WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы Евгений БАРАНОВ московские легенды ImWerdenVerlag Mnchen 2006 Составление, вступительная статья и примечания Веры Боковой © Московские легенды, записанные

Евгением Барановым. Составление, вступитель ная статья и примечания Веры Боковой. Редактор Ю. Буртин.

Редактор Ю. Буртин. М., «Литература и политика», 1993.

Легенды старой Москвы, услышанные Е. 3. Барановым (1870 — после 1934) в москов ских харчевнях 20-х годов, а затем по свежей памяти живо и талантливо воспроизведен ные, — вот содержание этой необычной книги, среди персонажей которой мы встречаем Пушкина и Гоголя, Петра I и колдуна-ученого Брюса, знаменитого жулика Рахманова и известных своими чудачествами московских купцов-богачей...

Историк и литературовед найдут в этой книге, основанной преимущественно на не опубликованном архивном материале, строго научное издание целого пласта городского фольклора, не тронутого другими исследователями, а все прочие читатели, взрослые и дети, — забавное и занимательное чтение.

© «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. http://imwerden.de СОДЕРЖАНИЕ Легенды о графе Брюсе Брюс и вечные часы.............................................................................. Как Брюс из старого человека молодого сделал........................... Брюсовы чудеса..................................................................................... Смерть Брюса......................................................................................... Брюс и Петр Великий.......................................................................... Как Брюс с царем поссорился........................................................... Брюс и волшебная наука..................................................................... Места и люди Проклятый дом..................................................................................... Красная площадь Иван Грозный и Малюта Скуратов.................................................. Постройка кремлевских стен в Москве............................................ Храм Василия Блаженного................................................................. Марьина роща....................................................................................... Александровский сад........................................................................... Московские чудаки Московский жулик Рахманов............................................................. Граф Закревский и его беспутная жена........................................... Губонины................................................................................................. Солодовников......................................................................................... Корзинкин.............................................................................................. Корзинчиха и Коншиха....................................................................... Козьма Дмитрич Молодцов и нищие.............................................. Дядя Михеев........................................................................................... О падении дома Романовых Про Керенскова................................................................................... Матрешкино предсказание.............................................................. Граф Шереметьев и Гришка Распутин.......................................... Как Распутина убили......................................................................... О нечистой силе Лесовик.................................................................................................. Ведьмы и колдуны............................................................................... Ведьма.................................................................................................... Водяной и русалки.............................................................................. Потайной муж..................................................................................... О русских писателях Брюс, Сухарев и Пушкин.................................................................. Пушкин и Гоголь................................................................................. Как Пушкин учился в школе............................................................ Пушкин и царь.................................................................................... Как Пушкина жена погубила........................................................... Лев Толстой и американцы.............................................................. ПРИМЕЧАНИЯ ЛЕГЕНДЫ О ГРАФЕ БРЮСЕ............................................................ МЕСТА И ЛЮДИ................................................................................ МОСКОВСКИЕ ЧУДАКИ................................................................. ЛЕГЕНДЫ О ПАДЕНИИ ДОМА РОМАНОВЫХ........................ О НЕЧИСТОЙ СИЛЕ......................................................................... О РУССКИХ ПИСАТЕЛЯХ............................................................... Евгений Захарович Баранов (1869 — после 1934), чьи записи московских легенд и преданий предлагаются вниманию читателя, прожил на редкость яркую и насыщен ную событиями жизнь.

Сын некрупного торговца из бывших крепостных, объехавшего в поисках луч шей доли чуть не пол-России и осевшего в конце концов в Нальчике, Баранов прожил в родительском доме до семнадцати лет. Окончил Нальчикскую городскую школу и, чувствуя в себе склонность и способности к рисованию, отправился в Москву, чтобы учиться в заветном Строгановском училище.

Продолжалась учеба, однако, недолго: менее чем через полгода за участие в на родовольческом кружке Баранов был арестован и провел несколько месяцев в тюрь ме, после чего его выслали на родину под гласный надзор полиции.

С этого времени ему довелось пережить практически все, что может выпасть на долю человека: нищету и относительный достаток, физический труд и литератур ное творчество, оседлость и бродяжничество, любовь и ненависть, аресты и тюрьмы, смертельный риск и чудесные спасения, тяжкие побои, болезни, насмешки, одобре ние, покушение на самоубийство, воровство, научное и литературное признание и т. д., и т. п.

Он то бездельничал, то служил где-нибудь писарем или корректором, писал ра зоблачительные корреспонденции и статьи в газеты, пьянствовал, босячил, торговал книгами на базаре, был ходатаем по судебным делам, пилил дрова, убирал картошку, кукурузу, виноград, подсолнухи, мыл посуду в трактирах... Исходил весь Северный Кавказ, Закавказье, Дагестан, бывал на Дону и в Крыму, с 1911 года обосновался в Мос кве. Видел множество самых разных, интересных, а порой и опасных людей. И везде, куда бы ни заносила его судьба, без устали занимался сбором фольклора: горских и казачьих сказок, песен, легенд, преданий, поговорок и пословиц, детских прозвищ и считалок, народных рассказов, «заветных» сказок, частушек и многого, многого друго го... Часть записей удавалось переслать в журналы и газеты, издать отдельными книж ками, другая, большая, погибла в скитаниях, при обысках и арестах, в пожарах. В 1890-х — 1910-х гг. фольклорные материалы, собранные Барановым, появлялись чуть ли не во всех изданиях Кавказа, Закавказья и Дона (в числе прочих — в «Терских гу бернских ведомостях», в «Северном Кавказе», «Казбеке», «Пятигорском листке», «Дон ской речи», «Бакинских известиях» и др.), во многих центральных изданиях — «Рус ских ведомостях», «Утре России», «Русском слове», «Биржевых известиях», «Северном курьере», «Неделе», «Детском чтении», «Мире приключений», «Вокруг света» и др.

Баранов писал и оригинальные статьи и очерки из кабардинского и «тюрко-татарско го» быта, о переселенческом движении на Северный Кавказ, о земельном положении горцев, о быте пришлых сельхозрабочих, о старообрядцах, о толстовцах и т. д., но фольклористика была его основным и любимым занятием.

Во времена Баранова фольклорная запись была делом не простым. Ни о какой звукозаписывающей аппаратуре, кроме громоздкого фонографа, речи еще не было.

Записывать нужно было в естественных для рассказчика из низов условиях — в ака Кабардинские легенды. Пятигорск, 1911;

Легенды Кавказа. Ростов на Дону, 1913;

Сказки кавказских горцев.

М., 1913;

Сказки терских казаков. М., 1914, и др.

демичной обстановке он робел, пугался, путался, и никакого связного повествования у него не выходило. Можно было попробовать применить стенографию, но поль зоваться ей приходилось осторожно и по возможности незаметно как для рассказчи ка — иначе он сбивался, — так и для окружающих. Людей, пытающихся почему-либо записать разговор, в народе не без основания боялись и не любили, считали либо шпионами, либо «газетчиками», которые понапишут, а потом «так пропечатают, что только держись». Поэтому фольклористу необходимыми оказывались крупные кула ки и умение постоять за себя, в противном же случае лучше было не искушать судьбу и прибегать к дословному запоминанию услышанного рассказа, а потом уже к его фиксации «на память». Именно так приходилось работать и Баранову, и нужно ска зать, что специфику этой работы он освоил в совершенстве и умел не только дословно воспроизвести услышанное, но и войти в доверие к «информанту», и искусно навести его на нужную тему, и удерживать на ней до тех пор, пока рассказ не обретет закон ченность. Тут помогало и происхождение, и жизненная школа, и свободное владение простонародной речью, и тот образ жизни, который Баранов вел, и присущий ему артистизм.

Он вообще был очень талантливым человеком. Одаренность проявлялась, в част ности, и в том, как он писал: без черновиков, прямо набело, почти без поправок, «под диктовку» памяти и воображения. Кроме способностей к живописи и литературе, в нем были и явные актерские наклонности, — просто удивительно, что в своих странст вованиях он ни разу не попытался поступить на сцену. Это актерство, соединенное с живой и возбужденной фантазией, непрестанно бурлило в нем, вырываясь на волю в постоянном «театре для себя»: почти всю жизнь Баранов в кого-нибудь играл — в уче ного-алхимика, в религиозного подвижника, в американского охотника на бизонов, в революционера-конспиратора, журналиста-обличителя, лихого джигита, адвоката, босяка...

Артистизм был у него в крови, унаследованный от отца, отменно, самоучкой, рисовавшего и способного ко всяким ремеслам. От отца же, сменившего на своему веку немало городов и занятий, он получил, несомненно, и зуд бродяжничества, ту непоседливость, которая заставляла скучать на всяком постоянном месте и срываться во все новые и новые странствия и приключения. Конец этому был положен только в Москве: сказался и возраст, и еще одно обстоятельство — в 1914 году Баранов неудачно упал и сломал ногу, перелом сросся неправильно и превратил его в инвалида, неспо собного передвигаться без костыля.

После революции он тяжело бедствовал и, скованный своим увечьем, мог искать пропитания лишь внутри небольшого городского пространства: между Арбатской площадью, Смоленским рынком и Никитской (сам он жил на Арбате, в доме 4). Су ществовал случайными, иногда странными заработками: продавал с лотка подержан ные книги, пел с каким-то приятелем по трактирам дуэтом народные песни, порой и нищенствовал... Сыт бывал не каждый день, часто болел.

Как могли, помогали друзья: директор музея «Старая Москва» и глава одно именного общества историк П. Н. Мюллер и директор библиотеки Исторического музея этнограф Ю. М. Соколов. В самые тяжелые годы они поддерживали Баранова собственными средствами, а в конце 1920-х гг. их же стараниями удалось выхлопотать ему небольшую пенсию.

На исходе 1928 года в квартире Евгения Захаровича на Арбате случился пожар, погубивший большую часть его архива. То, что осталось, он в 1934 году продал Лите ратурному музею (позднее эта коллекция оказалась в Центральном государственном архиве литературы и искусства) и это было последнее действие Баранова, о котором есть документальные свидетельства. Что сталось с ним потом, сколько он еще прожил, где и отчего умер, остается пока неизвестным.

Собирать московский городской фольклор Е. 3. Баранов начал, едва поселив шись в «первопрестольной», еще до Германской войны, но записей этого, вообще дореволюционного, периода почти не сохранилось. После 1917 г. наступил перерыв:

ни самому Баранову, ни его потенциальным «информантам» было не до рассказов о старине. Лишь в начале 1920-х годов фольклорная работа возобновилась и в немалой степени ее стимулировало активное участие Евгения Захаровича в обществе «Старая Москва», по заказу которого он производил и целенаправленные поиски (в частности, сбор легенд о русских писателях, особенно о Пушкине и Толстом). Его доклады в «Ста рой Москве» о собранных материалах вызывали у слушателей неизменный и живой интерес и были, в сущности, почти единственным способом хоть как-то обнародовать находки.

Под маркой общества была опубликована и единственная послереволюционная книжка Баранова «Московские легенды», маленькая, в полсотни страничек небольшо го формата, увидевшая свет в 1928 г.

Все остальные подготовленные им сборнички, как и публикации, предлагавши еся в журналы и газеты, по своей, видимо, «идеологической невыдержанности», осо бого энтузиазма у издателей не вызывали. Лишь изредка ему удавалось напечатать то там, то здесь небольшие записи, главным образом, народных песен, считавшихся запрещенными при «старом режиме», но это всерьез ситуации не меняло.

Основной массив уцелевших московских записей относится к 1920-м годам, ког да ни Москва, ни москвичи еще не были всерьез обезображены «социалистическим строительством», когда надломленный потрясениями военных и революционных лет быт еще держался и сохранял черты подлинного, старомосковского уклада, когда речь москвичей, хотя и тронутая слегка «цивилизацией» с ее «ученым» и «за-ковыристым» словарем, все же почти не была изуродована отвратительным новоязом и сохраняла плавность, красочность и языковое богатство, почти утраченное позднее.

Особую ценность записям Баранова придает то, что в большинстве случаев он не отрывал собственно легенды от рассказчика и от той обстановки, в которой проис ходил рассказ. Эти вспомогательные для автора пояснения кажутся теперь ничуть не менее, а иногда и более интересными, чем собственно легенды: они насыщают повест вование массой колоритных бытовых и психологических деталей, жанровых сценок, типов, выразительных словечек.

Своих героев Евгений Захарович по большей части встречал в дешевых харчевнях и чайных, где и сам был завсегдатаем. Отсюда, из долгих застольных бесед за чайком и водочкой, приходило пополнение в его коллекцию. Собеседники его происходили из самых низов Москвы — мастеровые, дворники, уличные торговцы, извозчики, нищие, поденщики, домашняя и трактирная прислуга, бродячие музыканты и певцы.

Коренных москвичей среди них почти не встречалось;

почти все они были вчераш ними крестьянами, почти все отдали дань беспокойной страсти к перемене мест, точно эпидемия, охватившей низовую Россию в середине прошлого века, и, словно восполняя предшествовавшие столетия вынужденной крепостной оседлости, вовлекшей огром ные массы людей в бесконечное «броуновское движение», лишенное видимой цели. Ге роев Баранова долго гоняло ветром по всей России, пока не прибило в Москву, которая поглотила их, обтерла, отшлифовала и наложила в конце концов особенный, только ей присущий отпечаток. Все они хватившие лиха, бывалые люди;

немногие имели пос тоянную работу, знали толк в каком-нибудь ремесле, — большинство сменило за свою жизнь по нескольку занятий, прошло войну, порой и не одну...

Барановские пояснения дают возможность довольно полно представить себе внешний и внутренний мир этих людей, бытовой и семейный уклад, образ жизни, мировоззрение, этические и эстетические представления;

их крепкий крестьянский практицизм, их искреннюю веру, соединенную со стихийным антиклерикализмом, их простодушное уважение к «учености», но не к «книжной», а к такой, которая про веряется практикой, их отношение к труду, к женщине, их юмор... Ни этих людей, ни их мира более не существует.

Центральное место в фольклорной коллекции К. 3. Баранова занимают леген ды и предания о московской старине, о ее достопримечательностях — Кремле, храме Василия Блаженного, Александровском саде, Марьиной роще, Сухаревой башне — и знаменитостях: градоначальниках, богачах, адвокатах, благотворителях. Есть среди них истории чисто баснословные, есть и приукрашенные народной фантазией были.

На одном из легендарных циклов хотелось бы остановиться подробнее. Его герой — один из самых популярных в XIX — начале XX века в Москве фольклорных персо нажей, носящий, однако, имя реально жившего человека — «колдун Брюс». Он был настолько известен и любим, что отголоски сочиненных о нем легенд, правда, вялые и лишенные живости и былого блеска, можно и сейчас еще услышать в районе Басман ных улиц или на пепелище подмосковной усадьбы Глинки, близ станции Монино, когда-то принадлежавшей историческому графу Брюсу.

Яков Вилимович Брюс родился в 1670 году, происходил из старинного шотланд ского рода, занимавшего одно время королевский престол. Его отец, Вильям Брюс, вынужден был покинуть родину во время правления Кромвеля и при царе Алексее Михайловиче переселился в Россию. Один из сыновей Вильяма, Роман, был первым петербургским обер-комендантом;

под его наблюдением возводилась Петропавлов ская крепость.

Яков Вилимович участвовал в большинстве военных походов петровского време ни, сопровождал Петра в заграничном путешествии. Он дослужился до чина генерал фельдцейхмейстера. В 1717 г. был сделан президентом Берг- и Мануфактур-коллегий;

в 1721 г. получил графский титул. Вместе с гр. А. И. Остерманом участвовал в мирных конференциях со Швецией и подписывал Ништадтский мир, подведший черту под Северной войной.

Сохранились сведения о том, что Петр собирался дать Брюсу чин действительно го тайного советника, но тот отговорил его, указывая, что ему, лютеранину и инозем ному уроженцу, неудобно носить в России такое высокое звание. Вследствие этого при Петре иностранцам чинов первого класса не давали.

Как и большинство соратников Петра, Брюс был человеком неуемной энергии и широких интересов и делил свое время между военной, дипломатической и науч ной деятельностью. Он занимался математикой, физикой, астрономией, вел географи ческие изыскания, переводил с немецкого и английского языков ученые книги. При Московской Навигацкой школе, размещавшейся в Сухаревой башне, им была устрое на первоклассная по тем временам обсерватория. В. Н. Татищев называл Брюса чело веком «высокого ума, острого рассуждения и твердой памяти».

Под началом Брюса в петровское время находилось все типографское дело Рос сии. В 1709—1715 гг. под его надзором был выпущен в свет первый русский граж данский календарь, содержавший кроме святцев также астрономические сведения, и составленный по иноземным источникам астрологический прогноз на 1710— годы. Составителем календаря был царский библиотекарь Василий Киприянов, Брюс лишь «надзирал» за изданием, но и его имя было проставлено на титульном листе.

Календарь, а в особенности помещенные в нем предсказания возбудили неожиданно большой интерес читателей и вызвали к жизни многочисленные подражания, ничего общего уже не имевшие с «Брюсовым календарем», но выходившие под его маркой, что придавало им солидность и вес.

Задолго до 1726 года, когда, выйдя в отставку после смерти Петра, Брюс оконча тельно осел в Москве (чаще, впрочем, предпочитая ей подмосковную, Глинки), о нем поползли интригующие слухи.

В его окнах по ночам горел свет, в комнатах шумели и сыпали искрами невидан ные приборы, громоздились на столах таинственные книги в черных кожаных пере плетах, реторты и колбы для химических опытов — все это заставляло подозревать колдовство и чернокнижие.

Брюс и сам не упускал случая поддержать такую свою репутацию. Пригласив однажды летом в Глинки гостей, он проделал у них на глазах эффектный химический опыт, превратив с помощью какой-то очень сильной реакции небольшой усадебный прудик в ледяной каток и предложив освежиться в жаркий июльский полдень ката ньем на коньках (отголоски этого эпизода читатель без труда обнаружит в одной из публикуемых легенд).

Умер Брюс холостым и бездетным в 1735 году и после его смерти его фигура стала обрастать все новыми баснословными и фантастическими подробностями, сло жившимися затем в несколько устойчивых легендарных сюжетов, коим суждена была долгая жизнь.

В Москве Брюс жил в Немецкой слободе, на Вознесенской улице (нынешней ул.

Радио), близ Горохова поля. Дом его стоял неподалеку от немецкой кирхи. Здесь же, у кирхи, Брюс и был похоронен. Ни дома, ни могилы, ни кирхи ныне не существует, но дух Брюса продолжает незримо витать над этими местами, простирая свое влия ние и на Басманную слободу, и на Красное село, и даже на Лефортово. Еще в эпоху романтизма русские литераторы учуяли явственный запах чертовщины, веявший в этих местах. Антоний Погорельский развернул здесь действие двух фантастических своих повестей — «Исидора и Анюты» и «Лафертовской маковницы». На Басманной, до переезда на Никитскую, жил пушкинский гробовщик.

Впоследствии традиция была продолжена и завершена блестящей фантасмаго рией А. В. Чаянова «Необычайные, но истинные приключения графа Федора Михай ловича Бутурлина...», где и сам граф Брюс является на сцену и строит козни главным героям.

Истинное место, где стояло жилище Брюса, со временем забылось, но москов ская молва быстро нашла невдалеке другой дом, который и нарекла Брюсовым. Это дом на Разгуляе, точнее — на углу Елоховской (ныне Спартаковской) улицы и Добро слободского переулка, в котором до революции размещались Вторая московская мужская гимназия, а ныне находится МИСИ. С момента постройки и до 1834 года дом принадлежал семейству графов Мусиных-Пушкиных и вошел в историю главным об разом тем, что в нем хранилась и пропала в 1812 г. единственная дошедшая до нового времени рукопись «Слова о полку Игореве».

В конце XVIII в. один из Мусиных-Пушкиных (впрочем, не из тех, что владели домом) женился на внучатой племяннице Я. В. Брюса Екатерине Яковлевне Брюс. Их потомки стали именоваться Мусиными-Пушкиными-Брюсами. Этой приставки к фа милии оказалось достаточной, чтобы в сознании москвичей здание сделалось «домом колдуна Брюса».

В овеянном столь мрачной и романтической славой доме стали искать зловещие черты — и нашли, как водится. На фасаде, между окнами второго этажа красовалась вмурованная в стену белая продолговатая доска странной трапециевидной формы с нанесенными на ней загадочными знаками.

В 1930 е годы специалисты, объединенные в обществе «Старая Москва», занима лись изучением доски и в феврале 1926 г. А. М. Васнецов сделал на заседании общества специально посвященный ей доклад. Доска представляла собой своеобразный «вечный календарь». Ее пространство было разделено крестообразно линиями на четыре части.

Вокруг Центральной вертикали была выбита ось в виде восьмерки;

верхняя половина более выпуклая и короткая, нижняя — узкая и вытянутая. По сторонам восьмерки, ис сеченной делениями, начертаны названия месяцев: наверху зимних и осенних, внизу — весенних и летних. В середине, на пересечении креста, был когда-то стержень, к началу XX века уже сломанный. Действовал календарь подобно солнечным часам: в полдень тень падала на деление, соответствующее определенному числу того или иного месяца.

На полях доски были нанесены астрологаческие символы и еще какие-то полустертые знаки, трактовать которые Васнецов затруднялся. Да и вся доска к этому времени была уже в плохом состоянии и изображения почти не различались, что делало их в глазах москвичей еще более загадочными и интересными.

Эта доска на «Доме Брюса» оказалась средоточием всего таинственного, что свя зывалось с его предполагаемым владельцем. Ее форма (похоже на крышку гроба), и выбитый на ней крест, и не поддающиеся истолкованию знаки — все это наводило сладкую жуть на москвичей. Рассказывали, что доска обозначает скрытую за ней по тайную комнату, которую как ни пытались найти, все не удается, а уж когда найдут ее да откроют, то в ней чорт знает что может оказаться: может, Брюсовы сокровища спрятаны, а может — гора скелетов, а может, и сам Брюс найдется — живой или мерт вый. (Сейчас возникло унылое «совковое» продолжение этого сюжета: будто бы во время субботника (!) студенты МИСИ обнаружили-таки эту комнату и ничего в ней не нашли).

Говорили и другое: что таинственные знаки — это составленный Брюсом ребус, в коем зашифрованы места всех зарытых им многочисленных кладов. Многие-де пы тались разгадать этот ребус, да не выдерживали и сходили с ума. В конце концов мос ковское начальство, обеспокоенное таким ростом числа душевнобольных, приказало ребус сбить, а основание его забелить... Много и другого рассказывали, о чем читатель прочтет ниже...

С именем Брюса связывалась в московском предании и Сухарева башня. Целый ряд таких легенд в записи E. 3. Баранова читатель также найдет в этой книге.

Еще один большой цикл, над которым Баранов работал в 1920-х гг., был посвя щен русским писателям. Из его рассказчиков далеко не все были грамотны, а из гра мотных — не все книгочеи. Тем более интересно оказалось проследить, как воспри нимались в этой малопросвещенной среде самые громкие писательские имена, что о них было известно и в какой форме.

Круг упоминаемых в записях имен невелик: Пушкин, Гоголь, Лев Толстой. Пуш кину и Гоголю в Москве стояли памятники, их знали все, даже не читавшие ни строч ки ни Пушкина, ни Гоголя. Толстой был знаменит благодаря активно ведшейся на рубеже XIX—XX вв. правительством и церковью «контрпропаганде». Толстого боль шинство знало как вероучителя, лишь немногие из барановских персонажей знакомы с Толстым-писателем, и то в основным лишь как с автором народных рассказов. Дру гие литературные имена, даже такие крупные, как Лермонтов, Достоевский, Некра сов, в московском фольклоре, собранном Барановым, почти не встречаются.

Обстоятельства жизни реального, живого Толстого были довольно хорошо извест ны народной массе и не так уж много оставляли возможностей для мифотворчества.

Толстой был в этой среде объектом не столько легенды, сколько суждений. О Пушкине и особенно Гоголе таких реальных фактов было известно гораздо меньше — и потому оба они предстают в записях Баранова как персонажи вполне мифические, причем, если о Гоголе легенд ходило немного, то о Пушкине их рассказывалось множество — как полностью фантастических, так и таких, где реальность мешалась с вымыслом.

Можно сказать, что еще до появления пресловутой серии анекдотов о Пушкине он уже прочно обосновался в фольклорной среде, как героический и страдающий персо наж (а позднее произошло лишь комическое «снижение» образа).

Как писатель Пушкин народным воображением почти не воспринимался. Это, в первую очередь, был человек, который заслужил, чтобы ему поставили памятник.

Практически никому из рассказчиков и в голову не приходит, что памятник могут поставить стихотворцу. Конечно, если уж человек удостоился такой чести, то за что то великое, необыкновенное: застроил Москву, завел в ней порядок, помогал править государством, был самым умным из людей, стоял за правду, за народ и за это сидел в тюрьме... В нем все должно быть исключительно — и происхождение, и жизнь, и смерть («до пули роковой довела злодейка-жена»).

Смутные слухи об иноземной примеси в крови Пушкина претворяется народной фантазией в категорическое утверждение, что «русской крови в нем и капли одной не было: немецкая и арапская кровь была»;

слухи о лицейской учебе — в то, как «ему только десятый год пошел, а он уж всю профессорскую науку одолел» и т. п. Леген дарный Пушкин тоже, конечно, пишет книги, но по преимуществу не стихи, а такие, в которых учит, чтобы люди «жили без свары, без обмана, по-хорошему»...

Далеко не все сюжеты, собранные под обложкой этой книги, могут быть названы «легендами» в истинном смысле этого слова: есть здесь и вполне реалистические ус тные рассказы, и очерки, и то, что можно было бы назвать «монологами», но все они в той или иной степени освещены блеском народной фантазии, а мир города и горо жан, изображенный в них, ныне настолько изменился, что и реальность, запечатленная Е. 3. Барановым, кажется теперь фантастичной. Именно потому мы оставляем за этой книгой то название, которое было ей дано самим автором: «Московские легенды».

«Московские легенды» Е. 3. Баранова публикуются в основном впервые, по автор ским рукописям и авторизированным машинописным копиям, хранящимся в фонде Е. 3. Баранова (Российский государственный архив литературы и искусства, ф. 1418, оп. 1, ед. хр. X 3, 4, 5, 7, 17) и в фонде П. И. Миллера (Отдел письменных источников Государственного Исторического музея, ф. 134, ед. хр. 196). В издание 1928 г. из них вошли только четыре сюжета («Иван Грозный и Малюта Скуратович», «Постройка Кремлевских стен в Москве», «Храм Василия Блаженного» и «Проклятый дом»). При подготовке к переизданию они заново сверены с авторскими рукописями.

Орфография и пунктуация текстов в основном приближена к современной;

со хранены лишь те языковые особенности, которые характерны для речевой манеры рассказчиков. Тексты публикуются полностью;

незначительным сокращениям под вергнуты только примечания Б. 3. Баранова, главным образом, в тех случаях, когда он делает отсылку или пересказывает сюжеты, включенные в настоящее издание, либо указывает на общеизвестные факты (например, в сюжете «Пушкин и Гоголь» на то, что Гоголь никогда в жизни не сидел в тюрьме, а также не мог присутствовать при кончине Пушкина, ибо был за границей, и т. п.).

В. БОКОВА Легенды о графе Брюсе Брюс и вечные часы Про этого Брюса мало ли рассказывают! Всего и не упомнить. Я еще когда маль чишкой был, слышал про него, да и теперь, случается, говорят. А был он ученый — волшебством занимался и все знал: и насчет месяца, солнца, и по звездам умел судьбу человека предсказать. Наставит на небо подзорную трубу, посмотрит, потом развер нет свои книги и скажет, что с тобой будет. И как скажет, так и выйдет точка в точку. А вот про себя ничего не мог узнать. И сколько ни смотрел на звезды, сколько ни читал свои книги — ничего не выходит.

— Вижу, говорит, один туман.

Ну, все-таки хотел добиться. Мучился-мучился, да уж потом откровение во сне ему было. Сам рассказывал.

— Приходит, говорит, неизвестный старец и пальцем погрозил:

— Ты, говорит, сверх меры хочешь захватить. А ты, говорит, будь тем доволен, что тебе дано. А ежели, говорит, будешь пытать сверх указанного, все отымется и бу дешь ты наподобие пня или чурбана...

Ну, он после этого и остыл...

Ладно, говорит, что будет, то будет...

А про других хорошо узнавал. Вот и насчет погоды... Ведь это он календарь со ставил, все распределил по дням, по месяцам, по годам... Вот потому-то и называется «Брюсов календарь» [1]. А в отношении погоды брал он от птиц, животных... и от при роды брал — от зари, облаков. Взять хоть воробья. Ну, какая из него птица? Ни пения, ни красоты... щелкни его по башке, он и подохнет... А ведь как погоду предсказывает!

Ежели назавтра вёдро, так он тут и давай прыгать «жив-жив» и весь такой пушистый станет. А ежели к дождю, то молчит, насупится. Тоже и ворона... Ну, эта как закарка ла, то обязательно дождь или снег пойдет. От этого чорта не жди ясного дня...

Вот Брюс и примечал все. Да тут много из своей головы брал. Но только не в календаре дело, а тут все больше по волшебству он работал, тоже вот и машины вы думывал. И, жил он при Петре Первом, Петре Великом. В Сухаревой башне [2] ему помещение было отведено, там и составлял разные порошки, составы. Книги у него редкостные были, вот из них-то он и брал. Конечно, без ума не возьмешь, а у него ум обширный был.

Ну, всего не упомнишь, что он повыдумал. А вот насчет вечных часов я знаю хо рошо, это помню, как все дело произошло. И трудился он долго, может, лет десять, а все-таки выдумал. И такие часы выдумал, что раз завел их — на вечные времена пош ли без остановки. И как завел он их — ключ в Москву-реку забросил. И как был жив Петр Первый и Брюс был жив, то часы шли в полной исправности. Из-за границы приезжали, осматривали. Хотели купить, только Петр не согласился.

— Я, говорит, не дурак, чтобы брюсовские часы продавать. Ну, те и утерлись, — отъехали ни с чем.

Ну, значит, при Петре и при Брюсе ходили часы. А стала царицей Екатерина, тут и пришел им конец. Конечно, затея глупая, женская.

— Мне, говорит, желательно, чтобы ровно в двенадцать часов дня из нутра часов солдат с ружьем выбегал и кричал:

— Здравия желаем, Ваше Величество!

Это вроде как раньше были часы с кукушкой: «дон... ку-ку... дон...ку-ку...». А то еще с перепелом: «Пить пойдем... пить пойдем...» Так это что же? Это штука не муд реная, это кто знает — может устроить, тут такой механизм. А вечные часы для этого не годятся, они не для того сделаны, чтобы на птичьи голоса выкрикивать или чтобы солдаты с ружьем выбегали... Они для вечности сделаны, чтобы шли и чтобы веку им не было. А Екатерина в этом деле ничего не смыслила. Она так полагала: постучат мо лотком и готово дело. Ну, а вразумить-то ее некому было. Министры эти — «слушаем, говорят, все исполнено будет». Тоже — ветер в голове погуливал. Ну как можно так говорить, ежели не знать механизма? Они думали: стоит только сказать, и все готово будет. И приказали привести самого лучшего мастера. Вот разыскали немца. Пришел и только глянул на часы, а уж говорит:

— Можно. Но только, говорит, я меньше пяти тысяч не возьму, и чтобы мне квар тира при дворце и чтобы харчи первоклассные.

А министры говорят:

— Все будет, делай.

Вот и начал немец делать. Осмотрел часы.

— Дурацкая, говорит, работа. Это, говорит, дурак делал.

Ну ладно, пусть будет дурак. Посмотрим, как ты, умная голова, станешь де лать...

Вот он разобрал часы и начал мудрить. Дня три проработал — ничего не выхо дит. Приходят министры.

— Сделал, спрашивают, солдата?

А немец сердится:

— Я, говорит, не волшебник, чтобы в такой короткий срок солдата сделать.

Ну, министры говорят:

— Ладно, делай, не станем мешать, — и пошли...

А немцу не везет: никак не может потрафить в точку. Не спорится дело... Начал по-своему механизм переделывать. А толку нет. Кушанье каждый день хорошее: ку рятина, поросятина, индюшатина, разные там супы да макароны. Ну, и вина вдоволь.

Вот прошел месяц, идет сама Екатерина.

— Ну что, сделал? — спрашивает.

Тут немец и признался:

— Никак, говорит, не могу поставить на точку зрения. Вот Екатерина видит, что зря была ее затея и говорит:

— Не надо делать солдата, собери часы, как они были.

— Это можно, — говорит немец.

А какое там «можно»! Три недели собирал и ничего не вышло. А потому и не вышло, что он брюсовские пружины изломал, винты изломал, колеса искалечил, ма ятник тоже испортил. А которые сам сделал пружины — они не годятся, ломаются.

Видят министры: не выходит у немца дело. Докладывают царице.

— В шею, говорит, немца, а найдите такого, который мог бы собрать часы.

Вот взяли немца за рукав, вывели за ворота, да и дали по шее. Он и полетел торч мя головой. После того многие мастера приходили. Посмотрят, понюхают и отворо тят морду, не по зубам кушанье. Но все же отыскался один такой русский разудалый молодец — у хозяина в подмастерьях служил. И взял он на себя такую отвагу, чтобы часы в полный порядок привести.

— Все, говорит, в лучшем виде исполню, только чтобы мне награда царская была и чтобы харчи хорошие.

Министры и рады:

— Все будет, и награду деньгами дадим, и золотую медаль, только собери часы. А насчет харча, говорят, не беспокойся.

Вот и принялся тот мастер работать. И стучит, и гремит, и пилит, и молоточном пристукивает, и припаивает, и меха у него горят — жар раздувают... И на весь дворец напустил дыму, копоти этой. Вот приходят министры. Видят — суетится человек, ра бота так и кипит у него.

— Вот, говорят меж собой, мастер так мастер, не сравнять с немцем.

— Ну как? — спрашивают. — Подвигается? А тот и говорит:

— У нас подвинется. Мы, говорит, знаем дело. Тут, говорит, разве такая пружина нужна? А колесо? Нетто это колесо? Это лабуда, а не колесо. А министры одобряют его:

— Это, говорят меж собой, настоящий спец.

Тут сейчас один министр побежал, припер ему бутылку вина.

— Пей, говорит, на доброе здоровье!

Ну, тому это и на руку — высосал всю бутылку. В башке зашумело, он и давай свою специальность оказывать: чего немец не успел изломать, так он докончил. А ми нистры бегут к царице:

— Так и так, докладывают, очень хорошего мастера мы отыскали: работа так и кипит. Часы скоро готовы будут.

Царица и рада.

— Ну, и слава Богу, — говорит.

А этот «хороший мастер» стучал, стучал молотком, видит: дело не подвигается вперед, и не знает, что тут делать, как тут быть, как тут горю подсобить. По его расче там дело пустяковое, а примется собирать часы — ничего не выходит. И сам он за этой работой обалдел и стоит истукан-истуканом, на эти винты, гайки да колеса смотрит, бельмы свои вытаращил...

Оно и понятно. Брюс над этими часами 10 лет мозговал, а этот чертогон за месяц захотел в порядок привести их. А главное — не тот состав у него в голове был.. У Брю са-то ум какой был? Один на всю Россию... Ну, может Петр Первый превышал его.

Да и как сказать? В одном-то деле и превышал, а в другом не доходил... Ну, а у этого похвальбишки какой-такой ум? Глупость одна. А раз в башке нет, из... спины не доста нешь: спина есть спина — такой и почет ей. Вот в чем тут дело.

А министрам не терпится, хочется, чтобы он поскорее собрал часы. Идут к нему.

А тот уже вделся, инструменты сложил в сумку — собрался уходить.

— Ну, как? — спрашивают министры.

— Хитра механика! — говорит хваленый мастер. — Тут, говорит, и сам чорт ни чего не поделает, а уж где мне: мое дело маленькое.

Тут министры и приступили к нему:

— А как же, говорят, подлая твоя душа, ты хвалился, что сделаешь?

— А он отвечает: — Что ж из того, что хвалился? Спервоначала, говорит, я думал, что штука тут не важная, а на поверку вышло — не нашего ума это дело.

Тут один министр развернулся — бац его в ухо! Тот и завертелся кубарем. А дру гой министр вцепился ему в волосья и давай таскать. И принялись они тут вдвоем разделывать своего «спеца»: один за патлы теребит, другой то в ухо засмолит, то по зубам стебанет... И невмочь стало мастеру, и тут заорал он на все горло:

Так в тексте. — Примеч. составителя. Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, все подстрочные примечания, как и примечания в конце отдельных сюжетов, принадлежат Е. 3. Баранову.

— Караул! Убивают!

И вышел переполох на весь дворец. Бежит царица, бегут генералы:

— Что это такое? — спрашивает царица. — За что бьете мастера?

А министры говорят:

— Его, подлеца, убить мало! Нешто, говорят, это мастер? Это мазурик, он и нас, и вас обманул, с первого раза обнадежил, соберу, мол часы, а теперь пошел на попят ную, «не моего, говорит, ума дело».

— Ну хорошо, — говорит царица. — Я это дело разберу, — и приказала взять мастера под арест.

И посадили этого поганца за решетку. Потом такое определение сделала Ека терина: министров со службы вон, а мастеру дать сто розог. Ну, разложили его сте пенство и нарисовали ему на спине разгонами и маятники, и пружины, и колеса, потом с зашейным маршем проводили из дворца. Так он, словно окаянный, бросился бежать, как будто собака бешеная гналась за ним. И после такой прокламации баста хвалиться, только одно и знал: «наше дело маленькое». Вот как градусник понизился!

А то «я» да «мы». А что такое «я»? Прохвост, и больше ничего. Только людям голову морочить можешь. Много таких «спецов» — свиньям хвосты закручивать! А ежели ты не брешешь языком, а с умом дело свое делаешь, то ты и есть настоящий спец. И цена тебе настоящая. Тоже вот и с брюсовскими часами: ну как можно было их разбирать да исправлять, ежели ты ихнее устройство не знаешь? После-то Екатерина каялась, сколько потом выписывала она этих мастеров! Только результату не вышло настояще го. Да и как ему выйти-то? Ведь каждый по-своему крутил, завинчивал, да молотком пристукивал. Ну и докрутились, достучались — все изломали, исковеркали и уж по нять нельзя было — часы ли это были или еще какая машина. И лежали, лежали эти пружины да колеса, да и выбросили их, чтобы глаза не мозолили. После-то ученые ки нулись их искать, да где найдешь, ежели от них и звания не осталось? Человек столько ума положил, а тут такое хамское обращение. Вот и толкуют: «Брюс», «Брюс»...

Ну, Брюс-то, Брюс, а вот мы-то и не можем ценить его... Ну, что осталось после него? Все изломали, все испакостили. Вот только Сухаревская башня осталась, да, го ворят, еще книги. Только говорят, а доподлинно-то никто не знает...

Записано в Москве в августе 1924 г.;

рассказывал рабочий-штукатур Егор Степанович Пахомов.

Как Брюс из старого человека молодого сделал В Сухаревой башне жил этот Брюс. Ну, тут только банки стояли с разными со ставами да подзорные трубы, а главная мастерская у него была в подземельи — там и работал по ночам. Мастер на все был. Вот раз взял, да и сделал горничную из цветов.

Настоящая девушка была: комнату убирала, кофий подавала, только говорить не мог ла. Приходит царь Петр Великий.

— Хороша, говорит, у тебя служанка, только одно плохо — не говорит. Немая, что ли? — спрашивает.

А Брюс говорит:

— Да ведь она не рожденная. Я, говорит, из цветов ее сделал.

А царь не верит:

— Полно, говорит, зря языком трепать, мыслимое ли это дело?

— Ну, говорит Брюс, смотри!

Так в тексте. — Примеч. составителя.

Вынул из головы служанки булавку, она вся рассыпалась цветами. Царь и смот рит, дескать, что это за чудо такое?

— Как, говорит, ты этого добился?

— Наукой, — говорит Брюс.

— Да ведь наука науке рознь, — говорит царь. — Может, волшебством? Ты, гово рит, лучше признайся.

А Брюс ему отвечает:

— Мне, говорит, нечего признаваться. Вот мои книги, вот составы, смотри сам.

Посмотрел Петр книги. Видит — книги ученые. А Брюс не все книги показал ему:

самые главные по волшебству были спрятаны в подземельи, тринадцать штук. Очень редкие и тогда были, а теперь и не найти. Но Петр все же не поверил ему. А без вол шебства тут ничего не поделаешь. Только ведь это не такое волшебство, вроде колдовс тва. Это в деревне раньше были колдуны. Действительно, попадались знатоки... И так у них заведено было: от отца сыну передавалось, весь род — все колдуны были. Но до Брюса им далеко. Есть и теперь в деревне, только не колдуны, а выдают себя за кол дунов, и не от науки действуют, а наобум святого Лазаря. Иной-то дуролом поймает лягушку и примется шилом ей голову колоть.

— Мне, говорит, надобно достать лягушиные мозги, чтобы сделать лягушиное масло.

А для чего, спроси. Он и не скажет — сам не знает. Он слышал звон, да не знает, откуда он. Тут не каждая лягушка годна, а нужна жаба, да и не мозги ее требуются, а сердце. Положат ее в муравейник, муравьи и объедят ее. Да ведь все с умом надо делать, а не на авось. Тоже вот и травы: надо знать, какая против какой болезни дейст вует. А то дадут тебе такого настоя, что ты на стену полезешь или станешь на людей кидаться. На все надо наука, но только без ума и наука ни к чему.

Тоже вот и Брюс: науки науками, а ум-то у него все разрабатывал. И все доступ но было ему. Квартира его была на Мясницкой — жена там жила. И посейчас дом этот цел, гимназия там раньше была. [3] Так вот Брюс сделал вечные часы и замуро вал в стену. И до настоящего времени ходят эти часы. Приложишься ухом к стене и слышишь, как стучат: тик-тук... тик-тук... А сверху вделал в стену такую фигуристую доску, а к чему — неизвестно. Ну, думает хозяин, к чему эта доска? Долой ее! Начали выламывать — не поддается. Позвали каменщика. Он стук киркой, а кирка отскочила, да его по башке тоже стук! Каменщик удивляется:

— Что за оказия? — говорит.

Да тут хозяин проговорился.

— Эту, говорит, доску еще Брюс вделал.

Тут каменщик и принялся ругать хозяина.

— Чего же, говорит, ты раньше не сказал мне об этом? Пусть, говорит, чорт выла мывает эту доску, а не я! — и ушел.

Хозяин и приказал закрасить доску. Ну, выкрасили, а ее все еще видно. И вот тут что главное: как быть войне, доска становится красной. Перед японской войной заме чали, перед германской... Закрашивали ее сколько раз, она все выступает. А где подъ езд — медная доска прибита и на ней какие-то буквы вырезаны, и тоже неизвестно для чего. Приходили профессора, смотрели:

— Это, говорят, Брюсова работа, а что означает — ничего, говорят, не можем по нять.

А ведь, гляди, недаром же прибита доска?..

Ну, это все не то. А вот как он из старого человека молодого сделал — это, дейст вительно, чудо из чудес... Работал-работал, и добился-таки — выдумал эти составы.

Сперва-наперво он над собакой сделал испытание: розыскал старую-престарую со баку, да худющую такую — кости да кожа. Притащил он этого пса в подземелье, из рубил на куски, потом перемыл в трех водах. После того посыпал куски порошком и снова они срослись как следует, по-настоящему. Вот он полил на ту собаку из пузырь ка каким-то составом, и сейчас из нее получился кобелек месяцев шести. Вскочил на ноги, хвостом замахал и давай вокруг Брюса бесноваться. Известно, малыш: ему бы только поиграться. Тут Брюс и обрадовался:

— Наше дело на мази! — говорит. — Теперь всех стариков сделаю молодыми, пусть живут.

А этот кобелек так и остался при нем;

как вечер, сейчас взберется наверх и под нимет брех: тяв-тяв... тяв-тяв...

А народ, который мимо идет, поскорее бежать: думает, что это Брюс собакой обернулся и свою башню сторожит. Понятно, не знали, в чем тут дело.

Вот приходит к нему царь Петр и говорит:

— Где ты достал такого славного кобелька? А Брюс говорит:

— Это я его из старой собаки переделал.

— Как так? — спрашивает царь.

Брюс все рассказал ему, а царь не верит.

— Ну, хорошо, — говорит Брюс, — приведи ко мне самого старого старика;

я из него сделаю молодого парня.

Вот царь сделал распоряжение.

Отыскали такого старючего деда, что он и лета свои позабыл считать и ходить не может, не слышит ничего. В носилках притащили его в башню, спустили в подземелье.

Вот как царская прислуга ушла, Брюс изрубил в куски старика, перемыл в трех водах, посыпал порошком. Вот видит царь: ползут эти куски один к другому, срастаются. И видит, лежит целый дед... Тут Брюс полил из пузырька, и заместо этого деда поднима ется молодой парень. Встал, стоит и смотрит. Тут Петр очень удивился и думает: «Наяву ли я или во сне?» Потом приказывает выгнать этого парня. Брюс и выпроводил его, ну, может, дал ему рублишко-другой... Потом натравил на него кобелька. Как принялся кобелек за икры хватать, так этот парень, точно полоумный, бросился бежать.

После этого Петр и говорит:

— А ты брось свою затею, чтобы из стариков делать молодых.

— А почему бросить? — спрашивает Брюс.

— По этому, по самому, — говорит Петр, — что из этого кроме греха ничего не выйдет. Ведь если переделать стариков на молодых, тогда и смерти не будет человеку.

И как, говорит, тогда жить? Ведь ежели теперь люди грызутся, то тогда, говорит, за каждый вершок земли станут резаться. А с человека довольно и той жизни, какая ему определена. Ты, — говорит, — уничтожь эти порошки и составы и больше не зани майся этаким делом.

Брюс послушался, уничтожил. Только он тут другую штуку придумал: сделал из стальных планок и пружин огромаднейшего орла. Сядет на него верхом, придавит пружинку, орел и полетит. И сколько раз летал над Москвой. Народ и высыпет, заде рет голову и смотрит. Только полицмейстер ходил к царю жаловаться на Брюса.

— Первое, говорит, от народу нет ни прохода, ни проезда. А второе, говорит, приманка для воров: народ, говорит, кинется на Брюсова орла смотреть, а воры квар тиры очищают...

Ну, царь дал распоряжение, чтобы Брюс по ночам летал. А говорят, не знаю, правда ли, что нынешние аэропланы по Брюсовым чертежам сделаны. Будто профес сор один отыскал эти самые чертежи. И будто писали об этом в газетах...

Но только долетался Брюс на своем орле. Полетел раз и не вернулся: унес его орел, а куда — никто не знает. Царь жалел его:

— Такого, говорит, Брюса больше у меня не будет. И верно, не было ни одного такого ученого.

Рассказывал в Москве в марте 1923 г. маляр Василий. Фамилия его мне неизвестна;

рассказ происходил в чайной «Низок» на Арбатской площади, за общим столом.

Брюсовы чудеса Брюс астроном был. У него на Сухаревской башне подзорные трубы стояли — по ночам смотрел на звезды, изучал. Это он определил, когда затмению солнца быть, когда луне... Он и календарь составил. Только все же главное занятие его — волшебст во. Книги у него были очень редкие, древние. Ищут их теперь, только зря: они уже давно в Германии. Еще как только он помер, кинулись искать деньги, а у него денег-то всего-навсего сотня рублей была. Они же думали — у него миллионы имеются. Ну, взяли эту сотню, а на книги внимания не обращают — разбросали по полу бумаги, планы, топчут... Ну, не все же были тут вислоухие, нашелся один умный человек — немец, забрал книги, рукописания и гойда в Германию. Вот теперь эти аэропланы, телефоны, телеграфы — все по бумагам Брюса сделаны, по его планам и чертежам.

Он дорожку первый проделал, а там уж нетрудно было разработать. Да и то сколько лет возились — все не выходило: в голове не хватало. Что Брюс один сделал, то сотня самых ученых профессоров разрабатывала. Башка не та! Теперь эти профессора, эти разные механики, разные спецы, техники, инженеры нос кверху задирают: «Мы сде лали». — Вы? А кто дорогу вам показал? Откуда вы взяли программу? Зачем вы над брюсовскими бумагами свои головы ломали? К чему это вам понадобились Брюсо вы книги и вы, как угорелые, мечетесь по всей Москве, ищете их? «Мы, говорят, от природы берем». А Брюс откуда брал? Не из чорта же лохматого брал, а тоже из природы. Ведь ежели не будет природы, то и ничего не будет. «Природа»! Ты вот ее сумей взять!

Тогда еще царь Петр был... И раз спрашивает:

— А скажи, говорит, Брюс, как на твое мнение: природа одолеет человека или человек природу?

А Брюс отвечает:

— Это глядя по человеку.

— Как так? — спрашивает Петр.

Тут Брюс выломал из улья сот меду и спрашивает:

— Знаешь, что это за штука?

— Мед, — говорит Петр.

— А как он делается, знаешь? — спрашивает Брюс.

— Да как? — говорит Петр. — Пчела летает по цветам, по травам, высасывает сладкий сок и несет в улей.

— Это ты правильно объясняешь, — говорит Брюс. — Ну а между прочим, и муха умеет высасывать сок, только отчего, говорит, ни сота не сделает, ни меда не при несет?

— Муха, — говорит Петр, — не работает, она жрет и пакостит.

— Ну, а муравьи? — спрашивает Брюс. — Ведь они только и знают, что работать, — этакие-то домины себе выбухивают. А какая от этого польза? А ведь тоже, говорит, мас тера они вытягивать сладкий сок: брось им окурок — и нос завернут, а брось кусок са хару — то откуда только их, чертей, наберется — живо сожрут, только не сделают ни сахару, ни меду... Действительно, говорит, если их набить полну бутылку и поставить в вольный дух, то получится муравьиный спирт — от ревматизма хорошо помогает. Но только, говорит, и паук одобряет мух — вкусная пища для него.

Вот какую загадку загадал он Петру. Только Петр был башковитый.

— А это, говорит, вот отчего: ежели, говорит, пчела берет сок, то обрабатывает его: что нужно — тащит в сот, а что не нужно — бросает. А муравей и муха, хоть и вы сасывает сок, да не могут обработать его и жрут целиком.

— А почему не могут? — спрашивают Брюс.

— Потому не могут, — говорит Петр, — что им этого не дано.

Тогда Брюс и говорит:

— То же самое и с человеком. Дано ему — он одолеет природу, а не дано — не одолеет. Тут хоть сто лет трудись — толку не будет. Тут, говорит, важно, чтобы котелок твой варил, да и было бы чем варить.

Вот как он разъяснил «от природы берем». Она тому и дает, кто умеет варить.

Вот тот же Брюс сделал из цветов девушку: и ходила, и комнату убирала, только говорить не могла. Правда, долго работал, но все же сделал. Вот один граф увидел ее и полюбил — красавица была. Ну, знал, что она не может говорить, только так рассуж дал, что и с немой можно жить. И пристал к Брюсу:

— Выдай замуж за меня свою девицу.

А Брюс отвечает:

— Да ведь она искусственная!

Граф не верит, пристал как банный лист к спине:

— Отдай, говорит, не то жизни лишусь и записку оставлю, что это ты меня до точки довел.

Ну, что с дураком делать? Взял Брюс из головы девушки шпинек — она вся и рас сыпалась цветами. Тут граф испугался и кинулся бежать.

— Ну, говорит, к чорту его, этого Брюса! Он, говорит, еще возьмет, да превратит меня в медведя или волка! — И после того и близко к Брюсу не подходил.

А то еще и так бывало: среди лета, в самую жару, идет дождь и гром гремит... Вот Брюс выйдет на свою башню и давай разбрасывать направо, налево какой-то состав.

И вот на тебе: валит снег! Молния сверкает, гром гремит, а снег сыплет и сыплет. Вся Москва в снегу! Форменная зима: снег на крышах, снег на земле, снег на деревьях... А гром гремит. Ну, известно, народ всполошится, испугается:

— Что это за чудо? — говорит.

Выбежит на улицу, видит — Брюс стоит на башне и хохочет. Ну, тут народ и поймет, что это его работа и примется ругать его, потому что для овощи вред от того снега. Только не долго снег лежал — час, не больше, ну, от силы два...

А вот дождь Брюс не мог остановить. Петр спрашивал его насчет этого.

— Нет, говорит, это невозможно. Я, говорит, все испробовал: что можно, то де лаю, а чего нельзя, то и не пытаю.

Тоже вот — не понимал он птичьего языка. Ученый, волшебник и все такое, а вот не знал. Это только одному царю Соломону премудрому дано было. Тот знал. Но ведь Соломон — совсем другое дело: тот мудрец был, а волшебство ему ни к чему было.

Соломон от природы такой был, а Брюс умом и наукой до всего доходил.

Вот не знаю, не могу объяснить, за что Брюс замуровал в стену свою жену. Квар тировал он на Разгуляе. Дом этот и теперь еще цел, гимназия раньше в нем была. И вот говорят, будто в это доме в стене доска вделана. Сколько раз закрашивали, а ее все видно — не принимает краску. И будто в этом месте он замуровал свою жену, а за что, за какую вину — не знаю.

Записывал в Москве в августе 1924 г. Рассказывал в чайной неизвестный мне старик рабочий.

Смерть Брюса Пропал Брюс через свою жену и ученика своего: они погубили его. Брюс был ста рый, а жена молодая, красивая. Ученик тоже старый был. Тут как раз в этому времени Брюс выдумал лекарство... ну такой состав, чтобы старого переделывать в молодого.

А еще не пробовал, как он действует: удача будет или неудача? А на ком испытать?

Думал, думал... Вот позвал ученика в подземелье. А у него в этом подземельи тайная мастерская была — никого в нее не пускал. И как позвал ученика, взял да и зарезал.

Всего на куски изрубил, сложил в кадку, посыпал порошком. А сам рассказал, что будто рассчитал своего ученика, так как он ленивый. И целых девять месяцев в кадке лежали эти куски. Это как женщина носит ребенка девять месяцев, так и тут. Вот на десятый месяц взял он изрубленное тело, вывалил на стол, сложил кусок к куску, как было у живого. Как сложил — сейчас полил составом, куски все срослись. Он взял, из пузырька покапал. И поднялся ученик: был старый, стал молодой.

— Вот, говорит, как я спал долго!

А Брюс говорит:

— Ты спал девять месяцев. Ты, говорит, вновь народился.

— Как так? — спрашивает ученик. Брюс рассказал ему. А тот не верит.

— Это, говорит, белой кобылы сон.

Брюс и говорит:

— Когда не веришь — посмотри в зеркало.

Вот ученик посмотрел в зеркало, видит: совсем молодым стал.

— Это, говорит, такие чудеса, что и сказать нельзя. По наружности, говорит, я молодой, а по уму старый.

Вот Брюс и приказывает ему:

— Ты, говорит, смотри, никому не говори, что я сделал тебя молодым. И жене моей не говори. А рассказывай, что ты у меня новый ученик. Я буду то же говорить.

Потом стал он учить его, как переделывать старого на молодого.

— Это, говорит, для того учу тебя, что сам хочу переделаться на молодого. А когда, говорит, будут спрашивать, где Брюс, говори: уехал, мол, на девять месяцев, а куда — неизвестно. И жене моей не рассказывай про наше дело, а то она по всей Мос кве разнесет.

И взял с ученика клятву, что все исполнит как следует. И отдал он ученику эти порошки и составы. И после того ученик зарезал Брюса, на куски изрубил, в кадку положил, порошком засыпал. А сам молчок. Но только жена Брюсова, как увидела молодого ученика, сейчас полюбила его. Ну и он оказался тоже парень не промах. Од ним словом, закрутили они вдвоем любовь. Ну, он тоже брех оказался: все выложил Брюсовой жене. А та говорит:

— Не надо переделывать Брюса на молодого. А будем, говорит, жить вместе: ты будешь заниматься волшебными делами, а я по хозяйству управлять стану.

Вот ученик и взял себе в голову:

— Это, говорит, верно. Я, говорит, довольно обучен и буду как Брюс.

Но только ему до Брюса было очень далеко: и сотой части брюсовских наук не знал.

Ну, время идет. Народ удивляется:

— Что это, мол, Брюса не видать, не слыхать? И царь Петр Великий спрашивает:

— Где это девался Брюс? Раньше, говорит, каждое утро с рапортом являлся, а теперь не приходит?

А это, значит, такой рапорт: что он за ночь выдумает, то утром докладывает царю.

Вот пошли от царя узнать насчет Брюса. А ученик говорит:

— Уехал на девять месяцев, а куда — неизвестно.

Ну, те и доложили царю. И тут девять месяцев кончились. Вот ученик и Брюсова жена выложили изрубленное тело, сложили по порядку. Ученик взял, этим составом полил. Куски срослись. Вот он вынимает из кармана пузырек с каплями. А жена Брю сова вырвала у него пузырек, да хлоп! — обземь и разбила.

— Теперь, говорит, пускай Брюс Страшного суда ожидает — тогда воскреснет. До вольно, говорит, я помучилась за ним, бродягой, пососал он моей кровушки вволю.

А ведь брехала, потому что он не бил ее. А тут, видишь, такая вещь: она молодая, в ней кровь играет, а он старый. Она бесится, а он без всякого, может, внимания, по тому что ему и без этого полон рот дела. Конечно, если правильно рассуждать, на что ему молодая жена? Но только она больше виновата: ведь видела, за кого ты выходила?

Или тебе, чортовой лахудре, платком глаза завязывали, когда выдавали за Брюса? Но только у нас такого закона нет. А тут, видишь, простая штука: она думала, что через Брюса ей будет почет — дескать, народ станет говорить: «Вон идет волшебникова же на». А народу и дела до нее не было никакого. Действительно, самому Брюсу от всех почет и уважение, ну, многие и боялись. А Брюс с ней под ручку по бульвару не ходил на прогулку. Вот ее и брала досада, вот в чем тут дело. А больше всего, как она полю била этого ученика, так и думала, что лучше его и на свете нет никого. Баба, и понятие у ней бабское.

И вот они вдвоем обрядили Брюса, в гроб положили и сговорились, как им бре хать перед людьми. Вот она сейчас и подает известие:

— Головушка ты моя бедная!.. — завыла, заголосила...

Ну, народ стал спрашивать:

— Чего это Брюсиха завыла?

Ну, пришли люди, посмотрели — лежит Брюс в гробу... Ну, которые-то обра довались: «А! — себе на думке. — Наконец-то черти забрали!» А все по глупости: ду мали, что он чорту душу продал. А тут только наука была. А которые понимали, те жалели и спрашивали:

— Когда помер? От каких причин?

Вот Брюсиха и принялась разводить свою брехню:

— Только, говорит, вчера приехал больной, а нынче помер.

Народ и верит. Смерть свое время знает. Доложили царю. Только он не очень-то поверил, пошел сам посмотреть. Вот приходит. А жена Брюсова еще пуще принялась выть, на разные голоса выделывала. Тут Петр Великий сразу догадался, что тут дело не спроста. И думает себе: «Баба через меру воет, значит, тут есть подлость и обман».

И увидел он ученика, посмотрел на него. Знает, что он ученик, но только такой вид показал, будто не знает его.

— Ты, говорит, за каким здесь делом? Что тебе здесь требуется?

А тот испугался и говорит:

— Я Брюсов ученик.

— Как ученик? — спрашивает царь. — Ведь у него старый ученик. Ты, говорит, врешь! Ты самозванец.

А ученик говорит:

— Да ведь я тот самый и есть, но только Брюс переделал меня на молодого.

Спохватился было, да уж поздненько. Петр и говорит:

— Ну-ка, расскажи, как он тебя переделал.

Нечего делать — надо рассказывать. Тут он и принялся говорить, да во всем со знался.

— Я, говорит, не виноват, а меня подговорила вот эта мадама, — указывает на Брюсиху.

А она оправдывать себя начала.

— Нет, говорит, ты врешь, поганый прощелыга, от тебя, жулика, все огни заго релись!

А ученик на нее все сваливает. А царь слушает и вникает. Слушал, слушал и го ворит:

— Я вижу, вы два сапога пара. У вас, говорит, анафемов, совместный уговор был погубить Брюса. Ну, говорит, если совместный, так и награда вам будет совместная.

Взять, говорит, их под арест!

И сейчас этому ученику и этой его любовнице белые ручки назад и потащили, куда следует. После того Петр приказал, чтоб Брюса с большим почетом похоронили.

Потом ученику и Брюсовой жене отрубили головы. Но только народ нисколько их не жалел.

— Собакам, говорит, и смерть собачья.

Так и пропали эти живительные капли. Петр поискал, как похоронили Брюса.

Много пузырьков нашел, а как без Брюса распознаешь? Без хозяина и товар плачет.

А если бы не погубили Брюса, так, гляди, сколько бы он переделал стариков на моло дых... [4] Записано в Москве в августе 1924 г., рассказывал уличный торговец яблоками Павел Иванович Кузнецов, уроженец Тверской губ.

Брюс и Петр Великий Про Брюса не все правду говорят: есть и такие, что привирают многое. Иной пустослов напустит дыму, лишь бы людей обморочить... А доподлинная история про Брюса то из историев история. Подумаешь, до чего роскошный ум был у человека! И шел он по науке, и все узнавал. Умнейший из умнейших был человек!

А жил он тогда в Сухаревой башне. Положим, не вполне жил, а только была у него там мастерская и работал он в ней больше по ночам. И какого только стру мента не было в этой мастерской! И подзорные трубы, и циркуля... А этих снадобий пропасть: и настойки разные, и кислота, и в банках, и в пузырьках. Это не то, что у докторов: несчастная хина, да нашатырный спирт, а тут змеиный яд, спирты разные!

Да всего и не перечесть! И добивался человек наукой все постигнуть на свете: что на земле, что под землей и что в земле — хотел узнать премудрость природы.

А купечество московское не любило его, очень противен он был купцам. И не лю били его купцы, собственно, вот через что: сидит, примерно, купец в своей лавке, торгу ет. У него на уме покупателя общипать, а тут глядь — на самого каркадил лезет... Такой огромаднейший каркадилище, пасть — во как разинул и так и прет на него. Ну, купец с перепугу вскочит на прилавок и заорет не своим голосом на весь квартал:

— Караул, пропадаю! Кара-ул!

И взбулгачит он своими криками народ. Вот и сбежится народ со всех сторон.

— Что такое? В чем дело? Чего ты разорался? А купец чуть не плачет и весь дро жит.

— Да как же, говорит, мне не орать, ежели каркадил слопать меня хотел?!

— Какой такой каркадил? — спрашивают. — Где он? Покажи!

Смотрит купец... нет никакого каркадила... И сам себе не верит. А народ смотрит на него и удивляется.

— Что же, говорит, это такое?

И не знает, как понимать ему об этом купце. Ежели бы сказать пьян, так этого не видать: человек совсем тверезый. Или сказать — полоумен, так опять же ничего такого не заметно: человек как будто при своем полном рассудке. Может, скуки ради озорни чать начал? Так и на это не похоже: человек уже пожилой и борода седая. И примется народ ругать этого купца:

— Ах, ты, говорит, чорт новой ловли! Ах ты, бес прокаженный!

А купца стыд берет и опасается он, как бы по шее не наклали ему. И сам не знает, что подумать: не спал и не дремал, своим делом занимался, а между прочим явствен но видел каркадила. И народ тоже ничего не понимает.

А тут слышит — другой купец завопил:

— Караул, грабят! — и потому он так закричал, что видит, быдто полна лавка сви ней набежала. Прибежали свиньи и давай буровить, давать копать, и рвут на клочья ситец, сукно... И видит купец — разор на него пришел, вся его мануфактура пропа дает зря. Вот он и давай кричать, чтобы помощь ему дали. Ну, народ слышит — орет человек, надрывается, бежит к нему. Городовые в свистки свистят, пристав мчится, как рысак... Только смотрит — и тут ничего нет, и тут все в порядке, все благородно и никто не грабит купца. И опять все в удивление приходят:

— Ты что же, говорят, безобразничаешь? Кто тебя грабит? Разуй глаза, обуй очи — посмотри, где тут грабители?

А купец говорит:

— Да я не насчет грабителей, а вот, говорит, свинота меня одолела.

Смотрит народ — ну хоть бы одна свинья была.

— Да ты, говорит, видно, с перепою в белой горячке, или, может, маналхолия на тебя нашла. Ну, где эта твоя свинота?

Смотрит купец — нет свиней и товар цел. Тут пристав бац его в ухо.

— Подай, говорит, мерзавец, штраф за беспокойство! -и потянет с него пятерку.

Конечно, какой штраф! В собственный карман сунет, а не в казну. Не дурак, своего не упустит.

Ну, покончат с этим свинопасом, станут расходиться, а тут третий завыл. И все бегут к нему.

— Ты еще, спрашивают, чего?

— Да я, говорит, великана испугался...

— Какого, спрашивают, великана?

— Да вот, говорит, пришел в лавку великан и стал матерно ругать меня. Я, гово рит, тебя, негодяя, в три погибели согну.

Ну, и тут то же самое: нет никакого великана. Народ примется ругаться.

— Да вы, говорит, все нынче перебесились.

А пристав свое дело знает: развернется да как чесанет в ухо купца, так у того аж колокола в башке зазвенят.

— Подай, говорит, штраф, шелапут ты этакий! — и с этого пятерик, а то и всю десятку потянет.

И вот раз происходит такая контробация, а понимающие люди идут мимо. Ви дят, народ собрался, галдеж поднял.

— Это еще что за синедрион такой собрался? — спрашивают.

Ну, им объясняют, какое здесь дело разыгралось. А они смеются:

— Эх, вы, говорят, скоты неразумные! Да ведь это, говорят, испытание натуры Брюс производит. А народ не знает, что это за испытание.

— А как, спрашивает, это испытание и в чем тут корень вещества?

А эти понимающие говорят:

— Об этом Брюса спросите.

Пристав, как услышал про Брюса, со всех ног бросился бежать.

— Ну его к шуту! — говорит. — Свяжись с ним, и жизни не рад станешь!

И как пристав задал тягуля, народ себе бросился врассыпную, кто куда попало.

А боялся народ Брюса от своего недопонимания, от того, что не знал, какое это бывает испытание натуры. А это — наука такая, тут требуется хороший ум, чтобы ура зуметь ее. И это самое испытание натуры вот что означает: положим, возьми челове ка. Вот он живет, делом каким занимается, а то просто ворует. Но только ему и в ум не приходит, какой в нем есть магнит. Ему какой магнит требуется? Нажрался да спать, а нет — портамонет с деньгами из чужого кармана вытащить — вот какой его магнит.

И выходит, что он, как свинья нечувствительная, не шевелит мозгами. Вот от этого са мого он натуры не знает, да и где знать, ежели он как Божий бык? А Брюс знал и умел отводить глаза. А этот отвод вот что значит: вот, примерно, сидит человек и пьет чай, а Брюс сделает такое, и человеку этому представится, будто полна комната медведей.

Вот это и есть испытание натуры. Всем наукам наука. И по-настоящему за нее Брюсу должна быть похвала, а купцы ругают его.

— Он, говорят, окаянный дух, в Сухаревой башне сидит, испытание натуры про изводит, а мы пугайся, кричи? Нет, говорят, это не фасон. Потому что, говорят, ежели мы будем каждый день кричать, народ скажет: купцы с ума посходили, и покупать у нас ничего не станет.

И как они обсудили это дело, сговорились ехать жаловаться царю Петру Велико му. Выбрали людей, которые поразумнее, и отправили с жалобой.

Вот приезжают эти разумники к царю и свою жалобу рассказали. А Петр Вели кий такой был: не любил бумаги писать, а сам до всего докапывался.

— Надо, говорит, посмотреть, что это за испытание натуры такое.

И как приехал в Москву, взобрался на Сухареву башню. А Брюс только что собрался обедать идти. И как он отворил дверь, Петр ухватил его за волосья и давай таскать. А Брюс и понять не может, за что ему такое наказание от царской руки.

— Петр Великий! — кричит. — Да ты что это? Ведь за мной никакой вины нет!

— Врешь! — говорит Петр. — Есть: ты московскую торговлю портишь!

— Трепанул еще Брюса раза два, а может, и три, и после того рассказал про куп цову жалобу.

Тут-то Брюс и уразумел, каким ветром нагнало на него черную тучу, тут-то и по нял, через что, собственно, воспоследовало ему наказание от царской руки. И тут он принялся разъяснять Петру свою прахтику насчет испытания натуры. А Петр еще не знал эту иструкцию насчет отвода глаз и на дает веры словам Брюса.

— И как это, говорит, возможно, чтобы отводом глаз сделать каркадила? Тут, го ворит, может, какая другая наука?

А Брюс на своем стоит:

— Раз я, говорит, сказал «отвод», значит, и есть отвод. А так как, говорит, тебя берет сумнение, то идем сейчас на площадь и там увидишь этот отвод.

— Ну, идем, — говорит Петр, — только смотри, Брюс, ежели ты подведешь пан томину насчет брехни, я тебя по зубам двину.

А Брюс только посмеивается.

И спустились они с башни, приходят на Красную площадь, а народ прослышал, что царь приехал, собрался его смотреть. Ну вот, хорошо... И как приехали на пло щадь, Брюс взял палочку и нарисовал на земле преогромного коня с двумя крыльями и говорит Петру:

— Смотри, сяду я на этого коня и вознесусь в поднебесье. А Петр молчит, только смотрит, не станет ли Брюс посыпать этого коня каким-нибудь порошком. Только нет, Так в тексте. — Примеч. составителя.

не посыпал, а только махнул три раза рукой и сделался этот конь живой и поднялся на небеса, а Брюс сидит на нем верхом, смотрит на Петра и смеется.

Задрал Петр голову кверху, смотрит на коня этого, и народ тоже смотрит и в удивление приходит.

Вот Петр смотрел, смотрел и говорит:

— Удивительное дело, до чего Брюс наукой дошел. Только слышит, кто-то поза ди него говорит:

— Петр Великий, а ведь я — вот он!

Обернулся Петр, смотрит — стоит Брюс и смеется. Тут Петр в большое удивле ние пришел.

— Что же, говорит, это такое? Был один Брюс, а стало два? Только, говорит, не знаю, какой настоящий, какой поддельный?

А Брюс разъясняет ему:

— Я, говорит, есть настоящий, а который летает — одно лишь твое мечтание. И коня, говорит, нет никакого.

А Петр сердится:

— Как, говорит, нет? Не пьян же, говорит, я в сам-деле! Ну, Брюс не стал с ним спорить, а только махнул рукой — и не стало крылатого коня на небе. После этого Брюс и говорит:

— Вот это и есть отвод глаз. Что, говорит, я захочу, то и будет тебе представляться.

Вот, говорит, я сделал купцам отвод глаз, только они не вразумились и нажаловались тебе на меня, а ты, не разобрамши дела, ухватил меня за волосья и давай трепать.

А Петр говорит:

— Купцово дело можно поправить.

И отдал он приказ собрать всех купцов. И как их собрали, он и говорит:

— Вы вот нажаловались на Брюса, будто он вашу торговлю портит, а ведь зря:

это не порча, а только отвод глаз. А так как, говорит, вы не вразумились, то у меня есть такой состав: как примете, сразу вразумитесь.

Купцы и думают, что он будет давать им брюсовские порошки или капли. И очень боятся, думают: от брюсовского состава добра не жди, примешь — и обернешь ся каркадилом или свиньей.

И говорят они Петру:

— Лучше штраф наложи, а лишь бы не этот состав.

— Нет, — говорит Петр, — что такое штраф? Заплатил, и опять без умственного понятия остался, а от моего состава ясность ума будет. Ну-ка, говорит, снимай по оче реди портки да ложись.

И делает он распоряжение дать каждому купцу двадцать пять горячих. Ну, их сейчас разложили, и отпустили каждому. И как отполировали их, Петр говорит Брюсу:

— Пойдем-ка, Брюс, в трактир, чайку напьемся.

А он простецкий был, ему этого чох-мох не дал Бог, не разбирал, где пить чай:

трактир — трактир, харчевня — харчевня, а не то чтобы беспримерно дворец.

Ну, а Брюс что? Чай пить — не дрова рубить, притом же приглашает не чорт шелудивый, а сам Петр Великий. Вот Брюс и говорит:

— Что ж, пойдем.

Вот приходят. Заказывает Петр чаю две пары, графинчик водочки. Вот выпили, закусили, после за чай взялись. Только Брюс и думает: «Неспроста, говорит, это Пет рово угощение!» А не знает, к чему тот дело клонит. Вот Петр за чаем и давай Брюса расхваливать:

Так в тексте. — Примеч. составителя.

— Это, говорит, ты умной штуки добился — глаза отводить. Это, говорит, для войны хорошо будет.

И стал объяснять, как действовать этим отводом:

— Это, примерно, идет на нас неприятель, а тут такой отвод глаз надо сделать, будто бегут на него каркадилы, свиньи, медведи и всякое зверье, а по небу летают крылатые кони. И от этого неприятель в большой испуг придет, кинется бежать, а тут наша антиллерия и начнет угощать его из пушек.

И выйдет так, что неприятелю конец придет, а у нас ни одного солдата не убьют.

Вот Брюс слушал, слушал да и говорит:

— Тут мошенство, а честности нет.

А Петр спрашивает:

— Как так? Какое же тут мошенство?

А Брюс разъясняет:

— А вот какое, говорит, на войне сила на силу идет, и ежели, говорит, у тебя войско хорошее и сам ты командир хороший, то и победишь, а так воевать, с отводом глаз — одна подлость. Я, говорит, мог бы невесть что напустить на купцов, а сам за брался бы в ящик и унес бы деньги. Так это, говорит, будет жульничество.

А Петра за сердце взяли Брюсовы слова.

— Ну, ежели тут жульничество, зачем же ты, так-растак, выдумал этот отвод глаз?

А Брюс говорит:

— Я не выдумал, а так наука доказывает. Я, говорит, на свой манер повернул на уку, вот у меня и вышло, а другой, говорит, как ни вертит ее, ничего у него вне выхо дит, потому что он скотина и поврежденного ума человек.

Только Петр не сдается:

— После таких твоих слов, говорит, ты есть самый последний человек. Ты, говорит, своему царю не хочешь уважить, и за это, говорит, надо надавать тебе оплеух.

Только Брюс нисколечко не боится.

— Эх, говорит, Петр Великий, Петр Великий, грозишь ты мне, а того не видишь, что у самого змея под ногами.

Глянул Петр — и взаправду змея у него под ногами. Как вскочит... Схватил стул, давай бить змею. А хозяин и половые смотрят, а подступиться боятся: знают, что он царь, и Брюса тоже знают.

И разломал Петр стул об пол. Смотрит — нет никакой змеи, и Брюса нет. Тут он и понял, что Брюс сделал ему отвод глаз. Отдал за чай и за водку — четвертной билет выкинул и сдачи не взял.

— Это, — говорит половому, — тебе на водку. — И поскорее вон из трактира.

И сильно осерчал он тогда на Брюса. А тронуть его боится. И уехал ни с чем, а после жаловался:

— Он, говорит, из прохвостов. Правда, говорит, он самый ученый человек, а все же ехидина.

Ну, Брюсу передали царские слова:

— Ты, говорят, что же это наделал? Вон царь обижается на тебя.

А Брюс говорит:

— А что я наделал? Ничего, говорит, такого особенного от меня не было. Дейст вительно, говорит, я по науке работаю. Только у меня этого нет, чтобы наукой на под лость идти. Вот, говорит, я умею фальшивые деньги делать, а не делаю, потому что это есть подлость. А Петр, говорит, чего добивался от меня? Он хотел, чтобы я помогал ему весь свет обманом завоевать, только я на это не пошел. Вот, говорит, через что его обида...

Ну, уж разумеется, Брюсовы слова передали Петру. А тот ругается.

— Ничего, говорит, пусть храбрится, так-растак! Но только, говорит, придет вре мя и его черти заберут, и никакая наука ему не поможет.

Ну, это что? Понятно, каждый умрет, как придет его время, тут чертей в науку не чего примешивать... А только Брюсова смерть такая была: пропал он, можно сказать, дуром. Вот он и умный человек был, и ученый, а все же была в нем дуринка: своему лакею доверился, а тот и уложил его в гроб. И как это он не взял в свой ум, что при слуге нельзя вполне доверяться?.. Ведь это что за народец такой? Нынче ты для него хорош и он для тебя хорош. А назавтра погладь его против шерсти, он и ощетинится, выберет время и тяпнет тебя исподтишка. А Брюс не взял этого в расчет. Конечно, человек думал, как жил у него этот лакей много лет и ничего такого заметно за ним не было, — вот он и понадеялся на него, и доверил ему свой секрет.

А дело такое: мазь и настойку выдумал Брюс, чтобы из старого человека сделать молодого. И поступать надо было в таком порядке: взять старика, изрубить на кус ки, перемыть хорошенько и сложить эти куски как следует, потом смазать их мазью и все они срастутся. После того надо побрызгать этим настоем, этим бальзаном. И как обрызгал, станет человек живой и молодой. Ну, не так, чтобы вполне молодой, а наполовину. Примерно, было человеку 70 лет, станет 30. Это так по науке полагает ся. С наукой шутить нельзя: требуй от нее столько, сколько она может дать, а лишку потребовал — она сейчас на дыбы станет, и сколько ты ни трудись, все попусту будет, прахом пойдут твои труды, потому что науке аккуратность нужна. А Брюс знал все это, умел, как обойтись с ней, вот от этого у него все выходило. А главное — голова, ум хороший был у него.

А было тогда Брюсу восемьдесят лет, и хотел он, чтобы стало сорок. И приказал он лакею, чтобы тот перерезал ему горло бритвой, изрубил на куски и чтобы эти кус ки перемыл и сложил по порядку, после того смазал бы мазью и уже после полил бы бальзаном. А лакей сделать-то сделал, да не все: бальзаном не полил, а взял, да разлил его по полу. И чего ради пошел он такое дело — и поднесь никто на знает. Зло ли ка кое было ему от Брюса или подкупил его кто — никому не сказал об этой причине.

На что уж ученые профессора по книгам, по бумагам смотрели — ни до чего не доко пались.

— Тут, говорят, лакеева тайна.

Разумеется, причина была, потому что как же так без причины убить человека?

Что-то такое было...

Ну, хорошо... Вот он не полил бальзаном и не знает, куда спровадить мертвого Брюса. А тут как раз в эту пору приходят в башню Брюсовы знакомцы. Смотрят — ле жит мертвый Брюс. Они и удивляются:

— Что же это такое? — говорят. — Ничего не слышно было, чтобы Брюс болел, а уже лежит мертвецом. — И спрашивают они лакея:

— Когда же это Брюс помер? А он говорит:

— Вчера поутру.

Они опять спрашивают:

— Почему же ты, подлая твоя харя, молчишь? Почему ты, анафемская сила, ни кому об этом не сказал? А он и не знает, что на это сказать.

— Да я, говорит, маленько перепугался.

Ну, они были не дураки — сразу увидели, что тут дело не чисто. Кинулись к нему, давай его бить:

— Признавайся, говорят, как дело было?

А он говорит:

— У него разрыв сердца произошел.

Ну, только они не верят:

— Брешешь, чортов мазурик! — И давай его головой об стенку стукать.

Он было крепился, да видит — мочи нет, и сознался:

— Мой, говорит, грех. Вот так и так произошло, — все рассказал.

Они спрашивают:

— А за что ты руку на Брюса наложил?

А он говорит:

— Хоть убейте, не скажу.

Они давай ему под бока ширять кулаками, давай по затылку бить. Только он не сознается. Вот они видят — человек уперся на своем, заковали его в кандалы, повезли к царю. Привезли, и рассказали об этом деле. А Петр так рассудил:

— Действительно, говорит, Брюс очень ученый был, это правда. Ну, говорит, и то правда, что ехидина из ехидин был. Он, говорит, очень зазнался и царской короны не признавал.

Это Петр за насмешку так говорил и за то, что Брюс не дал своего согласия на отвод глаз в военном деле. Не мог забыть он своей злобы.

— Правда, говорит, такая Брюсова судьба, чтобы от руки лакея смерть ему была, только все же, говорит, лакея никак прощать нельзя, а то, говорит, и другие лакеи ста нут убивать своих господ. И потому, говорит, надо сжечь лакея живьем, чтобы другим лакеям пример был.

И сейчас подхватили лакеишку под мышки, поволокли на площадь. И как прита щили, стали жечь: костер огромаднейший разложили и стали поджаривать. А тогда простота-матушка была: ни этой Сибири, ни каторжной работы не знали, а рубили головы да живьем жгли. Этой волокиты и в помине не было. Вот и с лакеем долго не стали хомутаться: сожгли, и дело с концом.

А Брюса Петр велел похоронить:

— Оттащите, говорит, этого пса на кладбище, закопайте!

Вот как он благословил Брюса! Видно, солоно пришлось ему от Брюсовой на смешки!

Ну, похоронили Брюса, а Сухареву башню Петр приказал запечатать. После-то ее и распечатывали не раз, Брюсовы книги искали, да не нашли. И как найдешь, еже ли они в стене замурованы? Станешь стену ломать — башня завалится, — вот и не трогают ее, пусть, мол, стоит.

Как Брюс с царем поссорился Раньше Брюс жил в Петрограде, да царь Петр выслал его в Москву за одну его провинность: на царском балу, во дворце, он устроил насмешку. А эта насмешка та кая. Приехал на этот бал Брюс, а уж был хватемши, да мало-мало до настоящей при порции недоставало. Вот он подошел к буфету, взял бутылку вишневки и давай пря мо из горлышка сосать. Сейчас лакузы, разная эта шушера-мушера побежали царю жаловаться.

— Брюс, говорят, пьяный напился и безобразничает: прямо изо всей бутылки наливку вишневую пьет, а тут дамский пол, генералы...

Вот царь подходит к Брюсу и говорит:

— Ты что же хамничаешь? Нешто рюмок нет, что ты из бутылки прямо тянешь?

Ты вот, говорит, вместо того, чтобы охальничать, устроил бы какую-нибудь потеху, а гости посмеялилсь бы...

т. е. лакеи — Ну ладно, — говорит Брюс, — устрою тебе потеху. И устроил. Понятно, с пья ных глаз...

Эта публика, разные там графы да князья, генералы, женский пол, эти барыни под музыку плясали-танцевали... Все одеты хорошо, все шелка да бархат, одним сло вом, шико... Вот Брюс махни рукой. И тут видят эти самые господа, которые по пар кету кренделя выделывали, что на полу отчего-то стало мокро... По первому-то разу подумали, что беспременно грех с кем-нибудь случился... И-и пошло у них тут «хи хи» да «ха-ха»... Но только видят — идет вода из дверей, из окон, падает с потолка... И завизжали, загорланили...

— Потоп! Потоп!

Они думали, что это петербургское наводнение. Нева из берегов вышла, весь го род потопила. И началась тут потеха! Эти госпожи барыни платья задрали, а гене ралы да князья кто на стул взобрался, кто на стол, кто на подоконник... И все вопят, орут, — думают, что им конец подошел. Только царь знал, что это Брюс сделал отвод глаз, и кричит он ему:

— Брюс, пьяная морда! Брось свои штуки!

Вот Брюс опять махнул рукой — и смотрят все: нет никакой воды, везде сухо. Но только господа эти стоят на столах, на стульях, а барыни задрали подол... Тут все по няли, что Брюс над ними шутку подшутил, и стали жаловаться царю, дескать, Брюс на нас такую срамоту нагнал — разговор на весь столичный город Петербург выйдет.

А Петр им говорит:

— Вы как веселились, так и веселитесь, а я с Брюсом расправлюсь.

Подозвал Брюса и принялся ему выговаривать:

— Нешто, говорит, я такую потеху приказывал делать? Ты, говорит, моих гостей осрамил.

А Брюс в ответ говорит царю:

— Не велика, говорит, штука русский квас: копейка стакан! А что касается твоих гостей, то, по мне, они есть собрание сволочей.

Тут Петр осердился:

— Не смей, говорит, выражаться! Я, говорит, с улицы не собираю всякую сволочь.

Ты, говорит, напился, ты пьян!

А Брюс смеется:

— Немножко, говорит, заложил за галстук. Но только, говорит, скажу, что пья ница проспится, а дурак никогда!

Тут Петр и спрашивает:

— Так это, по-твоему выходит, что я дурак?

А Брюс отвечает:

— Я тебя не ставлю в дураки, а только меня досада берет, что ты взял под свою защиту этих оглоедов.

Ну, слово за слово. В голове-то Брюса зашумело, он и наговорил много лишнего.

Тут еще больше рассердился царь.

— Я, говорит, вижу, ты чересчур много о себе понимаешь: все у тебя дураки, од ного себя ты умным выставляешь. Ну, ежели, говорит, все дураки, а ты один умный, то нечего тебе промежду дураков жить. Завтра поутру пришлю тебе подводу и отправ ляйся в Москву, живи в Сухаревой башне.

Вот после такого приказа Брюс и отправился домой.

— В Москву, так Москву, — говорит Брюс.

А царь все-таки думал, что Брюс проснется и придет прощения у него просить.

Только утром ждет — Брюс не приходит. Вот он сам к нему направляется. А Брюс за брал с собой свои книги, бумаги, подзорные трубы и все свои причиндалы, которые нужны по его науке, и сел в свой воздушный корабль. А у него такой корабль был, вро де как теперь аэропланы... Ну, сел в этот корабль. А Петр бежит и кричит:

— Стой, Брюс!

Только Брюс не послушал, надавил кнопку, корабль и поднялся. Взяло тут Петра большое зло, выхватил он пистолет — ба-бах! в Брюса... Но только пуля отскочила от Брюса и чуть самого царя не убила. А Брюс кричит с корабля:

— Ваши пули для нас ничего, а вот от наших, говорит, мыслей вы покоробитесь!

И взвился корабль его птицей. А народ собрался, смотрит и крестится:

— Слава тебе, Господи, — говорит. — Унесли черти Брюса от нас.

Невежество, понятно. Ведь у этого народа какое понятие про Брюса было? За колдуна его почитали, и думали, что он все болезни на людей насылает. Теперь дури в России много, а раньше еще больше было. Ну, только какое дело до этого Брюсу?

Колдун? Ну и пусть. А он свой путь исправно на Москву направляет. И вот приле тел, закружился, как коршун, высматривает, где Сухарева башня стоит... Высмотрел и опустился. Тут полны улицы, полны площади народа... Кто радуется, а больше все ругают:

— Не было, говорят, печали, черти накачали: нелегкая Брюса принесла.

А Брюс принялся в башне работать. Тут один генерал приходит и стал выпыты вать, что тот приготавливает. А Брюс говорит:

— Да тебе-то что? Ну, приготавливаю. Можешь ли это понять? Я, говорит, в твои дела не вмешиваюсь, ничего от тебя не выпытываю.

А генерал говорит:

— Мое дело иное — я генерал.

— Ну, и я генерал, — говорит Брюс. А генерал смеется:

— Какой, говорит, ты генерал? Ты кудесник. Тут Брюс и разъяснил ему:

— Ты, говорит, по аполетам генерал, а я по уму генерал. Сорви, говорит, с тебя аполеты, кто скажет, что ты генерал? Дворник, скажут.

Тут генерал рассердился и давай его ругать.

— Ежели, говорит, на то пошло, я твою башку к чертям разнесу! Наставлю, гово рит, орудии, да как тресну, так от тебя, стервы, только клочья полетят.

Брюс на это отвечает:

— Ежели я стерва, так зачем ты пришел ко мне? Пошел, говорит, прочь! — и в шею выгнал генерала.

Вот этот господин генерал, его превосходительство, и распалился, помчался в казарму и отдал приказ, чтобы немедля разбить из орудий Сухареву башню. И сейчас привезли пять орудий, наставили на башню... Вот скомандовали: «пли!» И ни одна пушка не выстрелила. Принялись солдаты мудрить и так, и этак — ничего не помога ет, словно это не пушки, а бревна. А Брюс стоит на башне, смеется и кричит:

— Вы — дураки! Зарядили песком орудия и хотите, чтобы они дали огонь.

Генерал приказал разрядить одно орудие. Разрядили. Смотрят — вместо пороха песок и в других то же самое. А народ, который тут собрался, говорит генералу:

— Вы, ваше превосходительство, лучше увозите свое орудие, не то, говорят, Брюс того вам наделает, что век не человеком будете.

Тут генерал и того... испугался и скомандовал, чтобы уводили орудия в казарму.

А как привезли, смотрят солдаты — порох настоящий в орудиях. Доложили генералу.

А он и руками машет:

— Ну его к чорту, этого Брюса, говорит, с ним только грех один. — И отступил от Брюса.

Да мало ли еще проделывал Брюс... Вон Лев Толстой говорил: «Брюс на всю Рос сию был самый чудесный человек». И верно. Ведь иной-то и не поверит, какой он был искусник.

У него служанка была, сделанная из цветов: подавала, комнату убирала. Теперь вот доискиваются до этого секрета и дойти никак не могут: локомотив плохо дей ствует.

А Брюс-то вон как шагал: на тысячу лет вперед погоду предсказывал. А теперь эти самые барометры. Посмотришь — одно только смехотворство. Указывает стрелка:

«ясная погода». А на дворе-то жарит дождище как из ведра. По мостовой реки бегут.

Что же это, мол, ваш инструмент врет? Говорит: «ясная погода», а вон какой хлещет дождь! Или, по-вашему, называется это прекрасная погода?

— Да тут, говорит, что-то винтик в каприз ударился.

— И примется крутить этот винтик. — Теперь, говорит, в полной исправности.

— А что, спрашиваю, показывает?

— Да теперь, говорит, на завтрашний день предрекает: «пасмурно, а к вечеру дождь».

Ну, утром встаешь... Солнце — и ни единой тучки!.. Ну, думаешь, к вечеру дождь соберется... И вечером хорошая погода, и заря ясная... — Что же это, мол, наше здо ровье, механизм-то ваш подгулял? Вы бы салом его смазали, что ли...

— А чорт его знает, что он врет! Только, говорит, зря деньги загубил на такую дрянь! — да обземь его... И вылетели винты, стрелки, пружинки дурацкие, крючочки этот поганый механизм...

А почему он действует с обманом? А все по единственной причине: слаба гай ка — дойти не могут и только пыль в глаза пускают. На словах — мастера: все теория матушка отдувается, а как практики коснется, то и примутся выдумывать эти стрелки, стержни. Понятно, без теории практики не бывает, но практика теорию побивает. А у Брюса всегда теория с практикой сходилась. Вот от этого самого и ошибки не выхо дило... Ну, и голова на плечах была, а не тыква!

А вот насчет смерти его не знаю, как и сказать: тут надвое рассказывают. Одни го ворят, что лакей не полил его живой водой. Это будто он выдумал живую и мертвую воду, чтобы стариков превращать в молодых. Вот взял, изрубил в куски своего лакея.

А тот лакей был старый... Ну, изрубил, перемыл мясо, полил мертвой водой, все тело срослось, полил живой водой — лакей стал молодым. Потом Брюс сам захотел помо лодеть. Научил лакея. Вот изрубил его лакей, полил мертвой водой — тело срослось.

А живой водой не полил. Ну, видит — умер, похоронили...

А вернее всего он улетел, потому что ежели бы он умер, то остался бы воздуш ный корабль, а то его нигде не могли найти. Это так и было: сел на корабль и полетел, а куда — неизвестно. И трубы забрал с собой. Вот начальство видит — нет Брюса, и написало царю: «Брюс неизвестно куда девался, какое распоряжение будет насчет его книг, порошков?» А Петр написал: «Не трогать до моего приезда». Через сколько то времени приезжает. Заперся в башне и трое суток рассматривал книги, порошки.

Туда ему обед и ужин подавали. А народ собрался, ждет, что будет. Вот на четвертые сутки приказывает царь вылить в яму все эти Брюсовы жидкости, а порошки сжечь на костре, книги и бумаги замуровать в стену этой самой башни.

— Но, говорит Петр, главных-то книг нет. Должно быть, спрятал в потаенном месте.

Ну, замуровали. И приказал царь запереть башню на замок и сам печати к двери приложил сургучные. И приказал поставить часового с ружьем. И уехал царь, и тут вскорости помер.

После него другие царствовали. А только у Сухаревой башни все ставят часового.

Вот стала царствовать Екатерина Великая. Докладывают ей насчет Сухаревой башни.

Она говорит:

— Не я ее запечатывала, и не мне ее распечатывать. А часовой, говорит, пусть стоит. Как, говорит, заведено, так пусть и будет.

Ну и другие цари такой же ответ давали.

Вот взошел на престол Александр Третий. Был он на коронацию в Москве. Едет осматривать город и проезжает мимо Сухаревой башни. Часовой встал на караул — честь отдает. Вот царь спрашивает генерала:

— А что хранится в этой башне? А генерал отвечает:

— Не могу знать.

Царь приказал кучеру остановиться, выходит из коляски, спрашивает часового:

— Что ты, братец, караулишь?

— Не могу знать, ваше императорское величество, — говорит часовой.

Смотрит царь — висит замчище, может, фунтов в пятнадцать, и семь печатей сургучных со шнурами привешены. Стал спрашивать генералов — ни один не знает, что в этой башне хранится. Время-то прошло много, как она запечатана была. Кото рые знали, те давно поумирали, а новым эта башня без надобности. Вот царь требует ключ. Кинулись искать. А где его в чертях найдешь, когда его и в глаза никто не видел, какой он есть! Тут генерал объяснил:

— Это, говорит, по неизвестному случаю башня запечатана, а где находится ключ, тоже никому не известно.

Рассердился царь.

— Что за порядки, говорит, такие дурацкие: не знают, что в башне хранится!

Тащи лом, командует, тащи молот!

Живо притащили. Засунули лом... Только не поддается замок.

— Бей молотом! — командует царь. И принялись наяривать молотом по замку.

Насилу сбили с двери. Ну вот, отворили дверь, входит царь, смотрит — все пусто кругом, стоят голые стены и больше ничего. Тут царь опять рассердился:

— Какого же, говорит, чорта здесь караулили? Пауков, что ли? Только, говорит, это не такая драгоценность, чтобы из-за такой сволочи ставить караул!

Да тут пришло ему в голову постучать в стену. Постучал — слышит, будто отдает пустое место. Приказал позвать каменщика. Притащили их целый десяток.

— Выламывай стену! — приказывает царь.

Ну, выломали. Смотрят — лежат книги, бумаги. Царь удивился.

— Что же это за архив такой секретный? — спрашивает. Генералы в один голос отвечают:

— Не можем знать!

Посмотрел царь, что напечатано, — ничего понять не может. Смотрели и генера лы — тоже ни в зуб толкнуть. Посылает царь за профессорами. Набралось их много.

Принялись разбирать. Уж как они ни старались, чтобы перед царем отличиться, — ничего не выходит, не действует механизм!

— Это, говорят, какие-то неизвестные книги. А царь сердится.

— Неужели, говорит, ни одного не найдется, который бы разобрал?

Тут говорят ему:

— Есть еще один старичок-профессор: если он не разберет, так никто не разберет.

Послал царь за этим старичком. Привозят его. Как глянул, так сразу и сказал:

— Это, говорит, книги Брюсовы, и бумаги тоже его.

А царь и не знал, какой-такой Брюс был, и спрашивает старичка:

— А что за человек был Брюс, что его книги и бумаги беспременно нужно было замуровать в башню?

Старичок и говорит:

— А это, говорит, вот какой был человек: такого, говорит, больше не рождалось, да и не родится. — И стал рассказывать про Брюса.

А царь слушает и удивляется.

Вариант называет царя Николай I-го Павловича.

— А ну-ка, говорит, почитай хоть одну книгу.

Вот старичок начал читать. Все слушают, а понять ничего не могут, потому что на каком-то неизвестном языке написано. Чорт знает, что за язык! Царь говорит:

— Хоть ты и читал, а понять ничего невозможно.

Тут старичок и стал объяснять эти слова. И все насчет волшебства. Вот царь и говорит:

— Ладно, теперь я понял, в чем тут дело, — это тайные науки. Только ты не читай их здесь, а поедем со мной — там мне одному прочитаешь.

— Это все, — говорит, — волшебство тут описано. Это Брюс разные волшебные составы делал.

Царь (Николай I-ый) спрашивает:

— Откуда ты научился книги такие читать? Сколько, говорит, профессоров, ни один не знает, а вот ты выискался, что и про волшебство знаешь.

А старик говорит:

— Я до всего доходил.

— Значит, говорит царь, ты много знаешь? Ну так, говорит, поезжай со мной — послушаю я твою премудрость. — И забрал все книги Брюсовы, бумаги и того ста рика...

Уехал, и ничего неизвестно, что стало с этим стариком и книгами — и приказал забрать эти книги и бумаги, положить в коляску.

Взял старичка с собой и поехал. И где теперь эти книги, бумаги, где старичок — никто не знает, нет ни духу, ни слуху.

Записано в Москве 8 сентября 1924 г. Рассказывал старик-печник Егор Алексеевич, фа милию не знаю.

Брюс и волшебная наука Был этот Брюс умнейший человек, ученый: волшебную науку постиг лучше и некуда. Ну, и прочее. Какая видимость на земле, какая на небе — это мог определить, что к чему принадлежит. Ну, тут и так, и этак толковать можно, у каждого свой ум.

А вот как он свою волшебную науку показал, так это на удивление: живую женщину сделал из цветов: ходила, работала, прислугой у него была, только говорить не могла.

А Брюсова жена приревновала к нему эту прислугу.

— Ты, говорит, с нею живешь.

А Брюс смеется:

— Эх, говорит, Дурында Ивановна, ничего не понимаешь.

Ну, та все свое, давай его грызть, давай пилить каждый день:

— Не без того, говорит, ты с ней живешь.

Вот раз при гостях и начни она его срамить.

— Бесстыжие, говорит, глаза: от законной жены откачнулся, с прислугой связался.

Взяла тут досада Брюса.

— Эх, говорит, дуреха, да и мозги твои дурацкие. Посмотри-ка, какая это при слуга! — Взял, да и вынул железный стержень у прислуги из головы. Она тут вся цветами и рассыпалась. Жена, гости: ах-ах! А жена говорит:

— А я думала, она из тела сделана.

Ну — баба, какое у нее понятие о такой науке?

А только нашлись такие шпионы поганые, — может, из гостей и были, — до несли царю про это Брюсово рукомесло, про цветочную женщину. А царь не любил Брюса и не любил вот за что: Брюс сделал над ним волшебную насмешку. Он хотел шутку подшутить, а вышла насмешка. А какая это была насмешка — точно расска зать не смогу. То ли он царя в дураках оставил, или еще что... не знаю... А какой был царь — тоже сказать не сумею, только не Петр Великий.

Ну, значит, эти мазурики-шпионы донесли царю. А царь говорит:

— Этот проклятый Брюс — бельмо у меня на глазу. Пойдите, говорит, хоть обма ном поймайте его и приведите под конвоем.

Хм... «поймайте»... Не таковский Брюс был, чтобы попасть в клетку: царь только сказал, а он уже знал, что ловить его собрались. Царь думал обманом взять его, а Брюс сам всех обманул.

Ну, полиция и направилась прямо к Брюсу в дом. А жил Брюс на Басманной — дом и теперь цел. И в доме этом в стену вделана гробовая доска — крышка от гроба, и на ней крест, а повыше доски надпись сделана, только не нашими буквами, а какие это буквы — никто не знает и прочитать никто не может. Собрались профессора, по смотрели и отвернули нос: не вкусна говядина, не по зубам. Ну, прочесть не сумели, давай Брюса ругать: накрутил, нацарапал, сам чорт не поймет! И немцы, и англичане приезжали разбирать надпись, и французы... Ничего у них не выходит.

— Нет, говорят, не нам читать это надписание.

Ну и приказание было закрасить эту надпись и гробовую доску. И сколько раз закрашивали, а никак закрасить не могут: нынче закрасят, а назавтра доска и надпись опять выступают. Вот она какая тут волшебная наука!

Ну, хорошо... Вот, значит, полиция пришла в Брюсов дом. Пристав и спрашива ет жену:

— Где Брюс?

Она говорит:

— Из Москвы уехавши. К вечеру вернется.

А это Брюс научил ее так говорить. Вот пристав и пошел ловить Брюса по заста вам. Ну, разослал на пять застав. Смотрит — сам Брюс едет. Тут пристав подкрался, ухватил Брюса.

— А-а, говорит, попался, милачок!

А Брюс ничего: попался и попался, и не вырывается, стоит смирно. Только смот рит пристав — волокут еще одного Брюса. Он и рот разинул.

— Что же это такое? — говорит. — Откуда взялось два Брюса? А тут и третьего притащили. Да так на пяти заставах пять Брюсов и наловили. И все как один, точка в точку, и обличьем, и одеждой, и голосом. Пристав и глаза вылупил, и понять ничего не может — как ошалелый стоит.

— Кто же, спрашивает, из вас настоящий Брюс?

А Брюсы смеются:

— Да мы, говорят, все настоящие, все сами по себе.

Вот тут и разгадывай — где настоящий. Ну, что тут делать приставу? И ничего придумать не может. Ведет к царю всех Брюсов: пусть, мол, сам ищет настоящего. Вот приводит:

— Так и так, эмператорское величество, говорит, наловил я, говорит, на заставах пять Брюсов, а какой из них настоящий Брюс — не мог дознаться.

Посмотрел царь на этих Брюсов, и зло его взяло большое:

— Ну и стерва же, говорит, этот Брюс, ишь, на какие штуки ударился! Ну как, говорит, отыщешь тут настоящего Брюса, ежели все они один в один? Только, гово рит, одно и остается: взять, да и перестрелять всех из поганого ружья. Да и то вряд ли настоящего убьешь: уйдет, говорит, проклятый, козявкой обернется и уйдет, а безвин ные люди смерть примут... А я, говорит, не хочу грех на душу брать.

Думал, думал:

— Гоните, говорит, всех вон — добра нечего ждать от них!

Ну, кинулись к Брюсам — кого в шею, кого по затылку.

Побежали пятеро, а стало четверо, и ведь совсем они не Брюсы, а царские ге нералы. А это Брюс нарочито обернул их Брюсами, чтобы царю досадить. Ну, стало четверо генералов, а настоящий-то Брюс пропал.

Еще больше взяло зло царя.

— Я, говорит, так и знал, что тут подлость. Ишь, говорит, что выкинул!

А генералы вернулись и жалуются:

— Когда же, говорят, эмператорское величество, посадишь проклятого Брюса на цепь?

А царю и без них тошно. Как закричит:

— Вон из моего дворца! Генералы и помчалилсь.

А Брюса пристав все же накрыл: сидит в пивной и пивцо попивает.

— А-а, — говорит пристав, — вот где настоящий Брюс!

А Брюс ему говорит:

— Ты вот что: отстань, а не то оберну тебя петухом — будешь на улице лошади ный навоз разгребать.

Пристав как дунет от него — испугался: свяжись, мол, с чортом и кукарекай це лый век!

Вот он какой мастер был по волшебству! И все ведь наукой постигал. Ну, это что хитро, то хитро, а все же не настоящее. А настоящее вот какое у него было дело: из ста рых людей молодых делал. И никаким отваром не поил, а поступал великатно: увидит старика, сейчас перережет ему горло и давай его кромсать — всего на куски изрежет.

После того польет одним составом — тело срастется, польет другим — и станет из ста рика молодой. Вот это наука, всем наукам наука!

Ну, только же она и погубила Брюса. Правду сказать, тут наука не виновата, а лакей Брюсов виноват — такая гадина был человек. Вот кому бы пулю из поганого ружья в затылок закатить — в самый бы раз!

Тоже и Брюса оправдать нельзя. Нашел, кому довериться в таком важном деле — лакею! А может, тут такая судьба Брюса была — пропасть ему от лакейской руки. Это, пожалуй, вернее будет...

А уж стар был Брюс — восемьдесят годов было. И говорит лакею:

— Изруби меня на куски. Сперва, говорит, вот из этого пузырька полей, потом вот из этого, и стану, говорит, я юноша прекрасный.

Вот лакей изрубил его на куски. Из одного пузырька полил — срослось тело, а из другого не стал поливать. Побежал к царю... ну, может, не к самому царю, а к генера лу, который при царе находился.

— Вот каким, мол, средствием я сделал конец Брюсу. Ну, отпустили ему сколько то денег. А Брюса поскорее тайком похоронили — боялись, чтобы не ожил.

А книги Брюсовы приказал царь разыскивать и жечь. И которые нашли — со жгли... Только еще штук с десяток утаили... ну те, которые разыскивали: пристава, по лиция. А самые главные книги под Сухаревой башней в сундуке железном спрятаны.

В башне этой у него мастерская была. А из башни ход был проделан в подземелье. Тут вот, в этом подземельи у него главная мастерская была, там он и делал разные секрет ные составы. Да нетто в одном месте у него такое подземелье было? Он всю Москву избуровил, ходы проделал, как крот. А книги те и посейчас лежат там.

Записано мною в Москве 15 ноября (н. ст.) 1925 г. от крестьянина, ломового извозчика Ивана Антоновича Калины из Волоколамского уезда.

Места и люди Проклятый дом Дом этот — проклятый, нечистое место. В нем черти водятся... Ну, как водят ся? Не распложаются же, как цыплята из-под курицы, а беснуются. Соберутся, один на гармонике жарит, другой — в тулумбас... бум... бум... Прочие-то хвосты задерут и пошли отхватывать... Народ так сказывает, а верно ли — не знаю. Будто с двенадцати часов ночи начинается. И такого трепака разделывают! Уж они на это мастера... На хо рошее-то их не толкнешь, а вот плясать да матерно ругаться — это самое разлюбезное ихнее дело. Очень на то горазды...

И будто в этом доме мать с сыном в блуде жила. Сын взял да и зарезал мать, а после того сам удавился. И вот с этого времени черти и облюбовали этот дом. Пош ло по ночам беспокойство. Люди и не хотят в нем жить. Толкуют вот так в народе. А может, это и не так. Какой наш народ? Как примется плести... Особенно бабы, сороки эти. Они тебе настрекочут, только слушай. И откуда что берется! Сорочья порода.

Только бы языки чесать...

Ну и не живет никто в этом дому. Да и какая неволя? Деньги заплати, да и не спи по ночам, чертовскую музыку слушай. Да сгори он! Черти балы устраивают, а я деньги плати? Дураков нет, это оставьте. Ну, да ведь и то сказать: только разговор такой идет, а правда ли, нет ли — кто знает?!

Записано мною в Москве от ломового извозчика, старика Кадушкина. Настоящая фа милия его — Ларин, а прозвище Кадушкин он получил за то, что в конце восьмидесятых годов занимался доставкой воды в Дорогомилове, где в то время водопровода не было, причем воду он возил не в бочке, а в огромной кадке, укрепленной на дрогах. Человек он был (умер в 1924 г., 79 лет) во многом оригинальный и интересный рассказчик. За чаем в харчевне он просиживал, когда не было работы, часа три и, угрюмо насупив густые брови, выдувал пять шесть чайников чаю, т. е. 30—35 стаканов, и уже после такой порции принимался за щи.

После щей, выпив объемистую кружку холодной воды, отправлялся на биржу.

Он много нюхал табаку, в который подмешивал для крепости золу. Нос у него был короткий, но очень толстый, и он, собираясь нюхать, стучал по нему двумя пальцами, приговаривал:

— Ну-ка, Господи благослови... понюхать табачку на доброе здоровьеце!

Набив табачком обе ноздри, он принимался громко кряхтеть, а потом чихать. Чихал он оглушительно и долго, задрав голову кверху и держа в руке красный грязный платок.

Это и кряхтенье, и чиханье выводило из себя жену харчевника, женщину очень нервную и раздражительную. Она принималась выталкивать Кадушкина из харчевни, а тот, упира ясь, продолжал чихать по-прежнему. И не раз он доводил ее до слез, до истерики. Она ненави дела его всей душой, один вид его приводил ее в содрогание. Получив известие о его смерти, она вздохнула с облегчением и, перекрестясь, произнесла с чувством глубокой благодарности:

— Слава Тебе, Господи, слава Тебе! — и потом говорила каждому из постоянных посе тителей харчевни: — Слыхали хорошую новость? Кадушкин подох! Убрался-таки наконец.

Да уж и пора: черти давно в аду с фонарями искали его. Окачурился, старый мерин.

Рассказывали, что за несколько дней до смерти Кадушкин пожелал исповедаться и во время исповеди сделал выговор священнику за то, что тот исповедовал его «не по прави лам».

— Нетто это исповедь? — говорил он с пренебрежением. — Ты должен сперва изругать меня самыми подлыми, самыми паскудными словами, а потом уже спрашивать о грехах.

Тебе деньги платят, а не щепки.

Нюхать табак он перестал только за три часа до смерти.

— Не могу, — проговорил он, выпуская из коснею щей руки тавлинку. — Видно, Ка душкину каюк... нанюхался...

Ты об этом доме меня спроси, я тебе все расскажу и разъясню, как и с чего это дело началось и чем кончилось.

А это, будто в нем черти пляшут, балы устраивают — ты этому не верь, это толь ко белой кобылы сон и больше ничего. Все это пустое. А что действительно в доме ночью и стуковень, и громовень идет — так это верно.

Ты вот слушай, я тебе всю историю расскажу, кто этот дом построил, кто жил в нем и как на него нашло проклятье. Все это не зря, а дело серьезное.

Построен он давно, сто лет с лишком будет. Это сейчас же после того, как Напо леон из Москвы ушел. А строил князь Оболенский. Тогда вся Москва обгорелая была.

Нарошно поджигали, чтобы французов выкурить. Всю Москву огню предали. Ну, и допекли Наполеона, он и убежал.

Так вот князь Оболенский и построил на Арбате дом. И раньше его же дом был на этом месте, да он сжег его. Ну, а жил он в новом доме или не жил — не знаю. Одно знаю, что князь Хилков снимал в аренду этот дом, квартировал в нем, и в нем же свою кончину нашел. А князь этот был не простой, ученый человек. Раньше он за границей жил и учился. Все экзамены хорошо сдал, да мало ему этого было. У него, видишь ли, такая зацепка была в голове: хотел вторым Брюсом сделаться. Вот, видишь, какой он рейс взял. Вот какой полет захотел сделать человек!

И была у него старинная книга — Брюсово сочинение. Большие деньги он отдал за него, тысячу или полторы. Ну, понятно, человек хотел наукой навеки прославиться, вот и не пожалел на книги деньги. А все же напрасно он так возмечтал — не сделался бы вторым Брюсом. Может, чем другим и прославился бы, только до Брюса не дошел бы. Это оставьте ваше попечение. И раньше многие добивались попасть в Брюсы, и теперь сколько профессоров и докторов добиваются, да не выходит ихняя затея. Вот и Хилков тоже возмечтал и принялся по Брюсовой книге учиться.

А жил скромно: пиров, балов не задавал и в карты не играл, не позволял себе этой мошеннической операции, ведь тут только шулерам да жуликам везет, а чест ный человек всегда в проигрыше. Самое мошенническое занятие, и тот, кто его выду мал, обязательно был аферист на все руки, жулябия первого сорта.

Ну, а Хилков держал себя в стороне от этих картежников, да и голова у него была не тем забита. Жил потихонечку и прислуги немного держал: лакея да повара. А вот эта прислуга и погубила его. Повар-то, правда, не при чем — лакей постарался, он отправил князя на тот свет горшки обжигать.

И подлая же тварь был этот лакей! Забрал он в свою дурацкую башку такую вещь:

волшебником захотел сделаться. Ну скажи, пожалуйста, ему ли об этом помышлять?

Лакейское ли дело заниматься волшебством? Ведь при месте был человек, и жрал вво лю, и жалование хорошее шло, и всегда одет чисто, обут, и работа легкая. Какого еще чорта не хватало?!

Так мало этого — захотел еще в волшебники попасть! Разумеется от сытого жи тья: закопался у подлеца жир. Понятно, от барина перешло к нему это. Может, барин когда и показывал ему эту книгу Брюсову, может, хвастал, что вот, мол, через эту кни гу того-то и того-то можно добиться.

Вот лакей и замыслил украсть у князя книгу. Думал — раскроет ее и сразу вол шебством просветится. Хорошо заприметил, какая из себя есть эта книга, и как раз князь пошел на прогулку, он ее и попер. Ну, царапнул он ее великолепно, а не знает, что с ней делать. Раскрыл — и глаза вылупил, ничего не понимает, ни одного слова.

Видит — не про него писана эта грамота. Бился-бился, ничего не выходит.

А тут, как на грех, барин скоро с прогулки вернулся. Что тут делать? Испугался, закрутился, заметался, как бес от ладана, и не знает, как с книгой быть. Метался-ме тался, помчался на кухню да и сунул книгу под плиту. А повар свое дело делает, ему невдомек.

И вот слышит лакей — подает барин звонки, зовет его. Ну, летит. А князь сам не свой: хватился книги, а книги нету.

— Где, спрашивает, книга?

Ну, что сказать на это лакею?

— Не могу, говорит, знать, ваше сиятельство. Может, куда завалилась?

— Поищи, — говорит князь.

Вот лакей и принялся искать. Сюда заглянул, туда заглянул — нет нигде. Дурака такого валяет, морочит князя. Тут и князь стал помогать ему. Вдвоем принялись они передвигать столы, диваны, шкафы — на весь дом возню подняли. Ну, понятно, не нашли книги, давно уже истлела, дымом пошла.

А князь весь потемнел. Стоял, думал, думал... Выгнал лакея. Вышел лакей, стоит под дверью, думает, вот-вот барин позовет. Только не зовет его барин. Вот он набрался храбрости, заглянул в кабинет, смотрит — висит в петле: гвоздь в стену вколотил и на шнурке повесился...

Тут лакей и заорал, гвалту наделал на целый дом. Сбежался народ, пришла по лиция... Принялся пристав за лакея, за повара. А лакей говорит:

— Ничего не могу знать, ваше благородие. Все книги читал, а какая причина — не знаю.

Ну, понятно, погубил, чортова сволочь, человека, да и «не знаю». А повар и на самом деле ничего не знает. Он на отлете, его дело — кухня.

А как тут правды добьешься, да и кому надо? Повесился и повесился. Значит, смерть такая пришла.

Ну, похоронили князя. После сродственники приехали, забрали имущество, ос вободили дом. Только недолго стоял этот дом порожняком: снял его один господин семейный. Снял и переехал. Вот живет сутки, живет другие, а на третьи — бежать.

— Пускай, говорит, чорт в этом дому живет, а не я, православный христианин.

— Что такое? — спрашивают.

— Да в нем, говорит, жить нет никакой моготы. Как полночь, так тут и пошла по всему дому возня: и столы, и шкафы, и диваны передвигают, и кровати, и кушетки, и стульями гремят. Такой стуковень поднимут — волосы дыбом становятся. А засве тишь огонь — нет никого и все в порядке, все на своем месте. Потушишь огонь — опять пошла возня.

Не поверили ему, думали — колокола льет. Нет, однако, и другие квартиранты больше трех суток не выживали, такое беспокойство. Вот и не стал никто в нем жить.

Да будь он проклят, чтобы за свои деньги житья не иметь! А от какой причины эта возня — никто объяснить не мог. Потом-то уж лакеишка этот разъяснил.

А ему плохо пришлось, так плохо, что хуже и некуда: совсем спился, не за грош пропал. Не прошло ему злодейство его. Затосковал, стал пить. И на местах служил, не без дела был, а вот замучила тоска, он и принялся пить. Ну, как запил, его в шею:

кому нужен пьяный лакей? А тут он давай пить и пить. Пропился догола. Оборвался, обтрепался, в опорках — хитрованец настоящий. Все шлялся по кабакам, стрелял. Вот тут он и делал разъяснение насчет этого шума, возни этой.

— Это, говорит, покойный барин, князь Хилков, Брюсову книгу ищет. Это он воз ню поднимает. — А сам плачет. — Я, говорит, всему причина, я погубил барина через свою собственную дурость.

И рассказал, как он жил у князя Хилкова, как задумал сделаться волшебником, как книгу Брюсову украл и сжег и как через это князь повесился.

— Тут, говорит, во всем виновата моя глупость, несоображение. Князь хотел на Брюса экзамен сдать, так он ведь для этого учился, науку проходил. А я, говорит, без всякого учения хотел постичь волшебство. Вот, говорит, в чем моя ошибка была! — И все плачет...

Ну, подносили, кто рюмку, кто шкалик... Тоже ведь жаль человека, да уж и стар был, седой весь... Так он и околачивался по кабакам. Что это за житье? Хуже собачь его! И подумаешь, ему ли не житье было? Все готовое, жалованье хорошее... Живи себе, не тужи. А вот по глупости сунулся не в свое дело и человека погубил, и сам на мучение пошел... дошатался, на улице и помер. Кто же виноват, как не сам?

Записано от картузника [1] Семена Кондаршева, лет пятидесяти.

Говорят, будто целая семья, семь душ, повесилась в этом доме. Будто жил один человек с женой и пятеро детей было. И вот этот человек фальшивые деньга делал, а дети и проболтались — все малютки были. Полиция и дозналась. Пришла арестовы вать. Двери заперты извнутри. Сколько ни стучались — не отворяют. Взломали дверь Смотрят — висят муж, жена и пятеро детей. Будто в газетах писали об этом.

Рассказывал в харчевне неизвестный мне рабочий.

Про этот дом рассказывают на разные лады, вот будто по ночам кто-то ходит по комнатам, стонет. Говорят, муж жену зарезал, а сам застрелился. А за что — не знаю.

И вот после этого никто не хочет жить в этом доме.

Рассказывал укладчик дров на дровяном складе, Андрей Яковлев.

Слышал еще до войны, будто привидение по ночам ходило в дому. Все в бе лом, а мужчина или женщина — разобрать нельзя. И был приказ, чтобы полиция подкараулила. Вот стали караулить. Смотрят — идет. Тут давай палить в него из ре вольверов. Зажгли огонь. Никого нет, а пули на полу лежат. Ну, может, было что дру гое, а на привидение повернули. Да мне это ни к чему. Люди говорят — слушаешь, не заткнешь уши.

Рассказывал водопроводчик С. Менков.

Давно знаю этот домина, лет тридцать — все пустует, все порожняком стоит.

Никто жить в нем не хочет от беспокойства... Покою нет.

Слышал — такое тут дело: будто, как полночь — музыка и заиграет похоронный марш... настоящая взаправдашняя музыка. Ну, играет вовсю... А как дадут свет — нет никого, ни единой души... Погас свет — опять началась музыка... Ну вот, это беспо койство и есть, а прочее все спокойно, никакого скандалу нету. Конечно, какой сон при музыка? Ну вот, по такой оказии и нет квартирантов. Да и кто пойдет в квартиру такую с музыкой? На беса она сдалась?

А музыка эта вот откуда — тут происшествие. Кровь человеческая тут пролилась.

Один граф ли, князь ли смерти себя предал. Из полковников был, и жил в этом доме.

А жена у него — красавица на всю Москву. Вот через нее и пошло: с офицером дра гунским сбежала. А полковнику от этого срамота. День, другой сумрачный ходит, все молчит... После того созвал офицеров, пир устроил. Вот и сидят эти господа, пьют, едят, и музыка тут играет... Ну, одним словом, бал. А на дворе ночь. Вот полковник говорит:

— Вы на часы смотрите. Как будет двенадцать часов, скажете мне.

Ну, они не знают, к чему это, а все же давай смотреть на часы. Ну, хорошо...

Вот смотрят на стрелку. И вот стрелка как раз на двенадцати остановилась... Они и говорят:

— Ровно двенадцать, минута в минуту. Тут он шинпанского стакан выпил.

— Я, говорит, через срамоту пропадаю, жена осрамила меня кругом. Я через эту срамоту и глаза никуда показать не могу. — И после этого приказывает солдатам-му зыкантам: — Музыка, играй похоронный марш!

И как музыка заиграла, он и бабахнул себе в висок. И тут ему конец. Ну, сам себя убил — его дело. Чего уж тут? Конечно, нехорошо, грешно...

Он вот виноватит жену: срамоту напустила на него. Да ведь как тут по совести рассудить? Ну, убежала, не она первая, не она последняя. Мало ли таких канареек? — сколько угодно. И что же — все в висок себе стрелять за такую пустяковину? Конечно, ему срамота: полковник, а жена беглянка. Ну, не стерпел и сгинул человек через эту канарейку самую. Только нехорошо и грех большой...

Ну так вот, с той поры в этом дому музыка играет. Ну, какой квартирант станет жить? Жуть возьмет такая и скажешь: «И даром не надо мне этого дома».

И давно толкуют про это самое. Ну, которые и говорят — «неправда». Ну, ежели неправда, с чего же никто не нанимает его? Квартиранта и арканом в него не затянешь.

Стало быть, правды-то есть сколько-нибудь. Вот и хозяин, сказывают, давно откачнул ся от него. Продавал все... Расхваливал — хороший домик. Только, видно, дураков еще не нашлось, чтобы этакие дома покупать. Вот он и стоит без квартирантов, с одной этой музыкой.

Записано от старика нищего, Алексея Голубева, крестьянина Тверской губернии. В Москве он живет, по его словам, лет сорок. В молодости работал на земляных работах, был копачом, был носильщиком, носил кирпичи на постройку. Живал в дворниках, но ужиться не мог из-за пьянства. Пить начал смолоду, не переставал и в старости. Пьянство и довело его до нищеты. Познакомился с ним в 1921 г., в харчевне, встречался с ним несколько раз, потом потерял из вида.

Этот дом, бывший особняк, стоит на Арбате под номером 14 и представляет со бой большое старинное одноэтажное каменное здание с подвальным помещением и доволь но обширным двором, в глубине которого видно одноэтажное строение, вероятно, когда-то служившее кухней и людской. Обращает на себя внимание фасад главного дома с огромным шестиколонным балконом и десятью высокими окнами. Парадный подъезд очень неза тейлив: это обыкновенное крыльцо из тесаного камня со ступеньками с трех сторон. Над ним покоится на двух железных столбиках тоже незатейливый зонтик. Ворота железные и, кажется, не очень давнего происхождения. Со двора, недалеко от ворот, имеется другой подъезд — высокое открытое каменное крылечко, украшенное одним стоящим бронзовым львом. Говорят, был и другой, но он куда-то исчез.

Произвести более или менее детальный осмотр дома со двора и познакомиться с рас положением его комнат мне не представилось возможности. Точно так же не удалось уста новить, кем и когда он был построен.

Среди старожилов Арбата он известен, помимо названия «проклятого», еще как дом князя Оболенского. Одна из записанных мною легенд строителем его называет также князя Оболенского, а время постройки относит приблизительно к 1813 г. — сейчас же после того, как Наполеон из Москвы ушел. Одна из моих знакомых, живущая более двадцати лет на Арбате, говорит, что владельцем дома называли князя Хилкова...

Мое знакомство с домом началось с июня 1919 г., когда я по май 1921 г. торговал кни гами на его подъезде. В 1919 г. он был необитаем, затем в нем поместилась Государствен ная закройная, мастерская, на которую однажды летом бандиты сделали налет: связали сторожа, забрали несколько сот катушек швейных ниток и благополучно скрылись. Вскоре мастерская была переведена в другое место. Около этого времени во дворе вспыхнул пожар:

загорелся небольшой сарай, который быстро и сгорел до тла.

Затем в доме находился главный склад спичек — «Главспичка», после него — какая то канцелярия, потом — контора винной торговли «Винторг», которая находится в нем сейчас.

О том, что дом носит название «проклятого», я узнал от некоторых из моих поку пателей. Мои расспросы относительно происхождения этого названия дали такие резуль таты: о том, что он пользуется худой славой, известно многим, но очень немногие из них знакомы с обстоятельствами, при наличности которых создалась такая печальная извест ность. Те же, кто был осведомлен об этих обстоятельствах, не могли, за малым исключе нием, изложить их в более или менее законченной форме рассказа, легенды, а передавали их в виде скомканных отрывков, снабжая выражениями «говорят», «будто», «правда ли, нет ли», что говорит о не вполне доверчивом отношении их к описываемым событиям. Со свои ми расспросами я обращался к рабочим, ремесленникам, уличным и базарным торговцам, а также к некоторым из интеллигентных людей, главным образом, к тем, которые сравни тельно давно живут на Арбате. В последнем случае я узнал немногое. Оказалось, что многие из них даже и не подозревали о существовании «проклятого» дома на Арбате, и только в одном случае жена профессора рассказала, что в начале девяностых годов распространился слух о привидениях и ночных плясках духов в этом доме. Затем полицейское расследование выяснило, что в подвальном помещении дома собирались воры, жулики и устраивали свои оргии. По изгнании этих непрошенных квартирантов прекратились в доме ночные пляски духов, но название «проклятого дома» утвердилось за ним на том основании, что в нем ког да-то произошло выдающаяся по своей обстановке кровавая драма. Произошла ли эта драма в действительности — рассказчица не знает.... [2] Красная площадь Иван Грозный и Малюта Скуратов Сапожника Василия Парфеныча Алексеева, старика лет шестидесяти или немного старше, я знал очень мало, да и то со слов других. Встречал я его в трактире довольно часто, но всегда в компании наших общих знакомых, и мне все как-то не удавалось побеседовать с ним вдвоем. Возможно, что это в конце концов удалось бы, если бы не помешал, как я думаю, один случай.

Собирая в Москве по таким модным местам, как трактиры и харчевни, произведения устного народного творчества, я, в силу необходимости, избегаю делать дословные записи их, так как в противном случае вокруг меня создалась бы атмосфера подозрительности и недоверия и меня стали бы сторониться, как зачумленного. Но иногда, хотя и очень редко, приходится делать исключения для малоизвестных и представляющих большой интерес в историческом или художественном отношении песен, предварительно объясняя, для каких целей записывается та или иная песня. В большинстве случаев эти объяснения сводятся к тому, что «за песню заплатят деньги».

Одну из таких песен, в свое время запретную, а теперь, можно сказать, забытую (о ходынской катастрофе, происшедшей 18 мая 1896 г. в дни празднования коронации Николая II-го [1]) я записал в присутствии Василия Парфеныча и других трактирных знакомых.

Последние, удовлетворенные моим объяснением, не придали этому обстоятельству особого значения, но Василий Парфеныч, по-видимому, взглянул на дело иначе, потому что после он все допытывался у моих знакомых, на что понадобилась мне именно «Ходынка», а не какая либо другая песня и что я, «собственно, за человек такой».

В трактирах я известен как «книжник», т. е. торговец книгами, так как действи тельно, в течение пяти лет продавал на улицах Москвы книги, но кое-кто знает меня еще за «бывшего учителя» и потому только, что я за короткое сравнительно время научил гра моте сына одного из трактирщиков, умного и очень способного мальчика.

Мне думается, что этих данных в связи с таким подозрительным занятием, как за писывание запретных песен для каких-то таинственных целей было достаточно, чтобы поселить в душе Василия Парфеныча чувство недоверия и неприязни ко мне, по крайней мере, я заметил, что именно после этой записи он стал намеренно избегать совместного со мной чаепития.

Но, может быть, это и не так, а просто не понравился я ему и невзлюбил он меня. И я очень сожалею об этом, так как в лице его потерял хорошего рассказчика, о чем сужу по легенде об Иване Грозном, рассказанной им в кругу наших общих знакомых за чаем.

Биографические сведения о нем, которые я добыл от его знакомых, скудны и неинте ресны. Родом он, по словам одних, из коломенских мещан, другие называют его ярославцем;

в Москве живет он давно. В молодости, как большинство сапожников, работал у хозяина, по том попробовал было сам сделаться, хозяином — открыл маленькую мастерскую, женился.

С мастерской дело пошло плохо, и он прогорел;

в семейной жизни ему тоже не повезло — жена прожила с ним год и ушла к своему прежнему любовнику. Так он и остался одиноким до самой старости и живет полегоньку — немного работает, немного выпивает.

Иван Грозный родился в грозовую ночь. Вот поэтому-то и прозвали его «Гроз ный», а не потому только, что он людей мучил и казнил. Это уж после, как он стал царем, пошло на прибавку. А главное тут — грозовая ночь.

А что казнил он много народу, так это действительно правда. Разговаривать зря не любил: чуть что не по его — голова с плеч долой. А заправилой главным у него был Малюта Скуратович.

— Ну-ка, говорит, Малюта Скуратович, наведи порядок. А Малюта мастер был на это: кого удавит, кого на кол посадит, кого живьем сварит.

А тогда бояре были и пуще всего боялись веревки: не любили, чтобы в петле ви сеть. И просили они Ивана Грозного отменить веревку.

— Отмени, говорят, эту казнь. Пусть, говорят, лучше будет пролитие крови: хоть, говорят, на мелкие куски изруби, только бы не петля, потому что это самая подлая смерть.

А он им говорит:

— Для подлецов и казнь подлая. Кто что, говорит, заслужил, тот то и получай.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.