WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«ГЛЕБ АЛЕКСЕЕВ ПОДЗЕМНАЯ МОСКВА роман ImWerdenVerlag Mnchen 2005 Глеб Алексеев Подземная Москва Роман Глеба Алексеева «Подземная Москва» издавался один-единственный раз — в 1925 году. Эта книга ...»

-- [ Страница 2 ] --

На троне же, «любо — художества златокованны, изваяно хитростью дыхание, доб рогласная и сладкая песня возглашаху. С ними же и златые древеса, на них же птицы златокованны сидяху, яко на ветвях топольных, сиречь древесных, или певгов остро верхих, хитростью издающие песни медовные».

Сейчас, когда золото только разменный знак и люди, по крайней мере у нас в России, понемногу уже отвыкают от дурной привычки украшать свои лбы и уши его желтым блеском, мы даже представить себе не можем расточительного блеска мос ковских царей. И не было средства, будь то обман, вероломство, грабеж, убийство, какого не употреблял бы Грозный, приумножая свои сокровища...

В 1571 году, в страшный ураган, татарский хан Девлет-Гирей поджег Москву, и в огне погибли десятки тысяч людей — бояре, дьяки, купцы, попы искали спасения в реке и московских прудах, с мешками богатств своих залезая по шею в воду. Тот, кто уцелел от огня — утонул в воде, и на целый год Москва-река была запружена трупами.

Грозный бежал со своими сокровищами в Вологду, но едва кончился пожар — вернул ся на «правеж». Казнил всех, кто спасся, а имущество конфисковал.

Он брал деньги у посадов и городов взаймы без отдачи. Он напускал татар на города, а те, разграбив, отсылали ограбленные (из шестисот посадов и церквей при налете на Дерпт) богатства «своему родственнику». Он напускал на области бояр, что бы те, правя, вволю насосались народной крови, выколачивая из своих подданных богатства взятками, неправым судом, поборами, а потом предавал бояр казни, ограб ленное ими добро отбирая в свою пользу. Казалось, будто целые дни он только и ду мал о том, как отобрать, ограбить, отнять, заточить, убить, измучить...

Так, городу Перми приказал доставить кедрового дерева, которое в Перми не произрастает, а когда по этой причине кедрового дерева не доставили — велел взыс кать с нерадивых к воле государя пермяков двенадцать тысяч рублей.

Так, городу Москве, сорвав с шута колпак, приказал наполнить оный колпак бло хами для лекарства. А когда сказали ему, что буде и удастся собрать по Москве столь ужасающее количество блох, то в колпаке удержать их не можно, ибо они «распрыга ются», — повелел наложить на город Москву контрибуцию в семь тысяч рублей.

Поехал однажды на охоту и не убил ни одного зайца. Значит, всех зайцев вытра вили бояре — наложил контрибуцию в тридцать тысяч рублей.

Но подлее всего разыграл он комедию с отречением от престола. Сняв с себя бар мы Мономаха, посадил на золотой свой трон сына казанского царька Симеона, а сам сел на ступеньках: «Я — не царь больше, смиренный Ивашка — рабишко твой». Но заодно уже переложил на нового царя все долги и обязательства, а грамоты и приви легии, выданные им, «рабишкой Иваном», объявил недействительными. Государству грозил крах. Бояре, духовенство, купечество умоляли царя вернуться на престол. Он милостиво вернулся, но поставил условием, чтобы все хоть сколько-нибудь состоя тельные в государстве люди поднесли ему неисчислимые дары и подношения... А гра моты и льготы все-таки были написаны заново, и Грозный получил за них большие деньги...

Все эти богатства Грозный должен был прятать. Куда же? Мамочкин говорил мо нотонным, размеренным голосом, словно в большой жбан цедил воду. Дротов крутил одну за другой папиросы, думая о том, что — вот прошлое! Вот прошлое его, его пред ков!.. Сколько же лет нужно, чтобы наследственную тяжесть этого коварства, лжи, крови, тяжкой власти золота смыть, забыть, уничтожить!.. В пещере было душно, в упругой темноте, как в пустом и темном храме, липкая, мертвая до шорохов, простер лась тишина. — Так где же теперь все эти богатства? — спросил Дротов.

Глава двадцать четвертая ТАЙНИКИ ГОСУДАРСТВА МОСКОВСКОГО — Где же искать эти неоценимые, страшные сокровища? — воодушевляясь, про должал Мамочкин. — Есть исторические тайны, над которыми ученые тщетно ломают головы целыми веками. Вот одна из таких тайн — богатства царя Ивана Четвертого, богатства, в которые можно уложить трех Фордов, Рокфеллера и с десяток Ротшильдов!

Где они? Куда они могли деться? Все, что осталось после смерти Грозного, было пере писано и дошло до наших дней... Так куда же могло деваться золото из Пскова, Дерпта, Казани, Новгорода, Торжка, из сотен русских городов и посадов, на которые ходил вой ною царь Иван, из тысячей монастырей и церквей, которые он разорил?..

Многое таит в себе подземный Московский Кремль! Если не мы с вами, — по на шим следам придут люди в эти темные глухие пещеры и найдут его. Но, конечно, не только в одном Кремле они сокрыты. Личный приятель Грозного англичанин Горсей признавался: «Разделив добычу, Иван Грозный разместил свои сокровища и скарб частью в Москве, частью в безопасных и укрепленных монастырях».

— Но где же все-таки?

Мамочкин заговорил с той тревожной мечтательностью, с какой иногда очень молодые люди, влюбленные в первый раз, говорят о «предмете своей страсти»:

— Я думаю, прежде всего в селе Коломенском, знаменитом подмосковном име нии Ивана Грозного и месте его рождения. Еще отец Грозного, царь Василий Ива нович, построил там военно-обсервационную башню, остроумно подделав ее под церковь. Это — нынешняя Вознесенская церковь. Грозный углубил подвал церкви на девять аршин и заполнил его белым камнем до уровня почвы. Внутри бута он оставил камеру, в которую сложил часть своих сокровищ. Хитроумная выдумка эта вполне в духе Грозного. Вы знаете? — Мамочкин понизил голос до страстного шепота. — Я ведь копал там! От удара в церковный пол слышен характерный звук пустоты. В году кладоискатели пробовали даже буравить бут шурфом, но наткнулись ли они на камеру, осталось неизвестным. Кроме того, я думаю, что и стены этой башни-церкви кое-что скрывают в себе. Мы же знаем, какие тайники замурованы в стенах храмов:

в Мцхетском соборе в Грузии, в новгородской Софии, в московском Архангельском соборе...

Возможно также, что кое-что скрыто в Троице-Сергиевой лавре. Правда, там почти к поверхности подходит грунтовая вода, а это делает невозможным глубокие подземные тайники, но ведь историкам известны подземные ходы в этой нашей твер дыне против поляков, да и Горсей утверждал довольно определенно: «...испуганный налетом Девлет-Гирея на Москву, русский царь бежал в самый день вознесения с дву мя сыновьями, сокровищами и телохранителями к укрепленному монастырю Троицы в шестидесяти верстах от Москвы».

Из Троицкого монастыря царь бежал дальше, на Вологду, куда он, по свидетель ству того же Горсея, перевез значительную часть своих сокровищ и туда же выписал из Англии ученых ремесленников. Они построили ему «каменный дом для казны» и большие лодки и барки, чтобы в случае нужды он мог вести свои сокровища водою в Соловецкий монастырь, откуда лежал прямой путь в Англию.

Я думаю также: тайники Бело-озера, что верстах в пятнадцати севернее Ярос лавля, таят в себе немало сокровищ московских царей. Озеро это рекою Шексною, по болотам, соединяется с Волгой. Еще Герберштейн указывал на возможность тайников в Бело-озере, и уж, конечно, подозрительный, не веривший никому Иван Грозный не обошел этого глухого места своим вниманием.

И наконец — Московский подземный Кремль... Сюда, куда теперь и мы с вами про брались с помощью упорства и настойчивости, он прятал лучшее, что имел. Здесь и ниг де больше, по всем данным истории, логики и здравого смысла, им запрятана не только большая и лучшая часть богатства, но и «бесценное сокровище» — библиотека.

— Библиотека! — мечтательно повторил Мамочкин. — Вот я вижу ее словно жи вую и прекрасную, мои руки ощущают скользкое золото ее переплетов, тонкий пер гамент страниц пахнет столетиями еще нежнее, чем щеки надушенных красавиц, а черные буквы неведомых титульных листов блестят с лукавостью обворожительных глаз... Прототипом библиотеки царя Ивана послужила, конечно, первая по времени на Руси библиотека Ярослава Мудрого, скрытая в подземных тайниках Софии ки евской. Часть книг этой библиотеки, преимущественно светского содержания, была скуплена Грозным в 1554 году и вывезена в Москву;

он присоединил ее к книгам Со фии Палеолог. В чем же, однако, ценность этих Софьиных книг? Почему «мировым скрытым сокровищем» зовут историки этот таинственный клад? Да потому, что Со фия вывезла остатки книг своего отца Фомы Палеолога из Византии, растерзанной турками страны, а в Москву привезла их потому, что латинский церковный фанатизм угрожал погубить книги в Риме. К этому ценному приобретению Грозный, со всей свойственной ему жадностью, прибавлял книги всю свою жизнь. Он выпрашивал их, как, например, у датского короля Христиана, захватывал их, по праву завоевания, как северо-немецкие книги и ганзейские гравюры в Новгороде, Пскове, Дерпте, а чаще скупал их через своих послов за границей, не жалея никаких денег. Удивительно ли, что к нему попали не только уники Византии, но даже книги забытых ныне авторов Рима и Греции? Удивительно ли, что вот уже в течение четырех столетий библиотека царя Ивана навевает человечеству золотые, неразгаданные сны?..

Глава двадцать пятая ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА Товарищ Боб соскользнул вниз по веревке. Белый от волнения, он долго не мог говорить. Он пожимал плечами, недоумевая. Нервно раскуривал трубку, набивая ее в кармане одним движением большого пальца.

Он рассказал, что, выйдя один в коридор, он ощупью выполз в первую пещеру и в ней, на кладбище царя Ивана, так называл он склад фосфоресцирующих костяков, наткнулся на труп Сиволобчика, погибшего загадочною смертью. Сиволобчик лежал на черепах, вскинувшись навзничь, его лицо было сине, словно сожжено током вы сокого напряжения, ресницы и брови опалены, слизистая оболочка губ фиолетова и уже гноилась. Так иногда убивает молния. Он обыскал карманы Сиволобчика, в них оказалось: пакет махорки, сломанный перочинный ножичек, новенькая свистулька, должно быть для ребенка, тридцать копеек серебром и гаечный ключ. Товарищ Боб двинулся дальше, отыскивая Кухаренко. И тот лежал с теми же признаками насильс твенной смерти, и также гнойной фиолетовой лентой обтягивали губы желтый оскал его рта. На груди Кухаренко была приколота записка на немецком языке, которую товарищ Боб принес. Вот она:

«Вы сегодня счастливее нас. Но — до скорого свидания».

Итак, русская экспедиция не только открыта, но иностранцы вывели из ее строя уже двоих участников. И кто знает — быть может, теперь они уже заложили выходы из-под земли и тем обрекли на верную гибель остальных участников.

— Тогда, — рассказывал товарищ Боб, — я решил проверить выход.

Я потушил фонарь и на коленях пополз по коридору, время от времени оглажи вая в темноте стены, чтобы не сбиться. Я знал, что пока под руками будут муравленые камни, я на верном пути...

Но свет моего фонарика чуть-чуть не погубил меня. Едва я успел забраться в люк и притворить за собой покрытую патиной дверку — я услышал шаги по коридору, и голос возле самого моего уха сказал по-немецки:

— Значит, они где-то рядом, если с трупа снята записка... Вы поторопились, герр Шпеер, сыграть отбой... Я категорически предлагаю вам возобновить поиски...

В щели дверцы пробился рассеянный фиолетовый свет, я почувствовал боль на руке, как от ожога. От этого дьявольского ожога еще и теперь горят мои руки. На них полопалась кожа, как на лицах наших товарищей. Несомненно — они убиты этими лучами.

Иностранцы прошли к кладбищу царя Ивана, и, когда шум их голосов замолк, я решил еще раз открыть люк. В коридоре было темно, на самом конце его виднел ся фиолетовый круг выхода. Видимо, они обложили лучами коридор и во всеоружии ждали нас. Я залез в люк и приготовился ожидать с не меньшим терпением. Я набил трубку, закурил и даже с некоторым комфортом развалился в этом коттедже, величи ной с гроб для младенца. Так прошло полчаса. В коридоре было тихо. Немцы ожидали со всем упорством своей нации. И счастье ваше, что вы ничем не обнаружили своего присутствия в подземных ходах! Иначе вас неминуемо постигла бы участь Сиволоб чика и Кухаренко...

Я не успел оправиться от волнения, как по коридору опять прошли немцы.

Тот же голос сказал:

— Вы видите, герр Кранц, я был прав... Нам придется на сегодня прекратить по иски и попробовать их завтра.

— Вы плохой немец, дорогой Шпеер, — с досадой отвечал другой голос, — мы должны, наоборот, продолжить их с удвоенной энергией. Но мы переменим нашу по зицию. Если русские сегодня найдут библиотеку, они пройдут назад здесь. Мы подож дем их у выхода. Тогда мы сумеем поблагодарить их за столь неожиданную помощь.

Голос при этом рассмеялся злым смехом.

Они прошли. Я, не теряя времени, выбрался из своего убежища и ползком на правился к вам. Я думаю, что они не переходили через кладбище царя Ивана, иначе они обязательно заметили бы дыру и лом, который торчит в ней, словно верстовой столб. Я загнал его подальше в землю и спустился сюда... Не правда ли, я приношу ужасные сведения... Мы открыты. Иностранцы стерегут выходы смертельными луча ми, от которых уже погибли два наших товарища.

Глава двадцать шестая ЭКСПЕДИЦИЯ ПОДВИГАЕТСЯ ВПЕРЕД По совету Дротова решено было продвигаться бочком, по краю пещеры, по кото рому уже прошли было, но из боязни потерять фонарь вернулись обратно к веревке.

Товарищ Боб держал наготове револьверы в обеих руках. Идти было трудно, почва с каждым шагом становилась все более рыхлой и влажной, все сильнее слышался кло кочущий шум воды, будто где-то под ногами бился подземный поток.

— Вода, не иначе! — догадался Дротов.

Вода была рядом. Через двести шагов ноги уже стали вязнуть в хлипкой жиже.

При фонарях было видно: по правому боку пещеры протекал поток, берег болотист, но вода прозрачна, как голубоватый аквамарин, и очень чиста. Свет фонарей прони кал в воду до дна, в свете казалось, что она горит;

острое зрение Дротова уловило дви жение легких теней в прозрачной глубине, словно перепуганные стаи рыб метались от пронзительных проколов лучей.

— Рыба, не иначе! — снова догадался Дротов. — Но откуда, полено ей в рот, она сюда попала?

— Я думаю — это подземное течение Неглинки, — отвечал археолог, — вы же зна ете, что она где-то под Москвой уходит в землю. Под Кузнецким мостом и под Твер ской ее удалось вогнать в трубы и в деревянные желоба. Но местами она течет под землей свободно, и очень возможно, что рыба в ней водится и здесь, увлекаемая под землю течением... Точно так же Рейн и Дунай соединены подземной рекой. Нам, во всяком случае, нужно держаться подальше от берега. Но осторожно... Иначе мы опять ввалимся в какую-нибудь дыру!

Они повернули влево, археолог опускался на колени и словно вынюхивал тьму, подходившую близко, к самому лицу. Тогда шедшие сзади Дротов и товарищ Боб ос танавливались, ожидая чуть слышного:

— Вперед!

Своды пещеры были огромны. Она уходила вверх ноздреватым гигантским по током, свет не достигал его поверхности, теряясь в сладковатой, дымящейся на фо нариках тьме. По правому ее боку, при фонарях, обнаружились сосульки, свисавшие правильными сталактитами, словно пальцы огромных обессиленных рук, спадавшие с кресла. Они были сероватого отлива, свет преломлялся в них, как в призмах, но по дойти к ним ближе и определить породу было нельзя, так как пришлось бы перехо дить поток. Было похоже, что путники попали в большой забытый храм, прозрачные потолки которого занесло песками, но колонны внутри еще не обвалились, и стены еще удерживают тысячелетнюю давность от тяжелой поступи времен.

Глава двадцать седьмая ПОСЛЕДСТВИЯ ПУСТЯКОВОГО РАЗГОВОРА — Здесь мы отлично расположимся, мой друг, — сказал Кранц, складывая свою губительную машинку и садясь на отвал глины. Они подошли к выходу, через кото рый часов восемь назад проникли в подземелье. Все это прежде всего утомительно!

Проблуждать целую ночь в дурно пахнущих сырых подвалах, без каких-либо реаль ных результатов! Впрочем, герр Кранц был упорен, как настоящий немец.

Он аккуратно снял пиджак, вывернул его наизнанку, сложил в виде подушки и, постелив на него чистенький, почти несмятый платочек с голубенькой каймой, улегся отдохнуть. В карманах его оказались «штули» — прекрасные бутерброды с колбасой.

Два он съел, один протянул Шпееру, «негодяю» же не предложил ни одного.

«Свинья! — с досадой подумал «негодяй», — ну погоди ж ты!» Потом Кранц заговорил, видимо продолжая начатый разговор:

— Мне совершенно безразлично, дорогой Шпеер, что мы с вами ищем в этой дья вольской дыре! Пусть это будут богатства даже всех московских царей или только бу лыжники отвратительной московской мостовой. Я получил задание, мне за это хоро шо заплатят, остальное меня решительно не касается. Я поступаю, как истый немец...

Если при исполнении моей задачи на пути оказались некоторые препятствия, будь это обвал, который мы с вами устранили, или живой человек, которого устранила моя машинка, мне, даю вам слово честного человека, совершенно безразлично.

«Вот оно что! — испугался «негодяй», — ну-ну!..» — И наконец, разберемся в вопросах: кого ликвидировала моя машинка? Один с усами, другой даже без усов. Но ведь их так же много, как китайцев или негров... — Он зевнул, достал сигару. — Хотите сигару, дорогой романтик? Нет? Напрасно! Хорошая сигара освежает мысли.

«Мер-рзавец ты!» — с тоской прохрипел «негодяй».

Кранц, будто угадывая мысли «негодяя», повернулся к нему:

— А что вы скажете по этому поводу, дорогой герр Басофф? Впрочем, вы, кажется, тоже швейцарец? — И он еще раз зевнул, довольный неожиданным каламбуром. — А нам, дорогой швейцарец, в данную минуту нужно беречь время. Я предлагаю устано вить дежурство, не спать одному, остальным же можно отлично выспаться...

— Хорошо! — сказал Басофф, — я могу дежурить первым.

Оба немца улеглись на глине, положив чистенькие платки под щечки. Шпеер свернулся калачиком, совершенно подавленный металлической логикой своего ком патриота. Право же, он был неплохим человеком и отцом семейства! В Веймаре, по которому еще так недавно, поддерживая на ходу звезду, проходил медленной поход кой он, советник, друг короля и поэт, остались: Берта, не потерявшая способности краснеть от каждой двусмысленной шутки, даже после десятилетнего замужества, дети, певшие по воскресеньям кантаты об ангелах и птичках, кружка пива после обеда и друзья, приходившие по субботам выкурить трубку и обсудить новости переменчи вой политической жизни.

«Странная вещь — судьба!» — честно размышлял Шпеер, и, закрывая глаза, как всегда, он, примерный отец и муж, постарался представить себе, что делается сейчас в чистеньком домике в Веймаре, за садиком, за занавесочками с кремовыми трубаду рами на них. Вот Берта вошла с кофейником, Фриц и Мици сидят на высоких стуль чиках с чинной благовоспитанностью немецких детей, которые, конечно, не ходят голышом, как дети в этой ужасной России. «Дети, — говорит Берта, — отодвиньте на минуту стаканы и вспомните вашего папу. Что делает теперь ваш папа?» Мици, какая воспитанная девочка, эта Мици, пухлыми, словно перевязанные колбаски, пальчи ками отодвигает стакан и подымает глазенки к небу. На ее глазенках, голубых, как василечки с полей Веймара, дрожат слезинки. О, эти святые детские слезинки! О, эта бессильно опущенная с кресла рука жены и взгляд, устремленный поверх детских го ловок! Ему казалось, что взгляд Берты проходит через поля и горы, прямо к нему, и в такие мгновения — он с ними, в тесном кругу семьи, цели и оправдания своей жизни...

«Завтра пошлю им письмо!» — подумал он, засыпая. Инженер Кранц давно уже спал тем спокойным сном, каким спит математик или хирург, совершивший сложную опе рацию. Но «негодяй» не спал.

Кто знает, какие бури разбушевались в этой русско-швейцарской душе? Пот ряслась ли она столь нелестной характеристикой славянства, данной инженером Кранцем? Заговорило ли в ней наконец самолюбие? Или какое-нибудь гениальное мошенничество созрело в глубинах широкой натуры, для которой нет ничего не возможного: будь то швейцарский паспорт или Московский подземный Кремль. Но только, когда оба инженера заснули и Шпеер уже видел во сне, как он идет к своему домику и Фриц и Мици бегут к нему навстречу в голубеньких костюмчиках, «него дяй» потихоньку свернул губительную машинку и полез наверх в дыру подземного хода. Он отвалил доску. В отверстие ударило резкое весеннее солнце, а воздух был крепок, как вино.

Он осторожно вылез в дыру, доску привалил опять, навалил на нее сверху кам ней, аршина на полтора затрамбовал землей, подумав при этом, что так будет на дежнее и хода немцам теперь не отвалить, если даже они взорвут его динамитом.

Потом, сбив с машинки статив, он завернул ее в платок и стал подниматься на по верхность...

Солнце уже поднялось над крышами, по улице гудели трамваи, был как раз тот час, когда Фредерико Главич с неизъяснимым наслаждением хлебал чай в номерах «Савелово», а Дарья как ошпаренная летела к Страстному за автомобилем. «Негодяй» стряхнул с коленок землю, отдохнул с полчаса на Страстном бульваре и не торопясь пошел обратно по Большой Дмитровке к дому, который выходит углами на Софийку и Неглинный...

Глава двадцать восьмая О ВРЕДЕ ОПРОМЕТЧИВОСТИ Ворвавшись в кабинет инженеров, чтобы плюхнуться на диван и отдышаться от таких невероятных событий, «негодяй» как вкопанный остановился на пороге.

В кабинете сидел Фредерико Главич.

— Вы здесь? — пролепетал он, проглатывая язык.

— Как видите.

— И давно вы здесь?

— Только что, дорогой компатриот. Ну, как дела московского метрополитена?

— Ах, это такой кошмар, вы даже представить себе не можете... Если бы не пять десят тысяч франков, которые вы мне обещали, дорогой патрон, я ни за что не со гласился бы претерпеть подобные ужасы. Я едва остался жив! Все остальные члены экспедиции погибли, — тут он со скорбью снял кепку. — Единственным утешением им будет сознание, что погибли они смертью героев.

И он рассказал удивительные вещи. Как с отвагой и с величайшим презрением к опасности экспедиция спустилась под землю. Как втроем, имея только машинку с гу бительными лучами, они под землей отбили нападение целой дивизии большевиков.

Как инженер Кранц с лопатой бросился в атаку, а бедного инженера Шпеера взяли в плен и живьем сожгли, на костре. Он — швейцарец, но он клянется отметить за гер манских подданных, погибших столь невероятным образом.

Миллиардер с интересом слушал смертоносный доклад своего служащего. На толстых его губах висела улыбка, и он подбирал губы, словно боялся ее обронить.

— А скажите, дорогой Басофф, — спросил он внезапно, — как вы намерены пос тупить с вашей невестой?

— С какой невестой? — опешил «негодяй».

— Я не знаю, как ее зовут... Княгиня Обло... Обле... словом, она была здесь ми нут за пять до вашего прихода, жаловалась, что вы... э-э-э... словом, я прочел вашу расписку о том, что... э-э-э... вы признаете себя отцом ее ребенка и обязуетесь на ней жениться... Я, господин Басофф, не люблю невыполнения моими служащими их обя зательств... Бедная женщина очень убивалась. Я дал ей слово, что вы получите ваш гонорар только после свадьбы на этой обма... э-э-э... этой бедной женщине.

«Негодяй» молча, словно подрезанный стебелек, свалился в обмороке. Есть вещи, под которыми безмолвно падают даже слоны.

Полчаса спустя миллиардер и «негодяй» шли по улице. Они молча дошли до Те атральной площади, постояли у цветочных портретов. Главич задумчиво поковырял палкой газон, потом сказал:

— Я должен побывать у посла. В четыре я буду дома, в «Гранд-Отеле Савьелово»!

Вы мне сообщите туда о своем решении. В пять я назначил прийти этой бедной жен щине... До свидания, мой опрометчивый друг.

Он пошел по тропе, тяжело опираясь на палку. «Негодяй» посмотрел ему вслед с плохо скрываемой ненавистью.

— В четыре... Ну-ну... Извозчик!.. на Бутырки?..

— Кэтт! Вы здесь? Мое сердце предчувствовало, что вы здесь. Едва этот далма тинский мастодонт сообщил мне, что он остановился в «Гранд-Отеле Савьелово», я опрометью бросился сюда! Кэтт, соберите все ваше мужество и выслушайте меня спо койно...

Кэтт полулежала на канапе, также после двенадцати перетащенном Васькой сюда из номера небритых кавказцев. На ней был халатик, от нечего делать она чис тила ноготки и размышляла о горькой своей судьбе. Семнадцатилетней девушкой на берегу моря, купаясь в трико телесного цвета, простенькая, как стебелек одуванчика, веселая, хохотушка, — она прикрывала глаза ладонью, когда по горизонтам тянулись паруса и черные дымы кораблей. Дочери рыбаков ждут паруса своей жизни с гори зонтов. А он, рыхлый и неподвижный, как дохлый спрут, тут же за ее спиной лежал на песке и думал раздраженной от немочи мыслью о том, что пора тянуть веслами к родным берегам: они лучше обманчивых берегов чужбины. Счастье подуло с гор, и мать советовала ей не упускать столь редких в жизни рыбачки парусов. Потом она на училась вставать в четыре, с головной болью, откладывать деньги на книжку в банк, размышляя, полировать ноготки и жить по ночам, когда женщины в больших черных шляпах напоминают бабочек смерти, стремглав летящих на огонь. Но она верила в свою звезду;

пусть только округлится сумма, с которой будет не страшно спросить свое сердце: чего же ты хочешь теперь?

— Кэтт, по дороге сюда я звонил на аэродром... Летчик улетает в Кенигсберг се годня в половине пятого. Завтра мы с вами в Берлине. Завтра мы навсегда свободны.

Завтра же я скажу вам: моя маленькая крошка... А книжка? — спросил он внезапно, выпуская ее руки. — Он взял ее с собой?

— В чемодане!

«Негодяй» вздохнул с облегчением.

— Завтра же я скажу вам: моя маленькая крошка, мы можем быть счастливы, если успеем снять с текущего счета те два с половиной миллиона, которые совсем не составят большой бреши в капиталах «золотого осла». Не губите же своей молодос ти, Кэтт!

Кэтт в полуобмороке закрыла глаза. Нет, нет... Но вот сегодня он вернется, он возьмет ее за подбородок своими желтыми вялыми пальцами, — на ногтях пальцев уже светится синевой смерть, — он откинет ее голову, как слизняк, приклеится к ее губам и будет поцелуем тянуть душу из нее, тянуть жизнь...

— Хорошо! — прошептала она покорно.

Тогда «негодяй» прикрыл дверь на замочную скважину, в которую уже всвер лился внимательный Васькин взгляд, накинул пальто, и, пока Кэтт лихорадочно, как при пожаре, надевала дорожное платье, «негодяй» открыл чемодан миллиардера, вынул из него чековую книжку, печать, которой Главич припечатывал свои чеки, с ус мешкой потряс грязными клетчатыми носками миллиардера и бросил их на подушку, потом аккуратно закрыл чемодан и принялся составлять записку, которую он решил послать миллиардеру в момент отлета с посыльным:

«Мой опрометчивый Друг, — писал «негодяй», — те пятьдесят тысяч франков, которые вы должны мне заплатить в качестве гонорара, вы можете отдать моей «не весте», если эта каракатица осмелится вас побеспокоить. Все же она была полезной этой умопомрачительной затее, — обессмертить далматинского «золотого осла» с помощью подземной Москвы. Правда, в московских подземельях я не нашел ни од ной книжки, но зато я нашел целую библиотеку в сердце вашей очаровательной Кэтт, прилежным прочтением которой мы теперь и займемся. Не пробуйте отыскать нас, потому что я такой же швейцарец, как и «Басофф», как вам угодно было меня назы вать. Мне же очень жаль, что вы до сих пор не попробовали обессмертить свое имя тем простым способом, который известен каждому рыбаку, но зато более надежен, чем слава и даже миллиарды. Если же и этот способ вам теперь не под силу — плюньте в последний раз в пломбир и прикажите его вынести.

С совершенным почтением Теодор Басофффф...» Глава двадцать девятая ВЕДЬ ПУЛИ ЛЬЕШЬ! НЕ ДАШЬ!

Миллиардер вернулся в пятом часу пешком. В трамвай он сесть не смог по туч ности своего сложения, ехать на извозчике второй раз за один день не рискнул, а авто мобиля не мог разыскать. У посланника он отказался завтракать: после чаю его слегка мутило, пиво же, которое он рискнул выпить по пути в пивной, заев его ради любо пытства моченым горохом и воблой, окончательно перевернуло его кишки. У него болела голова. Он думал, что, как только придет, попросит Кэтт послать за коньяком и свежими сливками. Посланник, конечно, был дипломатом, он говорил много, но не сказал ничего, а раз, внезапно обернувшись, Главич поймал его иронический взгляд, сверливший ему спину.

Васька приветливо махнул салфеткой и растворил двери с величайшим почте нием:

— П-жаллт-ссс!..

Он тут же обмахнул салфеткой пыль со стола и с ботинок миллиардера.

— Самоварчик прикажете-с?.. М-мигом! — сорвался он, не ожидая ответа.

— П-с-т! — слабо свистнул миллиардер. — Где дама?

— Ушли-с с господином, другим иностранцем... Велели передать, что будут к восьми-с.

— Хорошо. Никакого самовара не нужно. Я лягу отдохнуть. Никого не прини мать. В семь с половиной разбудите.

— Слушаю-с!

— Можете идти.

Васька волчком выкатился из комнаты. По коридору зазвучали его крепкие са поги, но звук их оборвался внезапно, а в скважину опять всверлился пронзительный глаз. Но миллиардер не видел пронзительного глаза, — не раздеваясь, он прилег на кровать, головой на грязные клетчатые носки;

кровать провалилась под тучным его телом, шею душил воротник. Главич сорвал его, но рука вдруг налилась свинцовой тяжестью.

«Должно быть, мне плохо, — подумал он, — жаль, что нет Кэтт!» И с этим послед ним именем в длинном списке житейских событий — прошлая жизнь поднялась из па мяти, поплыв перед глазами, как круги обморока, как дышащие кольца внезапной дур ноты... Жизнь прошла, он стар, он — больной, уставший человек, не успевший в жизни сделать того самого главного, ради чего мучился, наживал миллиарды и жил... Оно все должно было прийти, это самое главное, но оно не пришло никогда, или, может быть, ему самому было некогда... Как хорошо вот так просто лежать на кровати в маленьком московском номеришке, где даже не подозревают о страшных его богатствах, согреться, как в детстве, под теплым платком матери и заснуть, заснуть...

Тогда в огненных кругах плеснуло море, одно огромное и непостижимое. В те дни, когда он еще умел радоваться его неискусным цветам и вольной игре ветра, — это было прежде! И будет ли это вновь? Простым рыбаком он уходил с отцом, и было счастье, когда отец впервые дозволил крепить паруса, и было счастье, когда впервые дрожащей рукой он сам потянул сети и они бултыхнули живым серебром...

«Я болен!» — устало подумал миллиардер.

Он с трудом поднял руку, чтобы нажать кнопку звонка, но рука скользнула по стене и не нашла его. Тогда он слабо вскрикнул и сам удивился слабости своего голо са: он был тонок, немощен, как голосок больного ребенка.

Дверь сразу же распахнулась, и предстал Васька, оправляя свесившиеся на глаза кудри:

— Чего-с прикажете?

— Дай мне воды! — прошептал миллиардер.

— В секунд!

Было до боли отчетливо слышно, как он ополаскивал стакан в коридоре и гово рил кому-то свистящим шепотом.

— Прошу! — сказал Васька, ловко протягивая стакан на ладони. И опять толстые губы миллиардера развела скорбная, но добрая улыбка.

— Сядь! — сказал миллиардер. — Посиди вот тут, — он тронул тяжелым пальцем кровать.

— Ничего-с!.. мы и постоим-с... наша сила-с в ногах...

— Сядь! — настойчиво повторил миллиардер. Почти детская, веселая мысль скользнула улыбкой по его дряблому лицу.

— Скажи мне, мой друг, что бы ты сделал, если бы у тебя было два миллиона?

— А что-с! — равнодушно протянул Васька. — Что в наше время на два лимона пут ного укупишь?.. Коробок-с, один коробок-с спичек, спички шведские, — изволили слы шать? — головки советские... вот если бы трешник по червонному исчислению — тут, ваше здоровье, музыка серьезная... Тут я, ваше здоровье, новые союзки к сапогам справ лю да матери рупь-целковый на покос спошлю... Знай Васькину доброту!.. Только ведь ты зря! Арапа заправляешь над бедным человеком, который несостоятельный...

— Чего? — с испугом спросил миллиардер.

— Трешника-то, говорю, не дашь... Так, пули льешь со скуки.

— Какие пули? Зачем пули? — еще тише спросил миллиардер, но он понял. Он откинулся на подушку, охватил непослушными пальцами Васькину руку, сказал раз дельно, упирая тускнеющей синевой глаз в угрястый Васькин лоб:

— Я умираю.

Васька вскочил на ноги.

— Стой! — пронзительно закричал он. — Стой! Господин иностранец... Хлопот то! Хлопот! Погоди минуточку — я за милицией сбегаю.

И, ловко выдернув из-под головы миллиардера клетчатые носки и на ходу засо вывая их в карман, он бросился в коридор.

— Граждане, милые! — заорал он не своим голосом, заглушая грянувший в пивной хор «русского амсамбля». — Иностранец из шашнадцатого помирать собрался...

Глава тридцатая ТАЙНА АРИСТОТЕЛЯ ФИОРАВАНТИ В это время археолог пополз вперед на коленях, сделав знак, чтобы Боб и Дротов двигались за ним. Так доползли они до края пещеры;

у края были сложены камни, словно кто-то воздвигал здесь памятник и вот уже вывел фундамент из серых мас сивных глыб и повел кверху тонким шпилем, но не закончил постройки. На одном из камней при свете соединенных фонариков выступали темные пятна вмуравленного металла. Археолог увидел монеты, на которых отчетливо проступала надпись: «Арис тотелес», и золотой браслет, который Боб тотчас же руками, трясущимися, словно в приступе малярии, отковырял со стены.

На браслете были выгравированы цветы, летящие по ветру, год 1475, тот год, ког да, поддавшись увещаниям Толбузина, уже великим мастером прибыл он в Моско вию, и, наконец, они: целый ряд странных чисел и знаков. На золоте они проступали, как чернь, — отчетливо и ярочно.

Это была могила Фиораванти, величайшего строителя, умевшего передвигать башни и колокольни, чей магический секрет до сих пор оставался загадкой для зод чих. Боб держал в руках эту чудесную загадку. В жадности он поднес браслет к губам, словно хотел его съесть.

— Здесь в стене еще клинок! — вскричал Дротов. — Вот он!

Он вытащил из расщелины шпагу времен Венеции. На плоском ее эфесе горели камни, а по клинку — видимо, тем же стилетом и той же рукой «гордого воеводы», не склонившего выи, — было нацарапано о том, что шпага найдена на муже знатном, истлевшем в подземелье тако, что одежда была натянута прямо на шкелет и буде не шпага и браслет, а тако ж монеты — определить, коего он рода: знатного или подло го — не стало б возможно.

— Вот останки того, кто построил Кремль и сам первый пал жертвой! — прошеп тал археолог.

— Да почему же? — взволнованно спросил Боб.

— Кто знает! Кто знает! — заговорил археолог тем нерешительным глуховатым голосом, который всегда показывал у него, что вот-вот сейчас он догадается, пусть только ему не мешают... — Я не хочу делать какие-либо выводы, но вы сами сопоставь те факты, оставшиеся в истории о жизни этого замечательного строителя. Он жил в Венеции, он был богат и знатен, и есть указания, что даже константинопольская ца ревна Софья Палеолог, которая стала женой Ивана Третьего и которая, — заметьте! — приехав в Россию, привезла с собой библиотеку, — знала его еще в Италии. После отъезда Софьи он, знаменитый мастер и гордость своего отечества... за десять рублей в месяц едет в Москву... строить для царя Ивана Третьего Успенский собор, и Кремль, и подземные ходы под ним. А сто лет спустя его труп и на нем вот эти первые монеты, которые чеканил он же для Московского государства, находят в подземелье несчаст ные пленники царева внука...

— Так что же? — воскликнул Боб. — Книги Софьи или сама Софья?

— Я не знаю, что могло его привести сюда! Я боюсь сделать какой-либо вывод.

Может быть, книги!... Да, да, пожалуй, конечно, библиотека, но разве он спустился бы сюда один без провожатых, если он думал завладеть ею? А может быть, волей царя Ивана сбросили слишком пылкого итальянца, который однажды не успел вовремя отвести влюбленного взора с лица московской царицы...

Глава тридцать первая «НЕВЕДОМОЕ СОКРОВИЩЕ» Прошу вас, — сказал археолог, протягивая пальцы за браслетом. О нет! Это я вам не отдам... Это — мое, — вскричал Боб, — и по праву находки, и по праву...

— Как все, что мы здесь обнаружим, — строго сказал археолог, — браслет прина длежит Советскому государству, и я должен его сегодня же, вместе с шишаком, шпа гой, монетами и образцами костей, сдать в исторический Музей...

— Павел Петрович, — захлебываясь слюной, заговорил этот спокойный, всегда выдержанный и, в сущности, совершенно неизвестный юноша. В первый раз археолог разглядел его внешность. В свете фонариков Боб — в широкой берсалино над презри тельным изломом бровей и смолью волос — чем-то напомнил вдруг того, перед чьей могилой они сейчас стояли. Смутная догадка уколола Мамочкина.

— Послушайте, — испугался он, — вы кто?

— Я — Бембо Форонди... Я итальянец, но все мои предки жили в Казани, где, если вы помните, Иван Грозный убил последнего Фиораванти, внука строителя. В револю цию я уехал в Болонью, в ней я раскопал историю своей родословной и вот... Павел Петрович, я имею некоторые основания полагать, что моя фамилия была искажена временем и что настоящая моя фамилия...

— Вот оно что! — присвистнул Мамочкин.

— И вот... — тут Боб заговорил с величайшим волнением, — вы, конечно, знаете старинный храм императора Адриана в Риме! Теперь в нем помещается биржа, а над входом, в который прежде величественно входили императоры и жрецы, сейчас красу ется жирная отчетливая надпись: «камера ди комерссиа». Одиннадцать колонн подде рживают этот храм-биржу... И вот четыре из них источены временем и пошатнулись...

Тогда мне показалось, что владей я чудесным секретом моего предка, я смог бы, как он, выпрямить колонны или перетащить их в другое место вместе с храмом...

— А зачем? — рассеянно спросил археолог. — Я предпочел бы, чтобы они рухнули вместе с биржей. Нет, мой дорогой потомок Аристотеля! Браслет я вам все-таки не от дам. Итальянцы не сумели уберечь Аристотеля, поэтому не могут рассчитывать и на его наследство... Тем более у нас самих есть что выпрямить... Если вы сумеете разобраться в этих черных царапинах — поезжайте в Самарканд. Там накренился минарет большой мечети, которую собираются отвести под школу. Его скрепили стальным обручем, но, конечно, он рухнет... Биржа или школа, мой Друг, — тут нечего выбирать!..

И, вытянув из руки Боба магический браслет, Мамочкин бережно засунул его в карман своего пиджачишки...

Они двинулись дальше по темному краю пещеры. Позднее Мамочкин так и не смог восстановить маршрута этого пути. Это, конечно, были не ходы, прорытые царями... Они были так тесны и узки, что напоминали запутанные кротовьи лазы.

Местами головы упирались в потолки, исследователи опускались тогда на колени и ползли...

Так проникли они в закрытый глухой тоннель и подошли к камере, которая была прикрыта ржавой массивной дверью, по внешнему виду напоминавшей царские вра та в церквах...

— Так вот оно, неведомое сокровище! — закричал диким от радости голосом ар хеолог. Он выпрямился во весь свой костлявый рост. Он был могуществен в этот мо мент. Его глаза в щетине бровей и бороды горели, как два факела. И руки дрожали крупной радостной дрожью.

— Ломать двери! — вскричал он, бросаясь с лопатой на дверь, как на врага.

Дверь была только прикрыта. Она легко поддалась под нечеловеческим напором трех обезумевших от радости людей. И когда исследователи, словно индейцы, напа дающие на лагерь врагов, с криком ворвались в камеру, сплошь выложенную мягко ватым мячковским камнем, они увидели окованные сундуки, наставленные один на другой почти до потолка. Часть сундуков, к левому краю от двери, была действительно засыпана обвалом потолка, Макарьев не ошибался. Первый ближайший сундук они с бешенством разбили лопатами, крышка хлюпнула и подалась, и в фонарях яркой иг рой блеснуло в глаза исследователей золото. Это были книги, оправленные в золотые переплеты...

Минут пять спустя археолог, вывалянный в пыли еще крепче, чем некогда он был вывалян молочницей в сметане, по-турецки сидел на земле, а Боб и Дротов взламы вали один за другим ящики, подавали ему книги в тугих переплетах из золота, и тут же археолог проглядывал заглавие каждой из них, от жадности забыв даже про свою археологическую записную книжку и карандаш... Тут оказались: Пиндаровы песнопе ния, Аристофановы комедии, Гелиодоров эротический роман «Эфиопика», Поливне вы «Истории», Гефеотионова «География», Замолеи, Ефанов — перевод Пандектов, Левиевы, Саллустиевы и Юстиновы «Истории», Цезаревы записки о Галльской войне и Кедровы эпиталамы, Цицеронова книга о республике, Виргилиевы Энеиды и Идил лии, Калвовы речи и поэмы, книга римских законов, кодексы Юстиниана, Феодосия, Федора Заморета и сотни других книг, которые остались только в единственном эк земпляре во всем мире, о существовании которых историки только догадывались, не смея даже предположить, существовали ли когда-нибудь они на самом деле? Старый скопидом Иван Грозный владел воистину неоценимым сокровищем, и недаром он запрятал его так глубоко под землю...

— Ну и что! — вспомнил вдруг археолог, подымая голову от огромной книги, тон кие пергаментные листы которой он только что с величайшим вниманием рассмат ривал. — Кто же был прав? Забелин, писавший, что библиотека погибла при пожаре Москвы в шестнадцатом столетии, или Тремер и Соболевский, бесстрашно ломавшие колья в защиту ее существования?

В воскресенье на площади Свердлова, часов в десять утра, — когда жизнь начи нает закипать полуденной горячкой, а на скверах сотни нянек цыкают на ребят, ко пающихся в песке, гудят трамваи, носятся, воняя пылью, автомобили, а под ГУМом уже продают бюстгальтеры и духи и какой-то господин в облезлой шапке и сегодня, как вчера, басом уверяет прохожих, что бинокль — необходимый в каждом хозяйстве предмет, — можно было наблюдать довольно странную процессию.

К историческому Музею подвигались в затылок три человека. Впереди выступал археолог Мамочкин в боевом шишаке времен Ивана Третьего;

поверх его люстрино вого пиджачишки был подпоясан огромный меч, из карманов его торчали берцовые человеческие кости, а под мышкой — эротический роман Гелиодора «Эфиопика». За ним, как верблюды, вышагивали Дротов и Боб, волочившие огромные мешки чере пов, обрывков ржавых цепей и странных книг, переплетенных в золото...

Глава тридцать вторая, В КОТОРОЙ ВСЕ РАЗРЕШАЕТСЯ...

В тот день мальчишки надрывались, вопя у трамваев, у вокзалов носясь по ули цам со скоростью подстреленных воробьев:

— Тайна подземной Москвы раскрыта!

— Только десять копеек!

— Вот она, тайна подземной Москвы!

На столбах наскоро наклеивали громадные афиши о лекции археолога Мамоч кина. Конная милиция оцепила штаб концессионеров на Софийке.

На площадках трамваев, даже в тот момент, когда им выдавливали кишки, а кар манники и дважды и трижды заправляли пальцы в уже опустошенные карманы, — москвичи удивлялись сверхъестественным новостям. И если один начинал:

— Вы слышали о...

—...подземной экспедиции, — добавлял другой.

Во всех отделениях ГУМа, кооперативах и даже в палатках частных торговцев в этот день пала производительность труда не меньше чем на пятьдесят процентов.

Словом, это был совершенно невероятный день. Даже в посольстве, где еще с утра было получено печальное известие о смерти гражданина Фредерико Главича, посол прежде поторопился уведомить свое правительство о важных находках, сделанных русской экспедицией в московских подземельях, а уже потом распорядился отправить тело Главича в Америку, так как ко всему этому он оказался еще гражданином штата Иллинойс, а все американские граждане, где бы они ни испустили дух, подлежат обя зательному погребению на американской земле...

К оранжеватому домику на Никитской, в той ее части, где еще тенисты сады и негулок шум трамваев, часов с двенадцати начиналось пешее и конное паломничест во любопытных, желавших лично убедиться в чудесах, рассказанных сегодняшними утренними газетами. На заводе «Динамо» под воротами было сегодня пусто, но афи ша стенной газеты, — ее успели вывесить у входа, — объясняла такое ненормальное затишье: на заводе шла лекция товарища Арсения Дротова, участника экспедиции в московское подземелье. И флаг, красный с черной, траурной каймой, медлительно плескавшийся на ветру, всем, кто стремился из первоисточников услышать о столь поразительных вещах, напоминал о праздности любопытства.

Как раз в этот самый день, к величайшему моему сожалению, я не присутствовал в Москве. По этой причине я не посетил ни лекцию археолога Мамочкина, на которую, как говорят, еще в полдень не осталось ни одного даже самого маленького билета, ни доклада товарища Дротова, ни даже волнения москвичей мне не пришлось наблю дать лично. Я знаю, это — большая оплошность, моему роману недостает описания московских торжеств. Но виноват в этом приятель мой Василий Алексеевич Сенич кин, мельник из села Изъялова, у которого как раз в этот день, на виду у московских торжеств, прорвало мельницу...

Он с утра пустил воду, и мельница под окном ревела густым размеренным шу мом, словно большой, уставший верблюд, а я сидел у окна и глядел, как по двору, прилипая лапами к весенней грязи, прохаживаются гуси, индюки, куры и всякая дру гая живность, включительно до большой измазанной свиньи, вышедшей на солнце почесать бок о перевернутую телегу... На этой самой мельнице, у окошка с фикусом, я и придумал все эти штуки о подземной Москве. И конечно, у меня хватило бы изоб ретательных средств описать весь ход московских торжеств, если бы полчаса назад в комнату не ворвался мельник и не заорал в самое ухо:

Скорее! Скорее! Мельницу прорвало!

Сентябрь 1924 года.

Село Изъялово Мещовского уезда.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.