WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Или небо само ураганно, и придавит, и снизит полет крылатых монстров, чтоб тряслись, рва лись, дырявили воздух и воду и смешивали в тесноте горизонты с меридианами

.

А как там море? А море глядит безмятежно и знай поплевывает на пляжный песочек

.

Или бушует в свое удовольствие и норовит унести, опрокинуть, потопить парочку-троечку кораблей, то есть тоже отметиться в мясорубке

.

Хочу поделиться с тобой всем, что переживаю

.

Знаю, что, окажись ты рядом, мой порыв поостыл бы

.

Но ближе тебя у меня никого нет

.

Ты сказала бы слова утешения

.

Глупые, Ален Боске Русская мать пустые, но действительно утешительные

.

Сказала бы – будь, сыночка, проще, следи за своим здоровьем, не переживай понапрасну

.

Пять минут – и плевать мне на судьбы мира и на исход войны

.

А явлюсь я к тебе, как снег на голову

.

Ты в голубом халате

.

Отец укутан в плед

.

На несколько мгновений – общее потрясение и замешательство

.

Ты отвернулась украдкой стереть слезу и справиться с волнением

.

Отец обнял меня неестественно сдержанно и вышел, оставил нас, потому что знает, что ты взволнованна много сильней

.

А ты не выберешь: возликовать от счастья или зарыдать

.

И целуешь мне руки, словно благодаришь небеса, что сохранили нас

.

Но потихоньку перенесешь благодарность на другое

.

Возблагодаришь простой здравый смысл, охранитель всего и вся

.

Дашь мне тапочки и велишь расстегнуть ремень, чтобы тело дышало

.

Заведешь разговор о том, как правильно питаться, соблюдать гигиену, беречься от насморка и беречь нервы

.

Я обезоружен

.

Я и не заикнусь о мировой бойне и об опасности, какой подвергаюсь

.

Твое военное присутствие – замалчивание войны – самое действенное

.

Я очнулся

.

Крессети зовет подышать

.

День был длинный и утомительный

.

Ричарде ска зал, что еще посидит: где-то на венгерских просторах посеял мотобригаду, теперь не может найти

.

Этертон идет с нами

.

Эта весна 44-го словно и не весна

.

Погода, как в ноябре

.

Нуд ный моросящий дождь делает Риджент-стрит похожей на кладбище допотопных чудовищ, до потопа вымерших

.

Вдали воет сирена

.

Значит, одно из двух: начало воздушной тревоги и очередной налет люфтваффе или, наоборот, отбой и трех-четырехчасовая передышка

.

Ближе к Брутон-стрит дома 148, 150 и 152 – груда обгоревших камней, битого стекла и тлеющих балок

.

Ополченцы работают с чувством, с толком, с расстановкой

.

Раздают одеяла

.

Убитых и раненых уносят на носилках

.

Мы проходим спокойно

.

Наше дело – не оборона, а напа дение

.

И умение подчиниться простому приказу

.

Мы преисполнены сознанием собственной важности, правоты и значимости, ибо трудимся на благо союзников, Европы и всего запад ного мира

.

И не надо нам проповедей о целях войны, не надо словес о священных ценностях демократии и свободы

.

Мы и так согласны и обеими руками – «за»

.

Ночью рушится Лондон

.

А днем, готовя второй фронт, костьми ложимся мы

.

Каждый миг, с новыми цифрами, – новая усталость, нервотрепка, груз сомнений и искушение: напиться до одури или дать очередь по толпе

.

Как раз народ пошел из метро, где пересидел двухчасовую бомбежку

.

Но нет, у нас, хранителей будущего, срывы исключены

.

Мы железные

.

И наша воля – ежеминутное тому доказательство

.

На Пикадилли-Серкус идем медленней

.

Пора отдохнуть, перекусить, выпить пивка

.

Крессе ти загляделся на девушек на Лейчестер-сквере

.

Они проворные, деловитые, недорогие

.

К тому ж прошли курс любви у поляков и свободных чехов, хороших учителей

.

Этертон задумался:

после семидесятишестичасового перенапряжения не пойдет ли на пользу чашка чая в кафе?

Идем в потемках

.

Ужасно люблю эти грязные фасады близ Ковент-Гардена

.

Их викторианское барокко целехонько

.

Съедаем серого хлеба с чеддером, выпиваем по кружке тепловатого эля и расходимся

.

Нормальные герои разведслужбы

.

Что общего у меня с ними? Битти, невозму тимый капитан, учитель из Линкольншира

.

Этертон – сын манчестерского аптекаря

.

Ричардс, думаю, зарабатывал на собственном обаянии, этакий светский кавалер

.

Крессети – из богатой семьи, будет царить в своих лимузенских владениях

.

Свел нас случай, сблизиться заставило общее дело, и оправдать наше товарищество могла только война

.

Может, и профессиональные секреты сближают? Но я не очень-то верю в это

.

Носи мы галстуки, и то выбрали б разного цвета

.

И на гражданке, в штатском мы друг друга и не признали бы

.

А вот теперь все мы – друзья не разлей вода и живем по принципу один за всех и все за одного

.

Правда, хвалиться тут особенно нечем: видимо, и неуверенность в себе велика, если мы так слиты в одно целое

.

Слиты и связаны обыкновенным страхом: где-то будем через неделю? Один, может, погибнет при бомбежке, храбрясь перед бледногубой девкой на углу Гайд-парка

.

Этертон, к примеру, Ален Боске Русская мать вообще не явится к отплытию: свалится с желтухой или повредит ногу, неловко спрыгнув с поезда по пути в саутхемптонский порт

.

А я, не исключено, в первую же минуту на норманд ском берегу схлопочу себе пулю в лоб

.

И нормально, и обыкновенно, и никакого значения не имеет

.

Не тверди я о том раз десять на дню, был бы посмешищем

.

А так хоть сам над смертью посмеюсь

.

Долго не могу заснуть

.

Какой же это Европой я заправляю? Россия обескровлена, Рур в огне аж до гамбургских и франкфуртских пригородов, в Югославии гибнет каждый десятый, а скоро – и каждый третий, Польши вообще вот-вот не станет, нацисты уничтожают все, что мыслит, смеется, а завтра – просто, что дышит, да и с Будапештом, и с Миланом, и с Прагой нечего церемониться, холера делает свое черное дело, и чума засылает в молдавскую и кур ляндскую глубинки десанты покойников, и те радостно вербуют себе пополнение

.

Почему бы и Сене в кровавом половодье с нотрдамскими ребрами и луврскими позвонками не унести, как соломинку, дворец Шайо? И пусть пропадут пропадом и Франция, и сады ее с их музы кой, и овсы, заласканные похотливым ветром, как женские локоны, и тропки меж церквами романской и готической, кривые, как браконьер, и прямые, как вдова, что спешит подоить корову, и скаты крыш, спорщики, одни «западники», другие «славянофилы», и виноградники, воскресные переселенцы с холма на холм, от тени к солнцу, многовековые черные патриархи, вдруг из прихоти ставшие красными и белыми весельчаками и песенниками!

Я брошу целые армии на Европу, раню ее в бок и в шею, утонет она и захлебнется в кровище

.

Для ее же, Европы, блага испепелю Нормандию, так что возненавидит Нормандия всех этих благодетелей и избавителей

.

По моей милости взвоют от боли каждый дом и каждая улица

.

Сломаю оковы и все, что в оковах

.

Убью и подниму с колен убитых рабов

.

Втемяшу правду детишкам в дырявые черепа

.

Пропою гимн свободе в одиночестве, и выслушать стоя не смогут даже вязы без стволов и корней

.

Бомбами восстановлю мир, каждый оконный глаз подобью, и не дрогну, и выглажу деревни, как утюгом нарядную скатерть

.

Наконец, закры ваю глаза

.

Дело моей чести и совести – подготовить смерть миллионов

.

Это не долг даже, отныне это призвание

.

Высовываюсь из окна, подле тебя, на одиннадцатом этаже, в твоей нью-йоркской квартире

.

Цветет сакура, по Гудзону плывут три лодки к Стейтен-Айленду, а над ними колобродят и ежесекундно меняют обличье облака

.

Отец говорит: смотрите не про студитесь

.

Ты ставишь пластинку Шопена и говоришь о Рахманинове

.

Вздохи легкие, ковры новенькие

.

На душу нисходит покой

.

Брусничный компот очень вкусный

.

Ален Боске Русская мать

.

Париж, апрель В Париже я устроился довольно скромно: после берлинской роскоши волей-неволей сокра тил расходы до 20 – 25 тысяч франков в месяц

.

Без особых усилий поменял одну иллюзию на другую: не международный я чиновник с неопределенными полномочиями, а без пяти минут писатель, начинающий карьеру в кафе «Флор» и «Де-Маго»

.

Написал тебе письмо

.

Ты тут же вызвалась приехать ко мне в Париж, найти мне квартирку и помочь на мои берлинские сбе реженьица обставиться

.

Только этого не хватало

.

Пришлось придумывать миллион отговорок:

надо кончать учебу, надо править роман, надо сменить университет, потому что в Сорбонне чересчур много студентов, и переехать либо в Лилль, либо в Бордо, а может, в Гренобль

.

К тому же, говорил я, ты не должна бросать отца, ни на три месяца, ни на два, ни на сколько

.

В его возрасте работать уже тяжело, и надо отца удерживать, чтоб старился спокойно

.

Мои доводы тебя не убедили

.

Ты ответила разочарованно: в Берлине, дескать, я получал твои посылки, то есть как бы брал тебя в дело, а в Париже бессовестно бросил

.

Я хотел любой ценой сохранить между нами дистанцию

.

Ты, по всему, поняла и огорчилась

.

И спрашивала обо всем в лоб, а я финтил и уклонялся

.

Да нет же, не было никаких конфликтов, и с работы меня не выгнали ни англичане, ни французы, ни русские, ну оставил я работу в Германии и оставил, решил, что пора закончить образование, получить диплом, тем более что имею право на скромную стипендию как бывший военнослужащий американских вооруженных сил

.

Ты слала мне по десять писем в неделю, из чего было ясно, что верила ты мне только отчасти, а отчасти считала, что для отъезда имеются у меня причины посерьезнее

.

Иногда я не отвечал

.

Нет объясни, продолжала настаивать ты, мать должна быть сыну полезной и обязана знать все

.

Потеряв терпенье, я слал телеграммы почти грозные: «Крайне устал тчк еду в горы», «Экзамены тчк подробности письмом», «Планов масса тчк подумаю тчк привет»

.

Ты давала мне передышку

.

Рассказывала, что встретила молодого человека, что он воевал на Тихом океане и испытал то же, что и я, и что, поняв его, ты поняла и меня

.

Или что познакомилась с дамой, приехавшей из Рима, и вдруг прозрела, вдруг поняла, как измучена, голодна и несчастна послевоенная Европа

.

Ты стала задабривать меня и подлизываться, являя чудеса терпения

.

Спросила, есть ли у меня кто, хоть раньше я ни разу ни словом о том не обмолвился

.

Не хочу ли жениться? В следующем письме поправилась: просто пора относиться к женщине не как победителъ-завовеватель, а как мужчина зрелый и опытный

.

В ответ я отругал тебя нещадно: тоже мне, психолог, ни на йоту не поумнела, говоришь, как в 39-м, не то жалеешь, не то поучаешь, и всю себя, видите ли, отдаешь неблагодарному сыну

.

В ответном письме возмутилась уже ты: подумать только, какая жестокость, и это я, твой сын, нет, одно из двух: или я серьезно болен, или пляшу под дудку, под чью-то очень нехорошую дудку

.

Я усмехнулся

.

Я уже год жил с Марией и собирался объявить тебе, что женюсь

.

В сущ Ален Боске Русская мать ности, ты стесняла меня, и, что делать мне с тобой, я не знал

.

Враждебен к тебе не был, наоборот, был благодарен за нежность и заботу в детстве и юности, но теперь на что они мне? Впрочем, дважды в месяц, рассуждал я, потерпеть можно

.

А ты рассуждала иначе

.

Я не вправе не думать о тебе ежечасно

.

Новое увлечение – не оправдание

.

В каждом твоем письме – досада в форме истерического участия

.

И письма эти я читать перестал

.

Только просматри вал, а читал отцовы приписки, двадцать-тридцать слов в конце: сообщения о мелких событиях в вашем скучном житье-бытье считал я важней

.

Конечно, революция в 17-м, бегство, Бельгия, Вторая мировая, новое бегство, переезд в Штаты и относительное благополучие в Нью-Йорке изменили вас

.

Даже зависть берет, как невозмутимо спокойны вы оба

.

Отец, правда, всегда спокоен, а ты – приспособилась волей-неволей

.

Отец мужественно-стоек, а ты размягченно отрешенна

.

И досада твоя на меня недаром

.

Твоих материнских чувств я стесняюсь, все мое внимание теперь – отцу

.

Ты буквально залезаешь под ногти, до всего тебе дело: не сиди, сыночка, впотьмах, и так зрение испортил, держи в порядке ванную, питайся правильно, не ешь копченостей, найми, кроме уборщицы, еще и кухарку, это не роскошь, а необходимость, а если нет денег, сними с нашего общего счета, главное, не ходи в университетские столовки, иначе через год вер ная язва, мол, знаю, что говорю, сама питалась чем придется, теперь мучаюсь, и обязательно высыпайся, и делай массаж, у кого сидячий образ жизни, он очень нужен

.

Я благодарил за советы, но ты не унималась: кто же, сыночка, как не мать, будет думать о таких пустяках

.

Философия, литература, всякие там высокие материи, да, конечно, все это прекрасно, а мами ны думы – мои кашель, насморк и запор

.

Я послал тебе фото своего жилища

.

Обыкновенная двухкомнатная квартира на набережной Луи-Блерио

.

Единственная радость – окна на Сену

.

Но тебе мало: судя по шторам и скатертям, не обошлось без женщины

.

Тебе и этого мало: я врун и лицемер, и ты совсем перестала понимать, о чем я думаю и что я вообще за человек

.

И, Боже ж мой, что я такого сделала, что сыночка вычеркнул меня из своей жизни?

Я смутился, встревожился

.

Мне хотелось свободы

.

Я рвался к ней и считал цепями любую любовь

.

Любимые люди сковывали, не пускали меня к самому себе

.

Я не мог терпеть их долго – они тяготили меня

.

Правда, одиночество тоже тяготило

.

И я возвращался к любимым, но теперь они обиженно воротили нос, и я страдал

.

Ладно, может, и не рассыплюсь, если буду откровенным с тобой

.

Что плохого в моих словах и поступках? Одного я хочу

.

Я, полурусский, полубельгиец по рождению, болгарин по детству, американец по случаю и немец по скороспе лости, жажду пустить наконец корни и счел, что французская литература – единственная моя родина

.

Я написал тебе несколько писем

.

Объяснил, что отвлекают меня от тебя не занятия, время на них я трачу немного, а знакомства: общаюсь с людьми искусства

.

Но найти нужный тон мне не удалось

.

Написал обо всем, по-моему, как-то слишком зло и нервно

.

Наша с тобой разлука длилась много лет с кратким, так сказать, перерывом – свиданием, искренним и в то же время деланным

.

Я успел забыть тебя и ничуть не стремился вспомнить

.

Моя любовь к матери была теперь чистой теорией, скучной абстракцией

.

И ты рвалась ко мне, а я от тебя

.

Я и в себе-то, видимо, еще не разобрался, а уж в тебе тем более

.

Ругал тебя понапрасну и прекращал с облегчением

.

Свое время я организовал очень правильно

.

Мария уходит на службу – отдел «плана Мар шалла» – в восемь тридцать

.

Я сразу за машинку, отстукиваю три страницы романа

.

Именно три, не больше: количество, по моим подсчетам, всегда в ущерб качеству

.

А чувство недоска занности при внезапной остановке всегда лучше полной высказанности

.

То, что бессловесно жжет сегодня, станет словом завтра

.

Итак, к полудню я бреюсь и иду на бульвар Эксельманс, покупаю салат, морковный или огуречный, съедаю на обед с остатками вчерашнего ужи на, заедаю йогуртом, каким-нибудь фруктом или половинкой шоколадки

.

С трех до четырех Ален Боске Русская мать читаю конспекты лекций вперемежку с Сартром, Сен-Жон Персом, Кале и Арланом

.

Перед ужином через день доезжаю на метро до Сен-Жермен-де-Пре и сижу в кафе у Липпа, где глаголят поэты – пупы земли

.

Я лезу в бутылку – ругаю ядерную энергию, славлю атомную

.

Порой вещаю, как пифия, сулю, точно речь о сюрреализме, скорую смерть экзистенциализму

.

И оглядываюсь, каково впечатление

.

Кажется, не совсем отрицательное

.

Во всяком случае, никаких упреков в нарушенье порядка, впрочем, и нарушать отныне нечего, в умах и без того хаос

.

Возвращаюсь домой к восьми, наступает час потехе, ласкам, любви

.

Распорядок дня на рушали только хождения на занятия в Сорбонну: хотел иметь как минимум университетские корочки

.

Не успею в литературе – заработаю на жизнь преподаванием французского

.

Скрывать от тебя свои «литературные» планы смысла мне не было, но и делиться ими – тоже

.

Слишком рано

.

Мало ли, может, и не выйдет из меня ничего, как прежде из отца, хорош тогда я буду! А я гордый

.

Хочу явиться к тебе не побежденным – победителем

.

Так что думай что хочешь

.

Тверди, что я вял, неуверен в себе

.

О своих надеждах и восторгах помолчу: помолчу, за умного сойду

.

Потом, позже, поиграю с тобой в мемуары: расскажу, кого знал, в чем участвовал, чем наполнялся и вдохновлялся

.

Пока же похвалиться нечем

.

Даже связь с Марией – самая заурядная, по крайней мере, в твоих глазах

.

Ты захочешь осудить, вынести безжалостный приговор: не простить, или все же простить, но так, чтоб сломить меня и вернуть себе

.

Я боялся и в откровенности не пускался

.

И твои письма стали растерянно-бессвязны, словно написала и не перечла

.

Ты злилась сумбурно, сердилась, язвила, требовала

.

Пришлось цыкнуть

.

Написал: хочешь по-хорошему, сама не делай по-плохому – и три месяца молчал о личном

.

Мол, жив-здоров, живу, хлеб жую

.

И хватит с тебя

.

Снова стал отделываться фотографиями: я в свитере за столом, я в плаще у Сакре-Кёра или Эйфелевой башни, я с газетой на углу Одеона – и думай как хочешь и что хочешь

.

Мне некогда

.

Чего тебе еще надо?

А ты молила, рыдала, и я таки не выдержал

.

Да, сказал я себе, разумеется, ты имеешь право знать больше о сыне, и сердце у меня не камень, просто иногда слишком осторожничаю

.

И – небывалое дело: как только Мария собралась на десять дней в командировку в Австрию и потом в Турцию, я позвонил тебе! Приезжай-ка ты в Европу! Оставь отца на верных лю дей и – давай! Время подходящее, добраться нет проблем, познакомишься с моей нынешней подругой, пока ее не будет, поживешь у меня, потом съездишь подлечиться в Мондорф, как, помнишь, ездила до войны в Виши и Бад-Нойенхар

.

А потом заедешь в Брюссель, для тебя же священна память о матери, вот и повидаешь ее знакомых

.

Десять дней спустя ты высадилась в Гавре, энергичная и очень довольная

.

В Париже сразу побежала по музеям

.

Второразрядную гостиницу близ Мадлен вполне хвалила

.

Объявила мне, что столько лет жевала ненужную жвачку, варилась в собственном соку, потеряла время, теперь хочешь наверстать упущен ное, идти в ногу со временем, жаждешь заняться скульптурой и живописью

.

На музыке ты поставила точку много лет назад

.

Теперь просто слушаешь радио

.

Зато изобразительное ис кусство расшевелило тебя, не дает сидеть сиднем, развивает вкус

.

Мол, съездила ты в музеи в Вашингтон, в Филадельфию, в Кливленд

.

Не такая уж ты дурочка, как я думал

.

Я сходил с тобой в Же-де-Пом и в Музей современного искусства

.

В Же-де-Поме ты долго стояла у соборов Моне, а в Музее современного искусства тотчас, к моему изумлению, узнала Руо, Дюфи и Хуана Гриса

.

Удочки ты стала закидывать только на пятый день

.

Понимала, наверно, что буду смущать ся, и ждала, когда сам решусь и приглашу

.

Но я не хотел звать тебя к нам

.

Решил, что для начала проще прийти к тебе нам с Марией и отделаться лимонадо – или кофепитием

.

Ты нарядилась

.

Мария тоже – надела, по моей просьбе, лучшее платье

.

Случай, объяснил я ей, торжественный

.

Вы обе держались безупречно

.

В меру любопытства и сдержанности

.

Но за Ален Боске Русская мать ними, понял я очень скоро, – спокойная враждебность

.

Разумеется, ты благодарила ее: ах, спасибо, какие дивные розы! А взглядом искоса говорила: знаю, что цветы не она купила, а ты

.

Поболтали вы с ней вполне невинно: Париж после войны уже не тот, люди одеты ху же, чем в Нью-Йорке, всюду серый цвет, но все-таки Париж есть Париж

.

О тряпках тоже, разумеется

.

Обсудили цены на шляпы, нейлоновые чулки и туфли

.

В одном почти сошлись:

французские кутюрье замечательны

.

Ты любила довоенных гениев Пуаре, Шанель, Пату

.

Она предпочитала Диора и Жака Фата

.

Ты приняла приглашение отужинать у нас завтра

.

Завтра вы опять болтали

.

Только однажды тревожно оглядела ты мое рабочее место – стол с кни гами – и меня

.

Понятно: жаждешь расспросить, а то и поругать, подмечаешь каждый жест, взгляд, потом, конечно, все мне припомнишь, извратив и переврав

.

Я чувствовал себя не в своей тарелке

.

Вы чужие друг другу

.

К чему эти тары-бары? Лучше б сидел писал роман

.

Все равно уедешь

.

А Мария выйдет за меня или нет – там видно будет

.

Ну давай, спрашивай, выспрашивай, допрашивай, что да как, да из какой Мария семьи, да кто родители, да где училась, да какого мненья о том о сем и, главное, обо мне

.

Давай, хитри, лови на слове

.

АН нет! Никаких вопросов

.

Молчишь

.

Значит, равнодушна к моим делам? Что ж, и прекрасно, не будешь давить и командовать

.

Но все-таки и обидно, что тебе так наплевать

.

Ты похвалила еду, пожелала всех благ Марии – как будто я ни при чем

.

Мария показала тебе спальню:

мол, я в командировку, а вы живите на здоровье, пока меня не будет, а он поспит на диване в гостиной

.

Разговор был прост и холоден

.

И может, даже вообще без всякой задней мысли

.

Ну конечно, я и забыл, ты же умеешь улыбаться вполне равнодушно

.

Мария уехала

.

Ты тотчас поселилась у нас

.

Нет-нет, не из экономии

.

И не чтобы приставать ко мне

.

Просто хочешь постряпать, покормить меня вкусненьким

.

Нет, сыночка, не сиди со мной, не трать время, учись, пиши, занимайся своими делами

.

Кое-что переменила: зеркало в ванной, вазу, столик у кровати, подушки и телефонный справочник

.

Потом ополчилась на ложки-вилки

.

Стала бороться с газовым нагревателем, очень опасным предметом, и прокляла цвет ковра

.

Потом осудила лифт, и дом, и весь район

.

Я так и ахнул: через два дня оказалось все из рук вон плохо

.

Квартира – дрянь, улица – убожество, вид на Сену – мрак, и тоска, и безобразные фабричные трубы

.

Слов и дел оказалось мало

.

Ты отважилась на подвиги

.

Выкинула почти все кастрюли и купила в «Прэнтан» новые, их-де легче мыть

.

Обогреватель сменила на дорогой

.

Лампы повесила поярче, чтобы я не портил себе глаза

.

Пришлось умерить твои расходы – душевные и денежные

.

Я объявил с холодной насмешкой, что материальная сторона жизни меня не интересует

.

Хватит с меня берлинской роскоши

.

Не за мебелями я приехал в Париж

.

Но ты стояла на своем: чтобы стать великим писателем, надо иметь мягкую подушку, сковородку из нержавейки и крепкую прокладку в водопроводном кране

.

Но это были цветочки

.

Ягодки случились однажды за завтраком: ты вдруг спросила, же нюсь ли я на ней

.

Сказала – «на этой женщине»

.

Я разозлился, однако справился с собой

.

Не стал ни огрызаться, ни петь ей дифирамбы

.

Просто сказал: по-моему, она неплохая

.

И что ж, что неплохая, сказала ты

.

На женщине не женятся только потому, что она неплохая

.

На женщине женятся, потому что она хорошая

.

А ты, мол, ничего хорошего в ней не ви дишь

.

Энергичная, значит, расчетливая, решительная, значит, бессовестная, а трудолюбивая – втайне честолюбивая, а трезвая – вообще ни ума, ни сердца

.

Я не перебивал, даже подлил тебе чаю и подложил булочку

.

Первое удивление прошло, просто стало очень забавно

.

Вот на что способна мать, воюя с соперницей за сердце сына: подумать только, ей, матери, треть или четверть, а остальное – какой-то вертихвостке, узурпаторше! Я даже подумал, что ты – готовая героиня романа

.

И стал внимательно, как врач, изучать тебя

.

Ты удивилась, что я молчу, и поддала жару

.

Моя Мария – секретутка, посредственность, прячет под жеманством свое подлинное лицо

.

Какое такое подлинное, ты, впрочем, не пояснила

.

И нисколько она мне, Ален Боске Русская мать с моим богатым внутренним миром, не подходит

.

Все-то у нее расписано, все по полочкам

.

Откуда ж тут взяться душе, воображению? Воображению требуются не расчеты, а мечты или хоть что-нибудь в этом роде

.

Она же не способна понять всю глубину моей натуры! Меня ждет-таки жестокое разочарование

.

Нет, сыночка, доказательств не требуй, у матери сердце – вещун

.

Я на миг все же перебил тебя: сказал, что, как начинающему писателю-романисту, мне бы твою фантазию! Ты не поняла насмешки, наоборот, вдохновилась и совсем разошлась

.

Моя Мария – американка, значит, равнодушна ко всему, что не материально

.

В один прекрасный день ее одолеют корысть и алчность

.

И я просто взвою, когда увижу, какая она стерва и пройда

.

Сразу видно: та еще штучка, нахалка, даже если и уверяет, что любит тебя

.

Сам посмотри, прокурорствовала ты, что у вас за квартира: безликая, казенная какая-то, нету в ней ну ни капельки безалаберности, какая всегда бывает у широких натур

.

И опять я подумал: какой беллетрист в тебе пропал, и поэт, и даже философ! Вызывая меня на ответ, ты привела самый мощный довод: у Марии душа недостаточно русская

.

Довод подействовал – я ответил

.

Да, ответил я, сурово и прямо, у нее, может, и недостаточно, зато у тебя душа – чересчур русская, славянская, безалаберная и непоследовательная

.

Да, чересчур, на мой вкус

.

Двадцать лет я так думал, пора наконец сказать вслух

.

.

.

Дальше – больше

.

Нечего, кричу, искать соринку в чужом глазу

.

И вообще, если не знаешь, лучше помалкивать

.

А ты просто старая сплетница, да еще ослепла от ревности

.

Спросила бы прямо, что и как

.

Так нет, тебе лень

.

Сама, видите ли, составишь суждение

.

А судишь обо всем по какой-то внешней ерунде

.

У тебя сердце, видите ли, вещун! Что ж оно молчит, когда ты несешь всякий вздор! Позоришь сама себя!

Помолчали

.

Ну зачем ссориться? Надо пойти в музей, замириться перед каким-нибудь современным шедевром

.

Пошли в галерею на авеню Президента Вильсона, поспорили о вкусах, глядя на Леже, Ван Донгена, Мондриана, кубистов, фовистов и сюрреалистов

.

Ты любила их форму, не понимая сути

.

Наконец, кажется, на Делоне мы слились сердцами и мыслями

.

Я уж готов был простить тебе все, но ты снова-здорово: нет, конечно, писательство – это прекрасно, по стопам отца, преемственность поколений, но и личную жизнь надо строить на серьезных чувствах, а не бежать за первой фифочкой только потому, что она хороша в постели и вообще вся из себя

.

На Риволи мы зашли с тобой в кондитерскую Румпельмайера

.

Ты оглядела милую старомодную обстановку, съела крем с каштанами и вздохнула о лакомствах одесской и брюссельской поры

.

Я завел с тобой психологический разговор, объяснил про себя все, словно сам все понимал прекрасно

.

Я не наивный мальчик, не теряю голову на каждом шагу, Марию люблю серьезно, хотя не так, чтоб до безумия, а она, да, человек другого склада, и тем мне нравится, потому что прекрасно меня дополняет

.

Мария придает мне уверенности и стойкости, уравновешивая мои порывы

.

Я, в свой черед, воспитываю ее эстетический вкус и как бы беру с собой в интересно-опасный поход – восхождение на Парнас

.

Мои объяснения, судя по всему, не много тебе объяснили

.

Ты кивала головой, подносила к носу чашку, загадочно вздыхала и скептически смотрела, но молчала

.

Уж лучше бы сказала, а так только взбесила меня

.

Я стал жесток, зол и несправедлив

.

Ты сама в своей Америке огрубела! Теперь явилась ни с того ни с сего ломать мою жизнь! Как какой-нибудь старый шкаф – двигают по углам, пока не задвинут в чулан

.

Нет в тебе никакого такта, лезешь под ногти, навязываешь свои глупости, а сама даже не пытаешься ничего понять! Не говоришь, а изрекаешь! Что за самоуверенный бред! Просто тошно слушать! Лично я уже давным давно понимаю, что к чему, и в состоянии отличить любовь от интрижки

.

.

.

Скоро, впрочем, я сообразил, что выгляжу со своей руганью не умней тебя

.

Оба мы с тобой любители сделать из мухи слона и поскандалить

.

И я объявил тебе, что вообще не собираюсь на Марии жениться

.

Ален Боске Русская мать Сошелся с ней, она ничего, но я еще не решил, и, в конце концов, – да, лучше менять баб, как перчатки, и вообще жить свободным художником – ни от кого не зависеть, ни к кому не привязываться, делать что в голову взбредет

.

Неужели на тебя не подействовало? Неужели не представила меня бродягой, пьяницей, стариком прежде времени, и как цепляюсь за уличные фонари, как не пропускаю ни одной юбки, усталый, неотразимый, гениальный и беззащитный?

.

.

Нет-нет, подействовало, моя во енная хитрость удалась

.

В самом деле, рассудила ты, лучше жить как живу, чем вообще черт знает как

.

Ты помолчала в замешательстве, потом нашла третий путь: почему бы мне не переехать в Штаты? В 45-м я и сам этого хотел

.

В Америке карьеру сделать легче

.

Я пустился в новые рассуждения

.

Америка для меня – так, эпизод, случай

.

Тут с меня взятки гладки

.

Нет, Америку я не ненавижу, но будущее мое – в Европе, а именно – в Париже

.

Это совершенно однозначно

.

Для этого я сделал все, что мог

.

И язык мой – французский

.

И никто и ничто меня не переменит

.

Ты сказала, что я упрям как осел, и продолжила ругать Марию

.

В пылу спора я сочинил небылицы

.

Поведал, как в самом центре Берлина во время знаменитой советской блокады 48 – 49-го годов меня арестовали восточные немцы, когда я ехал на слу жебной машине в штаб-квартиру генерала Панкова

.

Марию известил о том какой-то двойной агент

.

Она бросилась на выручку

.

Деньги и угрозы сделали свое дело – через пять-шесть дней меня отпустили

.

Ты так боялась русских, что совершенно поверила моим жалким басням

.

С величественной насмешкой сказала: женись мы на всех, кто спас нам жизнь, что бы с нами стало! На том и помирились

.

Вернувшись в музей, побеседовали умно и тонко о Пикабии и Жаке Виллоне

.

И еще три дня, вплоть до твоего отъезда в Мондорф, изо всех сил старались, ворковали как голубки

.

Незачем было говорить, с кем я: ночная кукушка все равно дневную перекукует

.

Ален Боске Русская мать

.

Париж, июль Ну можно ли разбить на главки родную мать? И уродовать ее, обряжая словами! Сомни тельным и рискованным делом я занят – описываю тебя в рассказе и являю в меру правдопо добной, не реальней и не сказочней персонажей собственных книг, каких я выдумал от начала и до конца

.

Хотя сильны во мне сомнения и угрызения, но еще сильней – потребность ожи вить тебя

.

Хочу быть честным

.

Честность, правда, кружит голову и порой, по-моему, может заморочить

.

Но как только я чувствую, что ошибся и исказил память о тебе, тут же понимаю и другое: пусть слова небезгрешны, но иначе тебя мне не воскресить

.

Пишу – живу

.

Написал – вновь обрел

.

Все прочее в мои шестьдесят – суета сует

.

О себе самом что ни скажу, все – неточно, даже искаженно: боюсь, возвышающий обман был мне дороже низких истин

.

Да, «обман» мне удавался, хотя хвалиться тут особо нечем: как любая уловка, увертка, он ослеп лял, но ничего не освещал

.

С тобой – другое дело

.

Я должен рассказать и показать истину

.

Мой долг – разогнав туман вымысла, представить твое подлинное лицо

.

Ради собственного же спокойствия не желаю никаких прикрас: правда и только правда

.

Главное тут, наверно, – безотказная память

.

А на свою я, после всего, полагаюсь не слиш ком

.

Она то густа и гладка, то, так сказать, ершиста, то дырява, словно солдатский котелок на поле боя три года спустя, как война закончилась

.

То я злюсь, что она слишком полна, то стараюсь залатать прорехи подручными средствами, то есть добавляю отсебятины и порой перебарщиваю

.

И кого, в конце концов, я вспоминаю – тебя или, совсем уж смешно, себя в тебе? Ведь ты – мое зеркало

.

А может, за давностью лет и нечеткостью следов, теперь я – твое зеркало? Мы то подтверждаем, то отрицаем друг дружку, наконец и вовсе блекнем, становимся только слабым отражением образов невозвратимого прошлого

.

Но отказывает па мять – помогает чувство, и, пожалуй, думаю я, написанное – то же, что пережитое

.

Ты есть то, что смог я выразить

.

Сказал – воззвал из небытия

.

Да, я в плену у чувства

.

Оно может исказить

.

Оно то терзает, то ласкает, тем самым навязывая мне тебя, ту или иную

.

Потому твой образ выходит у меня не слишком беспристрастно, но он прочней, долговечней, чем все те, что подсказаны памятью, то верной, то нет

.

Память – вообще дамочка рассеянно-праздная

.

Вуалька отстала от шляпки и завесила ей левый глаз

.

А в правый светит солнце – пришлось зажмурить

.

Дамочка вертит головой, видит воспоминание, не видит, находит – теряет

.

Оно – близко, а она думает – далеко, потому что не верит глазам своим

.

А другие близкие приблизит так, что совсем не увидит

.

.

.

Вглядываюсь в тебя давнюю, в моем детстве: все тихо, мирно, солнечно, но – и только

.

Вот отрочество, юность: тридцатые годы, ты в потемках, на первом плане другие – приятели, подружки, учителя, гении из энциклопедии, чуть было не решившие мою судьбу

.

А вот годы сороковые:

говорю себе, что тут ты – луч света в том царстве тьмы и ужаса, который только и мог остаться в памяти

.

Ничего не поделаешь: в пятидесятые-шестидесятые ты – пожелтевшие Ален Боске Русская мать снимки и письма, кино с грязной экранной изнанки;

значит, освободился от тебя, стал одиноко взрослым, запутавшимся так, что и ты не поможешь

.

Зато в последние твои годы ты – такая, как есть: властная, важная, настойчивая

.

Стоит вспомнить о тебе тиранию – тут же у меня мигрень

.

И голова как в тисках, словно боксер-тяжеловес, опьянев от победы на ринге и самодовольства, сжал мне череп, как арбуз, чтобы треснул

.

С памятью еще и сладу нет

.

Словно растревожили муравьиную кучу: прысь во все сто роны

.

Образы сменяют друг друга, с хронологией не считаясь, вызывают кого попало

.

Порой кажется – точь-в-точь как пассажиры и багаж разлетаются из самолета, на высоте десять тысяч метров взорвавшегося: чемодан, косматый старик, бутылка, очки, беременная тетка, кресло, дипломат, сестры-двойняшки, столик на колесах глотает вперемешку бездонная высь

.

А вот два образа слились в один, невообразимый, иногда безобразный, третий

.

Такой сам разрушит и пространство, и время

.

И вот уже события софийской поры ошибочно помешу я в Брюссель

.

А тогда волей-неволей припишу не то и не тем, отниму то и у тех

.

.

.

Потом память опомнится, поправится, исправится, напомнит о себе, как подделка подлинник или трухлявая деревяшка ампирный шкаф

.

А я химичу с тобой, родной матерью, – окуну, вытащу, словно в силах алхимией сделать олово золотом

.

Воскрешаю тем самым тебя или вторично гублю?

Идет химическая реакция

.

Образуются отдельные твои слова и улыбки двадцати – и тридцатилетней давности, и чувства твои – на самом деле мои

.

Ты – мой персонаж

.

По логике, несколько упрощенной, ты и чувствуешь, как я, и на сотой странице уподобления – мне и уподобляешься, так что, говоря о тебе с восторгом или отвращением, вдруг понимаю: говорю о себе

.

И неужели мы, полкниги спустя, еще не одно целое? И на что мне объективность?

Искал мнимый образ, нашел свой, в виде сырой бесформенной массы

.

Мое дело – вылепить эту глину, высушить, вдохнуть в нее жизнь, вложить смысл

.

О тебе – значит, обо мне

.

Порой я изнемогаю, хочу на попятный

.

Порвать бы написанное, вдохновиться б дурманом попроще, грубой выдумкой

.

Выдумать, чтобы не мучиться правдоподобием

.

Но нет, поздно, слово не воробей

.

Не воробей, а клоп: уже полон тобой, за ночь насосался спящего бедняги

.

И нет уже мне со словами сладу

.

Они сами мной как хотят, так и вертят

.

Протяну им палец – откусят всю руку, и плечо, и голову и всего сожрут с потрохами

.

Они разрослись в жадное стадо:

норовят захватить все, каждый себе, и раздавить соседа

.

Еще недавно они шли на поводу у меня, но вот мы поменялись местами, и уже я – на поводу у них

.

И распоряжаются тобой, вопреки и тебе, и мне

.

Я, конечно, могу наказать их, захлопнув книгу

.

Но говорю, смирясь:

да, они правы по-своему, они открывают то, что, стыдясь, скрываю я, и чувствуют стократ сильнее

.

Мысли мои о тебе они обгоняют и тем самым оправдывают

.

И если исказят тебя, я не виноват

.

Уж и правды между нами с тобой не осталось: ссорит нас и мирит выдумка

.

Я решил, что вправе – в праве, между прочим, сомнительном – воскресить тебя

.

Но вот лишился права делать тебя такой, как есть

.

От страницы к странице твой образ подправляется новыми черточками, становясь то вернее от резких штрихов, то приблизительней от тусклых пятен

.

С тебя пишу автопортрет

.

Ален Боске Русская мать

.

Остенде, лето Твое отношение ко мне стало простым и практическим: я достиг возраста, который по други твои зовут «трудным», я нервен и взбалмошен

.

Значит, незачем стараться, учить меня уму-разуму

.

И не дух мой, жадный и злой, следует мне укреплять, а тело

.

А именно: есть лук, шпинат и говяжью печенку, по возможности с кровью

.

А также принимать душ дважды в день для улучшения кровообращения и очищения мыслей

.

Но все это, считала ты, – полу меры

.

Самое действенное – в августе три недели на море

.

Морские ванны, йод и солнце – что еще лучше для растущего организма, ослабленного бесконечным чтением и сидячим образом жизни? Выбрала ты Мариакерке

.

Отец согласился, не убежденный, скорей – безразличный

.

Вы сняли дом на семейном пляже

.

До Остенде рукой подать, четыре километра, тебе было на руку: пока мы с отцом купались, ты болтала в кафе «Палас-отеля» с польками и сербками

.

С кумушками-славянками хорошо предаваться ностальгии

.

Ты пускалась в одесские воспоми нания, вперемежку, впрочем, с воображением

.

Атмосфера, правда, за столиком не та

.

Кофе с мороженым, засахаренные фиалки, пальмы из папье-маше, вздохи и «пожалуйте ручку» с поцелуями по-фламандски, то есть по-йордансовски смачно, взасос

.

На крыльях мечты далеко не унестись

.

Я познакомился с Сесиль Деваэт

.

Кажется, день был сырой, час отлива, на мокром пес ке дети, мои сверстники, вместо купанья резвились с мячом

.

Собирались в команды все – мальчики, девочки, устанавливали правила, в каждую игру, что в гандбол, что в баскетбол, добавляя для пущего веселья свои, новые

.

К примеру, за каждое очко – рыболовный сачок или поцелуйчик, если родители делают вид, что не смотрят

.

Поцелуйное новшество произве ло фурор, так что родители сдались и уступили детям с условием: в кабинке находиться не больше минуты

.

А кто больше – немедля проверить, чем он там занят

.

Сесиль Деваэт была длинна, тонка, весела и проворна

.

Полумакаронина, полузмейка, она на зависть всем нам шутя ловила мячи – футбольные, теннисные

.

Сесиль была на два года старше меня

.

Я считал ее врагом, потому что она всегда побивала меня

.

Иногда я задирался, то и дело норовил дать подножку

.

Однажды она особенно легко выиграла в бейсбол

.

Я заявил, что это нечестно, что ветер был в мою сторону

.

Она засмеялась и в утешение мокро чмокнула меня в губы

.

Я вытерся с показным отвращением

.

– Не понравилось?! – воскликнула она

.

– А я и по-настоящему могу целоваться! Ты не думай! Показать?

Я не нашелся что ответить

.

Но стал играть с таким жаром, что чуть не выиграл

.

Под конец она сказала:

– Следующий раз, когда победишь, я подожду тебя там

.

.

.

вон в той желтой кабинке

.

Я не спал всю ночь

.

Завтра и послезавтра я играл позорно

.

Товарищи улюлюкали, даже чуть не погнали из команды, кричали: «Иди возись с малышней в песочке!» Ален Боске Русская мать В пять вечера Сесиль подошла и спросила:

– Тебя утешить? – и взяла меня за руку

.

До кабинки я еле доплелся: двадцать тысяч пар глаз, казалось, следят за нами и смеются

.

Входим

.

Внутри два складных стула, лифчики, халаты, тент и соломенная шляпа с полями

.

Сесиль заперла дверь изнутри

.

Стало темно

.

Она сказала:

– Хочешь, разденься

.

Но я коснулся рукой ее груди, твердой и маленькой, потом колен, на мой вкус слишком острых

.

Она спустила купальник до пояса, велела мне обнять ее, прижалась губами к моим и раздвинула их языком, горячим и жадным

.

Я был смущен и сердит, что оказался неумехой

.

Сесиль твердила:

– Ничего, ничего страшного

.

Минуты показались мне вечностью

.

Страх леденил кровь

.

Сесиль совсем разделась и помогла стащить купальный костюм и мне

.

Кожа у нее была теплой, нежной, приятно дурма нящей

.

А моя собственная кожа тяготила меня, точно я вырос, а она нет

.

Сесиль положила мою руку себе на живот

.

Я соскользнул вниз, в мокрые, скользкие волоски

.

Приказал себе изумляться и радоваться

.

Все тщетно

.

Воображение бессильно, удовольствия ни малейшего

.

Сесиль прошептала:

– Ты в первый раз?

Вместо ответа я ткнулся ей куда-то в ключицы, схватил за подмышки

.

Я словно сдерживал ее, защищаясь и защищая от нее ее саму

.

Она ощупала меня всюду, потрогала член

.

Счастье, что она старше и может начать первая – я не могу

.

Она с силой потерлась о меня, и вдруг ее запах как-то странно меня успокоил

.

Я прижат к ней и вот-вот войду

.

Она и зовет, и не впускает

.

Задрала колени чуть ли мне не до плеч, ногтями вцепилась в поясницу

.

Наконец оттолкнула к двери кабинки и крикнула:

– Продолжение завтра!

Вечером за ужином ты сказала, что я бледный, беспокойный и злой

.

Есть я не хотел и к любимому своему креветочному салату не притронулся

.

Даже сливы на третье не захотел

.

Ты спросила, все ли у меня в порядке с желудком

.

Не простудился ли, купаясь в шторм в холодной – восемнадцатиградусной – воде

.

Не переутомился ли, играя в мяч

.

Я был не в состоянии отвечать связно

.

Посему, вместо прогулки на пирс, ты велела лечь спать в десять

.

Спал я плохо, но утром стал очень оживлен, и ты успокоилась

.

Однако Сесиль не пришла

.

Кабинка была заперта

.

Я попросился с тобой в Остенде

.

Ты удивилась и решила не идти вообще

.

Осталась на пляже и следила за моей беготней с подозрением

.

Ах, я тебе подозрителен? Ну а ты мне подозрительна тем более! Не к милым тетям ты ходишь в «Палас-отель», а к милым дядям, и играть ты с ними идешь туда, куда не пускают детей

.

А то и прямо к ним в номер – заняться тем же, чем и мы с Сесиль, только на зависть мне ловчей, хотя и не знал я, как именно

.

Ночью спал я уже лучше

.

Правда, несколько раз просыпался, долго не мог уснуть и думал о некоторых неисследованных местах Сесиль

.

Во тьме кабинки я с перепугу не изучил как следует грудь и не помнил теперь, какая она, бедра тоже толком не представлял – широкие или узкие, толстые или худые, цвет волос и вовсе упустил из виду, предполагал, что Сесиль темная шатенка, но поклясться не мог

.

Назавтра она явилась в диком полосатом черно-желтом купальнике

.

Я окликнул ее наро чито вульгарно:

– Эй, невидимка, какого ты там цвета?

Она понеслась как угорелая по воде, я за ней

.

Жаль, что такая тощая, не мешало бы потолстеть

.

– В кабинку пойдем?

Ален Боске Русская мать – Думаешь, детка, ты один у меня?

– А что, много?

– Полно

.

– А я тебя люблю

.

– Ну и что?

– Итак?

– Завтра в десять моя мамаша с твоей пойдут в Остенде на распродажу белья

.

– Правда?

– Может, еще поклясться?

– Дай поцелую в лобик

.

– Ладно, не строй из себя младенца

.

Хочешь, чтоб весь пляж сбежался? Слушай, давай покатаемся на лошадях

.

Поедем медленно

.

Верхом ты тоже в первый раз?

– У меня нет денег

.

– Неужели трех франков нет? Ну и любовника я себе выбрала! Ладно, так и быть, заплачу за тебя

.

На этот раз спал я прекрасно

.

Мне снились птички, порхавшие на склонах холмов над мильонами орхидей

.

Утром ты сказала, что морской воздух делает чудеса

.

Я окреп, ничуть не похож на заморыша отличника и здоров и душой, и телом

.

На этот раз Сесиль сдержала слово

.

Мы поздоровались скромно – просто кивнули и мигнули друг другу

.

Сесиль даже не заперла кабинку

.

Нарочно неприкрытая дверь пропускала свет, и я смог разглядеть потаенное

.

Вдобавок начинался прилив, и поцелуи зазвучали как то особенно гулко

.

Живи мы сейчас рассудком, а не чувством, осознали бы себя великой силой земли

.

Но нет, мы были скромны и заняты

.

Сесиль командовала точно и кратко

.

На колени, взад-вперед, внизу живота, между ног, стой, давай вперед, назад, опять вперед

.

В деле были и руки, и губы

.

Спеши медленно

.

Так, хорошо, правильно

.

Вдруг, задыхаясь, она велела заняться позвоночником – от поясницы до копчика

.

Действовал я послушно, а потому очень старательно

.

Стонать она стала тише, я тотчас приник к ней: имею право на место под солнцем

.

Она громко засмеялась: разумеется, слона-то она и не приметила

.

Мы задыхались

.

Но ярости во мне, как ни странно, не было, и душа, и тело повиновались

.

Вся воспаленная, Сесиль раскрылась

.

Я проник в нее, она задергалась, почувствовала, что на пределе, и сказала:

– Уйди

.

Я послушался

.

Она спросила, нет ли у меня «резинки»

.

Я молчал

.

Тогда она достала пакетик из сумки и протянула мне резко и властно

.

– Надень! – крикнула она с нетерпеньем

.

Я потерял драгоценные секунды

.

Вмешался разум, нашептал что-то страшное, парализовал меня всего

.

Сесиль поняла и схватила мой член, чтобы все наладить

.

Все наладилось, и мы продолжили наше дело по всем правилам, и вдохновенно, и трудолюбиво

.

Прошло несколько минут

.

.

.

Кажется, у меня отсутствие всякого присутствия

.

.

.

Не знаю, кто я, где я – никто и нигде

.

Все во мне с ног до головы – дрожь и корчи

.

Чувствую, как занимается гигантское пламя и рвется из вулкана лава

.

Я задохнулся и подумал о тебе

.

Извержение свершилось

.

Мне почудилось, что Сесиль – это ты

.

Сесиль прошептала:

– Неплохо, очень даже неплохо

.

Вечером ты удивилась: сыночка был на редкость оживлен

.

Я восторгался всем подряд

.

Улицу назвал полинезийским пейзажем, хотя была она скучна, а Полинезии я сроду не видел

.

Заявил, что стану великим гением

.

Изобрету, наверно, крылатую подводную лодку и самолет, летающий со скоростью света

.

Поцеловал тебя по собственному почину

.

Даже сказал, что Ален Боске Русская мать бифштекс только с краю подгорел, а вообще очень мягкий и тает во рту

.

Следующие дни Се силь с матерью подсаживались к тебе на пляже

.

Вы болтали мило и ни о чем

.

Я растерялся

.

Ласковые взгляды

.

Обдуманная любезность

.

Порыв навстречу, пылкий, но весьма неопреде ленный

.

Подозрительно

.

Чересчур пылкая твоя новая подруга – мамаша Сесиль

.

Может, у вас общие секреты, мне не ведомые? Потом я решил, что вы всё про нас знаете и что сами и затеяли лишить меня невинности – путем здоровым и необременительным

.

Довольство и са модовольство сменились унынием

.

Значит, тут нет моей заслуги! Просто две мамаши обязали Сесиль научить меня кобелиному делу! И всю неделю я сторонился ее

.

Она подошла первая:

может, встретимся еще в кабинке? Я два дня сопротивлялся, потом не выдержал, сдался

.

И опять я в главный миг подумал о тебе

.

Даже испугался: если и дальше так будет, дела мои плохи

.

И сделал над собой героическое усилие

.

Нет, нечего развивать в себе чувство вины!

Нечего валить все в одну кучу! В такие моменты я не в ответе за всякую чертовщину! Се силь заверила, что со мной все в порядке

.

Я тем не менее на всякий случай спросил, любит ли она меня

.

Она застенчиво хихикнула: поживем – увидим, а попробовать, хоть на время, можно

.

Не знаю, огорчился я или обрадовался

.

Сесиль была умелой и быстро меня обучила

.

Чего ж мне боле? Встретились мы в кабинке еще раза три-четыре

.

Возможно, ты и видела, но не возражала

.

Потом каникулы кончились

.

Я уехал целоваться с Лафонтеном, обниматься с Шарлоттой Корде, тискать Карла Великого, спать с Кольбером и Людовиком XI, чтоб из менить им во втором полугодии с Марией-Антуанеттой и маркизой де Помпадур

.

Увижу ли Сесиль на следующий год, я не знал и мечтал о ней все реже и реже

.

Вскоре ты объявила, что в Мариакерке мы больше не поедем

.

Дела отца пошли в гору, в августе снимем, где народу поменьше, к примеру в Кнокке

.

Память о Сесиль мало-помалу стерлась, правда, пропала не вполне

.

Была даже благодарность, хотя она улетучилась раньше

.

Видимо, потеря невинности оказалась для меня делом пустячным

.

Ты тоже так считала и была очень довольна

.

Обошлось, так сказать, малой кровью

.

Ален Боске Русская мать

.

Париж, декабрь Ты призналась, что ходила гулять одна

.

Я мягко пожурил тебя: на прошлой неделе ты два раза падала и доктор запретил тебе выходить без провожатых

.

А ты: Боже ж мой, неужели умереть в постели лучше, чем на улице или в лифте? На тумбочке у твоей кровати десятка два пузырьков и коробочек с таблетками

.

Не перепутаешь? На мой вопрос ты улыбаешься: что ж, значит, судьба тебе умереть от таблеток

.

Я протягиваю письмо, пришедшее сегодня утром в одиннадцать

.

Ты глянула небрежно и бросила на столик: дескать, все равно ничего ни от кого не ждешь, а приветы твоих старых перечниц тебе не нужны

.

Сегодня ты смогла одеться сама, и то хлеб

.

В окне видна верхушка Эйфелевой башни

.

Стало быть, заключаешь ты, погода хорошая

.

Встаешь

.

Руки у тебя трясутся, словно вот-вот оторвутся

.

А ты говоришь: не стоит беспокоиться, просто руки что-то отказывают, то есть не совсем отказывают, но слушаются с трудом

.

И еще говоришь, что скоро не сможешь одна дойти до уборной

.

Третьего дня не донесла, наделала на пол, было очень стыдно перед хозяйкой

.

Старость – не радость, плохо, когда заживешься

.

Выходим мелким шажком из комнаты

.

За меня ты не держишься – опираешься о стены

.

Бодришься, хорохоришься

.

Проходя мимо кухни, весело говоришь кухарке «здрасте, мадам»

.

А мне объясняешь военную хитрость: если не показать им, что ты ничего еще, выгонят к черту и придется идти в богадельню, а там старухи орут день-деньской, а по ночам встают задушить соседку

.

Лифта ты боишься панически

.

Вцепилась в меня и вжалась в угол, точно ждешь, что лопнет трос

.

А на ступеньках в подъезде успокоилась: все четыре одолела сама, с палочкой

.

На улице останавливаешься через каждые десять-двенадцать метров

.

Похоже, только глаза не отказывают тебе

.

Первая остановка – у третьей витрины тут же, на Гренель: смотришь на брошюры об австралийских авиалиниях и сине-зеленых пакистанских мечетях

.

«Пакистан, – спросила ты, – находится в России?» Объясняю, но ты уже устала и обрываешь: дескать, слишком много на земле правительств и городов, и новых, и старых, восставших из пепла

.

Вздохнула разок, потом спохватилась, ищешь мой взгляд, хочешь продемонстрировать, что старость не радость

.

Твоя левая нога почти не слушается, но ты упорно дергаешь бедром, встряхиваешь ее

.

На миг застыла у антикварной лавки, загляделась на пять-шесть золоченых ангелочков, задумалась

.

«Боже ж мой, – говоришь, – и что только в наши дни не покупают!

Не разбираются нынче люди в вещах, эксперты все – воры, а покупатели и такому барахлу рады-радехоньки, потому что бесятся с жиру»

.

Прошли еще немного

.

На углу авеню Де ля-Бурдонне ты приникла к стеклянной двери: увидала ровные рядки почтовых марок

.

Я объясняю, что эти марки – французские, но не Франции, а бывших французских колоний, ныне независимых стран

.

Злобно отвечаешь, что я строю из себя всезнайку, а сам, по всему видно, круглый невежда

.

Сделали еще пять шагов, и ты сменила гнев на милость: сыночка дорогой, ты столько всего знаешь и никогда ни в чем не ошибаешься

.

Подошли к светофору

.

Ален Боске Русская мать Ноги у тебя подкосились

.

Поддерживаю тебя обеими руками

.

На той стороне – скамейка

.

Ты показываешь на нее слабым кивком, хочешь сесть

.

Умрешь, а дойдешь

.

Действительно, дошла, села, немного успокоилась и заявила, что в Нью-Йорке поздняя осень мягче, деревья еще не облетели, и листья желтые, но очень красивые

.

Ты-то, мол, в гробу, такой красивой не будешь

.

Я развлекаю тебя байками

.

Говорю: помнишь, был такой Саша Гитри? Тут его дом неподалеку

.

Двадцать лет, как умер, а его пьесы и фильмы вдруг полюбили

.

Когда его очередная жена ушла к Пьеру Френе, он сказал приятелю: «Теперь Френе увидит, как мало мне нужно»

.

Ты засмеялась

.

Сначала неохотно, но потом захохотала

.

Да, говоришь, французы народ хоть и противный, но самый остроумный на свете

.

Я украдкой смотрю на часы

.

Пытка подходит к концу, пора возвращаться

.

Но ты так не думаешь

.

Достаешь из сумочки два очищенных апельсина: сыночка, хочешь?

Я говорю: перчатки не снимай и не расстегивай пальто

.

Ты восклицаешь: значит, все-таки любишь хоть немножко старуху мать, а ты уж думала было

.

.

.

ну, вот, теперь не будешь так думать, а я сам должен смотреть, чтоб не простудиться, и под машину не попасть, и вообще, мало ли что

.

Молчим, жуем апельсины, держа их в платке, чтобы не закапать пальто

.

Ты простонала: вечно эти марки! Куда ни пойдешь, они тут как тут, как нарочно

.

Зрачки расши рены, ты в ужасе, по лицу пробегает судорога, точно вот-вот потеряешь сознание

.

Поднимаю тебе воротник, а ты, рванув, опускаешь его: тебе жарко, ты хочешь домой немедленно

.

Беру тебя за руку, но ты вырываешься

.

Нет, сейчас ты пойдешь вон в тот магазин и спросишь, не заходил ли сегодня к ним твой муж купить марок

.

Отвечаю предельно осторожно, что не заходил и не зайдет уже никогда

.

Хихикнула: ну, разумеется, ведь твой муж теперь – я

.

И вдруг согнулась

.

Не подхвати я тебя, упала бы

.

Снова выпрямилась, лицо вдруг стало спокой ное, рассыпаешься в извинениях: теперь ты все и всех путаешь, неладно что-то с памятью

.

А я думаю, что ты молодец: прогулка утомительна, но ты не сдаешься, без нее ты была бы живым трупом, без пяти минут просто трупом

.

А возвращаться, говоришь, нам еще рано, пойдем дойдем до авеню Боске

.

По дороге ты сообщаешь, что ученик парикмахера вон из той парикмахерской каждый день в полпятого встречается с продавщицей вон из той бакалеи, кажется португалкой, и они вместе идут на рю Де-л’Экспозисьон, на часок-другой в номера, где никто ни на кого не смотрит

.

Ах, что за дивные фрукты: яблочки красные, бананчики желтые, апельсинчики оранжевые, все-таки, что ни говори, Франция портится, портится, а до конца никогда не испортится! Ты развеселилась, хотя время от времени останавливаешься и прижимаешь палку набалдашником к сердцу

.

Ох, как бьется, колотится, стучит, как молоток, ждешь, ждешь, пока успокоится

.

Хочешь, зайдем в кафе? Нет, ты опять молодцом

.

Готова идти дальше

.

В этом кафе один сброд, а хозяин как трубочист, и свитер у него с мокрыми пятнами под мышками, не хватало еще распивать тут чаи! А время, что ни говори, идет вперед

.

Раньше, к примеру, клубнику круглый год не продавали, и редиску, даже самую плохонькую, тоже только в апреле

.

Очень и очень жаль

.

Придумают еще чего-нибудь, когда нас с тобой давно не будет

.

Да, говорю

.

Что еще я могу сказать? А ты говоришь, что видишь, как надоела мне до смерти, что, не будь я такой вежливый, давно бы послал тебя к черту и ушел бы, а ты бы пошла домой одна, ноги у тебя подкосились бы, ты свалилась бы и сломала бы себе шейку бедра

.

В общем, не понимаешь, почему никак не помрешь, зажилась, ясное дело, и это уже даже неприлично

.

Я пытаюсь перевести разговор: смотри, вон кондитерская, может, зайдем, съедим по пирожному? В ответ ты заявляешь, что кондитерская эта из здешних четырех – самая плохая

.

Они, негодяи, наверно, пекут не на масле, а на сале, может, даже на свечном

.

Я с готовностью захохотал – хочу сделать тебе приятное

.

Потом ты объявляешь мне, что хочешь переписать завещание

.

Как я думаю, спрашиваешь, Ален Боске Русская мать что лучше: закопать тебя или кремировать? Отвечаю: поговорим об этом лет через пять-шесть

.

А ты: дурак, надо смотреть правде в глаза

.

Убираю улыбку: святое право каждого распоря жаться собственным прахом

.

Но ты уже говоришь о другом

.

Хочешь перечесть Пастернака, а пока просишь купить тебе последний «Пари-Матч»

.

Обожаешь читать про Онассиса

.

Он дядька жизнерадостный и порядочный, а его Кеннедиха похожа на глупую лису

.

Скелетина кривоногая

.

Лучше б он женился на Мэрилин Монро

.

Вот это была бы пара так пара! Идем обратно

.

Ты запыхалась, надоело гулять

.

Удивляешься, с какой это стати на товары и всякие такие мелочи в хозяйственном уже два с лишним месяца скидка? Нельзя же столько времени продавать на двадцать процентов дешевле! Тут, судя по всему, дело нечисто

.

Рядом с твоим домом ночной ресторан

.

Тоже ни в какие ворота

.

У гитаристов на фото патлы, просто черт-те что, шуты гороховые

.

Разве Яша Хейфец, Бруно Вальтер и Тосканини так ходили бы?

У лифта отпускаешь меня очень весело: надо же, сколько времени угрохал на старую раз валину! Теперь поднимешься одна

.

Пусть хозяйка видит, что ты еще ого-го

.

Но я не ухожу

.

Поднимаемся вместе, звоним, хором опять здороваемся с кухаркой: да, да, конечно, погуля ли прекрасно

.

Входим к тебе в комнату

.

Ты скидываешь туфли, падаешь на кровать

.

Устала как собака

.

Я сажусь в кресло, наливаю тебе воды

.

Хочешь тонизирующее? Размышляешь – выпить из зеленой склянки или из красной? Решаешься на простой аспирин

.

Кожица у те бя под подбородком подрагивает, руки словно изъедены венами

.

Ты показываешь на чемодан на комоде

.

Скорей, сыночка, нам некогда, поезд через полтора часа

.

Я изумлен

.

Осторожно спрашиваю, далеко ли ты собралась

.

Говоришь – переезжать, отец ждет в Нью-Йорке или в каком-то другом городе, в каком точно не помнишь

.

Я успокаиваю – сперва отдохни немного, поспи, восстанови силы

.

И как бы между прочим замечаю: вообще-то ты тут живешь посто янно

.

Ты уперлась: отец отпустил тебя отдохнуть, а ты загуляла

.

Бормочешь что-то, совсем, зарапортовалась, ушла в себя

.

Смотрим друг на друга

.

Вроде уж обо всем говорено

.

Кажется, ты меня принимаешь за кого-то другого – за врача или, может, бандита, потому что глядишь испуганно

.

Потом объявляешь: все писатели – картежники и горькие пьяницы, ты, сыночка, не бери пример с Пушкина и Лермонтова, а бери с Толстого

.

И у тебя ко мне большая просьба:

если ты заговоришь об отце как о живом, я должен напомнить, что он умер, ты человек еще сильный и сможешь вынести правду

.

А Роми Шнайдер – самая, наверно, красивая актриса во всем мировом кино

.

Только напрасно она живет с этим мордоворотом Бельмондо

.

То ли дело Мозжухин, Менжу, Джон Барримор, изящные, благородные

.

Теперь таких нет и не будет! Все вырождается

.

Куда ни кинь, всюду клин

.

Сейчас вот немножко отдохнешь, потом встанешь покушаешь

.

Дают почти всегда одно и то же: щи, кусок вареного мяса и компот

.

Тебе все равно, лишь бы прожевать

.

С этой минуты между нами ничего нет, кроме пустой болтовни

.

Галстук у меня безобразный, совершенно не идет к костюму, культурный человек должен за этим следить

.

Ты мне подаришь галстук – изумительный, мне безумно понравится, ты в этом уверена

.

Ален Боске Русская мать

.

Брюссель, осень Врачи сказали, что у твоей матери неоперабельный рак

.

Ты тотчас проявила непоколеби мую решимость

.

Призвала отца, мужа, сына и брата Армана с женой Матильдой

.

Объявила:

действовать следует немедленно

.

Про себя ты все решила

.

Необходимо обеспечить матери максимум удобств и заботу не только физическую, но и душевную, и лично ты своей души не пожалеешь

.

Надо положить конец всякому колебанию и всякому сомнению – о больнице не может быть и речи

.

В больнице среди чужих мать сразу поймет, в чем дело

.

Сперва, однако, ты попросила совета, словно не знала, с чего начать, что предпринять

.

Дед только вздыхал и плакал, он явно был потрясен известием

.

Ты повернулась к Матильде

.

Несчастье касается ее не так прямо, и, возможно, она отнесется трезвее

.

Но Матильда разумно возразила, что любовь и горе – советчики самые трезвые, поэтому решать не ей, а вам – тебе и деду

.

Армана ты выслушать не захотела

.

Человек он, дескать, ненадежный, и рассчитывать на него нельзя, то есть ты его не ругаешь, а просто констатируешь факт

.

Отец тихонько напомнил: мы здесь не затем, чтобы констатировать факты, а затем, чтобы вместе принять решение

.

Дали слово Арману

.

Он предложил: отвезти мать домой, к отцу, и каждый день, если надо, вызывать медсестру-сиделку или монахиню – они будут ухаживать как нельзя лучше

.

Именно этого ты и не хотела

.

Брату с невесткой ты прописала по первое число: мать никогда его не любила, тридцать лет он позорит семью, женился на горничной и сам бездарь, дурак, торгует своими дурацкими радиоприемниками, ты с ним как с человеком, а он с тобой как скотина, сейчас видно – свинья бесчувственная

.

Арман с Матильдой встали: если так, они вообще уйдут

.

Дед торжественно поднял бородку и пробормотал: «Ладно, дети, дети, не надо

.

.

.

» – и немного утишил страсти

.

Ты продолжила дебаты, вдруг присмирев

.

Смирение скрыло твои чувства

.

Ты даже попросила у Матильды прощения

.

Боже ж мой, конечно же, ты ничего такого не думала, просто, во-первых, тебя возмутил Арман со своим скучающим видом, и, во-вторых, ты не спала: попробуй засни, когда у тебя умирает мать

.

Матильда за весь вечер не сказала больше ни слова

.

Арману и вовсе ссора была на руку: он зажег сигару и завесился голубоватым табачным облачком

.

Впрочем, вскоре его вызвали по делам в Кельн, и он так и так предоставил решать все другим

.

Дедушка тоже решать отказался

.

Промямлил, что несчастье его подкосило, что в восемьдесят один год у него и сил-то на решение никаких нет

.

Хочет помочь, сказал, а как не знает

.

Боится только одиночества по ночам

.

По ночам одиночество – страшное дело

.

Кивнув на дедово бессилие, ты сказала, что есть один только выход: мать проведет свои последние дни у тебя

.

Ты обеспечишь ей полный уход, это ясно всем

.

Дедушку ты заверила, довольно презрительно, что будешь навещать его часто – часто, насколько сможешь, и я тоже, и Арман с Матильдой, разумеется, ты уверена

.

К тому же, предложила ты, следует поставить в известность кое-кого из дальней родни, а также друзей и, может быть, соседей по площадке

.

Ален Боске Русская мать Дед, таким образом, потихоньку привыкнет, что осиротел, и в конце-то концов мы же тоже осиротели

.

Мне твой вердикт показался верхом жестокости

.

Я даже взял слово, чтобы все видели, что я сам по себе

.

Когда речь идет о жизни и смерти, сказал я, каждый поступает по совести, а не по приговору суда

.

Меня не одобрили

.

Один Арман, жуя мокрый окурок, сказал: «Вот вернусь из Кельна, зайди ко мне в контору, свожу тебя пообедать в «Таверн дю Пассаж», там потрясающая крольчатина»

.

Таким образом, ты все решила единолично, не дав отцу и рта раскрыть

.

Он, ясное дело, согласился с тобой целиком и полностью

.

Бабушка после обследования с неделю жила дома, вязала, слегка хозяйничала и пила липовый отвар, считая, что лечится

.

А у нас дома, по твоей милости, все вверх дном

.

Спальня и ваша с отцом кровать – бабушке

.

Вы с отцом – в гостиную

.

Спешно внесли железную кровать

.

Что ж, значит, гостей принимать не будем

.

Но, Боже ж мой, до гостей ли теперь? Лишние вещи – в кабинет к отцу

.

Отец потеснится

.

Сыночкину комнату не трогала

.

Она и так мала, и там у тебя, с тех пор как я переехал, просто кладовка

.

Закончив генеральную перестановку, занялась обновлением и украшением спальни

.

Подшила к шторам кружева и убрала зеркала, чтобы бабушка не расстраивалась

.

Взамен повесила эстампы со средиземноморскими пейзажами

.

В три дня обойщики переменили обои – светло-коричневые переклеили на розовые

.

Последний штрих: расставила везде цветы и зелень

.

И еще купила кресло-качалку, в рассрочку, чтобы отец не ругался, что ты мотовка

.

Бабушка переехала в девичью светелку

.

С утра до вечера ты уверяла ее, что она совершен но здорова, надо только очистить кровь после всего этого неправильного питания

.

Но лечение – дело долгое, так что пусть наберется терпения

.

Для пущей убедительности ты пустила в ход медицинские термины

.

Термины бабушку убедили

.

Но слабела она не по дням, а по часам и спустя три недели слегла уже окончательно

.

Врач приходил каждый день

.

Ты из дома не выходила, даже перестала готовить

.

Отец питался где придется, к счастью, поблизости было полно забегаловок

.

Варила ты только для бабушки и свято оберегала ее душевный покой

.

Все было обдуманно-деликатно

.

Режим дня рассчитан с точностью до секунды

.

Утром, как встанешь, несешь бабушке завтрак, вкусный и сытный: поджаренный хлеб, яйцо в мешочек, кофе с молоком и варенье

.

Варенье каждый день другое: черничное, клубничное, малиновое, айвовое и английский алельсинно-лимонный с особым ароматом джем

.

В солнечные дни ты раздвигаешь шторы, открываешь окно

.

Звон трамвая, иногда птичий щебет

.

В пасмурные дни солнце ты заменяешь цветами, ставишь их на низенький столик

.

После завтрака лекция о международном положении

.

Исполнение твое, цензура тоже

.

В Европе все спокойно, Даладье с помощью Чемберлена урезонил Гитлера, войска на границе просто для перестраховки и больше ни для чего, в Германии скоро выборы, нацистам, разумеется, не удержаться, Сталин не вмешивается, Россия, несмотря на тамошние ужасы, страна мирная

.

После лекции – трудотерапия

.

Сама бабушка вязать уже не могла, и ты вязала за нее

.

Она руководила, а вы вместе решали, кому этот свитер – или отцу, он мерзляк, но не любит сиреневый цвет, или мне на зиму, потому что в университете сыро, или Арману, он все время в разъездах, а на вокзалах и в гостиничных коридорах вечно сквозняки

.

В десять тридцать отбой

.

Бабушке нельзя переутомляться, пусть поспит

.

К тому же не стоит сидеть около нее все время – чего доброго, испугается

.

Словом, и волки сыты, и овцы целы

.

Около полудня – доктор

.

Пощупает пульс, измерит давление, выпишет аскорбинку;

к середине октября, впро чем, пришлось уже делать внутривенные уколы, к бабушкиному ужасу, но ты успокоила – бабушка окрепла, можно начать радикальное лечение

.

Итак, далее обед

.

Все очень празд нично

.

Пир вдвоем, более никто не допущен

.

На подносе творожок с простоквашкой, пюре и одна гвоздика или розочка

.

Иногда вместо цветка подарок – фигурка саксонского фарфора, старинный ключ, наперсток с брильянтиками или музыкальная табакерка

.

Это даже не подар Ален Боске Русская мать ки, а темы для приятной болтовни, приятной и только приятной

.

К примеру, ты сообщаешь, очень убедительно, что фарфоровая кошечка в восьмидесятые годы принадлежала одной ва шей дальней родственнице, а подарил кошечку вюртембергский принц, когда был в эту вашу родственницу влюблен

.

Вы делаете вид, что выяснили, кем именно родственница вам прихо дится

.

Заодно приплетаете каких-то забытых русских, молдаван, татар, славян

.

Сливаетесь душой, вспоминая то, чего не было

.

Тем временем пюре проглочено, заедено черносливом и запито липовым чаем

.

Теперь раз говор о цветах

.

Вы спорите о достоинствах резеды, пионов, орхидей, ноготков, фуксии и анютиных глазок

.

Но в споре истина не рождается, ибо о вкусах не спорят

.

Ну и ладно

.

Кстати обсудили одесский и херсонский парки и симферопольский городской сад – незабвен ный, потому что в Симферополе дедушка родился, вырос и ухаживал за бабушкой, ухаживал долго и упорно

.

Ты как бы невзначай перешла на скорое бабушкино выздоровление

.

Надо бы, говоришь, поехать ей на курорт

.

Новая тема – курорты

.

Ты не знаешь, но приятельницы говорили, что в Карлсбаде голубые горы и целебные воды;

в Ля-Бурбуль запрещены автомо бильные гудки, чтобы не нарушать покой отдыхающих;

в Монте-Карло толстосумы нанимают по три-четыре телохранителя, и те на рассвете не дают им после проигрыша застрелиться

.

Потихоньку бабушка задремлет, и ты уйдешь, усталая, но с чувством выполненного долга

.

Тайком от всех запираешься на кухне и рыдаешь взахлеб

.

Выйдешь опустошенная, но про светленная

.

Затем, ближе к вечеру, ты опять идешь к бабушке, читаешь ей вслух

.

Выбираешь что нибудь не слишком глупое, но и не заумное – Грибоедов, Гиппиус

.

Читаешь понемножку

.

Если видишь, что бабушка потеряла нить, начинаешь снова

.

В семь приносишь ужин

.

Почти всегда овощной супчик и куриная грудка

.

Уходя, поправишь подушку, придвинешь колоколь чик на тумбочке к самому краю

.

Если что, бабушка позвонит

.

Предосторожность, впрочем, излишняя

.

По крайней мере один раз, в три часа ночи, ты встанешь, подойдешь к ее двери, послушаешь дыхание

.

Режим дня блюдется строжайше

.

То же и для гостей: расписание для них не дозволено нарушать никому, особенно дедушке

.

Его допускают через день на десять минут во избежание взаимных охов-вздохов

.

Для вящей убедительности ты сослалась якобы на мнение врача и заявила, сочинив на ходу, очень авторитетно: нашей больной необходи мо соблюдать эмоциональное равновесие во избежание сердечного приступа, в связи с чем малейшее волнение представляется опасным

.

Дед смирился

.

Иными словами, согласился не говорить больше с бабушкой по душам

.

Его чувствами при этом ты не поинтересовалась

.

Каши из чувств не сваришь

.

Что до нас с отцом, то мы получили право на две минуты в день – поздороваться, улыбнуться и сказать, что бабушка прекрасно выглядит

.

С нами, прав да, вышла осечка

.

Отцу, от природы застенчивому, было неловко любезничать, а мне просто было лень тащиться к вам

.

Так что расписание мы не блюли, а заходя к бабушке, то хмуро косились, то сюсюкали не в меру

.

Арман с Матильдой приходили дважды в месяц, не чаще, не надо толпиться, не то будем выглядеть, как воронье над падалью

.

Зато друзей и знакомых строгости не касались

.

У них – больше прав и свобод

.

Бабушка их не любит, придут, не придут – все равно

.

И любезны они или нет, тоже все равно

.

Зато не все равно, что они вносят разнообразие, оно полезно для здоровья

.

Но конкуренции, как я постепенно заметил, ты не терпишь

.

Твои права на бабушку исключительны и абсолютны, потому что никто, по-твоему, не смог бы ходить за ней так, как это делаешь ты

.

Итак, два с половиной месяца самоотверженности

.

Ты устала и сделалась сварлива, ревнива, раздражительна

.

Бабушка худеет, лицо, прежде круглое, теперь стало костлявым, дыханье почти все время прерывистое, часто – хрип с металлическим присвистом

.

Врач выписал морфий

.

Ты поняла: конец близок и боль снимают любой ценой

.

В начале Ален Боске Русская мать сентября ты сказала мне, что бабушка дотянет самое большее до Рождества

.

Не говори ей, что началась война

.

Мол, бабушка приходит в сознание минут на десять-двадцать в день и нельзя отравлять ей эти мгновения

.

Но я вдруг взбунтовался

.

Нет, я не против твоих указаний! Я против твоего поведения в целом! Это ж надо, узурпировала умирающую! Командуешь чужой смертью! Кого ты хочешь обмануть? Дураку ясно – наделала дел в молодости, еще до моего рождения, а теперь хочешь искупить вину! Обращаешься с бабушкой, как с вещью! Точно оберегаешь ее от воров! Значит, мы, по-твоему, воры! Хочешь одна страдать! С нами не делишься! Мы, по-твоему, переживать недостойны!

.

.

Поистине я стоил тебя – тоже присвоил право говорить за всех

.

Поначалу ты не отреагировала

.

Главное для тебя – мать, ежечасно, ежеминутно, осталь ное не в счет

.

Прошло, однако, несколько дней – и тебя вдруг точно подменили

.

Решила, что ли, наверстать упущенное

.

От бабушки ты несколько отвлеклась и переключилась на меня – жадно, алчно

.

Словно осознала: объект забот не надежен – и надо готовить другой

.

Ба бушка, считай, отрезанный ломоть, перспектив нет

.

А вот я перспективный, на мне можно развернуться – не просто слегка опекать, а заботиться до самозабвенья

.

Ты объявила: мне девятнадцать, это бесценный дар и нельзя зарывать его в землю

.

Идет война

.

Что с нами бу дет завтра? Какая катастрофа грянет весной? А ты, оказывается, думаешь обо всем

.

Бабушки не станет

.

Муж – человек апатичный, где-то даже намеренно безразличный

.

Получается, что будущее принадлежит мне

.

Но какое у меня может быть будущее во времена Гитлера, Мус солини, Франко и Сталина? И ты протянула мне две тысяче франковые купюры

.

Дескать, где взяла, не спрашивай

.

Просто погуляй как следует, потрать на девочек, на любые сумасброд ства! Жизнь коротка и трагична

.

Пользуйся, пока молод, возьми от нее все! Ты, мать, этого очень хочешь

.

Есть кино, театр, путешествия в Париж, есть разные удовольствия

.

Помнится, когда дружил с Мари-Жанн, играл в покер

.

Что ж перестал? Другими словами, хладнокровно приглашала меня распутничать

.

И внезапно я возмутился

.

Стал с тобой зол, груб, черств

.

Погрешил даже на морфий, подумал: не иначе как урвала немного и себе от бабушкиных уколов

.

Или просто дошла до точки

.

Теперь ты воевала на два фронта

.

Один, считай, потерян, и ты с каждым днем перебрасы вала все больше сил на другой

.

Уже продала на мою гульбу ожерелье и два кольца

.

Заставила отца давать мне больше карманных денег

.

Он что, не слышит стук солдатских сапог? Не чует угрозы? Не знает, что через пару недель забреют и меня, несмотря на мою студенческую отсрочку? В один прекрасный вечер, в ноябре, ты вручила мне очередной конверт

.

В нем ле жали золотые монеты

.

Бабушкины – пояснила ты

.

Ей все равно уже ни к чему

.

.

.

А о себе, стало быть, ты и думать забыла

.

Все мое недовольство тобой, всю подозрительность вмиг как рукой сняло

.

Как к тебе относиться, я теперь и сам не знал

.

То ли бес самопожертвования действительно поделился в тебе на нас с бабушкой, то ли ты сама не своя от горя

.

А я-то тоже хорош! Продаюсь за подачки, торгую жалкими остатками уважения и сыновней любви!

А ты вдруг объявила родне: делайте что хотите и приходите когда хотите

.

Бабушка почти все время без сознания

.

Оберегать нечего и некого

.

И снова наконец ты снизошла до родных и отреклась от власти

.

Я даже сомневаюсь, что в последние бабушкины минуты ты из кожи вон лезла

.

Бабушка умерла в начале декабря, во сне

.

Похоронами занимался Арман

.

Ты же палец о палец не ударила

.

И на кладбище не пролила ни слезинки

.

Ален Боске Русская мать

.

Париж, Вспоминаю о тебе мельком, в краткие паузы между писанием книг и статей или чте нием лекций в Лиссабоне, Флоренции, Эдинбурге, Тулоне, Льеже, Мадриде

.

Когда человек сам себе хозяин и с собой в ладу, на что ему старуха мать? Чувства у меня к тебе самые банальные

.

Свою жизнь я сделал сам

.

Похвастаться могу немногим: упорством, дерзостью с долей наглости, здравым смыслом и умением остановиться вовремя

.

Заскоки и выкрутасы, конечно, присутствуют, одолевают исподтишка, но в открытую им со мной не сладить

.

Выру чает писательство

.

Я не писатель, так сказать, с большой буквы, я просто пишущий, писака, чем вполне горжусь

.

Я ничуть не служитель муз

.

Считайте – просто человек, собеседник и говорун, ввожу в заблуждение, морочу голову

.

Пятнадцать лет писаний и черканий, порой удачных, убедили меня, что литература – вещь простая

.

К себе тоже отношусь трезво

.

Главное мое правило: не идти на поводу у собственных фантазий

.

Сюрпризы и вымыслы ненадежны

.

На особенном, этаком и внешнем, и внутреннем, далеко не уедешь

.

Но я ничего не предписы ваю и не навязываю ни себе, ни читателю, более того, из уважения к нему слежу за языком и стилем

.

Только форма, по-моему, спасет и оправдает любые порывы

.

Но что бы ни писал я, еще важнее – не изрекать, не считать себя истиной в последней инстанции

.

Писатель – не высший судия

.

Порой, изредка, одолевает меня и поэтический зуд

.

Это физическая потреб ность, которая сильней меня

.

Но жертвой ее не стану

.

Я приму ее, но рано или поздно, на моих условиях: написанное должно быть понятно другим

.

Да, стихосложение – потребность, пишу стихи, как дышу, заслуг моих тут нет, я им не сторож, не нянька

.

Но в том виде, в каком они являются, читателю представить не могу: я уважаю ремесло и, явись они мне готовенькие, все равно нашел бы, где поработать, отшлифовать, отточить, сделать из слов произведение именно искусства

.

Мой ответ вдохновению – труд

.

Вдохновение – журавль в небе, труд – синица в руках

.

Надеюсь, такое отношение к поэзии извиняет мои поэтические амбиции

.

Тем больше я сижу над строкой, тем больше превращаю поэзию в труд

.

Поэтиче ский труд становится работой, как и все другие, и требует усилий и усидчивости

.

Конечно, в глубине души я верю, что он приведет к озарению, откроет высшие тайны

.

Тайны мирозданья, к примеру, или человека, когда он не скован никакими законами

.

Иными словами, поэзия – моя вольница, но – в жестких рамках, бунт, но тайный, тайком от всех и вся

.

Что же все-таки это значит? Сам не знаю

.

Значит, скорее всего, многое

.

А я думаю – волшебный фокус, иначе не скажешь

.

Но сказать попробую – не хочу выглядеть в глазах читателей фокусником и шулером

.

И с удовольствием заявляю: поэзия моя – борьба высшего смысла с бессмыслицей

.

Да, мне по сердцу палка о двух концах

.

Заодно и читатели еще разок подумают о жизни

.

Правда, это будет стоить им большой крови, ибо способ непривычный

.

Но – и малой, если они люди непредвзятые

.

Понимала ли ты мои стихи? И меня самого, когда в стихах и врал, и говорил правду? Ты Ален Боске Русская мать смотрела на меня только обывательскими глазами

.

Так что в этих глазах я остался лишь тем, что говорил и делал, формой, а не сутью

.

А суть была тебе безразлична или вовсе мешала

.

Литература, по-твоему, – то, что налицо, байки и шарм

.

Всякая заумь неприлична

.

И нечего искать то, чего нет

.

Ты даже, пожалуй, из чистого упрямства отказалась пойти за мной в глубь, ненадежную, неверную

.

Правда, было время, когда ты могла понять это

.

Когда ты играла на скрипке, и позже, когда немного лепила, ты понимала это незримое, бесплотное

.

Чуяла его в Бетховене и Моцарте, Родене и Бурделе

.

Видела, как творение становится больше автора

.

Но сыночка твой разве такой талант? А если такой он талант, значит, не принадлежит уже своей матери! Думаю, ты считала, что я просто способный

.

И возненавидела бы меня, признай ты во мне гения ну или что-то в этом роде

.

Успокойся, не гений я! Даже и поэт не настоящий

.

Возможности мои скромны, я знаю и смирился

.

Просто я в форме, когда живу ни дня без строчки

.

А ведь для поэзии этого мало

.

Но я люблю писать, люблю стучать на машинке, вытаскивать листки из кармана в кафе или метро, у моря, ручья, холма или при подружке, министре, чиновнике и кропать, и кропать, как дышать! Моя поэзия, пусть бездарная, – мне отдушина

.

И я прилежен, как кассир в захолустном банке или вышивальщица в темной комнате

.

Пишу и прозу – свожу счеты с веком

.

А что толку? Если я прав, труд мой забудут

.

А если не прав, то и зачем трудился

.

.

.

Рассказов своих не люблю

.

Они как сценарии для плохих фильмов

.

Но прозой я утешаюсь, когда не могу писать стихов

.

Выходит, весь мусор и шлаки выплескиваю в нее, и на том ей спасибо, с паршивой овцы хоть шерсти клок

.

Говоришь, пишу я тяжело и порой с вывертом

.

Но признай и другое, и ни к чему тут ложная скромность: почти год грязной прозы – и пара недель чистой поэзии

.

У моей прозы назначение скромное

.

Прикрыта она вымыслом или нет, всегда она только – автобиография

.

Пойми, что быль можно перенести в сказку и слить их в одно

.

Мое тело – это все мои мании и фобии

.

Между селезенкой и плеврой, ближе к тонкой и толстой кишке, – чувствилище, то есть отношение к де Голлю, Джону Кеннеди, Вилли Брандту, Индире Ганди, Моше Даяну и Кастро

.

И потому мне они в сто раз ближе тебя

.

И когда тревожусь или вздыхаю с облегчением, то думаю не о тебе, а о войне в Биафре и в Бангладеш, о поездках Никсона, богатстве Саудовской Аравии, перенаселении Земли и трех жалких шажках Нила Армстронга по Луне

.

Я, к твоему сведению, заодно со всеми ними

.

И родня мне не ты, а они, Армстронги и Никсоны

.

Пусть они обо мне даже ведать не ведают

.

Мое собственное взволнованное воображение полно ими

.

А тебя, как видишь, я в себя не впустил

.

Не положено, по всемирному, так сказать, протоколу

.

Но и ты платишь мне тем же

.

Ты вникаешь в мои писания поверхностно, не в суть

.

Считаешь их жестокими, излишне язвительными, давящими, безысходными

.

По-твоему, они не успокоенье, а пытка

.

И в ответ на это я шлю тебе Кафку, Беккета, Буццати и прочих

.

Ты прочтешь страниц десять-двадцать, скажешь – такие же противные, как и я, – и шлешь обратно

.

Что ж, я сам виноват

.

Насильно, тем более упрямой старухе, мил не будешь

.

Жду: а вдруг наступит просветление и ты все поймешь? Но вижу удовлетворенно: с тем же успехом можно ждать, что ты пройдешься колесом или споешь Валькирию в Байрейтской опере!

Вообще, ни стихи, ни романы меня не кормят

.

Журналистика – заработок надежнее

.

На хлеб хватает, при условии, что и Мария свои восемь часов в день отсидит на службе в конторе

.

Пишу для двух ежедневных газет и нескольких еженедельников

.

Веду в них рубрики поэзии, прозы и современной живописи

.

Бывает, газета сменит владельца или вовсе закроется

.

Немного тренировки – и я готов к новой публике

.

Чрезмерных амбиций не имею: кто платит, тот и заказывает музыку

.

А я – посредник между поэтом и чернью

.

То есть объясняю поэта, даже упрощаю, черни в угоду

.

Почти как сутенер или сводня

.

А труд всякий почетен

.

В Ален Боске Русская мать статьях я рву и мечу

.

Кто не читает ни Обальдии, ни Пинже, ни Барта – дурак

.

Кто читает Саган и Пейрефита – подонок

.

Кто любит живопись, идите смотреть Матту и молодого Ли Юаня

.

А кто смотрит Бюффе и Брейера – тупая овца, и надо ее, к такой-то матери, на бойню

.

Выражений я не выбираю, а времени смягчать и править нет

.

Так что заранее предвкушаю реакцию

.

А ты ругаешь меня именно за прямоту

.

Наживу, мол, себе врагов

.

Лучше не задевать

.

Умный ли, глупый, не все ли равно, лишь бы человек был хороший

.

Тебе больше по вкусу другая моя работа

.

По совместительству я – литературный коробей ник

.

А именно: езжу с лекциями по Европе, залетаю поторговать ими на месяц в Америку

.

К примеру, на Среднем Западе этот мой товар нарасхват

.

Тут ты довольна

.

Тем более что и со мной можешь повидаться;

к вам с отцом по дороге как минимум раз в год заеду

.

И перед приятельницами – похвалиться

.

Скажешь им: сын писатель – никакого впечатления

.

А добавишь, что в Йеле, Гарварде или Колумбии читает лекции о – как ты говоришь – «фран цузской культуре», дамы смотрят на тебя с немым восхищением! Но мне, по правде, от лекций радости мало

.

Так, прокачусь, поглазею, загляну в какое-нибудь захолустье, покружу у по мойки в центре Эворы, подберу булыжник по дороге из Манчестера в Ливерпуль, поплаваю в роскошном бассейне между Денвером и Мемфисом, полюбуюсь статуей в Пласенсии или алтарем в Кремоне, отведаю сыр тридцатилетней давности в Гауде или Девентерс, восхищусь черновиком Дидро в гостях у миллиардера в Балтиморе, послушаю псалмы и моленья на ли тургии в городишках Сплит и Нови-Пасар, съем на обед голубя, фаршированного берберским инжиром, у праведного судьи в Марракеше или лосося у неправедного в Абердине, проведу ночь с кандидаткой наук в Гейдельберге, потому что она тоже любит латинских поэтов, или с профессоршей в Катании, потому что она их не любит, или со студенткой в Торонто, потому что сама не знает, что любит, и молит на рассвете открыть ей на это глаза

.

А я, разумеет ся, являю миру французский ум и парижское остроумие

.

Публика обожает и то и другое

.

Благодаря моим лекциям, она еще больше любит Францию и любовь эту жаждет внушить детям

.

Но новому поколению французский язык – почти что китайская грамота

.

Торговать этим сладким, малость сушеным продуктом помогают мне послы, генконсулы, культурные ат таше, ректоры-честолюбцы и пенсионеры-недоучки, безутешные вдовы французских героев – безутешны они в Белфасте, в Порту, в Сарагосе, Мессине, Зальцбурге, Батон-Руже

.

Продукт у меня на любой вкус

.

Только денежки давайте

.

Аристократам – розовую воду, недовольным студентам – горбушку из Вольтера, бульон из Ламартина, студень из Сартра, компот из Мон терлана, рагу из Мориака, шарлотку из Сен-Жон Перса, колбаску внарезку из Превера, чуток кофе из Арагона-без-кофеина

.

Словом, пища богов и лучших из смертных

.

Но при этом все наспех и в спешке

.

Иной раз заскочу к тебе на минуту, от самолета до самолета

.

А иной – ты придешь ко мне на лекцию в нью-йоркский университет или в общество дружбы

.

И восторгаешься мной, просто тошно смотреть

.

Любишь за остроумие, говорливость, позу и, разумеется, образованность

.

А глубины боишься

.

Но интуиция у тебя безошибочна

.

Вот и внушаешь мне, что человек я и в самом деле поверхностный

.

Глаза б мои тебя не видели!

Скорей проститься! Ты мне – мать, так сказать, на час, меж двух чемоданов, двух часовых поясов, между Жидом и Валери, Аполлинером и Доде, Вийоном и Ронсаром

.

Но где бы я ни был и что бы ни делал, одно знаю: я всегда вернусь за машинку

.

И выдам в газете на первой странице семьсот поносных слов Браку;

или восемнадцать похвальных строк Томасу Манну;

или шесть кратких плевков Моруа и Жюлю Ромену

.

Слушай, Бретон умер

.

Нет, постой, сперва статейку напиши, потом плачь сколько влезет

.

И меня точно плетью нахлестывают по всему телу: скорей, не думать, не размышлять, выдать суть в двух-трех словах! О неслыханное, извращенное удовольствие! Точно глагол берет меня, насилует и, натешившись, отпускает

.

Бесславный конец! Но кто же я, кроме прозаика и поэта? Врач, сутенер, строитель соборов, Ален Боске Русская мать инженер, торговец мебелью, мясник, министр, безработный, левый активист, фашист, капитан дальнего плавания, гинеколог, жалкий маклеришка? Честь и слава писателю – кормиться другой профессией! Лишь бы не журналистикой: чертов борзописец, та же проститутка! Не быть ему искренним, разучился, славословя почивших кумиров, стряпая некрологи, вымучивая рецензию

.

Строчит на злобу дня, почистив перышки

.

Так что одно из двух: либо журналист, либо писатель

.

А я, видишь, и то, и то

.

В двадцать лет литература – игра

.

Поиграл в классики, покатался на велике, а теперь, назло папе и маме и дворовой шпане, попишу стишки

.

В тридцать игра, если вошла в привычку, – опасна, как карты, тотализатор или гашиш

.

Излечиться можно, но сложно, останутся шрамы

.

А в сорок и лечиться бесполезно

.

Или уж тогда радикальные средства – удаление, ампутация

.

Неизвестно, что лучше: одно излечишь, другое искалечишь

.

В мои пятьдесят с лишним – это все, что у меня есть, вся жизнь и вся правда

.

Я существую в книгах, без них меня нет

.

Писание – мне питание, и духу, и телу

.

Остальное – тьфу

.

Ну мог ли я сказать тебе это? Я плохой сын и не знаю, что значит – хороший

.

Я плохой муж, спроси у Марии, она скажет, что слово – и жена мне, и дом

.

Я плохой любовник, поматрошу и брошу в погоне за вдохновением, порой плодовитым, порой нет

.

Я плохой гражданин, не будет Франции – переводите на русский или хоть на китайский

.

Что это, глупость или гордыня?

Судить не могу, а и мог бы, что толку? Я – это слова, слова, слова

.

В основном пустословие, но, если полстишка или хоть четверть останется, жизнь прожита не зря

.

Жалкое, конечно, утешение, аккурат чтобы выжить

.

Тебе в моей жизни давно нет места

.

Правда, иногда затоскую, вспомню твое лицо, но тут же забуду

.

Изливать тебе душу нужды мне нет

.

Ты все портишь морализаторством, точно жизнь – сплошные «я не могу» и «я должен»

.

А сама невольно поддакиваешь мне: я твой сыночка и я всегда прав

.

Но к артачишься;

я твой сыночка и я поступлю, как поступила бы ты

.

Твоя любовь ко мне хищная, ты – волк в овечьей шкуре

.

В моей жизни ты – только урывками, внешне

.

Встречаемся редко, все, что наболело, измучило, заморочило, – если есть, спрячешь

.

Взаимные излияния наши с тобой условны, абстрактны

.

С каждым годом, думая о тебе, я все больше и больше додумываю

.

В дни наших встреч ты хочешь быть безупречной, я тоже стараюсь, хорохорюсь

.

Но мы давно отвыкли друг от друга и, несмотря на мгновенный искренний порыв, держимся неестественно

.

Да мне-то, в общем, все равно

.

Слова для меня с некоторых пор важней людей

.

Иногда говорю себе даже, что люблю человечество, а не от дельных его представителей

.

И держусь от них подальше, чтобы холить и лелеять свой дар, не больно могучий

.

Отношения с Марией у меня нормальные

.

Никаких безумств и восторгов, ничего отвлекающего

.

Все эти потехи, вернее, помехи – компромисс, недостойный писателя

.

Этим пусть тешится обыватель

.

А я не отдамся не то что другим – даже самому себе

.

Конеч но, у меня, как и у всех, есть друзья

.

Но для меня они – или производители, или потребители товара с идиотским названием «любовь»

.

А главное мое предприятие – литература

.

Прибыльно только оно, остальное – мелкий бизнес, делишки, любвишки, страстишки

.

Этакий я расчет ливый сумасброд, колченогая юла

.

Но уж какой есть

.

Тебя я держу на черный день

.

Когда любить станет некого, на безрыбье займусь тобой

.

Буду жалеть тебя, если жалость окажется полезной для писания книг

.

Сама понимаешь, сделаю тебя своим персонажем

.

Таков мой, ни в похвалу мне, ни в осуждение, иммунитет к людям: пусть предают, боготворят, забывают, сами забываются, страдают, сами причиняют страдание, пропадают, умирают – всё на алтарь моим книгам

.

И ты не исключение

.

Первым делом ты дорога мне как литературный герой

.

Ничего, не расстраивайся

.

Искусство требует жертв

.

Нет сына, зато есть писатель

.

И может, попишу, попишу – и именно через писателя стану сыном

.

Ален Боске Русская мать

.

София, Сперва ты меня отругала: нечего играть на улице с незнакомыми мальчишками, все бол гары дикари, особенно македонцы, а у Кочо родители горцы, ну и, ясное дело, он ко мне сразу драться

.

В эти дурацкие казаки-разбойники меня все равно обставят

.

И всегда у меня такой жалкий вид

.

И теперь вот, обмотали мне руки колючей проволокой, потекла, разумеет ся, кровь, и не подоспей ты вовремя, началась бы гангрена

.

Боже, понимаю ли я, что делаю?

Болгары – почти что турки, а турки вам ни за что ни про что голову отрежут! Или я обещаю порвать с ними, или на всю жизнь останусь совершенно без головы! Я сначала немного по хныкал, потому что не понял, как можно жить без лица и макушки

.

Потом понял: нельзя, а ты просто стращаешь и твоя логика устрашения из рук вон

.

Ты, пожалуй, даже глупей, чем я думал

.

Прочтя мораль, ты обмыла и смазала йодом ранки

.

От йода заболело гораздо сильней, и несколько минут я считал, что ты еще хуже и болгар, и турок чистокровных

.

Ты поняла, что поцелуями и ласками боли не облегчишь, скорее, наоборот

.

Обрадовать вообще меня было трудно

.

Сладостей я не любил, а игрушки через два-три дня ломал, особенно куклы

.

Правда, любил всякие истории и больше всего – про твое или папино прошлое

.

Истории так истории

.

Ты усадила меня в кресло с большой сиреневой подушкой, по одну руку комод, на нем обшарпанный футляр со скрипкой, по другую – грубый деревенский стол, служивший отцу письменным, с пакетиками из папиросной бумаги и черными кляссерами

.

Истории я запоминал по годам, потому что всегда помнил цифры

.

Так, мог пересказать факты по датам, факты при том никак не связывая

.

В тот день я попросил тебя рассказать про год 1910-й

.

Ты на миг задумалась и пустилась в длинный рассказ, сперва шутливо, потом взволнованно

.

Рассказ о поре, когда ты была юной счастливой красоточкой

.

Папа торговал кожами, продавал их в разные страны, многих уж нет, Черногории, например, или Сербии

.

Мама мечтала, чтобы ты после гимназии продолжила образование

.

Отец с матерью, как я впоследствии понял, всегда правы

.

Во всем и при всем

.

Считаешь, доченька, что все знаешь?

Ну так узнаешь еще немножко

.

И ты поступила в Одесскую консерваторию и прекрасно училась

.

Хотя и веселилась

.

Веселье в меру полезно в любом возрасте

.

Бывала ты на балах, маскарадах, конкурсах красавиц

.

Порой хохотала так, что папа с мамой хмурились

.

В доме у вас было всегда полно гостей

.

Жили вы в центре, между Французским бульваром и бульваром Ришелье, писатели, артисты, художники – часто как снег на голову

.

Стала описывать мой родной город

.

Я Одессы не помнил

.

Ты вздохнула: ну да, я же был совсем маленький, когда уехал

.

Ничего, когда-нибудь еще побываю, увижу, какая она краси вая

.

Весной лилии там благоухали, как нигде

.

А моряки своими хриплыми дивными голосами рассказывали о таких приключениях, какие Одиссею и не снились

.

Может, всё придумали, но это не важно

.

По вечерам воздух был светел, словно ночь не смела его коснуться

.

А лестницы у порта так головокружительны, что казалось, вот-вот город рухнет в сильнейшем, Ален Боске Русская мать упоительнейшем землетрясении

.

Я понимал не все

.

Ты испугалась было, что описала Одессу не красавицей, а чудовищем

.

Высморкалась тихонько, словно украдкой утерла слезу и сме нила тему

.

Стала говорить о моем отце

.

В 910-м году он был богат, старше тебя на пять лет

.

Профессии не имел и жил на деньги, оставленные бельгийско-эльзасскими предками, строившими малороссийскую железку

.

Здесь ты сделала лирическое отступление, похвалила локомотивы, тягу, густой пар, семафоры, рельсы, вокзалы и друзей, ах, как они были взвол нованны, когда встречали и провожали! Незнакомые слова я просил повторить и старался запомнить

.

С каждой фразой расширял свой словарный запас

.

У папиных родителей, говори ла ты, был большой дом в Киеве

.

Дедушка, папин папа, был киевский почетный гражданин

.

Власть имел огромную и сам человек был очень властный

.

В Харькове и Одессе они тоже имели прекрасные дома

.

Но, сыночка, сказала ты, богатство – не добродетель, и богачи порой большие злодеи и эгоисты

.

За два года до моего рождения бедный люд их обобрал

.

Так им и надо

.

Революция иногда права, и не все революционеры бандиты

.

Кроме русского и французского отец знал итальянский, немецкий и норвежский

.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.