей день блаженный На розовых конях, в блистаньи принесет И Делию Тибулл в восторге обоймет?

<1814> 64. ПЛЕННЫЙ В местах, где Рона протекает По бархатным лугам, Где мирт душистый расцветает, Склонясь к ее водам, Где на горах роскошно зреет Янтарный виноград, Златый лимон на солнце рдеет И яворы шумят, — В часы вечерния прохлады Любуяся рекой, Стоял, склоня на Рону взгляды С глубокою тоской, Добыча брани, русский пленный, Придонских честь сынов, С полей победы похищенный Один — толпой врагов.

«Шуми, — он пел, — волнами, Рона, И жатвы орошай, Но плеском волн — родного Дона Мне шум напоминай!

Я в праздности теряю время, Душою в людстве сир;

Мне жизнь — не жизнь, без славы — бремя, И пуст прекрасный мир!

Весна вокруг живит природу, Яснеет солнца свет, Всё славит счастье и свободу, Но мне свободы нет!

Шуми, шуми волнами, Рона, И мне воспоминай На берегах родного Дона Отчизны милый край!

Здесь прелесть — сельские девицы!

Их взор огнем горит И сквозь потупленны ресницы Мне радости сулит.

Какие радости в чужбине?

Они в родных краях;

Они цветут в моей пустыне, И в дебрях, и в снегах.

Отдайте ж мне мою свободу!

Отдайте край отцов, Отчизны вьюги, непогоду, На родине мой кров, Покрытый в зиму ярким снегом!

Ах! дайте мне коня;

Туда помчит он быстрым бегом И день и ночь меня!

На родину, в сей терем древний, Где ждет меня краса И под окном в часы вечерни;

Глядит на небеса;

О друге тайно помышляет...

Иль робкою рукой Коня ретивого ласкает, Тебя, соратник мой!

Шуми, шуми волнами, Рона, И жатвы орошай, Но плеском волн — родного Дона Мне шум напоминай!

О ветры, с полночи летите От родины моей, Вы, звезды севера, горите Изгнаннику светлей!» Так пел наш пленник одинокий В виду лионских стен, Где юноше судьбой жестокой Назначен долгий плен.

Он пел — у ног сверкала Рона, В ней месяц трепетал, И на златых верхах Лиона Луч света догорал.

<1814> 65. <О ПАРИЖСКИХ ЖЕНЩИНАХ> Пред ними истощает Любовь златой колчан.

Всё в них обворажает:

Походка, легкий стан, Полунагие руки И полной неги взор, И уст волшебны звуки, И страстный разговор, — Всё в них очарованье!

А ножка... милый друг, Она — харит созданье, Кипридиных подруг.

Для ножки сей, о вечны боги, Усейте розами дороги Иль пухом лебедей!

Сам Фидий перед ней В восторге утопает, Поэт — на небесах, И труженик в слезах Молитву забывает!

25 апреля 66. ТЕНЬ ДРУГА Sunt aliquid manes: letum non omnia finit;

Luridaque evictos effugit umbra rogos.

Propertius* Я берег покидал туманный Альбиона:

Казалось, он в волнах свинцовых утопал.

За кораблем вилася Гальциона, И тихий глас ее пловцов увеселял.

Вечерний ветр, валов плесканье, Однообразный шум, и трепет парусов, И кормчего на палубе взыванье Ко страже, дремлющей под говором валов, — Всё сладкую задумчивость питало.

Как очарованный, у мачты я стоял И сквозь туман и ночи покрывало Светила Севера любезного искал.

Вся мысль моя была в воспоминанье Под небом сладостным отеческой земли, Но ветров шум и моря колыханье На вежды томное сомненье навели.

Мечты сменялися мечтами, И вдруг... то был ли сон?.. предстал товарищ мне, Погибший в роковом огне Завидной смертию, над плейсскими струями.

Но вид не страшен был;

чело Глубоких ран не сохраняло, Как утро майское, веселием цвело И всё небесное душе напоминало.

«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!

Ты ль это? — я вскричал, — о воин вечно милый!

Не я ли над твоей безвременной могилой, При страшном зареве Беллониных огней, Не я ли с верными друзьями Мечом на дереве твой облик начертал И тень в небесную отчизну провождал С мольбой, рыданьем и слезами?

Тень незабвенного! ответствуй, милый брат!

Или протекшее всё было сон, мечтанье;

Всё, всё — и бледный труп, могила и обряд, Свершенный дружбою в твое воспоминанье?

О! молви слово мне! пускай знакомый звук Еще мой жадный слух ласкает, Пускай рука моя, о незабвенный друг!

Твою с любовию сжимает...» И я летел к нему... Но горний дух исчез В бездонной синеве безоблачных небес, * Души усопших — не призрак: смертью не всё оканчивается;

бледная тень ускользает, победив костёр. Проперций (лат.). — Ред.

Как дым, как метеор, как призрак полуночи, И сон покинул очи.

Всё спало вкруг меня под кровом тишины.

Стихии грозные катилися безмолвны.

При свете облаком подернутой луны Чуть веял ветерок, едва сверкали волны, Но сладостный покой бежал моих очей, И всё душа за призраком летела, Всё гостя горнего остановить хотела:

Тебя, о милый брат! о лучший из друзей!

Июнь 67. НА РАЗВАЛИНАХ ЗАМКА В ШВЕЦИИ Уже светило дня на западе горит И тихо погрузилось в волны!..

Задумчиво луна сквозь тонкий пар глядит На хляби и брега безмолвны.

И всё в глубоком сне поморие кругом.

Лишь изредка рыбарь к товарищам взывает, Лишь эхо глас его протяжно повторяет В безмолвии ночном.

Я здесь, на сих скалах, висящих над водой, В священном сумраке дубравы Задумчиво брожу и вижу пред собой Следы протекших лет и славы:

Обломки, грозный вал, поросший злаком ров, Столбы и ветхий мост с чугунными цепями, Твердыни мшистые с гранитными зубцами И длинный ряд гробов.

Всё тихо: мертвый сон в обители глухой.

Но здесь живет воспоминанье:

И путник, опершись на камень гробовой, Вкушает сладкое мечтанье.

Там, там, где вьется плющ по лестнице крутой, И ветр колышет стебль иссохшия полыни, Где месяц осребрил угрюмые твердыни Над спящею водой, — Там воин некогда, Одена храбрый внук, В боях приморских поседелый, Готовил сына в брань, и стрел пернатых пук, Броню заветну, меч тяжелый Он юноше вручил израненной рукой, И громко восклицал, подняв дрожащи длани:

«Тебе он обречен, о Бог, властитель брани, Всегда и всюду твой!

А ты, мой сын, клянись мечем своих отцов И Гелы клятвою кровавой На западных струях быть ужасом врагов Иль пасть, как предки пали, с славой!» И пылкий юноша меч прадедов лобзал И к персям прижимал родительские длани, И в радости, как конь при звуке новой брани, Кипел и трепетал.

Война, война врагам отеческой земли! — Суда наутро восшумели.

Запенились моря, и быстры корабли На крыльх бури полетели!

В долинах Нейстрии раздался браней гром, Туманный Альбион из края в край пылает, И Гела день и ночь в Валкалу провождает Погибших бледный сонм.

Ах, юноша! спеши к отеческим брегам, Назад лети с добычей бранной;

Уж веет кроткий ветр вослед твоим судам, Герой, победою избранный!

Уж скальды пиршество готовят на холмах.

Зри: дубы в пламени, в сосудах мед сверкает, И вестник радости отцам провозглашает Победы на морях.

Здесь, в мирной пристани, с денницей золотой Тебя невеста ожидает, К тебе, о юноша, слезами и мольбой Богов на милость преклоняет...

Но вот в тумане там, как стая лебедей, Белеют корабли, несомые волнами;

О, вей, попутный ветр, вей тихими устами В ветрила кораблей!

Суда у берегов, на них уже герой С добычей жен иноплеменных;

К нему спешит отец с невестою младой И лики скальдов вдохновенных.

Красавица стоит, безмолвствуя, в слезах, Едва на жениха взглянуть украдкой смеет, Потупя ясный взор, краснеет и бледнеет, Как месяц в небесах...

И там, где камней ряд, седым одетый мхом, Помост обрушенный являет, Повременно сова в безмолвии ночном Пустыню криком оглашает, — Там чаши радости стучали по столам, Там храбрые кругом с друзьями ликовали, Там скальды пели брань, и персты их летали По пламенным струнам.

Там пели звук мечей и свист пернатых стрел, И треск щитов, и гром ударов, Кипящу брань среди опустошенных сел И грады в зареве пожаров;

Там старцы жадный слух склоняли к песне сей, Сосуды полные в десницах их дрожали, И гордые сердца с восторгом вспоминали О славе юных дней.

Но всё покрыто здесь угрюмой ночи мглой, Всё время в прах преобратило!

Где прежде скальд гремел на арфе золотой, Там ветер свищет лишь уныло!

Где храбрый ликовал с дружиною своей, Где жертвовал вином отцу и богу брани, Там дремлют, притаясь, две трепетные лани До утренних лучей.

Где ж вы, о сильные, вы, галлов бич и страх, Земель полнощных исполины, Роальда спутники, на бренных челноках Протекши дальные пучины Где вы, отважные толпы богатырей, Вы, дикие сыны и брани и свободы, Возникшие в снегах, средь ужасов природы, Средь копий, средь мечей?

Погибли сильные! Но странник в сих местах Не тщетно камни вопрошает И руны тайные, преданья на скалах Угрюмой древности, читает.

Оратай ближних сел, склонясь на посох свой, Гласит ему: «Смотри, о сын иноплеменный, Здесь тлеют праотцов останки драгоценны:

Почти их гроб святой!» июнь или июль 68. <ХОР ЖЕН ВОИНОВ ИЗ «СЦЕН ЧЕТЫРЕХ ВОЗРАСТОВ»> О верные подруги!

Свиданья близок час.

Спешат, спешат супруги Обнять с любовью нас.

Уже, веселья полны, Летят чрез сини волны...

Свиданья близок час!

По суше рьяны кони Полки героев мчат.

Звенят златые брони, В руке блестит булат;

Шеломы их блистают, Знамена развевают...

Свиданья близок час!

июль 69. СУДЬБА ОДИССЕЯ Средь ужасов земли и ужасов морей Блуждая, бедствуя, искал своей Итаки Богобоязненный страдалец Одиссей;

Стопой бестрепетной сходил Аида в мраки;

Харибды яростной, подводной Сциллы стон Не потрясли души высокой.

Казалось, победил терпеньем рок жестокой И чашу горести до капли выпил он;

Казалось, небеса карать его устали И тихо сонного домчали До милых родины давно желанных скал.

Проснулся он: и что ж? Отчизны не познал.

вторая половина 70. СТРАНСТВОВАТЕЛЬ И ДОМОСЕД Объехав свет кругом, Спокойный домосед, перед моим камином Сижу и думаю о том, Как трудно быть своих привычек властелином;

Как трудно век дожить на родине своей Тому, кто в юности из края в край носился, Всё видел, всё узнал — и что ж? из за морей Ни лучше, ни умней Под кров домашний воротился:

Поклонник суетным мечтам, Он осужден искать... чего — не знает сам!

О страннике таком скажу я повесть вам.

Два брата, Филалет и Клит, смиренно жили В предместии Афин под кровлею одной;

В довольстве? — не скажу, но с бодрою душой Встречали день и ночь спокойно проводили, Затем что по трудам всегда приятен сон.

Вдруг умер дядя их, афинский Гарпагон, И братья бедняки — о радость! — получили Не помню сколько мин монеты золотой Да кучу серебра: сосуды и амфоры Отделки мастерской.

Наследственным добром свои насытя взоры, Такие завели друг с другом разговоры:

«Как думаешь своей казной расположить? — Клит спрашивал у брата, — А я так дом хочу купить И в нем тихохонько с женою век прожить Под сенью отчего пената.

Землицы уголок не будет лишний нам:

От детства я люблю ходить за виноградом, Водиться знаю с стадом И детям я мой плуг в наследство передам;

А ты как думаешь?» — «О! я с тобой несходен;

Я пресмыкаться не способен В толпе граждан простых, И с помощью наследства Для дальних замыслов моих, Благодаря богам, теперь имею средства!» — «Чего же хочешь ты?» — «Я?.. славен быть хочу».

— «Но чем?» — «Как чем? — умом, делами, И красноречьем, и стихами, И мало ль чем еще? Я в Мемфис полечу Делиться мудростью с жрецами:

Зачем сей создан мир? Кто правит им и как?

Где кончиться земля? Где гордый Нил родится?

Зачем под пеленой сокрыт Изиды зрак, Зачем горящий Феб всё к западу стремится?

Какое счастье, милый брат!

Я буду в мудрости соперник Пифагора! — В Афинах обо мне тогда заговорят.

В Афинах? — что сказал! — от Нила до Босфора Прославиться твой брат, твой верный Филалет!

Какое счастье! десять лет Я стану есть траву и нем как рыба буду;

Но красноречья дар, конечно, не забуду.

Ты знаешь, я всегда красноречив бывал И площадь нашу посещал Недаром.

Не стану я моим превозноситься даром, Как наш Алкивиад, оратор слабых жен, Или надутый Демосфен, Кичася в пурпуре пред царскими послами.

Нет! нет! я каждого полезными речами На площади градской намерен просвещать.

Ты сам, оставя плуг, придешь меня внимать.

С народом шумные восторги разделяя, И, слезы радости под мантией скрывая, Красноречивейшим из греков называть, Ты обоймешь меня дрожащею рукою, Когда... поверишь ли? Гликерия сама На площади с толпою Меня провозгласит оракулом ума, Ума и, может быть, любезности... Конечно, Любезностью сердечной Я буду нравиться и в сорок лет еще.

Тогда афиняне забудут Демосфена И Кратеса в плаще, И бочку шута Диогена, Которую, смотри... он катит мимо нас!» — «Прощай же, братец, в добрый час!

Счастливого пути к премудрости желаю, — Клит молвил краснобаю. — Я вижу нам тебя ничем не удержать!» Вздохнул, пожал плечьми и к городу опять Пошел — домашний быт и домик снаряжать.

А Филалет? — К Пирею, Чтоб судно тирское застать И в Мемфис полететь с румяною зарею.

Признаться, он вздохнул, начавши одиссею...

Но кто не пожалел об отческой эемле, Надолго расставаясь с нею?

Семь дней на корабле, Зевая, Проказник наш сидел И на море глядел, От скуки сам с собой вполголос рассуждая:

«Да где ж тритоны все? Где стаи нереид?

Где скрылися они с толпой океанид?

Я ни одной не вижу в море!» И не увидел их. Но ветер свежий вскоре В Египет странника принес;

Уже он в Мемфисе, в обители чудес;

Уже в святилище премудрости вступает, Как мумия сидит среди бород седых И десять дней зевает За поученьем их О жертвах каменной Изиде, Об Аписе быке иль грозном Озириде, О псах Анубиса, о чесноке святом, Усердно славимом на Ниле, О кровожадном крокодиле И... о коте большом!..

«Какие глупости! какое заблужденье!

Клянусь Поллуксом! нет слушать боле сил!» — Грек молвил, потеряв и важность, и терпенье, С скамьи как бешенный вскочил И псу священному — о, ужас! — наступил На божескую лапу...

Скорее в руки посох, шляпу, Скорей из Мемфиса бежать От гнева старцев разъяренных, От крокодилов, псов и луковиц священных, И между греков просвещенных Любезной мудрости искать.

На первом корабле он полетел в Кротону.

В Кротоне бьет челом смиренно Агатону, Мудрейшему из мудрецов, Жестокому врагу и мяса, и бобов (Их в гневе Пифагор, его учитель славный, Проклятьем страшным поразил, Затем что у него желудок неисправный Бобов и мяса не варил).

«Ты мудрости ко мне, мой сын, пришел учиться? — У грека старец вопросил С усмешкой хитрою. — Итак, прошу садиться И слушать пенье сфер: ты слышишь?» — «Ничего!» — «А видишь ли в девятом мире Духов, летающих в эфире?» — «И менее того!» — «Увидишь, попостись ты года три, четыре, Да лет с десяток помолчи;

Тогда, мой сын, тогда обнимешь бренным взором Все тайной мудрости лучи;

Обнимешь, я тебе клянуся Пифагором...» — «Согласен, так и быть!» Но греку шутка ли и день не говорить?

А десять лет молчать, молчать да всё поститься — Зачем? чтоб мудрецом, С морщинным от поста и мудрости челом, В Афины возвратиться?

О нет!

Чрез сутки возопил голодный Филалет:

«Юпитер дал мне ум с рассудком Не для того, чтоб я ходил с пустым желудком;

Я мудрости такой покорнейший слуга;

Прощайте ж навсегда Кротонски берега!» Сказал и к Этне путь направил;

За делом! чтоб на ней узнать, зачем и как Изношенный башмак Философ Эмпедокл пред смертью там оставил Узнал — и с вестью сей Он в Грецию скорей С усталой от забот и праздности душою.

Повсюду гость среди людей, Везде за трапезой чужою, Наш странник обходил Поля, селения и грады, Но счастия не находил Под небом счастливым Эллады.

Спеша из края в край, он игры посещал, Забавы, зрелища, ристанья, И даже прорицанья Без веры вопрошал;

Но хижину отцов нередко вспоминал, В ненастье по лесам бродя с своей клюкою, Как червем, тайною съедаемый тоскою.

Притом же кошелек У грека стал легок;

А ночью, как он шел через Лаконски горы, Отбили у него И остальное воры.

Счастлив еще, что жизнь не отняли его!

«Но жизнь без денег что? — мученье нестерпимо!» — Так думал Филалет, Тащясь полунагой в степи необозримой.

Три раза солнца свет Сменялся мраком ночи, Но странника не зрели очи Ни жила, ни стезы: повсюду степь и степь Да гор вдали туманной цепь, Илотов и воров ужасные жилища.

Что делать в горе! что начать!

Придется умирать В пустыне, одному, без помощи, без пищи.

«Нет, боги, нет! — Терзая грудь, вопил несчастный Филалет, — Я знаю, как покинуть свет!

Не стану голодом томиться!» И меж кустов реку завидя вдалеке, Он бросился к реке — Топиться!

«Что, что ты делаешь, слепец?» — Несчастному вскричал скептический мудрец, Памфил седобородый, Который над водой, любуяся природой, Один с клюкой тихонько брел И, к счастью, странника нашел На крае гибельной напасти.

«Топиться хочешь ты? Согласен;

но сперва Поведай мне, твоя спокойна ль голова?

Рассудок ли тебя влечет в реку иль страсти?

Рассудок: но его что нам вещает глас?

Что жизнь и смерть равны для нас.

Равны — так незачем топиться.

Дай руку мне, мой сын, и не стыдись учиться У старца, чем мудрец здесь может быть счастлив».

Кто жить советует — всегда красноречив:

И наш герой остался жив.

В расселинах скалы, висящей над водою, В тени приветливой смоковниц и олив, Построен был шалаш Памфиловой рукою, Где старец десять лет Провел в молчании глубоком И в вечность проникал своим орлиным оком, Забыв людей и свет.

Вот там то ужин иль обед Простой, но очень здравый, Находит Филалет:

Орехи, желуди и травы, Большой сосуд воды — и только. Боже мой!

Как сладостно искать для трапезы такой В утехах мудрости приправы!

Итак, в том дива нет, что с путником Памфил Об атараксии* тотчас заговорил.

«Всё призрак — под конец хозяин заключили: — Богатство, честь и власти, Болезнь и нищета, несчастия и страсти, И я, и ты, и целый свет, — Всё призрак!» — «Сновиденье!» — Со вздохом повторял унылый Филалет;

Но, глядя на сухой обед, Вскричал: «Я голоден!» — «И это заблужденье, Всё грубых чувств обман;

не сомневайся в том».

Неделю попостясь с бродатым мудрецом, Наш призрак Филалет решился из пустыни Отправиться в Афины.

Пора, пора блеснуть на площади умом!

Пора с философом расстаться, Который нас недаром научил, Как жить и в жизни сомневаться.

Услужливый Памфил Монет с десяток сам бродяге предложил, Котомкой с желудьми сушеными ссудил * Душевное спокойствие.

И в час румяного рассвета Сам вывел по тропам излучистым Тайгета На путь афинский Филалета.

Вот странник наш идет и день и ночь один;

Проходит Арголиду, Коринф и Мегариду;

Вот — Аттика, и вот — дым сладостный Афин, Керамик с рощами... предместия начало...

Там... воды Иллиса!.. В нем сердце задрожало:

Он грек, то мудрено ль, что родину любил, Что землю целовал с горячими слезами, В восторге, вне себя, с деревьями, с домами Заговорил!..

Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил, Когда, волненьями судьбины В отчизну брошенный из дальних стран чужбины, Увидел наконец Адмиралтейский шпиц, Фонтанку, этот дом... и столько милых лиц, Для сердца моего единственных на свете!

Я сам... Но дело всё теперь о Филалете, Который, опершись на кафедру, стоит И ждет опять денницы На милой площади аттической столицы.

Заметьте, милые друзья, Что греки снаряжать тогда войну хотели, С каким царем, не помню я, Но знаю только то, что риторы гремели, Предвестники народных бед.

Так речью их сразить желая, Филалет Всех раньше на помост погибельный взмостился И вот блеснул Авроры свет, А с ним и шум дневной родился.

Народ зашевелился.

В Афинах, как везде, час утра — час сует.

На площадь побежал ремесленник, поэт, Поденщик, говорун, с товарами купчиха, Софист, архонт и Фрина С толпой невольниц и сирен, И бочку прикатил насмешник Диоген;

На площадь всяк идет для дела и без дела;

Нахлынули, — вся площадь закипела.

Вы помните, бульвар кипел в Париже так Народа праздными толпами, Когда по нем летал с нагайкою козак Иль северный Амур с колчаном и стрелами.

Так точно весь народ толпился и жужжал Перед ораторским амвоном.

Знак подан. Начинай! Рой шумный замолчал.

И ритор возвестил высокопарным тоном, Что Аттике война Погибельна, вредна;

Потом велеречиво, ясно По пальцам доказал, что в мире быть... опасно.

«Что ж делать?» — закричал с досадою народ.

«Что делать?.. — сомневаться.

Сомненье мудрости есть самый зрелый плод.

Я вам советую, граждане, колебаться — И не мириться, и не драться!..» Народ всегда нетерпелив.

Сперва наш краснобай услышал легкий ропот, Шушуканье, а там поближе громкий хохот, А там... Но он стоит уже ни мертв, ни жив, Разинув рот, потупив взгляды, Мертвее во сто раз, чем мертвецы баллады.

Еще проходит миг — «Ну что же? продолжай!» — Оратор всё ни слова:

От страха — где язык!

Зато какой в толпе поднялся страшный крик!

Какая туча там готова!

На кафедру летит град яблоков и фиг, И камни уж свистят над жертвой...

И жалкий Филалет, избитый, полумертвый, С ступени на ступень в отчаяньи летит И падает без чувств под верную защиту В объятия отверсты... к Клиту!

Итак, тщеславного спасает бедный Клит, Простяк, неграмотный, презренный, В Афинах дни влачить без славы осужденный!

Он, он, прижав его к груди.

Нахальных крикунов толкает на пути, Одним грозит, у тех пощады просит И брата своего, как старика Эней, К порогу хижины своей На раменах доносит.

Как брата в хижине лелеет добрый Клит!

Не сводит глаз с него, с ним сладко говорит С простым, но сильным чувством.

Пред дружбой ничего и Гиппократ с искусством!

В три дни страдалец наш оправился и встал, И брату кинулся на шею со слезами;

А брат гостей назвал И жертву воскурил пред отчими богами.

Весь домик в суетах! Жена и рой детей Веселых, резвых и пригожих, Во всем на мать свою похожих, На пиршество несут для радостных гостей Простой, но щедрый дар наследственных полей, Румяное вино, янтарный мед Гимета, — И чаша поднялась за здравье Филалета!

«Пей, ешь и веселись, нежданный сердца гость!» — Все гости заодно с хозяином вскричали.

И что же? Филалет, забыв народа злость, Беды, проказы и печали, За чашей круговой опять заговорил В восторге о тебе, великолепный Нил!

А дней через пяток, не боле, Наскуча видеть всё одно и то же поле, Всё те же лица всякий день, Наш грек, — поверите ль? — как в клетке стосковался.

Он начал по лесам прогуливать уж лень, На горы ближние взбирался, Бродил всю ночь, весь день шатался;

Потом Афины стал тихонько посещать, На милой площади опять Зевать, С софистами о том, об этом толковать;

Потом... проведав он от старых грамотеев, Что в мире есть страна, Где вечно царствует весна, За розами побрел — в снега гипербореев.

Напрасно Клит с женой ему кричали вслед С домашнего порога:

«Брат милый, воротись, мы просим, ради Бога!

Чего тебе искать в чужбине? новых бед?

Откройся, что тебе отечество немило?

Иль дружество тебя, жестокий, огорчило?

Останься, милый брат, останься, Филалет!» Напрасные слова — чудак не воротился — Рукой махнул... и скрылся.

Между июнем 1814 и 10 января 71. ПОСЛАНИЕ И. М. МУРАВЬЕВУ АПОСТОЛУ Ты прав, любимец муз! От первых впечатлений, От первых, свежих чувств заемлет силу гений И им в теченьи дней своих не изменит!

Кто б ни был: пламенный оратор иль пиит, Светильник мудрости, науки обладатель, Иль кистью естества немного подрожатель, Наперсник муз, — познал от колыбельных дней, Что должен быть жрецом парнасских алтарей.

Младенец счастливый, уже любимец Феба, Он с жадностью взирал на свет лазурный неба, На зелень, на цветы, на зыбку сень древес, На воды быстрые и полный мрака лес.

Он, к лону матери приникнув, улыбался, Когда веселый май цветами убирался И жавронок вился над зеленью полей.

Златая ль радуга, пророчица дождей, Весь свод лазоревый подернет облистаньем — Ее приветствовал невнятным лепетаньем, Ее манил к себе младенческой рукой.

Что видел в юности, пред хижиной родной, Что видел, чувствовал, как новый мира житель, Того в душе своей до поздних дней хранитель Желает в песнях муз потомству передать.

Мы видим первых чувств волшебную печать В твореньях гения, испытанных веками:

Из мест, где Мантуа красуется лугами, И Минций в камышах недвижимый стоит, От милых лар своих отторженный пиит, В чертоги Августа судьбой перенесенный, Жалел о вас, ручьи отчизны незабвенной, О древней хижине, где юность провождал И Титира свирель потомству передал.

Но там ли, где всегда роскошная природа И раскаленный Феб с безоблачного свода Обилием поля счастливые дарит, Таланта колыбель и область пиерид?

Нет! Нет! И в Севере любимец их не дремлет, Но гласу громкому самой природы внемлет, Свершая славный путь, предписанный судьбой.

Природы ужасы, стихий враждебных бой, Ревущие со скал угрюмых водопады, Пустыни снежные, льдов вечные громады Иль моря шумного необозримый вид — Всё, всё возносит ум, всё сердцу говорит Красноречивыми, но тайными словами И огнь поэзии питает между нами.

Близ Колы пасмурной, средь диких рыбарей В трудах воспитанный, уже от юных дней Наш Пиндар чувствовал сей пламень потаенный Сей огнь зиждительный, дар Бога драгоценный, От юности в душе небесного залог, Которым Фебов жрец исполнен, как пророк.

Он сладко трепетал, когда сквозь мрак тумана Стремился по зыбям холодным океана К необитаемым, бесплодным островам И мрежи расстилал по новым берегам.

Я вижу мысленно, как отрок вдохновенный Стоит в безмолвии над бездной разъяренной Среди мечтания и первых сладких дум, Прислушивая волн однообразный шум...

Лицо горит его, грудь тягостно вздыхает, И сладкая слеза ланиту орошает, Слеза, известная таланту одному!

В красе божественной любимцу своему, Природа! Ты не раз на Севере являлась И в пламенной душе навеки начерталась.

Исполненный всегда виденьем первых лет, Как часто воспевал восторженный поэт:

«Дрожащий, хладный блеск полунощной Авроры И льдяные, в морях носимы ветром, горы, И Уну, спящую средь звонких камышей, И день, чудесный день, без ночи, без зарей!..» В Пальмире Севера, в жилище шумной славы, Державин камские воспоминал дубравы, Отчизны сладкий дым и древний град отцов.

На тучны пажити приволжских берегов Как часто Дмитриев, расторгнув светски узы, Водил нас по следам своей счастливой музы, Столь чистой, как струи царицы светлых вод, На коих в первый раз зрел солнечный восход Певец сибирского Пизарра вдохновенный!..

Так, свыше нежною душою одаренный, Пиит, от юности до сребряных власов.

Лелеет в памяти страну своих отцов.

На жизненном пути ему дарует гений Неиссякаемый источник наслаждений В замену счастия и скудных мира благ:

С ним муза тайная живет во всех местах И в мире дивный мир любимцу созидает.

Пускай свирепый рок по воле им играет:

Пускай незнаемый, без злата и честей, С главой поникшею он бродит средь людей;

Пускай фортуною от детства удостоен Он будет судия, министр иль в поле воин, — Но музам и себе нигде не изменит.

В самом молчании он будет всё пиит.

В самом бездействии он с деятельным духом, Всё сильно чувствует, всё ловит взором, слухом, Всем наслаждается, и всюду, наконец, Готовит Фебу дань его грядущий жрец.

Между июлем 1814 и 24 мая 72. МЩЕНИЕ Из Парни Неверный друг и вечно милый!

Зарю моих счастливых дней И слезы радости и клятвы легкокрылы — Всё время унесло с любовию твоей!

И всё погибло невозвратно, Как сладкая мечта, как утром сон приятный!

Но всё любовью здесь исполнено моей И клятвы страшные твои напоминает.

Их помнят и леса, их помнит и ручей, И эхо томное их часто повторяет.

Взгляни: здесь в первый раз я встретился с тобой, Ты здесь, подобная лилее белоснежной, Взлелеянной в садах Авророй и весной, Под сенью безмятежной, Цвела невинностью близ матери твоей.

Вот здесь я в первый раз вкусил надежды сладость;

Здесь жертвы приносил у мирных алтарей.

Когда твою грозила младость Болезнь жестокая во цвете погубить, Здесь клялся, милый друг, тебя не пережить!

Но с новой прелестью ты к жизни воскресала И в первый раз «люблю», краснеяся, сказала (Тому сей дикий бор немой свидетель был.) Твоя рука в моей то млела, то пылала, И первый поцелуй с душою душу слил.

Там взор потупленный назначил мне свиданье В зеленом сумраке развесистых древес, Где льется в воздухе сирен благоуханье И облако цветов скрывает свод небес;

Там ночь ненастная спустила покрывало, И страшно загремел над нами ярый гром;

Всё небо в пламени зарделося кругом, И в роще сумрачной сверкало.

Напрасно! ты была в объятиях моих, И к новым радостям ты воскресала в них!

О пламенный восторг! О страсти упоенье!

О сладострастие... себя, всего забвенье!

С ее любовию утраченны навек!

Вы будете всегда изменнице упрек.

Воспоминанье ваше, От времени еще прелестнее и краше, Ее преступное блаженство помрачит И сердцу за меня коварному отмстит Неизлечимою, жестокою тоскою.

Так! всюду образ мой увидишь пред собою, Не в виде прежнего любовника в цепях, Который с нежностью сквозь слезы упрекает И жребий с трепетом читает В твоих потупленных очах.

Нет, в лютой ревности карая преступленье, Явлюсь как бледное в полуночь привиденье, И всюду следовать я буду за тобой:

В безмолвии лесов, в полях уединенных, В веселых пиршествах, тобой одушевленных, Где юность пылкая и взор считает твой.

В глазах соперника, на ложе Гименея — Ты будешь с ужасом о клятвах вспоминать;

При имени моем, бледнея, Невольно трепетать.

Когда ж безвременно с полей кровавой битвы, К Коциту позовет меня судьбины глас, Скажу: «Будь счастлива» в последний жизни час, — И тщетны будут все любовника молитвы!

<1815> 73. ВАКХАНКА Все на праздник Эригоны Жрицы Вакховы текли;

Ветры с шумом разнесли Громкий вой их, плеск и стоны.

В чаще дикой и глухой Нимфа юная отстала;

Я за ней — она бежала Легче серны молодой.

Эвры волосы взвивали, Перевитые плющом;

Нагло ризы поднимали И свивали их клубком.

Стройный стан, кругом обвитый Хмеля желтого венцом И пылающи ланиты Розы ярким багрецом И уста, в которых тает Пурпуровый виноград, — Всё в неистовой прельщает!

В сердце льет огонь и яд!

Я за ней... она бежала Легче серны молодой;

Я настиг — она упала!

И тимпан под головой!

Жрицы Вакховы промчались С громким воплем мимо нас;

И по роще раздавались Эвоэ! и неги глас!

<1815> 74. ПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА В полях блистает май веселый!

Ручей свободно зажурчал, И яркий голос филомелы Угрюмый бор очаровал:

Всё новой жизни пьет дыханье!

Певец любви, лишь ты уныл!

Ты смерти верной предвещанье В печальном сердце заключил;

Ты бродишь слабыми стопами В последний раз среди полей, Прощаясь с ними и с лесами Пустынной родины твоей.

«Простите, рощи и долины, Родные реки и поля!

Весна пришла, и час кончины Неотразимый вижу я!

Так! Эпидавра прорицанье Вещало мне: в последний раз Услышишь горлиц воркованье И гальционы тихий глас;

Зазеленеют гибки лозы, Поля оденутся в цветы, Там первые увидишь розы И с ними вдруг увянешь ты.

Уж близок час... Цветочки милы, К чему так рано увядать?

Закройте памятник унылый, Где прах мой будет истлевать;

Закройте путь к нему собою От взоров дружбы навсегда.

Но если Делия с тоскою К нему приближится, тогда Исполните благоуханьем Вокруг пустынный небосклон И томным листьев трепетаньем Мой сладко очаруйте сон!» В полях цветы не увядали, И гальционы в тихий час Стенанья рощи повторяли;

А бедный юноша... погас!

И дружба слез не уронила На прах любимца своего:

И Делия не посетила Пустынный памятник его.

Лишь пастырь в тихий час денницы, Как в поле стадо выгонял, Унылой песнью возмущал Молчанье мертвое гробницы.

<1815> 75. К ДРУЗЬЯМ Вот список мой стихов, Который дружеству быть может драгоценен.

Я добрым гением уверен, Что в сем дедале рифм и слов Недостает искусства:

Но дружество найдет мои в замену чувства — Историю моих страстей, Ума и сердца заблужденья, Заботы, суеты, печали прежних дней И легкокрылы наслажденья;

Как в жизни падал, как вставал, Как вовсе умирал для света, Как снова мой челнок фортуне поверял...

И словом, весь журнал Здесь дружество найдет беспечного поэта, Найдет и молвит так:

«Наш друг был часто легковерен;

Был ветрен в Пафосе;

на Пинде был чудак;

Но дружбе он зато всегда остался верен;

Стихами никому из нас не докучал (А на Парнасе это чудо!), И жил так точно, как писал...

Ни хорошо, ни худо!» Февраль 76. МОЙ ГЕНИЙ О, память сердца! Ты сильней Рассудка памяти печальной И часто сладостью своей Меня в стране пленяешь дальной.

Я помню голос милых слов, Я помню очи голубые, Я помню локоны златые Небрежно вьющихся власов.

Моей пастушки несравненной Я помню весь наряд простой, И образ милый, незабвенный Повсюду странствует со мной.

Хранитель гений мой — любовью В утеху дан разлуке он:

Засну ль? приникнет к изголовью И усладит печальный сон.

Июль или август 77. РАЗЛУКА Напрасно покидал страну моих отцов, Друзей души, блестящие искусства И в шуме грозных битв, под тению шатров Старался усыпить встревоженные чувства.

Ах! небо чуждое не лечит сердца ран!

Напрасно я скитался Из края в край и грозный океан За мной роптал и волновался;

Напрасно от брегов пленительных Невы Отторженный судьбою, Я снова посещал развалины Москвы, Москвы, где я дышал свободою прямою!

Напрасно я спешил от северных степей, Холодным солнцем освещенных, В страну, где Тирас бьет излучистой струей, Сверкая между гор, Церерой позлащенных, И древние поит народов племена.

Напрасно: всюду мысль преследует одна О милой, сердцу незабвенной, Которой имя мне священно, Которой взор один лазоревых очей Все — неба на земле — блаженства отверзает, И слово, звук один, прелестный звук речей Меня мертвит и оживляет.

Июль или август 78. НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ ГРАФА ЭММАНУИЛА СЕН ПРИ От родины его отторгнула судьбина;

Но лилиям отцов он всюду верен был:

И в нашем стане воскресил Баярда древний дух и доблесть Дюгесклина.

Декабрь 79. ТАВРИДА Друг милый, ангел мой! сокроемся туда Где волны кроткие Тавриду омывают, И Фебовы лучи с любовью озаряют Им древней Греции священные места.

Мы там, отверженные роком, Равны несчастием, любовию равны, Под небом сладостным полуденной страны Забудем слезы лить о жребии жестоком;

Забудем имена фортуны и честей.

В прохладе ясеней, шумящих над лугами, Где кони дикие стремятся табунами На шум студеных струй, кипящих под землей, Где путник с радостью от зноя отдыхает Под говором древес, пустынных птиц и вод, — Там, там нас хижина простая ожидает, Домашний ключ, цветы и сельский огород.

Последние дары фортуны благосклонной, Вас пламенны сердца приветствуют стократ!

Вы краше для любви и мраморных палат Пальмиры Севера огромной!

Весна ли красная блистает средь полей, Иль лето знойное палит иссохши злаки, Иль, урну хладную вращая, Водолей Валит шумящий дождь, седой туман и мраки, — О радость! Ты со мной встречаешь солнца свет И, ложе счастия с денницей покидая, Румяна и свежа, как роза полевая, Со мною делишь труд, заботы и обед.

Со мной в час вечера, под кровом тихой ночи Со мной, всегда со мной;

твои прелестны очи Я вижу, голос твой я слышу, и рука В твоей покоится всечасно.

Я с жаждою ловлю дыханье сладострастно Румяных уст, и если хоть слегка Летающий Зефир власа твои развеет И взору обнажит снегам подобну грудь, Твой друг не смеет и вздохнуть:

Потупя взор, дивится и немеет.

Вторая половина 80. НАДЕЖДА Мой дух! доверенность к Творцу!

Мужайся;

будь в терпеньи камень.

Не он ли к лучшему концу Меня провел сквозь бранный пламень?

На поле смерти чья рука Меня таинственно спасала И жадный крови меч врага И град свинцовый отражала?

Кто, кто мне силу дал сносить Труды, и глад, и непогоду, И силу — в бедстве сохранить Души возвышенной свободу?

Кто вел меня от юных дней К добру стезею потаенной И в буре пламенных страстей Мой был вожатый неизменный?

Он! он! Его всё дар благой!

Он нам источник чувств высоких, Любви к изящному прямой И мыслей чистых и глубоких!

Всё дар Его, и краше всех Даров — надежда лучшей жизни!

Когда ж узрю спокойный брег, Страну желанную отчизны?

Когда струей небесных благ Я утолю любви желанье, Земную ризу брошу в прах И обновлю существованье?

81. К ДРУГУ Скажи, мудрец младой, что прочно на земли?

Где постоянно жизни счастье?

Мы область призраков обманчивых прошли, Мы пили чашу сладострастья.

Но где минутный шум веселья и пиров?

В вине потопленные чаши?

Где мудрость светская сияющих умов?

Где твой фалерн и розы наши?

Где дом твой, счастья дом?.. Он в буре бед исчез, И место поросло крапивой;

Но я узнал его;

я сердца дань принес На прах его красноречивый.

На нем, когда окрест замолкнет шум градской И яркий Веспер засияет На темном севере, твой друг в тиши ночной В душе задумчивость питает.

От самой юности служитель алтарей Богини неги и прохлады, От пресыщения, от пламенных страстей Я сердцу в ней ищу отрады.

Поверишь ли? Я здесь, на пепле храмин сих, Венок веселия слагаю И часто в горести, в волненьи чувств моих, Потупя взоры, восклицаю:

Минуты странники, мы ходим по гробам, Все дни утратами считаем, На крыльях радости летим к своим друзьям — И что ж?.. их урны обнимаем.

Скажи, давно ли здесь, в кругу твоих друзей, Сияла Лила красотою?

Благие небеса, казалось, дали ей Всё счастье смертной под луною:

Нрав тихий ангела, дар слова, тонкий вкус, Любви и очи, и ланиты, Чело открытое одной из важных муз И прелесть девственной хариты.

Ты сам, забыв и свет, и тщетный шум пиров, Ее беседой наслаждался И в тихой радости, как путник средь песков, Прелестным цветом любовался.

Цветок, увы! исчез, как сладкая мечта!

Она в страданиях почила И, с миром в страшный час прощаясь навсегда, На друге взор остановила.

Но, дружба, может быть, ее забыла ты!..

Веселье слезы осушило, И тень чистейшую дыханье клеветы На лоне мира возмутило.

Так всё здесь суетно в обители сует!

Приязнь и дружество непрочно!

Но где, скажи, мой друг, прямой сияет свет?

Что вечно чисто, непорочно?

Напрасно вопрошал я опытность веков И Клии мрачные скрижали, Напрасно вопрошал всех мира мудрецов:

Они безмолвьем отвечали.

Как в воздухе перо кружится здесь и там, Как в вихре тонкий прах летает, Как судно без руля стремится по волнам И вечно пристани не знает, — Так ум мой посреди сомнений погибал.

Все жизни прелести затмились:

Мой гений в горести светильник погашал, И музы светлые сокрылись.

Я с страхом вопросил глас совести моей...

И мрак исчез, прозрели вежды:

И вера пролила спасительный елей В лампаду чистую надежды.

Ко гробу путь мой весь как солнцем озарен:

Ногой надежною ступаю И, с ризы странника свергая прах и тлен, В мир лучший духом возлетаю.

82. ПРОБУЖДЕНИЕ Зефир последний свеял сон С ресниц, окованных мечтами, Но я — не к счастью пробужден Зефира тихими крылами.

Ни сладость розовых лучей Предтечи утреннего Феба, Ни кроткий блеск лазури неба, Ни запах, веющий с полей, Ни быстрый лёт коня ретива По скату бархатных лугов И гончих лай и звон рогов Вокруг пустынного залива — Ничто души не веселит, Души, встревоженной мечтами, И гордый ум не победит Любви — холодными словами.

Вторая половина 1815(?) 83. ЭЛЕГИЯ Я чувствую, мой дар в поэзии погас, И муза пламенник небесный потушила;

Печальна опытность открыла Пустыню новую для глаз.

Туда влечет меня осиротелый гений, В поля бесплодные, в непроходимы сени, Где счастья нет следов, Ни тайных радостей, неизъяснимых снов, Любимцам Фебовым от юности известных, Ни дружбы, ни любви, ни песней муз прелестных, Которые всегда душевну скорбь мою, Как лотос, силою волшебной врачевали.

Нет, нет! себя не узнаю Под новым бременем печали!

Как странник, брошенный из недра ярых волн, На берег дикий и кремнистый Встает и с ужасом разбитый видит челн, Валы ревущие и молнии змиисты, Объявшие кругом свинцовый небосклон;

Рукою трепетной он мраки вопрошает, Ногой скользит над пропастями он, И ветер буйный развевает Молений глас его, рыдания и стон... — На крае гибели так я зову в спасенье Тебя, последний сердца друг!

Опора сладкая, надежда, утешенье Средь вечных скорбей и недуг!

Хранитель ангел мой, оставленный мне Богом!..

Твой образ я таил в душе моей залогом Всего прекрасного... и благости Творца.

Я с именем твоим летел под знамя брани Искать иль гибели, иль славного венца.

В минуты страшные чистейши сердца дани Тебе я приносил на Марсовых полях:

И в мире, и в войне, во всех земных краях Твой образ следовал с любовию за мною;

С печальным странником он неразлучен стал.

Как часто в тишине, весь занятый тобою, В лесах, где Жувизи гордится над рекою, И Сейна по цветам льет сребряный кристалл, Как часто средь толпы и шумной, и беспечной, В столице роскоши, среди прелестных жен, Я пенье забывал волшебное сирен И мыслил о тебе лишь в горести сердечной.

Я имя милое твердил В прохладных рощах Альбиона И эхо называть прекрасную учил В цветущих пажитях Ричмона.

Места прелестные и в дикости своей, О камни Швеции, пустыни скандинавов, Обитель древняя и доблестей и нравов!

Ты слышала обет и глас любви моей, Ты часто странника задумчивость питала, Когда румяная денница отражала И дальние скалы гранитных берегов, И села пахарей, и кущи рыбаков Сквозь тонки, утренни туманы На зеркальных водах пустынной Троллетаны.

Исполненный всегда единственно тобой, С какою радостью ступил на брег отчизны!

«Здесь будет, — я сказал, — душе моей покой, Конец трудам, конец и страннической жизни».

Ах, как обманут я в мечтании моем!

Как снова счастье мне коварно изменило В любви и дружестве... во всем, Что сердцу сладко льстило, Что было тайною надеждою всегда!

Есть странствиям конец — печалям никогда!

В твоем присутствии страдания и муки Я сердцем новые познал.

Они ужаснее разлуки, Всего ужаснее! Я видел, я читал В твоем молчании, в прерывном разговоре, В твоем унылом взоре, В сей тайной горести потупленных очей, В улыбке и в самой веселости твоей Следы сердечного терзанья...

Нет, нет! Мне бремя жизнь! Что в ней без упованья?

Украсить жребий твой Любви и дружества прочнейшими цветами, Всем жертвовать тебе, гордиться лишь тобой, Блаженством дней твоих и милыми очами, Признательность твою и счастье находить В речах, в улыбке, в каждом взоре, Мир, славу, суеты протекшие и горе, Всё, всё у ног твоих, как тяжкий сон, забыть!

Что в жизни без тебя? Что в ней без упованья, Без дружбы, без любви — без идолов моих?..

И муза, сетуя, без них Светильник гасит дарованья.

Вторая половина 1815(?) 84. ПЕСНЬ ГАРАЛЬДА СМЕЛОГО Мы, други, летали по бурным морям, От родины милой летали далеко!

На суше, на море мы бились жестоко;

И море, и суша покорствуют нам!

О други! как сердце у смелых кипело, Когда мы, содвинув стеной корабли, Как птицы неслися станицей веселой Вкруг пажитей тучных Сиканской земли!..

А дева русская Гаральда презирает.

О други! я младость не праздно провел!

С сынами Дронтгейма вы помните сечу?

Как вихорь пред вами я мчался на встречу Под камни и тучи свистящие стрел.

Напрасно сдвигались народы;

мечами Напрасно о наши стучали щиты:

Как бедные класы под ливнем, упали И всадник, и пеший... владыка, и ты!..

А дева русская Гаральда презирает.

Нас было лишь трое на легком челне;

А море вздымалось, я помню, горами;

Ночь черная в полдень нависла с громами, И Гела зияла в соленой волне.

Но волны напрасно, яряся, хлестали:

Я черпал их шлемом, работал веслом:

С Гаральдом, о други, вы страха не знали И в мирную пристань влетели с челном!

А дева русская Гаральда презирает.

Вы, други, видали меня на коне?

Вы зрели, как рушил секирой твердыни, Летая на бурном питомце пустыни Сквозь пепел и вьюгу в пожарном огне?

Железом я ноги мои окрыляя, И лань упреждаю по звонкому льду;

Я, хладную влагу рукой рассекая, Как лебедь отважный по морю иду...

А дева русская Гаральда презирает.

Я в мирных родился полночи снегах;

Но рано отбросил доспехи ловитвы — Лук грозный и лыжи — и в шумные битвы Вас, други, с собою умчал на судах.

Не тщетно за славой далеко От милой отчизны по диким морям;

Не тщетно мы бились мечами жестоко:

И море, и суша покорствуют нам!

А дева русская Гаральда презирает.

Между февралем и 17 июля 85. ПОСЛАНИЕ К ТУРГЕНЕВУ О ты, который средь обедов, Среди веселий и забав Сберег для дружбы кроткий нрав, Для дел — характер честный дедов!

О ты, который при дворе, В чаду успехов или счастья, Найти умел в одном добре Души прямое сладострастье!

О ты, который с похорон На свадьбы часто поспеваешь, Но, бедного услыша стон, Ушей не закатаешь!

Услышь, мой верный доброхот, Певца смиренного моленье, Доставь крупицу от щедрот Сироткам двум на прокормленье!

Замолви слова два за них Красноречивыми устами:

Лишь «Дайте им!» промолви — вмиг Они очутятся с сергами.

Но кто они? — Скажу точь в точь Всю совесть их пред тобою.

Они — вдова и дочь, Чета, забытая судьбою.

Жил некто в мире сем Попов, Царя усердный воин.

Был беден. Умер. От долгов.

Он, следственно, спокоен.

Но в мире он забыл жену С грудным ребенком;

и одну Суму оставил им в наследство...

Но здесь не всё для бедных бедство!

Им добры люди помогли, Согрели, накормили И, словом, как могли, Сироток приютили.

Прекрасно! славно! — спору нет!

Но... здешний свет Не рай — мне сказывал мой дед.

Враги нахлынули рекою, С землей сравнялася Москва...

И бедная вдова Опять пошла с клюкою...

А между тем всё дочь растет, И нужды с нею подрастают.

День за день всё идет, идет, Недели, месяцы мелькают ;

Старушка клонится, а дочь Пышнее розы расцветает, И стала... Грация точь в точь!

Прелестный взор, глаза большие, Румянец Флоры на щеках, И кудри льняно золотые На алебастровых плечах.

Что слово молвит — то приятство, Что ни наденет — всё к лицу!

Краса — увы! — ее богатство И всё приданое к венцу, А крохи нет насущной хлеба!

Тургенев, друг наш! Ради неба — Приди на помощь красоте, Несчастию и нищете!

Они пред образом, конечно, Затеплят чистую свечу, — За чье здоровье — умолчу:

Ты угадаешь, друг сердечный!

14 октября 86. К ЦВЕТАМ НАШЕГО ГОРАЦИЯ Ни вьюги, ни морозы Цветов твоих не истребят.

Бог лиры, бог любви и музы мне твердят:

В саду Горация не увядают розы.

1816(?) 87. * * * У Волги реченьки сидел В кручинушке, унылый, Солдат израненный и хилый.

Вздохнул, на волны поглядел И песенку запел:

— Там, там в далекой стороне Ты, родина святая!

Отец и мать моя родная, Вас не увидеть боле мне В родимой стороне.

О, смерть в боях не так страшна, Как страннику в чужбине, Там пуля смерть, а здесь в кручине Томись без хлеба и без сна, Пока при<дет> она.

Куда летите, паруса? — На родину святую.

Зачем вы, пташки, в цепь густую, Зачем взвились под небеса? — В родимые леса.

Всё в родину летит свою, А я бреду насилу, Сквозь слезы песенку унылу Путем дорогою пою Про родину мою.

Несу котомку на плечах, На саблю подпираюсь, Как сиро<тино>чка скитаюсь В лесах дремучих и песках, На волжских берегах.

Жена останется вдовой, А дети сиротами, Вам сердце молвит: за горами, В стране далекой и чужой, Знать, умер наш родной.

Зачем, зачем ре<ка> Дунай Меня не поглотила!

Зачем ты, пуля, изменила.................................................

1816 или 1817(?) 88. ГЕЗИОД И ОМИР — СОПЕРНИКИ Посвящено А. Н. О., любителю древности.

Народы, как волны, в Халкиду текли, Народы счастливой Эллады!

Там сильный владыка, над прахом отца Оконча печальны обряды, Ристалище славы бойцам отверзал.

Три раза с румяной денницей Бойцы выступали с бойцами на бой;

Три раза стремили возницы Коней легконогих по звонким полям, И трижды владетель Халкиды Достойным оливны венки раздавал.

Но солнце на лоно Фетиды Склонялось, и новый готовился бой. — Очистите поле, возницы!

Спешите! Залейте студеной струей Пылающи оси и спицы, Коней отрешите от тягостных уз И в стойлы прохладны ведите;

Вы, пылью и потом покрыты, бойцы, При пламени светлом вздохните, Внемлите народы, Эллады сыны, Высокие песни внемлите!

Пройдя из края в край гостеприимный мир, Летами древними и роком удрученный, Здесь песней царь Омир И юный Гезиод, каменам драгоценный, Вступают в славный бой.

Колебля маслину священную рукой, Певец Аскреи гимн высокий начинает (Он с лирой никогда свой глас не сочетает).

Гезиод Безвестный юноша, с стадами я бродил Под тенью пальмовой близ чистой Иппокрены, Там пастыря нашли прелестные камены, И я в обитель их священную вступил.

Омир Мне снилось в юности: орел громометатель От Мелеса меня играючи унес На край земли, на край небес, Вещая: ты земли и неба обладатель.

Гезиод Там лавры хижину простую осенят, В пустынях процветут Темпейские долины, Куда вы бросите свой благотворный взгляд, О нежны дочери суровой Мнемозины!

Омир Хвала отцу богов! Как ясный свод небес Над царством высится плачевного Эреба, Как радостный Олимп стоит превыше неба — Так выше всех богов властитель их, Зевес!...

Гезиод В священном сумраке, в сиянии Дианы, Вы, музы, любите сплетаться в хоровод Или, торжественный в Олимп свершая ход, С бессмертными вкушать напиток Гебы рьяный...

Омир Не знает смерти он: кровь алая тельцов Не брызнет под ножом над Зевсовой гробницей;

И кони бурные со звонкой колесницей Пред ней не будут прах крутить до облаков.

Гезиод А мы все смертные, все паркам обреченны, Увидим области подземного царя И реки спящие, Тенаром заключенны, Не льющи дань свою в бездонные моря.

Омир Я приближаюся к мете сей неизбежной.

Внемли, о юноша! Ты пел «Труды и дни»...

Для сердца ветхого уж кончились они!

Гезиод Сын дивный Мелеса! И лебедь белоснежный На синем Стримоне, провидя страшный час, Не слаще твоего поет в последний раз!

Твой гений проницал в Олимп: и вечны боги Отверзли для тебя заоблачны чертоги.

И что ж ? В юдоли сей страдалец искони, Ты роком обречен в печалях кончить дни.

Певец божественный, скитаяся, как нищий, В печальном рубище, без крова и без пищи, Слепец всевидящий! ты будешь проклинать И день, когда на свет тебя родила мать!

Омир Твой глас подобится амврозии небесной, Что Геба юная сапфирной чашей льет.

Певец! в устах твоих поэзии прелестной Сладчайший Ольмия благоухает мед.

Но... муз любимый жрец!.. страшись руки злодейской, Страшись любви, страшись Эвбеи берегов:

Твой близок час: увы! тебя Зевес Немейской Как жертву славную готовит для врагов.

Умолкли. Облако печали Покрыло очи их... Народ рукоплескал.

Но снова сладкий бой поэты начинали При шуме радостных похвал.

Омир, возвыся глас, воспел народов брани, Народов, гибнущих по прихоти царей;

Приама древнего, с мольбой несуща дани Убийце грозному и кровных, и детей;

Мольбу смиренную и быструю Обиду, Харит и легкий ор, и страшную Эгиду, Нептуна области, Олимп и дикий Ад.

А юный Гезиод, взлелеянный Парнасом, С чудесной прелестью воспел веселым гласом Весну зеленую — сопутницу гиад;

Как Феб торжественно вселенну обтекает, Как дни и месяцы родятся в небесах;

Как нивой золотой Церера награждает Труды годичные оратая в полях.

Заботы сладкие при сборе винограда;

Тебя, желанный Мир, лелеятель долин, Благословенных сел, и пастырей, и стада Он пел. И слабый царь, Халкиды властелин, От самой юности воспитанный средь мира, Презрел высокий гимн бессмертного Омира И пальму первенства сопернику вручил.

Счастливый Гезиод в награду получил За песни, мирною каменой вдохновенны, Сосуды сребряны, треножник позлащенный И черного овна, красу веселых стад.

За ним, пред ним сыны ахейские, как волны, На край ристалища обширного спешат, Где победитель сам, благоговенья полный, При возлияниях, овна младую кровь Довременно богам подземным посвящает И музам светлые сосуды предлагает Как дар, усердный дар певца за их любовь.

До самой старости преследуемый роком, Но духом царь, не раб разгневанной судьбы, Омир скрывается от суетной толпы, Снедая грусть свою в молчании глубоком.

Рожденный в Самосе убогий сирота Слепца из края в край, как сын усердный, водит;

Он с ним пристанища в Элладе не находит...

И где найдут его талант и нищета?

Конец 1816 — январь 89. К ПОРТРЕТУ ЖУКОВСКОГО.

Под знаменем Москвы пред падшею столицей Он храбрым гимны пел, как пламенный Тиртей;

В дни мира, новый Грей, Пленяет нас задумчивой цевницей.

1816 или начало 90. ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ РЕЙН Меж тем как воины вдоль идут по полям, Завидя вдалеке твои, о Реин, волны, Мой конь, веселья полный, От строя отделясь, стремится к берегам, На крыльях жажды прилетает, Глотает хладную струю И грудь, усталую в бою, Желанной влагой обновляет...

О радость! я стою при Реинских водах!

И, жадные с холмов в окрестность брося взоры, Приветствую поля и горы, И замки рыцарей в туманных облаках, И всю страну, обильну славой, Воспоминаньем древних дней, Где с Альпов вечною струей Ты льешься, Реин величавый!

Свидетель древности, событий всех времен, О Реин, ты поил несчетны легионы, Мечом писавшие законы Для гордых Германа кочующих племен;

Любимец счастья, бич свободы, Здесь Кесарь бился, побеждал, И конь его переплывал Твои священны, Реин, воды.

Века мелькнули: мир крестом преображен, Любовь и честь в душах суровых пробудилась.

Здесь витязи вооружились Копьем за жизнь сирот, за честь прелестных жен;

Тут совершались их турниры, Тут бились храбрые — и здесь Не умер, мнится, и поднесь Звук сладкой трубадуров лиры.

Так, здесь под тению смоковниц и дубов, При шуме сладостном нагорных водопадов, В тени цветущих сел и градов Восторг живет еще средь избранных сынов.

Здесь всё питает вдохновенье:

Простые нравы праотцов, Святая к родине любовь И праздной роскоши презренье.

Всё, всё — и вид полей, и вид священных вод, Туманной древности и бардам современных, Для чувств и мыслей дерзновенных И силу новую, и крылья придает.

Свободны, горды, полудики, Природы верные жрецы, Тевтонски пели здесь певцы...

И смолкли их волшебны лики.

Ты сам, родитель вод, свидетель всех времен, Ты сам, до наших дней спокойный, величавый, С падением народной славы, Склонил чело, увы! познал и стыд и плен...

Давно ли брег твой под орлами Аттилы нового стенал И ты уныло протекал Между враждебными полками?

Давно ли земледел вдоль красных берегов, Средь виноградников заветных и священных, Полки встречал иноплеменных И ненавистный взор зареинских сынов?

Давно ль они, кичася, пили Вино из синих хрусталей И кони их среди полей И зрелых нив твоих бродили?

И час судьбы настал! Мы здесь, сыны снегов, Под знаменем Москвы с свободой и с громами!..

Стеклись с морей, покрытых льдами, От струй полуденных, от Каспия валов, От волн Улеи и Байкала, От Волги, Дона и Днепра, От града нашего Петра, С вершин Кавказа и Урала!..

Стеклись, нагрянули за честь своих граждан, За честь твердынь, и сел, и нив опустошенных, И берегов благословенных, Где расцвело в тиши блаженство россиян, Где ангел мирный, светозарный Для стран полуночи рожден И провиденьем обречен Царю, отчизне благодарной.

Мы здесь, о Реин, здесь! ты видишь блеск мечей!

Ты слышишь шум полков и новых коней ржанье, «Ура» победы и взыванье Идущих, скачущих к тебе богатырей.

Взвивая к небу прах летучий, По трупам вражеским летят И вот — коней лихих поят, Кругом заставя дол зыбучий.

Какой чудесный пир для слуха и очей!

Здесь пушек светла медь сияет за конями, И ружья длинными рядами, И стяги древние средь копий и мечей.

Там шлемы воев оперенны, Тяжелой конницы строи И легких всадников рои — В текучей влаге отраженны!

Там слышен стук секир — и пал угрюмый лес!

Костры над Реином дымятся и пылают!

И чаши радости сверкают, И клики воинов восходят до небес!

Там ратник ратника объемлет;

Там точит пеший штык стальной;

И конный грозною рукой Крылатый дротик свой колеблет.

Там всадник, опершись на светлу сталь копья, Задумчив и один, на береге высоком Стоит и жадным ловит оком Реки излучистой последние края.

Быть может, он воспоминает Реку своих родимых мест — И на груди свой медный крест Невольно к сердцу прижимает...

Но там готовится, по манию вождей, Бескровный жертвенник средь гибельных трофеев, И богу сильных Маккавеев Коленопреклонен служитель алтарей:

Его, шумя, приосеняет Знамен отчизны грозный лес;

И солнце юное с небес Алтарь сияньем осыпает.

Все крики бранные умолкли, и в рядах Благоговение внезапу воцарилось, Оружье долу преклонилось, И вождь, и ратники чело склонили в прах:

Поют владыке вышней силы, Тебе, подателю побед, Тебе, незаходимый свет!

Дымятся мирные кадилы.

И се подвигнулись — валит за строем строй!

Как море шумное, волнуется все войско;

И эхо вторит крик геройской, Досель неслышанный, о Реин, над тобой!

Твой стонет брег гостеприимный, И мост под воями дрожит!

И враг, завидя их, бежит, От глаз в дали теряясь дымной!..

1816 — февраль 91. * * * Тот вечно молод, кто поет Любовь, вино, Эрота И розы сладострастья жнет В веселых цветниках Буфлера и Марота.

Пускай грозит ему подагра, кашель злой И свора злых заимодавцев:

Он всё трудиться день деньской Для области книгопродавцев «Умрет, забыт!» Поверьте, нет!

Потомство всё узнает:

Чем жил, и как, и где поэт, Как умер, прах его где мирно истлевает.

И слава, верьте мне, спасет, Из алчных челюстей забвенья И в храм бессмертия внесет Его и жизнь, и сочиненья.

Первая половина марта 92. <В. Л. ПУШКИНУ> Чутьем поэзию любя, Стихами лепетал ты, знаю, в колыбели;

Ты был младенцем, и тебя Лелеял весь Парнас и музы гимны пели, Качая колыбель усердною рукой:

«Расти, малютка золотой!

Расти, сокровище бесценно!

Ты наш, в тебе запечатлено Таланта вечное клеймо!

Ничтожных должностей свинцовое ярмо Твоей не тронет шеи:

Эротов розы и лилеи, Счастливы Пафоса затеи, Гулянья, завтраки и праздность без трудов, Жизнь без раскаянья, без мудрости плодов, Твои да будут вечно!

Расти, расти, сердечный!

Не будешь в золоте ходить, Друзей любить И кофей жирный пить!» Первая половина марта 93. УМИРАЮЩИЙ ТАСС Элегия...E come alpestre e rapido torrente, Come acceso baleno In notturno sereno, Come aura o fumo, o come stral repente, Volan le nostre fame: ed ogni onore Sembra languido fiore!

Che piu spera, o che s’attende omai?

Dopo trionfo e palma Sol qui restano all’alma Lutto e lamenti, e lagrimosi lai.

Che piu giova amicizia o giova amore!

Ahi lagrime! ahi dolore!

«Torrismondo», tragedia di T. Tasso Какое торжество готовит древний Рим?

Куда текут народа шумны волны?

К чему сих аромат и мирры сладкий дым?

Душистых трав кругом кошницы полны?

До Капитолия от Тибровых валов, Над стогнами всемирныя столицы, К чему раскинуты средь лавров и цветов Бесценныя ковры и багряницы?

К чему сей шум? К чему тимпанов звук и гром?

Веселья он или победы вестник?

Почто с хоругвией течет в молитвы дом Под митрою апостолов наместник?

Кому в руке его сей зыблется венец, Бесценный дар признательного Рима?

Кому триумф? — Тебе, божественный певец!

Тебе сей дар... певец Ерусалима!

И шум веселия достиг до кельи той, Где борется с кончиною Торквато, Где над божественной страдальца головой Дух смерти носится крылатый.

Ни слезы дружества, ни иноков мольбы, Ни почестей столь поздние награды — Ничто не укротит железныя судьбы, Не знающей к великому пощады.

Полуразрушенный, он видит грозный час, С веселием его благословляет, И, лебедь сладостный, еще в последний раз Он, с жизнею прощаясь, восклицает:

*... Подобно горному, быстрому потоку, подобно зарнице, вспыхнувшей в ясных ночных небесах, подобно ветерку или дыму, или подобно стремительной стреле проносится наша слава;

всякая почесть похожа на хрупкий цветок!

На что надеешься, чего ждешь ты сегодня? После триумфа и пальмовых ветвей одно только осталось душе — печаль и жалобы, и слезные Пени. Что мне в дружбе, что мне в любви? О слезы! О горе! «Торрисмондо», трагедия Т. Тассо (итал.). — Ред.

«Друзья, о, дайте мне взглянуть на пышный Рим, Где ждет певца безвременно кладбище!

Да встречу взорами холмы твои и дым, О древнее квиритов пепелище!

Земля священная героев и чудес!

Развалины и прах красноречивый!

Лазурь и пурпуры безоблачных небес, Вы, тополи, вы, древние оливы!

И ты, о вечный Тибр, поитель всех племен, Засеянный костьми граждан вселенны, — Вас, вас приветствует из сих унылых стен Безвременной кончине обреченный!

Свершилось! Я стою над бездной роковой И не вступлю при плесках в Капитолий;

И лавры славные над дряхлой головой Не усладят певца свирепой доли.

От самой юности игралище людей, Младенцем был уже изгнанник;

Под небом сладостным Италии моей Скитаяся как бедный странник, Каких не испытал превратностей судеб?

Где мой челнок волнами не носился?

Где успокоился? Где мой насущный хлеб Слезами скорби не кропился?

Сорренто! Колыбель моих несчастных дней, Где я в ночи, как трепетный Асканий, Отторжен был судьбой от матери моей, От сладостных объятий и лобзаний, — Ты помнишь, сколько слез младенцем пролил я!

Увы! с тех пор добыча злой судьбины, Все горести узнал, всю бедность бытия.

Фортуною изрытые пучины Разверзлись подо мной, и гром не умолкал!

Из веси в весь, из стран в страну гонимый, Я тщетно на земле пристанища искал:

Повсюду перст ее неотразимый!

Повсюду молнии, карающей певца!

Ни в хижине оратая простого, Ни под защитою Альфонсова дворца, Ни в тишине безвестнейшего крова, Ни в дебрях, ни в горах не спас главы моей, Бесславием и славой удрученной, Главы изгнанника, от колыбельных дней Карающей богине обреченной...

Друзья, но что мою стесняет страшно грудь?

Что сердце так и ноет, и трепещет?

Откуда я? какой прошел ужасный путь, И что за мной еще во мраке блещет?

Феррара... фурии... и зависти змия!..

Куда? куда, убийцы дарованья!

Я в пристани. Здесь Рим. Здесь братья и семья!

Вот слезы их и сладки лобызанья...

И в Капитолии — Вергилиев венец!

Так, я свершил назначенное Фебом.

От первой юности его усердный жрец, Под молнией, под разъяренным небом Я пел величие и славу прежних дней, И в узах я душой не изменился.

Муз сладостный восторг не гас в душе моей, И гений мой в страданьях укрепился.

Он жил в стране чудес, у стен твоих, Сион, На берегах цветущих Иордана;

Он вопрошал тебя, мятущийся Кедрон, Вас, мирные убежища Ливана!

Пред ним воскресли вы, герои древних дней, В величии и в блеске грозной славы:

Он зрел тебя, Готфред, владыка, вождь царей, Под свистом стрел спокойный, величавый;

Тебя, младый Ринальд, кипящий, как Ахилл, В любви, в войне счастливый победитель.

Он зрел, как ты летал по трупам вражьих сил, Как огнь, как смерть, как ангел истребитель...

И тартар низложен сияющим крестом!

О, доблести неслыханной примеры!

О, наших праотцов, давно почивших сном, Триумф святой! победа чистой веры!

Торквато вас исторг из пропасти времен:

Он пел — и вы не будете забвенны, — Он пел: ему венец бессмертья обречен, Рукою муз и славу соплетенный.

Но поздно! Я стою над бездной роковой И не вступлю при плесках в Капитолий, И лавры славные над дряхлой головой Не усладят певца свирепой доли!» Умолк. Унылый огнь в очах его горел, Последний луч таланта пред кончиной;

И умирающий, казалося, хотел У парки взять триумфа день единый, Он взором всё искал Капитолийских стен, С усилием еще приподнимался;

Но мукой страшною кончины изнурен, Недвижимый на ложе оставался.

Светило дневное уж к западу текло И в зареве багряном утопало;

Час смерти близился... и мрачное чело В последний раз страдальца просияло.

С улыбкой тихою на запад он глядел...

И оживлен вечернею прохладой, Десницу к небесам внимающим воздел, Как праведник, с надеждой и отрадой.

«Смотрите, — он сказал рыдающим друзьям, — Как царь светил на западе пылает!

Он, Он зовет меня к безоблачным странам, Где вечное светило засияет...

Уж ангел предо мной, вожатый оных мест;

Он осенил меня лазурными крылами...

Приближьте знак любви, сей таинственный крест...

Молитеся с надеждой и слезами...

Земное гибнет всё... и слава, и венец...

Искусств и муз творенья величавы, Но там всё вечное, как вечен сам Творец, Податель нам венца небренной славы!

Там всё великое, чем дух питался мой, Чем я дышал от самой колыбели.

О братья! о друзья! не плачьте надо мной:

Ваш друг достиг давно желанной цели.

Отыдет с миром он и, верой укреплен, Мучительной кончины не приметит:

Там, там... о счастие!.. средь непорочных жен, Средь ангелов, Элеонора встретит!» И с именем любви божественный погас;

Друзья над ним в безмолвии рыдали, День тихо догорал... и колокола глас Разнес кругом по стогнам весть печали.

«Погиб Токвато наш! — воскликнул с плачем Рим, — Погиб певец, достойный лучшей доли!..» Наутро факелов узрели мрачный дым;

И трауром покрылся Капитолий.

Февраль — май ПРИМЕЧАНИЕ К ЭЛЕГИИ «УМИРАЮЩИЙ ТАСС» Не одна история, но живопись и поэзия неоднократно изображали бедствия Тасса. Жизнь его, конечно, известна любителям словесности. Мы напомним только о тех обстоятельствах, которые подали мысль к этой элегии.

Т. Тасс приписал* свой «Иерусалим» Альфонсу, герцогу Феррарскому («о magnamimo Alfonso!»**) — и великодушный покровитель без вины, без суда заключил его в больницу св. Анны, т. е. в дом сумасшедших. Там его видел Монтань, путешествовавший по Италии в 1580 г. Странное свидание в таком месте первого мудреца времен новейших с величайшим стихотворцем!.. Но вот что Монтань пишет в «Опытах»: «Я смотрел на Тасса еще с большею досадою, нежели с сожалением;

он пережил себя: не узнавал ни себя, ни творений своих. Они без его ведома, но при нем, но почти в глазах его напечатаны неисправно, безобразно». Тасс, к дополнению несчастия, не был совершенно сумасшедший и, в ясные минуты рассудка, чувствовал всю горесть своего положения.

Воображение, главная пружина его таланта и злополучии, нигде ему не изменяло. И в узах он сочинял беспрестанно.

Наконец, по усильным просьбам всей Италии, почти всей просвещенной Европы, Тасс был освобожден (заключение * То есть посвятил. — Ред.

** «О великодушный Альфонс!..» (итал.). — Ред.

его продолжалось семь лет, два месяца и несколько дней). Но он недолго наслаждался свободою. Мрачные воспоминания, нищета, вечная зависимость от людей жестоких, измена друзей, несправедливость критиков, одним словом — все горести, все бедствия, какими только может быть обременен человек, разрушили его крепкое сложение и привели по терниям к ранней могиле. Фортуна, коварная до конца, приготовляя последний реши тельный удар, осыпала цветами свою жертву. Папа Климент VIII, убежденный просьбами кардинала Цинтио, племянника своего, убежденный общенародным голосом всей Италии, назначил ему триумф в Капитолии. «Я вам предлагаю венок лавровый, — сказал ему папа, — не он прославит вас, но вы его!» Со времени Петрарка (во всех отношениях счастливейшего стихотворца Италии) Рим не видал подобного торжества. Жители его, жители окрестных городов желали присутствовать при венчании Тасса. Дождливое осеннее время и слабость здоровья стихотворца заставили отложить торжество до будущей весны. В апреле все было готово, но болезнь усилилась.

Тасс велел перенести себя в монастырь св. Онуфрия;

и там, окруженный друзьями и братией мирной обители, на одре мучений ожидал кончины. К несчастию, вернейший его приятель, Константини, не был при нем, и умирающий написал к нему сии строки, в которых, как в зеркале, видна вся душа певца Иерусалима: «Что скажет мой Константини, когда узнает о кончине своего милого Торквато? Не замедлит дойти к нему эта весть. Я чувствую приближение смерти. Никакое лекарство не излечит моей новой болезни. Она совокупилась с другими недугами и, как быстрый поток, увлекает меня... Поздно теперь жаловаться на фортуну, всегда враждебную (не хочу упоминать о неблагодарности людей!). Фортуна торжествует! Нищим я доведен ею до гроба, в то время как надеялся, что слава, приобретенная наперекор врагам моим, не будет для меня совершенно бесполезною. Я велел перенести себя в монастырь св. Онуфрия не потому единственно, что врачи одобряют его воздух, но для того, чтобы на сем возвышенном месте, в беседе Святых отшельников начать мои беседы с небом. Молись Богу за меня, милый друг, и будь уверен, что я, любя и уважая тебя в сей жизни и в будущей — которая есть настоящая, — не премину все совершить, чего требует истинная, чистая любовь к ближнему. Поручаю тебя благости небесной и себя поручаю.

Прости! — Рим. Св. Онуфрий».

Тасс умер 10 апреля на пятьдесят первом году*, исполнив долг христианский с истинным благочестием.

Весь Рим оплакивал его. Кардинал Цинтио был неутешен и желал великолепием похорон вознаградить утрату триумфа. По его приказанию, говорит Жингене в «Истории литературы итальянской», тело Тассово было облечено в римскую тогу, увенчано лаврами и выставлено всенародно. Двор, оба дома кардиналов Альдобран дини и народ многочисленный провожали его по улицам Рима. Толпились, чтобы взглянуть еще раз на того, которого гений прославил свое столетие, прославил Италию и который столь дорого купил поздние, печальные почести!..

Кардинал Цинтио (или Чинцио) объявил Риму, что воздвигнет поэту великолепную гробницу. Два оратора приготовили надгробные речи: одну латинскую, другую италианскую. Молодые стихотворцы сочиняли стихи и надписи для сего памятника. Но горесть кардинала была непродолжительна, и памятник не был воздвигнут. В обители св. Онуфрия смиренная братия показывает и поныне путешественнику простой камень с этой надписью:

«Torquati Tassi ossa hic jacent».** Она красноречива.

Февраль — май 94. БЕСЕДКА МУЗ Под тению черемухи млечной И золотом блистающих акаций Спешу восстановить алтарь и муз и граций, Сопутниц жизни молодой.

Спешу принесть цветы и ульев сон янтарный, И нежны первенцы полей:

Да будет сладок им сей дар любви моей И гимн поэта благодарный!

Не злата молит он у жертвенника муз:

Они с фортуною не дружны, * В дествительности Тассо умер 25 апреля 1595 г. на 52 м году жизни. — Ред.

** Здесь лежат кости Торквато Тассо (лат.). — Ред.

Их крепче с бедностью заботливой союз, И боле в шалаше, чем в тереме, досужны.

Не молит славы он сияющих даров:

Увы! талант его ничтожен.

Ему отважный путь за стаею орлов, Как пчелке, невозможен.

Он молит муз — душе, усталой от сует, Отдать любовь утраченну к искусствам, Веселость ясную первоначальных лет И свежесть — вянущим бесперестанно чувствам.

Пускай забот свинцовый груз В реке забвения потонет И время жадное в сей тайной сени муз Любимца их не тронет.

Пускай и в сединах, но с бодрою душой, Беспечен, как дитя всегда беспечных граций, Он некогда придет вздохнуть в сени густой Своих черемух и акаций.

май 95. К НИКИТЕ Как я люблю, товарищ мой, Весны роскошной появленье И в первый раз над муравой Веселых жаворонков пенье.

Но слаще мне среди полей Увидеть первые биваки И ждать беспечно у огней С рассветом дня кровавой драки.

Какое счастье, рыцарь мой!

Узреть с нагорныя вершины Необозримых наших строй На яркой зелени долины!

Как сладко слышать у шатра Вечерней пушки гул далекий И погрузиться до утра Под теплой буркой в сон глубокий Когда по утренним росам Коней раздастся первый топот И ружей протяженный грохот Пробудит эхо по горам, Как весело перед строями Летать на ухарском коне И с первыми в дыму, в огне, Ударить с криком за врагами!

Как весело внимать: «Стрелки, Вперед! сюда, донцы! Гусары!

Сюда, летучие полки, Башкирцы, горцы и татары!» Свисти теперь, жужжи свинец!

Летайте ядра и картечи!

Что вы для них? для сих сердец, Природой вскормленных для сечи?

Колонны сдвинулись, как лес.

И вот... о зрелище прекрасно!

Идут — безмолвие ужасно!

Идут — ружье наперевес;

Идут... ура! — и всё сломили, Рассеяли и разгромили:

Ура! Ура! — и где же враг?..

Бежит, а мы в его домах — О радость храбрых! — киверами Вино некупленное пьем И под небесными громами «Хвалите Господа» поем!..

Но ты трепещешь, юный воин, Склонясь на сабли рукоять:

Твой дух встревожен, беспокоен Он рвется лавры пожинать:

С Суворовым он вечно бродит В полях кровавыя войны И в вялом мире не находит Отрадной сердцу тишины.

Спокойся: с первыми громами К знаменам славы полетишь;

Но там, о горе, не узришь Меня, как прежде, под шатрами!

Забытый шумною молвой, Сердец мучительницей милой, Я сплю, как труженик унылый, Не оживляемый хвалой.

июнь или начало июля 96. <С. С. УВАРОВУ> Среди трудов и важных муз, Среди учености всемирной Он не утратил нежный вкус;

Еще он любит голос лирный, Еще в душе его огнь, И сердце наслаждений просит, И борзый Аполлонов конь От муз его в Цитеру носит.

От пепла древнего Афин, От гордых памятников Рима, С развалин Трои и Солима, Умом вселенной гражданин, Он любит отдыхать с Эратой, Разнообразной и живой, И часто водит нас с собой В страны Фантазии крылатой.

Ему легко: он награжден, Благословен, взлелеян Фебом;

Под сумрачным родился небом, Но будто в Аттике рожден.

вторая половина 97. МЕЧТА * Подруга нежных муз, посланница небес, Источник сладких дум и сердцу милых слез, Где ты скрываешься, Мечта, моя богиня?

Где тот счастливый край, та мирная пустыня, К которым ты стремишь таинственный полет?

Иль дебри любишь ты, сих грозных скал хребет, Где ветр порывистый и бури шум внимаешь?

Иль в Муромских лесах задумчиво блуждаешь, Когда на западе зари мерцает луч И хладная луна выходит из за туч?

Или, влекомая чудесным обаяньем В места, где дышит всё любви очарованьем, Под тенью яворов ты бродишь по холмам, Студеной пеною Воклюза орошенным?

Явись, богиня, мне, и с трепетом священным Коснуся я струнам, Тобой одушевленным!

Явися! ждет тебя задумчивый пиит, В безмолвии ночном сидящий у лампады!

Явись и дай вкусить сердечныя отрады!

Любимца твоего, любимца Аонид, И горесть сладостна бывает:

Он в горести мечтает.

То вдруг он пренесен во Сельмские леса, Где ветр шумит, ревет гроза, * Окончательная редакция стихотворения. — Ред.

Где тень Оскарова, одетая туманом, По небу стелется над пенным океаном;

То, с чашей радости в руках, Он с бардами поет: и месяц в облаках, И Кромлы шумный лес безмолвно им внимает.

И эхо по горам песнь звучну повторяет.

Или в полночный час Он слышит скальдов глас Прерывистый и томный.

Зрит: юноши безмолвны, Склоняся на щиты, стоят кругом костров, Зажженных в поле брани;

И древний царь певцов Простер на арфу длани.

Могилу указав, где вождь героев спит, «Чья тень, чья тень, — гласит В священном исступленьи, — Там с девами плывет в туманных облаках?

Се ты, младый Иснель, иноплеменных страх, Днесь падший на сраженьи!

Мир, мир тебе, герой!

Твоей секирою стальной Пришельцы гордые разбиты, Но сам ты пал на грудах тел, Пал витязь знаменитый Под тучей вражьих стрел!..

Ты пал! И над тобой посланницы небесны, Валкирии прелестны, На белых, как снега Биармии, конях, С златыми копьями в руках В безмолвии спустились!

Коснулись до зениц копьем своим, и вновь Глаза твои открылись!

Течет по жилам кровь Чистейшего эфира;

И ты, бесплотный дух, В страны безвестны мира Летишь стрелой... и вдруг — Открылись пред тобой те радужны чертоги, Где уготовили для сонма храбрых боги Любовь и вечный пир.

При шуме горних вод и тихострунных лир, Среди полян и свежих сеней, Ты будешь поражать там скачущих еленей И златорогих серн!» Склонясь на злачный дерн, С дружиною младою, Там снова с арфой золотою В восторге скальд поет О славе древних лет, Поет, и храбрых очи, Как звезды тихой ночи, Утехою блестят.

Но вечер притекает, Час неги и прохлад, Глас скальда замолкает.

Замолк — и храбрый сонм Идет в Оденов дом, Где дочери Веристы, Власы свои душисты Раскинув по плечам, Прелестницы младые, Всегда полунагие, На пиршества гостям Обильны явства носят И пить умильно просят Из чаши сладкий мед...

Так древний скальд поет, Лесов и дебрей сын угрюмый:

Он счастлив, погрузясь о счастьи в сладки думы!

О, сладкая мечта! О, неба дар благой!

Средь дебрей каменных, средь ужасов природы, Где плещут о скалы Ботнические воды, В краях изгнанников... я счастлив был тобой.

Я счастлив был, когда в моем уединеньи, Над кущей рыбаря, в час полночи немой, Раздастся ветров свист и вой И в кровлю застучит и град, и дождь осенний.

Тогда на крылиях мечты Летал я в поднебесной, Или, забывшися на лоне красоты, Я сон вкушал прелестный И, счастлив наяву, был счастлив и в мечтах!

Волшебница моя! Дары твои бесценны И старцу в лета охлажденны, С котомкой нищему и узнику в цепях.

Заклепы страшные с замками на дверях, Соломы жесткий пук, свет бледный пепелища, Изглоданный сухарь, мышей тюремных пища, Сосуды глиняны с водой — Всё, всё украшено тобой!..

Кто сердцем прав, того ты ввек не покидаешь:

За ним во все страны летаешь И счастием даришь любимца своего.

Пусть миром позабыт! Что нужды для него?

Но с ним задумчивость, в день пасмурный, осенний, На мирном ложе сна, В уединенной сени, Беседует одна.

О, тайных слез неизъяснима сладость!

Что пред тобой сердец холодных радость, Веселий шум и блеск частей Тому, кто ничего не ищет под луною, Тому, кто сопряжен душою С могилою давно утраченных друзей!

Кто в жизни не любил?

Кто раз не забывался, Любя, мечтам не предавался И счастья в них не находил?

Кто в час глубокой ночи, Когда невольно сон смыкает томны очи, Всю сладость не вкусил обманчивой мечты?

Теперь, любовник, ты На ложе роскоши с подругой боязливой, Ей шепчешь о любви и пламенной рукой Снимаешь со груди ее покров стыдливой, Теперь блаженствуешь и счастлив ты — мечтой!

Ночь сладострастия тебе дает призраки И нектаром любви кропит ленивы маки.

Мечтание — душа поэта и стихов, И едкость сильная веков Не может прелестей лишить Анакреона, Любовь еще горит во пламенных мечтах Любовницы Фаона;

А ты, лежащий на цветах Меж нимф и сельских граций, Певец веселия, Гораций!

Ты сладостно мечтал, Мечтал среди пиров и шумных, и веселых, И смерть угрюмую цветами увенчал!

Как часто в Тибуре, в сих рощах устарелых, На скате бархатных лугов, В счастливом Тибуре, в твоем уединеньи, Ты ждал Глицерию, и в сладостном забвеньи, Томимый негою на ложе из цветов, При воскурении мастик благоуханных, При пляске нимф венчанных, Сплетенных в хоровод, При отдаленном шуме В лугах журчащих вод, Безмолвен, в сладкой думе Мечтал... и вдруг, мечтой Восторжен сладострастной, У ног Глицерии стыдливой и прекрасной Победу пел любви Над юностью беспечной, И первый жар в крови, И первый вздох сердечный, Счастливец! воспевал Цитерские забавы И все заботы славы Ты ветрам отдавал!

Ужели в истинах печальных Угрюмых стоиков и скучных мудрецов, Сидящих в платьях погребальных Между обломков и гробов, Найдем мы жизни нашей сладость? — От них, я вижу, радость Летит, как бабочка от терновых кустов;

Для них нет прелести и в прелестях природы.

Им девы не поют, сплетяся в хороводы:

Для них, как для слепцов, Весна без радости и лето без цветов...

Увы! но с юностью исчезнут и мечтанья.

Исчезнут граций лобызанья, Надежда изменит и рой крылатых снов.

Увы! там нет уже цветов, Где тусклый опытность светильник зажигает И время старости могилу открывает.

Но ты — пребудь верна, живи еще со мной!

Ни свет, ни славы блеск пустой, Ничто даров твоих для сердца не заменит!

Пусть дорого глупец сует блистанье ценит, Лобзая прах златой у мраморных палат, — Но я и счастлив, и богат, Когда снискал себе свободу и спокойство, А от сует ушел забвения тропой!

Пусть будет навсегда со мной Завидное поэтов свойство:

Блаженство находить в убожестве Мечтой!

Их сердцу малость драгоценна:

Как пчелка, медом отягченна, Летает с травки на цветок, Считая морем ручеек, Так хижину свою поэт дворцом считает И счастлив — он мечтает.

98. 110.

<ИЗ ГРЕЧЕСКОЙ АНТОЛОГИИ> В обители ничтожества унылой, О незабвенная! прими потоки слез, И вопль отчаянья над хладною могилой, И горсть, как ты, минутных роз!

Ах! тщетно всё! Из вечной сени Ничем не призовем твоей прискорбной тени:

Добычу не отдаст завистливый Аид.

Здесь онемение;

всё хладно, всё молчит, Надгробный факел мой лишь мраки освещает...

Что, что вы сделали, властители небес?

Скажите, что краса так рано погибает!

Но ты, о мать земля! с сей данью горьких слез Прими почившую, поблеклый цвет весенний, Прими и успокой в гостеприимной сени!

Свидетели любви и горести моей, О розы юные, слезами омоченны!

Красуйтеся в венках над хижиной смиренной, Где милая таится от очей!

Помедлите, венки! еще не увядайте!

Но если явится, — пролейте на нее Всё благовоние свое И локоны ее слезами напитайте.

Пусть остановится в раздумьи и вздохнет.

А вы, цветы, благоухайте И милой локоны слезами напитайте!

Свершилось: Никагор и пламенный Эрот За чашей Вакховой Аглаю победили...

О, радость! Здесь они сей пояс разрешили, Стыдливости девический оплот.

Вы видите: кругом рассеяны небрежно Одежды пышные надменной красоты;

Покровы легкие из дымки белоснежной, И обувь стройная, и свежие цветы:

Здесь всё — развалины роскошного убора, Свидетели любви и счастья Никагора!

ЯВОР К ПРОХОЖЕМУ Смотрите, виноград кругом меня как вьется!

Как любит мой полуистлевший пень!

Я некогда ему давал отрадну тень;

Завял... но виноград со мной не расстается.

Зевеса умоли, Прохожий, если ты для дружества способен, Чтоб друг твой моему был некогда подобен И пепел твой любил, оставшись на земли.

Где слава, где краса, источник зол твоих?

Где стогны шумные и граждане счастливы?

Где зданья пышные и храмы горделивы, Мусия, золото, сияющее в них?

Увы! погиб навек, Коринф столповенчанный!

И самый пепел твой развеян по полям.

Всё пусто: мы одни взываем здесь к богам, И стонет Алкион один в дали туманной!

«Куда, красавица?» — «За делом, не узнаешь!» — «Могу ль надеяться?» — «Чего?» — «Ты понимаешь!» — «Не время!» — «Но взгляни: вот золото, считай!» — «Не боле? Шутишь! Так прощай».

Сокроем навсегда от зависти людей Восторги пылкие и страсти упоенье, Как сладок поцелуй в безмолвии ночей, Как сладко тайное любови наслажденье!

В Лаисе нравится улыбка на устах, Ее пленительны для сердца разговоры, Но мне милей ее потупленные взоры И слезы горести внезапной на очах.

Я в сумерки вчера, одушевленный страстью, У ног ее любви все клятвы повторял И с поцелуем к сладострастью На ложе роскоши тихонько увлекал...

Я таял, и Лаиса млела...

Но вдруг уныла, побледнела И — слезы градом из очей!

Смущенный, я прижал ее к груди моей:

«Что сделалось, скажи, что сделалось с тобою?» — «Спокойся, ничего, бессмертными клянусь;

Я мыслию была встревожена одною:

Вы все обманчивы, и я... тебя страшусь».

Тебе ль оплакивать утрату юных дней?

Ты в красоте не изменилась И для любви моей От времени еще прелестнее явилась.

Твой друг не дорожит неопытной красой, Незрелой в таинствах любовного искусства, Без жизни взор ее стыдливый и немой, И робкий поцелуй без чувства.

Но ты, владычица любви, Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень;

И в осень дней твоих не погасает пламень, Текущий с жизнию в крови.

Увы! глаза, потухшие в слезах, Ланиты, впалые от долгого страданья, Родят в тебе не чувство состраданья, — Жестокую улыбку на устах...

Вот горькие плоды любови страстной, Плоды ужасные мучений без отрад, Плоды любви, достойные наград, Не участи для сердца столь ужасной...

Увы! как молния внезапная небес, В нас страсти жизнь младую пожирают И в жертву безотрадных слез, Коварные, навеки покидают.

Но ты, прелестная, которой мне любовь Всего — и юности, и счастия дороже, Склонись, жестокая, и я... воскресну вновь, Как был, или еще бодрее и моложе.

Улыбка страстная и взор красноречивый, В которых вся душа, как в зеркале, видна, Сокровища мои... Она Жестоким Аргусом со мной разлучена!

Но очи страсти прозорливы:

Ревнивец злой, страшись любви очей!

Любовь мне таинство быть счастливым открыла, Любовь мне скажет путь к красавице моей, Любовь тебя читать в сердцах не научила.

Изнемогает жизнь в груди моей остылой;

Конец борению;

увы! всему конец.

Киприда и Эрот, мучители сердец!

Услышьте голос мой последний и унылый.

Я вяну и еще мучения терплю:

Полмертвый, но сгораю.

Я вяну, но еще так пламенно люблю И без надежды умираю!

Так, жертву обхватив кругом, На алтаре огонь бледнеет, умирает И, вспыхнув ярче, пред концом, На пепле погасает.

С отвагой на челе и с пламенем в крови Я плыл, но с бурей вдруг предстала смерть ужасна.

О юный плаватель, сколь жизнь твоя прекрасна!

Вверяйся челноку! плыви!

Между маем 1817 и началом 111. К ТВОРЦУ «ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО» Когда на играх Олимпийских, В надежде радостных похвал, Отец истории читал, Как грек разил вождей азийских И силы гордых сокрушал, — Народ, любитель шумной славы, Забыв ристанье и забавы, Стоял и весь вниманье был.

Но в сей толпе многонародной Как старца слушал Фукидид!

Любимый отрок аонид, Надежда крови благородной!

С какою жаждою внимал Отцов деянья знамениты И на горящие ланиты Какие слезы проливал!

И я так плакал в восхищеньи, Когда скрижаль твою читал, И гений твой благословлял В глубоком, сладком умиленьи...

Пускай талант — не мой удел!

Но я для муз дышал недаром, Любил прекрасное и с жаром Твой гений чувствовать умел.

Между июлем и сентябрем 112. КНЯЗЮ П. И. ШАЛИКОВУ при получении от него в подарок книги, им переведенной Чем заплачу вам, милый князь, Чем одарю почтенного поэта?

Стихами? Но давно я с музой рушил связь И без нее кругом летаю света, С востока к западу, от севера на юг — Не там, где вы, где граций круг, Где Аполлон с парнасскими сестрами, Нет, нет, в стране иной, Где ввек не повстречаюсь с вами:

В пыли, в грязи, на тряской мостовой, «В картузе с козырьком, с небритыми усами», Как Пушкина герой, Воспетый им столь сильными стихами.

Такая жизнь для мыслящего — ад.

Страданий вам моих не в силах я исчислить.

Скачи туда, сюда, хоть рад или на рад.

Где ж время чувствовать и мыслить?

Но время, к счастью, есть любить Друзей, их славу и успехи И в дружбе находить Неизъяснимые для черствых душ утехи.

Вот мой удел, почтенный мой поэт:

Оставя отчий край, увижу новый свет, И небо новое, и незнакомы лицы, Везувий в пламени и Этны вечный дым, Кастратов, оперу, фигляров, папский Рим И прах, священный прах всемирныя столицы.

Но где б я ни был (так я молвлю в добрый час), Не изменясь, душою тот же буду И, умирая, не забуду Москву, отечество, друзей моих и вас!

11 сентября 113. ПОСЛАНИЕ К А. И. ТУРГЕНЕВУ Есть дача за Невой, Верст двадцать от столицы, У Выборгской границы, Близ Парголы крутой:

Есть дача или мыза, Приют для добрых душ, Где добрая Элиза И с ней почтенный муж, С открытою душою И с лаской на устах, За трапезой простою На бархатных лугах, Без бального наряда, В свой маленький приют Друзей из Петрограда На праздник сельский ждут.

Так муж с супругой нежной В час отдыха от дел Под кров свой безмятежный Муз к грациям привел.

Поэт, лентяй, счастливец И тонкий философ, Мечтает там Крылов Под тению березы О басенных зверях И рвет парнасски розы В приютинских лесах.

И Гнедич там мечтает О греческих богах, Меж тем как замечает Кипренский лица их И кистию чудесной, С беспечностью прелестной, Вандиков ученик, В один крылатый миг Он пишет их портреты, Которые от Леты Спасли бы образцов, Когда бы сам Крылов И Гнедич сочиняли, Как пишет Тянислов Иль Балдусы писали, Забыв и вкус, и ум.

Но мы забудем шум И суеты столицы, Изладим колесницы, Ударим по коням И пустимся стрелою В Приютино с тобою.

Согласны? — По рукам!

Между октябрем 1817 и ноябрем 114. * * * Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы При появлении Аврориных лучей, Но не отдаст тебе багряная денница Сияния протекших дней, Не возвратит убежищей прохлады, Где нежились рои красот, И никогда твои порфирны колоннады Со дна не встанут синих вод.

Май или июнь 115. * * * Есть наслаждение и в дикости лесов, Есть радость на приморском бреге, И есть гармония в сем говоре валов, Дробящихся в пустынном беге.

Я ближнего люблю, но ты, природа мать, Для сердца ты всего дороже!

С тобой, владычица, привык я забывать И то, чем был, как был моложе, И то, чем ныне стал под холодом годов.

Тобою в чувствах оживаю:

Их выразить душа не знает стройных слов И как молчать об них — не знаю.

Июль или август 116. НАДПИСЬ ДЛЯ ГРОБНИЦЫ ДОЧЕРИ МАЛЫШЕВОЙ О! милый гость из отческой земли!

Молю тебя: заметь сей памятник безвестный:

Здесь матерь и отец надежду погребли;

Здесь я покоюся, младенец их прелестный.

Им молви от меня: «Не сетуйте, друзья!

Моя завидна скоротечность;

Не знала жизни я, И знаю вечность».

Январь 117. ПОДРАЖАНИЕ АРИОСТУ La verginella e simile alla rosa * Девица юная подобна розе нежной, Взлелеянной весной под сению надежной:

Ни стадо алчное, ни взоры пастухов Не знают тайного сокровища лугов, Но ветер сладостный, но рощи благовонны, Земля и небеса прекрасной благосклонны.

<1821> 118. 123. ПОДРАЖАНИЯ ДРЕВНИМ Без смерти жизнь не жизнь: и что она? Сосуд, Где капля меду средь полыни, Величествен сей понт! Лазурный царь пустыни, О солнце! чудно ты среди небесных чуд!

И на земле прекрасного столь много!

Но всё поддельное иль втуне серебро:

Плачь, смертный! плачь! Твое добро В руке у Немезиды строгой!

Скалы чувствительны к свирели;

Верблюд прислушивать умеет песнь любви, Стеня под бременем;

румянее крови — Ты видишь — розы покраснели В долине Йемена от песней соловья...

А ты, красавица... Не постигаю я.

Взгляни: сей кипарис, как наша степь, бесплоден — Но свеж и зелен он всегда.

Не можешь, гражданин, как пальма, дать плода?

Так буди с кипарисом сходен:

Как он уединен, осанист и свободен.

* Девушка подобна розе (итал.) — Ред.

Когда в страдании девица отойдет И труп синеющий остынет, — Напрасно на него любовь и амвру льет, И облаком цветов окинет.

Бледна, как лилия в лазури васильков, Как восковое изваянье;

Нет радости в цветах для вянущих перстов, И суетно благоуханье.

О смертный! хочешь ли безбедно перейти За море жизни треволненной?

Не буди горд: и в ветр попутный опусти Свой парус, счастием надменный.

Не покидай руля, как свистнет ярый ветр!

Будь в счастьи — Сципион, в тревоге брани — Петр.

Ты хочешь меду, сын? — так жала не страшись;

Венца победы? — смело к бою!

Ты перлов жаждешь? — так спустись На дно, где крокодил зияет под водою.

Не бойся! Бог решит. Лишь смелым он отец, Лишь смелым перлы, мед, иль гибель... иль венец.

Июнь Шафгаузен 124. * * * Жуковский, время всё проглотит, Тебя, меня и славы дым, Но то, что в сердце мы храним, В реке забвенья не потопит!

Нет смерти сердцу, нет ее!

Доколь оно для блага дышит!..

А чем исполнено твое, И сам Плетаев не опишет.

Начало ноября 125. * * * Ты знаешь, что изрек, Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?

Рабом родится человек, Рабом в могилу ляжет, И смерть ему едва ли скажет, Зачем он шел долиной чудной слез, Страдал, рыдал, терпел, исчез?

1821(?) МЕЛКИЕ САТИРИЧЕСКИЕ И ШУТОЧНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ 126. ПЕРЕВОД ЛАФОНТЕНОВОЙ ЭПИТАФИИ Иван и умер, как родился, — Ни с чем;

он в жизни веселился И время вот как разделял:

Во весь день — пил, а ночью — спал.

1804 или 127. * * * Безрифмина совет:

Без жалости всё сжечь мое стихотворенье!

Быть так! Его ж, друзья, невинное творенье Своею смертию умрет!

<1805> 128. <Н. И. ГНЕДИЧУ> Ужели слышать всё докучный барабан?

Пусть дружество еще, проникнув тихим гласом, Хотя на час один соединит с Парнасом Того, кто невзначай Ареев вздел кафтан И с клячей величавой Пустился кое как за славой.

2 марта 129. * * * Как трудно Бибрису со славою ужиться!

Он пьет, чтобы писать, и пишет, чтоб напиться!

Июль или август 130. МАДРИГАЛ НОВОЙ САФЕ Ты — Сафо, я — Фаон, — об этом и не спорю, Но, к моему ты горю, Пути не знаешь к морю.

Июль или август 131. КНИГИ И ЖУРНАЛИСТ Крот мыши раз шепнул: «Подруга! ну, зачем На пыльном чердаке своем Царапаешь, грызешь и книги раздираешь:

Ты крошки в них ума и пользы не сбираешь?» — «Не об уме и хлопочу, Я есть хочу».

Не знаю, впрок ли то, но эта мышь уликой Тебе, обрызганный чернилами Арист.

Зубами ты живешь, голодный журналист.

Да нужды жить тебе не видим мы великой.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.