WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«В форуме «Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии» приняли участие: ...»

-- [ Страница 3 ] --

Мои исследования всегда связаны либо с документами (архи вными или современными), либо с изданными текстами. С проблемами, порожденными полевой практикой, мне сталки ваться не приходилось. Но архивные изыскания также могут порождать коллизии между «гражданской» и «научной» пози цией. Приведу только один пример из своей практики. В хо де работы над документами по истории одного из окраинных регионов Российской империи я наткнулся на документ, про ливающий свет на исторические предпосылки конфликта меж ду двумя коренными народами этого региона из-за определен ной территории. В частности, этот документ раскрывал роль российской администрации в переходе данной территории от Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 одного народа к другому (в обмен на лояльность по отношению к империи). Этика историка-архивиста в принципе требует стремиться к публикации или иному способу введения в на учный оборот любого нового исторического документа, даже вопреки цензуре или административному давлению. Но пози ция гражданина Российской Федерации диктует иное поведе ние. Ни при каких обстоятельствах я не опубликую этот до кумент и никому не стану облегчать его поиски, даже под страхом наказания. Возможно, я не прав, но в современной ситуации такая информация способна только подлить масла в огонь межнационального конфликта. В то же время как уче ный я не могу отрицать, что в принципе любое установление истины всегда соответствует научной этике, а любое ее сокры тие или искажение этой этике противоречит.

Учитывая, что мои научные занятия в основном связаны с архивными документами, едва ли мои суждения об оптималь ных стратегиях в выстраивании отношений с представителями изучаемых сообществ могут иметь существенное значение.

Думаю, что во всех случаях главным должен быть принцип «честной игры» (см. 1.1). Нельзя выдавать себя не за того, кто ты есть, т.е. изображать согласие с чуждыми тебе взглядами и практикой, хотя можно декларировать свой (сугубо научный) интерес к ним.

4.1. С обвинениями такого рода мне сталкиваться не прихо дилось, или, по крайней мере, эти обвинения не высказыва лись прямо в глаза и до меня не доходили. Зато не без гор дости отмечаю, что в некоторых публикациях по истории Союза русского народа, явно апологетических по отношению к этой организации, есть ссылки на мои работы. Вообще мне представляется, что дело не в том, выдвигаются ли обвинения в ангажированности, а в том, насколько подобные обвинения могут иметь под собою реальную почву. А такая почва появ ляется лишь в тех случаях, когда мы допускаем в своих иссле дованиях отход от научной объективности, от принципа «чес тной игры», насколько мы владеем материалом, насколько наша аргументация полна и обоснованна. Это, в общем-то, скорее проблема качества научного исследования, нежели гражданской или иной позиции исследователя.

4.2. Любые проявления ксенофобии (явные или скрытые) со стороны представителей научного сообщества не только за служивают самого категорического осуждения, но и должны встречать немедленное противодействие со стороны этого со общества. Все способы этого противодействия (хотя бы в са мой крайней форме «либерального террора») в данном случае допустимы и оправданны. Речь идет, помимо всего прочего, 109 Ф О Р У М о сохранении достоинства и авторитета науки в современном обществе. Не меньшего осуждения заслуживает и игнориро вание этих проявлений со стороны ученых.

Другое дело, что в нынешней России возможности проявления даже морального осуждения весьма ограничены в силу высо кой степени монополизации средств массовой информации и низкого социального статуса ученых. Но опыт успешного про теста научной общественности против проявлений ксенофо бии на историческом факультете СПбГУ внушает оптимизм.

Научное сообщество способно влиять на общественную ситу ацию в той мере, в какой оно способно на самоорганизацию.

Пример (к сожалению, не самый распространенный) такой самоорганизации — Санкт-Петербургский союз ученых, од ним из основателей которого был Н.М. Гиренко.

В качестве представителя поколения, воспитанного на экзис тенциализме, не могу не полагать, что дело не в том, насколько наши усилия тщетны, а в том, насколько мы сами способны на эти усилия, независимо от прогнозируемого результата.

СЕРГЕЙ СОКОЛОВСКИЙ В поисках истины: чьей? кому?

Беспристрастность, равно как и объектив ность, не скажу, что всегда, но уже доволь но давно представляются мне привилегия ми скорее присвоенными, чем заслуженны ми, т.е. если и не вполне взглядом «с пози ции бога», то уж точно углом зрения чело века, живущего в условиях более комфорт ных и защищенных, чем те, чьи чувства и поступки он может рассматривать именно что «беспристрастно». Комфортность эта, как известно, достигается за счет тщательно создаваемой и охраняемой дистанции меж ду исследователем и его «объектами». На зывая в данном случае людей «объектами», я не желаю нарушать складывающуюся се годня и в российских социальных науках политкорректную норму обязательного име нования исследуемых «субъектами», сколь Сергей Валерьевич бы ничтожными ни были возможности этих Соколовский «субъектов» влиять на замысел, план и ре Институт этнологии и антропологии РАН, Москва зультаты исследования. Такое наименова Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ние пока, на мой взгляд, опережает реальность российских исследовательских практик1. Еще менее я желаю обидеть тех, кого я вольно или невольно превращаю в «исследуемых». Я здесь просто пытаюсь честно (и в этом специальном смыс ле — «объективно») определить складывающееся распределе ние ролей в конкретных ситуациях полевого исследования.

Судя по канонизированным жанрам российской этнографии (скорее, впрочем, даже советской, поскольку речь в данном случае идет о прямой, практически не нарушенной преемс твенности), объективность изложения в них продолжает до стигаться с помощью нехитрой серии приемов, за счет которых и создается упомянутая только что дистанция, причем приемы эти имеют сразу много измерений, важнейшими из которых, наверное, остаются политическое, этическое и эстетическое (уже — стилистическое). Эта дистанция и позволяет констру ировать «беспристрастность» и «объективность», вытесняя реально испытываемые «исследователем»2 эмоции столь эф фективно, что иногда они перестают осознаваться совсем и едва ли не бесследно растворяются на излете краткосрочной памяти. Полноценный диалог между личностями в сложив шиеся жанровые каноны научной статьи или монографии вписывается с трудом. Примеры такого «вписывания» есть, но они у нас столь редки, что безо всяких преувеличений могут именоваться исключениями4. Но если персонажи наших опи саний не вступают в наших же текстах в полноценное общение с нами, иногда просто потому, что такой персонаж, как «Я», в этих текстах напрочь отсутствует (присутствие опасно, ведь тогда придется описывать также и собственные чувства и по ступки, а не только поведение обезличенных Других) и об щаться, стало быть, им в этом смысле не с кем, то что же остается нашему «писателю», как не занять тщательно им же Не стоит забывать и о семантике словечка «субъекты», противостоящего не только объектному миру, но и власти — уже в качестве «подданных». Хочу также во избежание непонимания уточнить, что я вовсе не отрицаю чью-либо субъектность «вообще», но сомневаюсь, что субъектность исследуемых сколько-либо существенно проявляется в результатах наших исследований, хотя, разумеется, ее следы можно при желании обнаружить везде. Стоит, впрочем, задаться вопросом, субъектами чего являются исследуемые в наших текстах, чтобы расстаться с этой иллюзией. Лишь фольклористам везет чуть больше, когда они сталкиваются с фольклорным творцом, но и тот обычно не считает себя автором сказываемого.

Ставлю слово «исследователь» в кавычки, демонстрируя тот самый прием создания дистанции, о котором пишу, но в этом конкретном случае пытаясь дистанцироваться не от «исследуемых», а от той объективирующей позиции, в которой это слово работает в полную силу (ирония может служить здесь еще более эффективно, и если бы я ей сейчас воспользовался, я бы написал, например, «изучатель»).

Напомню, что речь веду пока что исключительно о сегодняшнем дне российской этнографии, т.е. о специфике жанров «здешних», а не «тамошних» (впрочем, и «там» именуемых чаще экспериментальными, стало быть, остающихся до какой-то степени новыми).

В качестве одного из них могу привести работы Ю.Б. Симченко, на десятилетие опередившие сочное письмо от первого лица постмодернистской экспериментальной этнографии.

111 Ф О Р У М создаваемую и оберегаемую и вполне уютную позицию «объ ективного наблюдателя»?

Стирание следов присутствия наблюдателя — с помощью осо бой оптики всевидения и всеведения, конструирования уни версалий из вполне частных и нередко целиком обусловленных контекстом (философ бы сказал точнее — обусловленных кон тингентно) ситуаций, безличных предложений и т.д. — эти чисто стилистические приемы имеют, однако, свои корреляты в этике исследования и обусловливаемой ею стратегии пове дения (стало быть, и политики). На особенности этики и пси хологии «изучателя» я уже намекал выше, упомянув его за бывчивость в отношении собственных переживаний и поступ ков в поле в то самое время, когда он фиксирует, и анализи рует, и делает публичными поступки других1. Идеологические и политические измерения такой стратегии могут довольно значительно отличаться друг от друга, охватывая весь спектр позиций от не слишком ответственно отрефлексированной «скромности»2 до полного нарциссического увлечения «объ ективной истиной», перемещающего ей причастных в горнии выси уже совсем академической и, стало быть, окончательно строгой и беспристрастной науки.

За рамками чисто текстуальных стратегий дистанцирования этнографы широко пользуются как уже существующими, так и вновь возводимыми баррикадами и пропастями между «по лем» и «домом», «полем» и «академией». Не знаю как другие академические институты, но мой находится на высоких эта жах здания президиума РАН, известного в народе под именем «золотые мозги», куда без пропуска простому смертному не попасть, он опознается нашими «добрыми туземцами» прежде всего как инстанция власти. К здешним небожителям регу лярно поступают петиции от народов, умоляющих их признать в качестве таковых официально и освятить признание авто ритетом академической науки. Академики снисходят либо не снисходят, когда «объекты» нарушают дистанцию и становят ся неотличимыми от своих3.

Отдаю отчет, что слово «поступки» здесь оказывается слишком сильным, слишком эмоциональ но нагруженным. Для обезличенного ландшафта отечественных этнографических, социологи ческих и даже психологических штудий характернее тщательное «растушевывание» и размыва ние вполне конкретных деяний и поступков их «подопечных» в значительно более абстракт ный фон «обычаев», «практик», «деятельности», «поведения» и «культуры».

«Не пристало нам, малым мира сего, выпячивать свое „Я”, особенно в контексте высоких науч ных рассуждений!» С этой позицией совместим любой градус аскезы и ригоризма.

Может быть, как раз поэтому за татарскими казаками (нагайбаками) был признан статус отдельного, пусть малочисленного, народа, а за казаками российскими — нет.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Замечено также1, что степень приязни к «добрым туземцам» (если я здесь и допускаю иронию, то не по отношению к так именуемым мною людям, но лишь в отношении доминирую щего в отечественной этнографии их романтического и впол не руссоистского восприятия) и накал политического акти визма у ученых, выступающих в их защиту, прямо пропорци ональны расстоянию между домом исследователя и полем.

Особенно яро мы выступаем за экологию в Сибири (еще луч ше — на Сахалине), одновременно заправляя дешевым бен зином старый автомобиль в задыхающейся от автомобильно го смога Москве. Еще мы любим заступаться за права корен ного населения Чукотки или, например, Таймыра, но нас как-то не слишком волнуют (во всяком случае, из этнографи ческих публикаций такая озабоченность не становится оче видной) права изгоняемых со столичных рынков «иностран цев». Этнографы/социологи и к ним относятся с приязнью, но уже как бы сдержанной, без излишней аффектации, и уж точно безо всякого руссоизма (тоже, мол, дикари, но насчет благородства, увы — готовы содрать три шкуры за накачанные нитратами арбузы). Вообще, любить издалека как-то сподруч нее, безопаснее, как-то беспристрастней и объективней полу чается, аргументированней, что ли. Надо добавить, что и не любить, и вообще испытывать какие-либо сильные эмоции в области так называемых гражданских чувств (особенно когда речь заходит о публичной их демонстрации) лучше выходит по отношению к объектам удаленным. Это позволяет сохра нять если не «беспристрастность», то «объективность». В от ношении самых далеких отпускаются и самые неполиткоррект ные шутки2.

Интересно было бы рассмотреть в перспективе этой полити ки дистанцирования (удаления/приближения) даже не столь ко наше изучение ксенофобии или религиозной нетерпимо сти, сколько результаты экспертиз по судебным делам, в которых антропологи привлекаются в качестве экспертов.

Статистики в моем распоряжении нет, но не стану скрывать, что мысль об опасности этого занятия, особенно после смер ти Николая Гиренко, у меня возникала. Правда, я утешал себя до сих пор тем, что она (как мне кажется) не влияла на заключение, даже тогда, когда, с моей точки зрения, обна родование имен экспертов в суде (равно как и отсутствие в законодательстве гарантий их защиты) несло реальную опас ность. Практика привлечения антропологов к рассмотрению Обращу внимание читателя на безсубъектность оборота, приема, весьма типичного для отечественных жанров научного письма.

Судя по шуткам на телевидении, анекдоты о наивных туземцах заменяют шутки о столь же наивных иностранцах, преимущественно американцах;

объектом расистских шуток стали китайцы.

113 Ф О Р У М дел по статье 282 УК РФ (возбуждение ненависти либо враж ды, унижение достоинства человека либо группы лиц по при знакам расы, национальности, отношения к религии) стал кивается сегодня, на мой взгляд, не столько с проблемой пристрастности/бесстрастности, сколько с проблемами язы ковой и правовой компетенции самих экспертов. Я неод нократно обнаруживал себя на стороне «правонарушителей» (в то время как мои коллеги по этим же делам приходили к «обвинительным» заключениям), хотя внутренне вместе с героем известного фильма полагал, что «вор должен сидеть в тюрьме». Разделить мнение коллег мешала резко выросшая за последнее время правовая компетенция обвиняемых. На пример, тексты их листовок, продолжая содержать стандар тный набор инвектив, в качестве адресата подсовывали не коего обобщенного врага или содержали косвенные намеки на тех, кому эти инвективы предназначались (суд, разумеет ся, признает лишь прямую и целенаправленную адресацию оскорбительных характеристик). С одной стороны, читатель листовки понимал, кому адресованы все эти оскорбления (поэтому-то некоторые из моих коллег, цитируя все обнару женные ими бранные слова, и приходили к своему обвини тельному заключению), с другой — любой грамотный адвокат сравнительно легко мог доказать неоднозначность воспри ятия и толкования их содержания и смысла1.

На вторую часть вопроса (участие в публичной дискуссии в СМИ) рискну не отвечать, заметив лишь, что понятия «пуб личности» и «СМИ» авторами этой части вопроса, как мне кажется, непозволительно сужаются, работая на создание уже отмеченной дистанции между академией и, в данном случае, «публикой». Здесь либо журнал, в котором, как я надеюсь, эти слова увидят свет, исключается из понятия «СМИ», либо по каким-то причинам дискуссия на его страницах рассматрива ется как приватная. Конечно, настоящим трибунам в качест ве аудитории нужен весь народ, но ведь и здесь мы тоже не мычим на берегу моря с набитым камнями ртом… Коллизии случались, и весьма травматичные, особенно во время первых полевых выездов. Как говаривал один из пер сонажей университетских воспоминаний моего коллеги, «жизнь сложна — кругом люди…». От неумения эти коллизии разрешать, объясняемого мною тогда нехваткой жизненного опыта, а теперь (более трезво) — эмоциональной тупостью и трусостью (которые я приписываю, впрочем, не исключитель Помимо этого, юристам уже приходилось писать о неясности терминологии, примененной законодателем, и отсутствии четких определений понятий «вражда», «пропаганда», «исключи тельность», «превосходство» или «неполноценность» (ср., напр.: [Макеева 2001]).

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 но себе, а вообще мейнстриму — городским обывателям, вхо дящим в пресловутое «большинство»1), я прибегал к разным стратегиям уклонения и избегания, вдруг заболевая (что сни мало необходимость немедленного продолжения полевой ра боты) или сбегая в местные архивы (и это с аллергией на ста рую бумагу!). Все мои книжки полны статистическими вы кладками, историческими обзорами, теоретическими пасса жами, словом — текстуальными аналогами избегания. Итогом стал методологический солипсизм — лучшим жанром антро пологического письма я стал считать автоэтнографию2, по крайней мере, никому, кроме себя, вреда не причиняешь, раз ве что бумагу переводишь, но теперь, в эпоху безбумажных технологий, и эта проблема снята… Вторым по замечательнос ти жанром, хотя совсем не безопасным, я стал считать этног рафию собственного сообщества, в которой пока отваживаюсь лишь на довольно беззубые и нейтральные обобщения, стало быть, вновь избегая или откладывая до лучших времен разре шение «коллизий»… В общем и целом, «этнография Своих» мне представляется предпочтительней «этнографии Других», поскольку оставляет меньше места для разнообразных проек ций и иллюзий, хотя, разумеется, и она не лишена «слепых пятен».

Не смею здесь рекомендовать кому-либо какие-нибудь «оп тимальные стратегии поведения» (читатель уже догадывается, что к этому у меня и нет никаких оснований). Поделиться опытом сомнительного качества, впрочем, могу. Неожиданно обнаружил у себя тенденцию не мгновенно и автоматически осуждать «пропагандистов розни и насилия», а пытаться ра зобраться в условиях возможности такого их некрасивого по ведения, едва ли не «понимать» этих «подонков» (обычное интеллигентское слюнтяйство, или, быть может, ранние, но грозные признаки приближающихся маразма и импотенции?).

Но вдруг правы старые и новые левые, обнаруживавшие в современном им городском насилии «остаточные очаги со противления рабочего класса гегемонии гангстерско-компра дорского капитализма и ценностям общества потребления»3?

Да, адресация насилия «испорчена», поскольку его жертвами становятся козлы отпущения, а не авторы насилия структур ного и высокопоставленные жулики, но на то она и гегемония, что подчиняет себе не только тела, но и мозги своих жертв.

По моим наблюдениям, любые «меньшинства», начиная получать тычки и ссадины гораздо раньше своих сверстников из «большинств», развивают социальные умения куда быстрее, и уже в двадцать с небольшим, а то и раньше выглядят этакими эйнштейнами мудрости и моцартами чуткости на фоне придурковатых городских недорослей, эгоистов и всезнаек.

Ср.: [Соколовский].

Ср., например: [Clarke et al. 1976;

Bennett, Kahn-Harris 2004].

115 Ф О Р У М Что касается возможных стратегий, то ничего нового я пред ложить не могу, поскольку все стратегии уже артикулированы, остается либо их реализовывать, либо, так сказать, «оставать ся в тенетах гегемонистской идеологии», считая, что эту пор чу на нашу молодежь наслал Запад или что часть этой моло дежи — врожденные дегенераты, и с этим ничего не поделать, разве что пересажать их в тюрьмы и психушки… В рамках на званной идеологии равный доступ к нормальному образова нию, справедливое распределение прибыли, подъем уровня жизни окраин и, не приведи господь, расширение сознания — все это считается интеллигентскими утопиями, совершенно не относящимися к делу, а лучшим оружием против молодеж ного насилия продолжают числиться полицейская дубинка (когда-то метко прозванная демократизатором) и изоляция от общества, эту молодежь расплодившего… Слыву агентом тлетворных западных влияний, пересыпающим свои тексты англицизмами1 и вообще чурающимся всего квас ного, домотканого, исконного. Оправдываться не стану. Дейс твительно, не разделяю некоторых восторгов по поводу отде льных наших теоретических достижений, особенно если гово рить о так называемой этнологии. Но вместе с тем признаю, что оппонирующая сторона может оказаться и правой: за чте нием иноязычных трудов всегда можно упустить что-то важное у себя под боком.

Что до ксенофобии среди гуманитариев, то, на мой взгляд, наблюдается некоторая тенденция к амелиорации нравов (то бишь, смягчаются), говорю исключительно об «академиках», т.е. о людях, работающих в университетах и исследовательских институтах гуманитарного профиля, и исключительно о так называемой неприязни на национальной и расовой почве.

Слыть антисемитом или расистом стало немодно и даже опас но. С работы не выгоняют, но начальство начинает смотреть косо;

никому не нужны неприятности. Зато свободно прояв ляются другие, идеологически разрешенные и поддерживае мые теми же СМИ фобии — к примеру, гомофобия. То, что прежде доставалось «жидам» и «черным» (впрочем, под сур динку и полуприватно), теперь адресовано «голубым» и «ро зовым». Этих ничто не спасает — ни законодательные анти дискриминационные нормы, ни сочувствие угнетенным, — и, стало быть, на них можно и даже нужно проецировать теперь Как-то прикинул, и действительно, подозрительно неславянских корней в моих писаниях избыток, но вот что именно английских — не факт. Латинизмов и эллинизмов все-таки поболе. Списываю все на недостатки образования, поскольку учился на инязе еще в те времена, когда русскому языку там не обучали совсем, посему и остался с русским школьным.

Осознаю, винюсь, пытаюсь преодолеть.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 все обиды и сожаления о несбывшемся. Воды в кране теперь нет из-за голубых. А моральный уровень нации страдает от розовых. Цели ясны, враги обнаружены, за работу, товари щи!

Не хотел бы завершать ответ на этой ноте, и потому вернусь к вопросу об объективности как ценности научных исследо ваний вообще и гуманитарных в особенности. Мне представ ляется, что, по крайней мере, в области социальных наук конструирование «объективности» и его продукт остаются на столько специфичными, что впору обозначать результат этого нашего движения к непредвзятости иным словом. И дело да же не в том, что позитивистский идеал согласованности сви детельств из разных источников оказался недостаточным для целей исторической реконструкции, поскольку в ней идет по иск не истинного, но должного. Проблемы, на мой взгляд, коренятся как раз в области, присваиваемой нами полусозна тельно, т.е. не слишком рефлексивно, той самой социальной и политической деонтологии, с противоречиями которой каж дый из нас вынужден выстраивать собственные компромиссы.

Я не пытаюсь сейчас умалять значение свободы воли или сни мать с кого-либо (даже с себя) ответственность за конкретный выбор и поступки, но сомневаюсь в разумности оснований, на которые мы воздвигаем как на твердый фундамент наши волю, свободу и ответственность. Иными словами, я хочу ска зать, что вся область должного, едва ли хоть когда-то состав лявшая непротиворечивую целостность, сегодня исполосована такими разрывами и трещинами, которые даже тяготеющее к целостности религиозное сознание не умеет заполнить. А ведь из этой области прорастают как наша толерантность, так и наша нетерпимость, именно отсюда мы черпаем мотивацию наших поступков, уже затем с «позиции Бога» расцениваемых как разумные или безумные.

Библиография Макеева Л.А. Правовой анализ нормативной базы по разжиганию национальной, социальной, религиозной нетерпимости и роз ни. Воронеж, 2001.

Соколовский С.В. Поле, которого не покидаешь… (автоэтнографиче ские этюды) .

Bennett A., Kahn-Harris K. (eds.) After Subculture: Critical Studies in Contemporary Youth Culture. Houndmills;

Basingstoke;

Hamp shire, 2004.

Clarke J., Hall S., Jefferson T. and Roberts B. Subcultures, Cultures and Class: A Theoretical Overview // S. Hall, T. Jefferson (eds.) Resistance Through Rituals: Youth Subcultures in Post-War Britain.

L., 1976.

117 Ф О Р У М ДЕТЕЛИНА ТОШЕВА Ксенофобия и агрессивный национализм являются двумя случаями из множества, где возникают этические проблемы в социаль ных науках. В первую очередь я обращусь к этой общей теме, а затем перейду к кон кретному вопросу о ксенофобии на основе собственного опыта.

Сущностной нейтральности не существует Разговор о том, как специалисты в области социальных наук изучают ксенофобию, ве дет к фундаментальной проблеме того, как конструируется и осуществляется на прак тике исследовательская этика. Я убеждена, что гражданская позиция исследователя не может и не должна быть тотально оторван ной от его поиска объективной научной позиции. Вопрос о том, как моральные убеждения антропологов сплетены с их ис следованиями, уже был предметом ожив ленных дебатов в таких областях как коло ниальные и постколониальные исследова ния, исследования крайней бедности, на силия, страданий1, болезней2. По крайней мере со времен «Печальных тропиков» Кло да Леви-Строса [2001] опыт антропологов в сфере полевой работы и писания о чувстви тельных, эмоционально нагруженных темах показал, что едва ли можно стать или остать ся беспристрастным наблюдателем. Инт роспективные соображения антропологов, в свою очередь, оказались основой одно Детелина Тошева временно для критики и выработки пред (Detelina Tocheva) ставлений об объективности. Они позволи Институт Макса Планка ли сделать вывод о том, что научная бес по социальной антропологии, Галле, Германия пристрастность едва ли может мыслиться Одним из наиболее видных ученых, принимавших участие в обсуждении взаимоотношений между объективностью и субъективностью в антропологии, является Нэнси Шепер-Хьюз. В одном из более ранних номеров «Антропологического форума» [Шепер-Хьюз 2005] она представила суммарно свою точку зрения по поводу научной объективности и гражданской позиции. Хотя я не разделяю ее представлений в полной мере, я считаю ее соображения по данному предмету одними из наиболее обдуманных и проницательных.

Работы о СПИДе являются одним из наиболее поразительных примеров последнего десятиле тия.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 как по сути нейтральная позиция исследователя. Для меня научная беспристрастность не является и не может быть по зицией нейтральности. Это не означает, что кто-то, проводя научное исследование, по необходимости занимает определен ную политическую позицию или является политическим ак тивистом;

важнейшим навыком специалистов в области со циальных наук является некоторое дистанцирование от мате риала после того, как он был собран. Следуя этим дебатам, я обращусь к моему личному опыту, а также соображениям по поводу ксенофобии.

Во-первых, будучи людьми, антропологи и социологи вообще смотрят, чувствуют, выносят суждения, оценивают, любят и ненавидят. И, несомненно, все это происходит в том месте, где они проводят свои эмпирические исследования, называемом «поле», которое является или, по крайней мере, становится на какой-то период частью их жизни. В большинстве случаев это то место, где гипотетические границы между частной и профес сиональной жизнью оказываются определенно размытыми из за постоянного взаимодействия между полевыми исследовате лями и людьми, которых они изучают. Точнее, такие категории, как «частное» и «профессиональное», становятся по большей части не более чем терминами, которые исследователям необ ходимо использовать в отчетах в свои институции или институ ции, выступающие спонсорами проекта.

Во-вторых, когда доходишь до стадии анализа, нередко случа ется так, что в процессе писания порождаемые тексты «полиру ются», «очищаются» от того, что считается эмоциональным, чересчур связанным с субъективными суждениями. Обычно в финальной версии текста страсти, осуждения и жалобы, про дукты живого исследовательского опыта, связанного с эмпири ческой реальностью, исчезают. Во многих случаях это оправда но и необходимо. Антропологическое письмо не является на иболее подходящим жанром для занятий критическим анали зом своих побуждений. Проблема заключается в том, что по причинам, связанным с восприятием этических практик, эм пирические данные, конститутивные для социальных и идео логических реальностей поля, также нередко исчезают, пос кольку ассоциируются с эмоциональным миром и/или нравс твенными представлениями, а также с нормативными концеп тами, и, таким образом, считаются непригодными или просто неловкими для серьезной антропологии. Например, проявле ния ксенофобии, которые отмечают и/или с которыми сталки ваются исследователи в поле, часто исчезают из окончательных версий их работ, поскольку описание таких малоприятных ре альностей обычно вызывает дискомфорт исследователя. Поэ тому, будучи жертвой боязливых трактовок в социальных на 119 Ф О Р У М уках вообще, «как концепт ксенофобия обладает слабым исто рическим обоснованием» [Wicker 2001: 16649]1.

В моих заметках ксенофобия обозначается как «страх чужаков» (латентная форма) и «ненависть к другому» (активная форма).

Она построена на базисном различении между своими и чу жими. Как идеология и поведение, ксенофобия характеризу ется соотнесенностью с национализмом, этноцентризмом, возможно антисемитизмом, расизмом, религиозными и куль турными предрассудками [Wicker 2001: 16649–16652]. Все эти аспекты были представлены в той или иной степени в тех ти пах ксенофобии, с которыми я сталкивалась и которые на блюдала во время полевых исследований. Хотя эти аспекты могут быть выделены и индивидуально им можно дать конк ретное определение, в конечном итоге на практике они ока зываются взаимосвязанными [Banton 1996: 8];

именно поэто му я рассматриваю их здесь вместе.

О ксенофобии и других типах неприятия в русском православии Я стала заниматься антропологическими исследованиями сов ременного русского православия два года назад и с тех пор проводила полевые исследования в России, где столкнулась с ксенофобией в сочетании с религиозным фундаментализмом.

Моей основной темой является материальность и социализа ция в местной религиозной жизни. Темы, которые я обсуждаю здесь, отнюдь не являются центральными для моих исследо ваний. Однако я утверждаю, что игнорирование их оказыва ется научно неоправданным.

Вне православной среды, в повседневной жизни легко можно стать свидетелем введения дискриминационных различий между «русскими» и «иностранцами», например в газетных объявлениях о сдаче квартир (русским отдаются предпочте ния);

можно услышать об убийствах, вдохновляемых расизмом и ксенофобией в больших городах (жертвы подобных убийств почти всегда нерусские, в особенности не-белые, но в том числе и белые иностранцы);

антисемитизм просачивается в повседневные высказывания. Одну из причин распростране Заслуживает упоминания факт существования замечательных исключений. Например, два французских ученых — социолог Мишель Виверка и историк Жерар Нуарьель — проводят уже в течение двадцати лет блестящие исследования, посвященные ксенофобии, расизму, дискриминации, национализму и иммиграции в их собственной стране. Также во Франции недавно (январь 2008 г.) группа ученых создала Обсерваторию институционализации ксенофобии, занимающуюся исследованием ксенофобии с использованием всего спектра социальных наук.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ния популярных форм ксенофобии можно видеть в порази тельной социальной стратификации, установившейся после распада Советского Союза и породившей широкие массы «проигравших». Действительно, этот процесс в российском обществе легко вписывается в традиционные объяснения, да ваемые социальными науками неприятию и агрессивным идеологиям;

возникновение глубокой социальной неопреде ленности, переживаемой данной группой или классом, при водит к распространенности чувства страха, направленного против тех, кого считают потенциальным источником еще большей социальной неопределенности — иммигрантов (в случае России в большинстве своем центральноазиатских ра бочих) и внешних «других», которых подозревают в том, что они представляют собой угрозу для внутригрупповых интере сов. Другую, более долгосрочную причину можно увидеть в том, что советское государство, изначально стремившееся к поддержанию многообразия народов и языков, структурно сохранило различия, основанные на национальной или этни ческой принадлежности и ассоциировавшиеся с политикой стигматизации не-русских [Martin 2001].

Для православных кругов, которые особенно меня интересо вали, эти две причины представляются вполне релевантными.

Более того, империалистическая политика руссификации рас сматривается ими как способ выполнения свого рода цивили зационной миссии, которая в глазах православных связывает ся с экспансией православия. Политическая консолидация доминирующей позиции русских в Советском Союзе также позитивно оценивается православными, хотя вместе с тем со ветские репрессии, направленные против религии, а также атеистическое учение открыто критикуются. Последнее, но не менее важное, антисемитизм как идеология внутри «воцер ковленных» групп1, а также вне их обладает устойчивым ха рактером. У антисемитизма глубокие корни, уходящие в до революционную Россию, причем советские дискриминацион ные практики продолжали имперскую традицию.

Я далека от того, чтобы попытаться представить здесь фунда ментальную попытку объяснения присутствия ксенофобии и других связанных с ней идеологий в российском обществе и, в частности, среди православных верующих. В данном случае не стремлюсь я и концептуализиролвать их популярные фор мы. Я говорю о том, что существует острая необходимость подобного исследования. Его целью должно быть изучение того, как ксенофобия конструировалась и воспроизводилась То есть верующих, регулярно посещающих церковь и интересующихся внутрицерковными делами (Прим. ред.).

121 Ф О Р У М исторически и какие нынешние трансформации объясняют ее распространенность. Это те проблемы, которыми должны кри тически заниматься антропологи.

Перед моей поездкой на полевую работу в Россию некоторые друзья и знакомые говорили мне, что у меня, вероятно, возник нут проблемы в случае работы с обычными православными ве рующими. По их мнению, я, тем не менее, не стану объектом серьезных нападок, поскольку мои славянские истоки, конеч но, являются аргументом в мою пользу. Коллега, уже проводив шая полевые исследования русского православия, добавила, что мне повезло, что я не американка (в том смысле, что я не граж данка США). И действительно, все это оказалось правильным.

Я должна подчеркнуть, что работала не с экстремистскими группами, а проводила исследования в трех маленьких город ских приходах и в паре расположенных по соседству приходах деревенских. Разные верующие принимали или отвергали меня по-разному и в разной степени. В этом отношении мои инфор манты, участвующие в религиозной жизни православной церк ви в одной конкретной местности европейской России, демон стрировали высокую степень сложности российского общества в терминах идеологических ориентаций. Некоторые из этих по зиций могли казаться философски несовместимыми друг с дру гом, однако удачно комбинировались в индивидуальном и кол лективном сознаниях. У этих людей можно было заметить фраг менты советских догм о дружбе и братстве всех народов мира, также как и диффузный или осознанный антисемитизм, осно ванный на более или менее выстроенной теории заговора, на груженной или нет политическими эсхатологическими смысла ми. Эти идеологические течения очень часто комбинировались с глубоко укорененным страхом перед мощным Западом. Сле дует подчеркнуть, что отношение к Западу является весьма сложным: страх почти всегда идет рука об руку со своей проти воположностью — влечением и любопытством.

Я почти не испытывала проявлений антисемитизма, направ ленных против меня лично1, однако множество раз сталкива На самом деле я не еврейка, однако один человек, православный фундаменталист и антисе мит, подозревал меня в том, что я еврейка, хотя он и довольно быстро сам же и отверг эту возможность. Когда он исключил предположение о том, что я могу быть еврейкой, я стала иностранкой со славянскими, православными истоками, что, с его точки зрения, являлось само по себе позитивным фактом. Однако он считал меня испорченной Западом и, следовательно, со всей определенностью не заслуживающей доверия. Другие люди, связанные с этим человеком, индивидуально принимали меня, однако после нескольких месяцев предпочитали не разговаривать со мной, поскольку начинали подозревать меня в «передаче сведений на Запад». Тот факт, что я не являюсь православной верующей (в начале наших отношений я лично сообщила им об этом, а кроме того, они во всяком случае могли это понять из моего поведения), не сочеталось для них с моим интересом к их религии, и поэтому они решили, что мои намерения, вероятно, не являются добрыми.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 лась с ксенофобией, острой подозрительностью и дискрими нацией, основанной на религиозных предрассудках. Некото рые из моих знакомых открыто порождали ксенофобские речи (против рабочих-иммигрантов из бывших советских рес публик Центральной Азии, цыган, американцев, мусульман, западных католиков, которых они считали богатыми, сильны ми и настроенными враждебно к русскому православию) и в то же самое время принимали меня лично открыто и по-дру жески. Однако многие, также более или менее приверженные православию люди не высказывали и не защищали никаких ксенофобских, антисемитских или антизападных идей и не отвергали меня как неверующую. Я должна признаться, что они были моими самыми близкими друзьями;

мы чувствовали по отношению друг к другу симпатию или выказывали ее.

Было бы совершенно ошибочным говорить, что все мои ин форманты и люди, с которыми я встречалась, отстаивали ксе нофобские позиции. Я испытывала проявления ксенофобии гораздо реже лично, чем видела, как она направляется против других, которых в данной местности считали более или менее «нежелательными» чужаками. В некоторых случаях ксенофоб ские высказывания отсутствовали совсем. В других ксенофо бия была диффузной и в целом неагрессивной. Мне удавалось поддерживать длительные отношения (около года или более того) с людьми, выражавшими подобные взгляды. В других случаях ксенофобия проявлялась жестко, а антисемитизм при нимал в высшей степени агрессивные формы. Тогда я просто пыталась избегать контактов с теми, кто придерживался по добных взглядов. Вообще всепроникающая и вездесущая при рода ксенофобии и антисемитизма в народном религиозном мышлении была для меня поразительной.

Решая проблему антрополога Враждебность по отношению к иностранцам и евреям являлась одной из тем, о которых я слышала, и одной из точек зрения, с которыми сталкивалась чаще всего во время моей полевой работы. Однако в недавней антропологической литературе о современном русском православии об этом нет ни строчки.

Напротив, существует отчетливая тенденция заниматься менее эмоционально, нравственно или нормативно нагруженными темами, чем ксенофобия. Почему? Значимая часть ответа за ключается в том факте, что интерес к этой теме является весь ма недавним. Антропологическое исследование немаргиналь ного русского православия все еще находится в очень большой степени только в процессе. Другая часть объяснения заклю чается в том, что темы вроде ксенофобии считаются более 123 Ф О Р У М подходящими для политологов, журналистов или иных пуб личных комментаторов, чем для антропологов. Мне кажется, что будучи этически чувствительной проблемой, ксенофобия на данный момент почти игнорируется антропологами. Тем не менее подобная демонстрация академической нейтрально сти может оказаться ущербом как для самой темы, так в ко нечном счете и для дисциплины.

Возможно ли сохранить научную нейтральность, когда иссле дуешь ксенофобию в среде нынешнего русского православия?

Мой ответ — да. Два недавних исследования, написанных не антропологами, демонстрируют хорошие примеры этого. Рос сийские исследователи А. Верховский [2003] и А. Митрофа нова [2005] дают обзор «политического православия» и русских православных фундаменталистов. Они анализируют структуры нескольких организаций, движений или направлений, их идео логию и дискурсы, не обвиняя их и не приветствуя. Тем не менее читателю становится понятно, что ксенофобия, наци онализм и религиозный фундаментализм не являются выбором авторов;

эти позиции не их гражданская идеология. Вот что такое научная беспристрастность: не радикальная нейтраль ность по поводу сути дела, а позиция научной объективности, когда исследователь не отказывается от своей гражданской и человеческой точек зрения. В данном случае защитники про тивоположного взгляда могут сказать, что любая гражданская позиция всегда может возобладать и таким образом подорвать научную объективность. Я ответила бы, что основной инстру мент, который находится в руках исследователя, — это воля к пониманию эмпирической реальности, воля к знанию, ко торая является тем, что ведет ученого и формирует основу его гражданской позиции.

После возвращения из России в Германию я попыталась от сортировать мои материалы и сформулировать некоторые об щие выводы. Выступления в Германии о «фундаментализме» и «ксенофобии», с которыми я столкнулась среди немарги нальных православных верующих, а также рядовых священ ников, заставили меня увидеть сомнения коллег по поводу использования термина «фундаментализм», который я счита ла совершенно подходящим для описания некоторых ради кальных движений в русском православии1. Тем не менее некоторые коллеги критиковали или не одобряли использо вание термина «ксенофобия».

Видя подобную сдержанность, я задала себе несколько воп росов: не следует ли мне поискать термин получше? Следует Проблема религиозного фундаментализма выходит, конечно, за пределы обсуждаемой здесь темы.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ли мне и дальше использовать термин «ксенофобия», пытаясь объяснить, что в мои намерения не входило обвинять моих русских информантов в том, что они являются «плохими пар нями»? Мое решение заключается в том, чтобы присматри ваться к точкам зрения тех, кто выступает против этого тер мина, а не отказаться сразу же от его употребления. Прежде всего, эти реакции необходимо поместить в их локальный контекст. Немецкая история ХХ в. дает очевидное объяснение осторожного употребления в социальных науках терминов, которые могут рассматриваться в качестве стигматизирующих людей, являющихся исследуемыми, за их «неправильные» взгляды. В качестве более легитимных, особенно среди интел лектуалов, сегодня рассматриваются дискурсы, в которых есть элементы самокритики.

Однако за подобными реакциями стоят причины более обще го характера. Может ли «ксенофобия» (то же самое примени мо, например, к «расизму») быть тотально оторванной от нравственных убеждений, к которым отсылает термин, от эмо ций, к которым он апеллирует? Действительно, трудно разде лить два аспекта «ксенофобии» — дескриптивный («страх чу жаков») и ценностный (связанный с суждением: «ненавидеть чужаков скверно»). Используя данный термин, необходимо помнить о присущей ему смысловой двойственности. Однако следует ли нам бояться нормативного аспекта и, стремясь к беспристрастности, изымать этот термин из нашего словаря?

Должны ли мы неизменно следовать конкретному определе нию научной объективности, по необходимости оказываясь под угрозой всякий раз, когда используется нравственно при страстный термин? На самом деле интеллектуальная осторож ность или «политическая корректность», исключающая упо требление терминов без обсуждения проблем, которые они ставят, поскольку они связаны с чувствами, нормами и мора лью, также угрожает научной объективности. Этот тип «полит корректности» может подчас работать против интеллектуаль ной честности и, таким образом, против стоящей перед спе циалистами в области социальных наук задачи описания, анализа и концептуализации материала.

Говоря конкретнее, современное русское православие может быть лишь отчасти понято и, таким образом, проанализиро вано весьма несовершенным образом, если занимающиеся этим антропологи предпочитают абсолютно исключать из сво их исследовательских программ такие широко распространен ные течения, как антисемитизм и ксенофобию, страх перед Западом, политическую эсхатологию и агрессивный национа лизм. Такие взгляды весьма разработаны и широко распро 125 Ф О Р У М страняются некоторыми экстремистскими группами. Верхов ский и Митрофанова уже дали отличные описания подобных людей. Однако то, чего они не сделали, — это объяснение популярных или демократических православных версий анти семитизма, ксенофобии, страхов, политической эсхатологии1.

Антропологи должны обратиться к данной теме для того, что бы изучить социальную прикрепленность подобных идеологий в их неинтеллектуализированных разновидностях, поскольку именно они оказываются весьма эффективными инструмен тами консолидации православия. Среди массы верующих по добные версии часто не рассматриваются в качестве призывов к политическому действию. Среди обычных политически не ангажированных верующих, не-членов экстремистских групп, они функционируют лишь как один из элементов, помогаю щий сделать русское православие более крепким и жизнеспо собным, каковым оно является на сегодняшний день.

Современное русское православие представляется почти не паханным полем для антропологии. Игнорировать ксенофо бию и соответствующие идеологии, занимаясь исследования ми по этой большой и важной теме, уклоняться от рассмот рения их в качестве важного полевого материала представля ется губительным для понимания проблематики народной религиозности в целом. Научная беспристрастность не может означать игнорирование социальных явлений такой большой значимости, как ксенофобия, национализм, антисемитизм. На более общем уровне игнорирование важного социального фе номена, поскольку название, которое ему часто дается, вызы вает у исследователей ощущение дискомфорта, кажется сом нительным способом соблюдения научной объективности и нейтральности.

Библиография Верховский А. Политическое православие. Русские православные на ционалисты и фундаменталисты 1995–2001. М., 2003.

Шепер-Хьюз Н. Антропология и отказ от этического // Антропологи ческий форум. 2005. № 2. С. 107–121.

Banton M. The Cultural Determinants of Xenophobia // Anthropology Today. 1996. No. 12 (2). P. 8–12.

Lйvi-Strauss C. Tristes tropiques (1955). P., 2001.

Martin T. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the Soviet Union 1923–1939. Ithaca, NY, 2001.

Мои коллеги и друзья Жанна Кормина и Сергей Штырков высказали по этой проблематике ряд прозорливых суждений и предложили мне обратиться к данной теме. Я особенно признатель на им, однако за высказывания, представленные здесь, ответственность несет только автор.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Mitrofanova A. The Politicization of Russian Orthodoxy. Actors and Ideas.

Stuttgart, 2005.

Wicker H.-R. Xenophobia // Neil J. Smelser and Paul B. Baltes (eds.) International Encyclopedia of the Social & Behaviorial Sciences.

Vol. 24. Amsterdam, 2001. P. 16649–16652.

Пер. с англ. Аркадия Блюмбаума АНДРЕАС УМЛАНД Можно ли рассматривать национализм и ксенофобию с позиций нейтральности, я не знаю. Подозреваю — нет. Однако думаю, что мы должны попытаться быть нейтраль ными и, насколько это возможно, даже ис пытывать эмпатию. Ясно, что для боль шинства из нас националистические и ксе нофобские идеи являются в лучшем случае проблематичными. Однако были периоды, когда целые народы испытывали очарова ние таких радикальных идеологий, как фа шизм и фундаментализм. Для того чтобы объяснить, как это происходит, мы должны попытаться понять, почему эти народы ве рят в эти идеи. Это отнюдь не обязательно предполагает, что ты должен стать апологе том Гитлера.

Публичное высказывание позиции по воп росам, которые мы изучаем, является не только желательным, но и необходимым.

Имплицитное или, еще лучше, эксплицит ное выражение наших собственных верова ний, касающихся социальных проблем, о которых мы пишем, должно в идеале быть преамбулой любого нашего исследования.

Я не вижу в этом жгучей проблемы. Изучая правый экстремизм в Восточной Европе, я находился в прямом контакте со скинхеда ми-неонацистами, идеологами фашизма, ультрационалистическими политиками и теоретиками расизма в России и Украине.

Андреас Умланд Я никогда не думал в связи с этим об эти (Andreas Umland) ческих проблемах. Я общался с ними для Киевский национальный того, чтобы составить представление о том, университет им. Тараса Шевченко 127 Ф О Р У М как они думают. Если они спрашивали меня о моей позиции, я признавал, что по их стандартам являюсь либералом. С точ ки зрения ультранационалистов, хуже этого ничего быть не может, но некоторые даже казались приятно удивленными, что я, несмотря ни на что, испытываю к ним такой интерес.

Я пытался спорить с ними, объясняя, например, что их речи повторяют нацистские дискуссии в немецких пивных 1920-х гг.

Сказать славянским неонацистам, что славяне, с точки зрения немецкой расовой идеологии, являются недочеловеками, — также эффектное указание. Поскольку мы не можем изменить этих людей, а будучи исследователями, не являемся активиста ми, напрямую участвующими в улучшении общества, я думаю, что мы должны попытаться не терять чувства юмора, имея дело с нашими объектами исследованиям. Иначе наша работа ста новится слишком фрустрирующей.

Меня обвиняли в русофобии, в получении денег от ЦРУ (хо тел бы я их получить) или в том, что я «оранжевый». Я не могу сказать этого о себе, но готов носить такой ярлык с гор достью. Меня материли на чем свет стоит. Я нахожу все это забавным.

Более серьезными являются обвинения коллег, которые часто сочетаются с тонкими искажениями чужой позиции. На одной конференции мне было сказано, что, будучи немцем, мне бы стоило больше беспокоиться по поводу немецкого, а не рус ского национализма и что мне лучше оставить поле моего исследования русским. Относительно просвещенный молодой российский исследователь, состоящий в редколлегии одного из наиболее престижных московских научных журналов, ска зал, что как немцу мне следует воздержаться от употребления термина «фашизм» применительно к определенным россий ским группировкам. Советская традиция превращения науч ных дебатов в сомнительные дискуссии по поводу своеобраз но понятых моральных принципов, по всей видимости, будет еще долго жить на постсоветском пространстве — мы должны к этому привыкнуть.

К отчетливо ксенофобски настроенным ученым мы можем подходить как к предмету изучения, а не как к коллегам. Как указано выше, я в этих случаях стараюсь занимать психоана литическую позицию и стремлюсь понять, почему этот чело век поступает так, как поступает. Очевидно, что обсуждать всерьез с такими коллегами социальные или научные пробле мы бесполезно.

Я пытался игнорировать ученых, которые игнорируют ксено фобию. Иногда это невозможно и может привести к затруд Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 нительным ситуациям. Что касается России, теперь всегда можно упомянуть, что в среднем здесь происходит минимум одно убийство в неделю по расовым мотивам. И если это не производит на собеседника впечатления, больше говорить не о чем.

Пер. с англ. Аркадия Блюмбаума ДУГЛАС Р. ХОЛМС Общий взгляд Отвечая на вопросы, я говорю прежде все го о том, что свойственно, как я полагаю, именно моему ходу размышлений по дан ным проблемам. Впервые я высказывался об этом в моей работе «Integral Europe» [Holmes 2000], в которой обследовал воз никновение в начале 1990-х гг. политичес ких движений, программы которых основа ны на радикальной дискриминации по принципу идентичности, а конкретнее, на устойчивых сходствах и непримиримых раз личиях.

Я анализировал группы и движения, при верженные нелиберальному модернизму в рамках «интегралистской» системы1, фоку сируясь парадигматически на деятельности Жана-Мари Ле Пена. Ключевым для моего анализа являлось мое понимание того, как интегралистские движения вроде лепенов ского приноравливаются к императивам продвинутой европейской интеграции. Я описываю Ле Пена как «европейского ин тегралиста» — а не просто французского националиста, — для того чтобы подчерк нуть его бросающиеся в глаза политические инновации. Он является наиболее замет ным, хотя и не единственным деятелем, Дуглас Р. Холмс активно перестраивающим идентичность (Douglas R. Holmes) Университет Бингэмтона, США субъекта политической практики. В то же Интегрализм — консервативная политическая позиция, характерная прежде всего для католической Европы;

данная точка зрения основывается на представлении о том, что идеальное общество обладает органической и иерархической природой.

129 Ф О Р У М время он выделяется как человек, впервые диагностировав ший, что фундаментальные аспекты интеграции неотделимы от вопроса об идентичности.

Мои ответы в первую очередь основываются на долгосрочном этнографическом опыте работы внутри этих очень разных по литических контекстов. Представленный здесь текст — это мои реплики в разговоре о том, что представляют собой основные аспекты моего хода размышлений. Тем не менее я отнюдь не чувствую себя на сто процентов уверенным в своей точке зре ния и не возвожу ее в догму, а равным образом не считаю ее идеалом для подражания. Напротив, я приветствую альтерна тивные формулировки и вполне допускаю, что существуют более совершенные подходы к этим явлениям как в этическом плане, так и в аналитическом. Кроме того, я обращаюсь к тем конкретным аспектам моего исследования в Европе, которые мне кажутся наиболее существенными с точки зрения того, что происходит в России. И в этом отношении в особенности мой анализ следует воспринимать как импрессионистический и спекулятивный.

В своей работе я пытался сопротивляться анализу национа лизма, ксенофобии или различных форм фундаментализма с точки зрения нейтральности. С самых первых моих попыток занятий этими конфигурациями идей и мировосприятий я усвоил, что целиком вписан в них, а также в интеллектуальные традиции и историю, которые их вдохновляют. Я всегда при знавал: то, что делает эти типы мировосприятия настолько опасными и живучими, — это не их чуждый характер, но бли зость к либеральной гуманистической традиции, в частности к моей собственной интеллектуальной родословной как ант рополога. Поэтому я был склонен рассматривать исследова тельские трудности, которые мы обсуждаем, в качестве отра жения глубоких аналитических проблем. То, что рядится в одежды частных, особых этических и методологических за труднений, на самом деле принадлежит к числу фундамен тальных теоретических проблем, которые сами по себе заслу живают внимания. Дискомфорт, связанный с исследованиями такого рода, часто возникает потому, что нашим ценностям и интеллектуальному самомнению напрямую бросают вызов эти диссонирующие политические позиции, которые в каком-то смысле кажутся пародирующими их.

Если брать более общий уровень, я думаю, что любая попыт ка проанализировать расизм, антисемитизм или ультранаци онализм в рамках проблематики простой идеологической ги гиены как явления, которые могут быть подвержены санации идеологической бдительностью, является ошибочной. Какими Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 бы отвратительными ни казались идеи и каким бы заслужи вающим презрения ни был тот горячий энтузиазм, который они порождают, я не думаю, что могу претендовать на какую то форму объективности, дающую мне право выносить при говор по поводу приемлемости или неприемлемости этих по литических и идеологических явлений. Я могу, конечно, про водить подобные различия как человек, однако думаю, что мой статус академического ученого требует более надежного подхода к этим вопросам.

Насколько я понимаю, моя роль заключается в том, чтобы продемонстрировать по возможности систематически, почему эти культурные феномены являются интеллектуально правдо подобными, почему они эмоционально волнуют и, быть может, почему они оказываются столь важными в политическом от ношении в начале XXI в. Моя работа как этнографа, таким образом, требует, чтобы я говорил с политическими деятеля ми, артикулирующими то, что подчас представляет собой тош нотворные идеи, и исследовал, как эти представления моби лизуются, чтобы привести в действие то, что нередко являет ся малоприятными политическими движениями.

Занятия этнографией, основанные на этих постулатах, обла дают своими собственными вызовами. Очевидный вызов свя зан с нормализацией или валоризацией чувств, которые воо душевляют эти политические движения. Рассматривая поли тические фигуры и их движения на их «собственных основа ниях», я обязан принимать их всерьез, признавать масштаб и многообразие их идей, изощренность, с которой они анали зируют нынешнюю ситуацию, а также инновационную при роду их политических программ. Я не только был вынужден признать остроту их социальных и политических выводов, но и учесть их в моем анализе.

Наиболее дискомфортной для моих коллег была моя мысль о том, что, какими бы, замечу, отвратительными и бескомпро миссными ни были эти политические движения, они бросают реальные вызовы политике мейнстрима — нашей политике.

Далее я утверждал, что, несмотря на тот факт, что эти поли тические движения бесконечно поминают конвенции, тради ции и прошлое, они на самом деле используют программы, радикально ориентированные на будущее. Именно такова бы ла моя точка зрения по этим проблемам, и, честно говоря, она была не очень хорошо принята, когда я впервые высказал ее в середине 1990-х.

Я реагировал на этот в лучшем случае амбивалентный прием моей работы, формализовав мои идеи и выводы в рамках еди 131 Ф О Р У М ной общей парадигмы под рубрикой интегрализма, где сходи лись вместе теоретические, методологические и этические императивы исследовательской работы. Я выработал концеп туальную модель, которая поясняла бы, как я и мои коллеги работаем с этими деятелями и их идеями, модель, которую я использовал для того, чтобы придать иной вид разным уровням идентичности, таким как моральная система координат, ана литический конструкт и эмпирический факт.

Для нашей краткой дискуссии я обращусь к моему недавнему участию в междисциплинарном проекте [Holmes, forthcoming], посвященном европейским идентичностям. Мой текст, напи санный для данного сборника, посвящен экспериментам с либеральными и нелиберальными идентификационными кон фигурациями, выработанными в Европе после заключения Маастрихтского договора (конституционного инструмента, маркирующего наступление нынешней эпохи европейской интеграции)1. То, что я наметил, является очень сжатой, схе матичной концептуальной конструкцией, отвечающей на воп росы, поставленные на этом круглом столе. Или, если фор мулировать более рефлексивным образом, я выработал эту схему для того, чтобы объяснить, почему мы ставим подобные вопросы относительно нашего этического отношения к дан ным явлениям в это конкретное время и, может быть, почему эти явления кажутся столь провокационными.

Экспериментальный этос и оппортунистическая практика Один из моих студентов рассказал мне о появлении Жана Мари Ле Пена на публичном собрании в Будапеште в начале этого десятилетия, где он был с энтузиазмом принят и где форма и содержание его политической платформы вызвали глубокий резонанс. Эта история поставила для меня ключевой вопрос: почему платформа Ле Пена, сформулированная ис ключительно для французской аудитории, оказалась привле кательной для Центральной Европы, для аудитории венгер ской?

Ранее я отмечал, что Ле Пен породил дискурс о Европе, жес тко противопоставленный базисному постулату интеграции, и (что особенно важно) сформулировал свою программу, будучи Маастрихтский договор (1992) включает такие сферы, как экономическая интеграция, гражданство, статус национальных парламентов, а также такие дополнительные сферы, как общая политика в отношении прав человека, прав животных, практические вопросы вроде сотрудничества правоохранительных органов и т.д. См. . Консерваторами во всей Европе договор рассматривается в качестве инструмента разрушения национальных суверенитетов (Прим. ред.).

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 избранным членом Европейского парламента. С точки зрения человека, занимающего пост в рамках большой европейской институции, Ле Пен обнаружил, что его платформа, предна значенная для весьма ограниченной количественно, консер вативной, если не реакционной французской публики, может быть переоформлена так, что это придаст ей широкое хожде ние и позволит вдохновлять политическую деятельность и за пределами Франции. Ле Пен создал концептуальную архитек туру для обращения к сущности человеческой природы (как он ее понимает), а также к характеру культурной общности и различиям, учитывая аналитическую опору на подверженную сдвигам природу коллективной жизни, трансформациям пуб личной сферы и переменам в сфере человеческой интимно сти.

Я все больше и больше использую фамилию «Ле Пен» фигу ративно, как обозначение ряда инноваций, которые человек Ле Пен выработал первым, но которые теперь реализуются вне его контроля во всех двадцати семи странах – участницах ЕС руками других сметливых и, как правило, молодых поли тических деятелей. Ключевой момент в данном случае заклю чается в том, что «идентичность» возникает в XXI в. не как своеобразный психологический рефлекс и остаточное коллек тивное мироощущение, но как феномен, который необходимо описывать с учетом сверхнациональной реальности, возник шей как следствие Маастрехта.

После завершения великого идентификационного проекта второй половины XX в. — интеграции Германии в Европу — и под влиянием всеобъемлющего, обладающего далеко идущими последствиями либерализма в эту эпоху экспериментов возник новый и совершенно иной идентификационный проект. Сум мируем:

1. Императивы европейской интеграции побуждают к иден тификационным экспериментам, часто включающим диссо нирующие и нестабильные формы сознания, которые бросают вызов или не вписываются в знакомые аналитические катего рии.

2. Происходит не просто идентификационный сдвиг, скажем, от того, чтобы быть немцем, ирландцем или латышом, к тому, чтобы быть европейцем, но фундаментальное изменение, ле жащее в основе динамики формирования идентичности. Иден тичности срастаются на уровне неформальных встреч, обре тающих свое выражение на темных и загадочных разговорных языках культуры, благодаря чему опыт приобретает в высшей степени плюралистические артикуляции. В свою очередь, они бросают непривычные аналитические вызовы.

133 Ф О Р У М 3. Народ Европы в начале XXI в. работает с либеральным и нелиберальным регистрами идентичности. Эти находящиеся в состоянии сдвига конфигурации, что типично, не поддают ся единственному, стабильному, недвусмысленному способу выражения.

4. То, что мы неуклюже и неточно называем «идентичностью», приобрело двойственную природу. Во-первых, идентичность не просто или не только основывается на конвенции, традиции и прошлом, но приобретает ориентированность на будущее и экспериментальную динамику. Во-вторых, граждане ЕС, про водя свои эксперименты, постоянно анализируют природу культурных сходств и различий.

5. Европейский Союз бросает своим гражданам отчетливый вызов, накладывает на них двусмысленный груз — постоянно иметь дело с когнитивными значениями и политическими требованиями плюралистической Европы.

Этот экспериментальный этос поддерживает специфические типы коммуникативных отношений, а также медиацию конк ретных форм знания и верования. Возникают новые полити ческие практики, которые включают нечто большее, чем вер ность идее «нации», и обретают свой авторитет благодаря ши рокому кругу коллективных мироощущений, вдохновляющих новые формы объединений и деятельности. Именно в такой ситуации проходили мои встречи с неонацистскими уличными бойцами в Истэнде Лондона, антииммигрантскими фламанд скими активистами и ультранационалистическими немецкими политиками. В рамках такой мизансцены, однако, дух экспери ментирования мутирует в оппортунизм, временами радикаль ный оппортунизм, порождающий отчетливые интеллектуаль ные вызовы и этический дискомфорт. В частности, мы сталки ваемся с возникновением динамики плюрализма, а также с тем, что все больше и больше подчеркивается избыточность «поли тики» вообще в пользу таких категорий, как «живой опыт», тер мины «левый» и «правый» все больше теряют свое значение.

Все это вместе взятое, вкупе с презрением политических деяте лей к нормативным определениям политики, а также норма тивным социальным наукам, превращает позицию нейтраль ности среди ученых в трудно удерживаемую.

С тех пор как я начал это исследование, я все больше убеж даюсь: сегодня мы все обречены на жизнь в этом все еще ок культном политическом ландшафте. Взгляды, которые в на чале 1990-х гг. считались «экстремистскими», ныне считаются обычными. Проблемы, с которыми я столкнулся, занимаясь своим исследованием и с которыми сталкиваются проекты вроде моего, теперь стали общераспространенными.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Я хочу закончить, вернувшись к началу, к тому, что я стре мился сопротивляться анализу национализма, ксенофобии и различных типов фундаментализма с позиций нейтральности.

Мне хотелось бы подчеркнуть, что природа моего «соучастия» в некотором фундаментальном смысле является методологи ческой, поскольку предмет нашего обсуждения, сами полити ческие деятели, занимается интеллектуальным трудом, кото рый приближается или совершенно неотличим от аналитичес ких практик этнографа. Как я писал в другом месте:

Для проведения своей протестной политики эти люди использу ют интеллектуальные модальности, вдохновляющие их полити ческие взгляды, которые постоянно опираются на то, что по сути своей является этнографическими концепциями. Чтобы установить контакт между их программами и подчас вызыва ющим опытом своей аудитории, они должны создавать этно графически ориентированные дискурсы. Эти деятели остро чув ствуют культурные языки, диалекты и наречия, когда форму лируют свои программные слова и тексты, посредством которых они пытаются мобилизовать чувства и стремления зарождаю щегося европейского общества [Holmes, forthcoming].

Силы, порождающие эти бунтарские мироощущения, а также посреднические изменчивые конфигурации знаний и верова ний встроены в структуру современного — назовем это куль турой. И это порождает и будет порождать мучительные эм пирические и этические вызовы для ученых и интеллектуалов в широком смысле [Holmes, Marcus 2006;

Holmes, Marcus, Westbrook 2006].

Библиография Holmes D.R. Integral Europe: Fast-Capitalism, Multiculturalism, Neo fascism. Princeton, 2000.

Holmes D.R. Experimental Identities (After Maastricht) // European Iden tities / P. Katzenstein, J. Checkel (eds.) Cambridge, forthcoming.

Holmes D.R. Marcus G.E. Fast Capitalism: Para-Ethnography and the Rise of the Symbolic Analyst // Frontiers of Capital / Fisher M.S., Downey G. (eds.) Durham, 2006.

Holmes D.R., Marcus G.E., Westbrook D.A. Intellectual Vocations in the City of Gold // Political and Legal Anthropology, Review. 2006.

Vol. 29. No. 1. P. 154–179.

Пер. с англ. Аркадия Блюмбаума 135 Ф О Р У М ЮРИЙ ШАБАЕВ Нет! Если ответить коротко на первый воп рос, то в отношении ксенофобии позиция исследователя не может быть беспристрас тной. Но здесь сразу возникает второй воп рос: почему? Ответ на него более важен, на мой взгляд, чем ответ на первый.

Беспристрастная позиция исследователя есть, по сути, поощрение ксенофобии, мол чаливая солидарность с позицией ксенофо бов. А поскольку исследователь часто вос принимается как некий моральный автори тет или, во всяком случае, как представитель значимой социальной группы, то такой «со юзник» становится вдвойне ценным для ксенофобов, этнических и религиозных ра дикалов.

Далее, мне кажется, рассуждать на эту тему не имеет смысла. Но надо говорить о том, что в современной России есть очевидная потребность в мобилизации антропологов (этнологов, этнополитологов) для противо стояния ксенофобии, расизму, этническому и религиозному экстремизму. Эта потреб ность возникла в связи с тем, что квалифи цированно противостоять ксенофобским идеям в стране могут очень немногие. Ни журналисты, ни лидеры этнонациональных движений, ратующие за соблюдение прав меньшинств, ни власти, призванные поддер живать социальную стабильность в обще стве, сегодня не противостоят ксенофо бии.

Практика показала, что призывы к журна листскому сообществу выработать и строго соблюдать кодекс журналистской этики и быть толерантными по отношению к объ ектам репортажей и статей есть не более чем благие пожелания. Журналисты могут со глашаться с такими призывами и часто да Юрий Петрович же стараются соблюдать некие моральные Шабаев нормы при освещении проблем межкуль Институт языка, литературы турного взаимодействия, но как только про и истории Коми НЦ УрО РАН, Сыктывкар фессиональный интерес и желание сделать Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 громкую публикацию вступают в противоречие с моральными принципами, соблюдение последних становится необязатель ным. Помимо профессиональных «ловушек», не меньшую роль играет и стремление работать, ориентируясь на требования рынка: публикуется то, что приносит доход. Это значит, что нередко журналист преподносит читателю материал так, что бы он выглядел скандально, сенсационно и привлекал чита тельский интерес (а заодно с этим и приносил финансовую выгоду). Очень часто интерес подогревается путем создания негативного, пугающего образа героя/героев журналистской статьи или репортажа (мигранта, гастарбайтера, чужеземца).

Образ, созданный журналистом, часто далек от реального, но его создания требуют законы жанра и условия рыночной конъ юнктуры.

Рынок и особенности репортерского мастерства (а не сообра жения морали и принципы толерантности) и далее будут оп ределять содержание многих публикаций в СМИ, а потому журналистика не может считаться надежным союзником в борьбе с ксенофобией.

Между тем реальностью сегодняшней России стала очевидная актуализация ксенофобских настроений. Мне, к примеру, ни когда прежде не приходилось давать заключения на такое ог ромное количество листовок, публикаций и заявлений, в ко торых прокуратура усматривает призывы к межэтнической, межконфессиональной вражде, а подобные материалы я со бираю много лет. Если же взглянуть на информацию, разме щенную на сайте Московского бюро по правам человека, то она вообще напоминает «сводки с фронта». Специальные ис следования, проводимые в том числе и под моим руководством, показывают, что уровень ксенофобии в нашем обществе не снижается, а имеет тенденцию к росту даже в таких внешне спокойных регионах, как Европейский Север РФ.

Что случилось с нашим обществом? Почему это происходит?

На мой взгляд, всплеск ксенофобии и интолерантности не является неожиданным, он подготовлен логикой предшеству ющего этапа развития страны. На рубеже 1980–1990-х гг. про изошли серьезные политические изменения, которые привели к отторжению прежних не только политических, но и куль турных идеалов.

В последние 15–17 лет в России шли активные и бесплодные дискуссии по поводу государственной идеи и государственной идеологии, одновременно из массового сознания усилиями политиков разного уровня «вымывались» идеи этнической, расовой терпимости и культурного плюрализма (в советской 137 Ф О Р У М версии — интернационализма), гражданской солидарности и гражданского единства (в советской версии — единого совет ского народа). И наоборот — активно навязывалась этнич ность. Население отдельных регионов и российский социум в целом не рассматривались политиками и различными антре пренерами (включая этнических антрепренеров) как целост ные гражданские сообщества, но представлялись лишь как некая сумма этнических групп, имеющих разные исторические судьбы и специфические культурные ценности.

Мобилизованная этничность находила отражение в полити ческих практиках региональных властей и закреплялась в за конодательных актах, декларациях этнополитических органи заций, нередко носивших откровенно дискриминационный характер. Стремление вольно или невольно противопоставить одни этнические общины другим, доказать уникальность и несхожесть культур этнических сообществ логически не толь ко вело к усилению внимания к их культурной самобытности, но и порождало культурный расизм, усиливало эрозию граж данской солидарности россиян.

Политизированная этничность и отсутствие целенаправлен ной политики по укреплению гражданских идеалов в совокуп ности и создали ту «питательную среду», которая породила нынешний всплеск ксенофобии, расизма и откровенного фа шизма, борьбу с коим пытаются организовать, тиражируя ан тифашистские/антирасистские комитеты и декларации. Неос ведомленность политических менеджеров, общественных ак тивистов и самой общественности о границах и допустимых пределах политизации этничности проистекает из того, что в стране нет действенного этнологического и особенно этнопо литического образования, а этнологическое просвещение оказа лось монополизированным этническими антрепренерами.

Самым показательным примером «просвещенности» россий ского общества в сфере этнологии может являться трактовка понятия «национальность». Во всем мире это понятие явля ется синонимом гражданства, в России со времен СССР оно является синонимом «этнической принадлежности». Отверг нув еще на закате горбачевской перестройки концепт советс кого народа как гражданской общности, российская полити ческая элита ничего не предложила взамен. Точнее, взамен был предложен этнический национализм. Не случайно граж данский определитель «россиянин» в стране пока так и не прижился, люди даже не понимают того, что идентифициро вать себя можно не только с этническими сообществами, но и с гражданской общностью (общностями), что они вправе вы бирать между двумя этими типами идентичности.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Концепт нации-этноса положен в основу идеологических конструкций почти всех этнополитических (которые почему то принято называть «национальными») движений в России и взят на вооружение многими политиками. Однако абсолю тизация этнических оснований региональных сообществ, ори ентация на принцип крови в политической жизни способ ствуют стиранию тонкой грани между идеями культурной самобытности (культурного самоопределения) и расизмом.

Так называемый «новый расизм» основное значение придает не физическим различиям между людьми. Он концентрирует внимание именно на культурном/национальном характере и уникальности культурных сообществ, а следствием такого под хода становятся политические проекты, призванные разделять политические интересы этнических и расовых общин.

Такой проект уже имел место в политической практике фин но-угорского движения. В итоговых документах I съезда АФУН (Ассоциации финно-угорских народов России), состоявшего ся в 1992 г. в Ижевске, было записано предложение добивать ся того, чтобы в региональных парламентах «финно-угорских регионов» одна из палат формировалась исключительно из представителей титульных этносов, т.е. по принципу крови.

Сходный проект пытались реализовать в ЮАР после 1983 г., когда начался закат эпохи апартеида, а парламент страны ре формировали под давлением мирового сообщества и создали там палаты для белых, цветных и индийцев. Естественно, по добная форма представительства не удовлетворила критиков апартеида, поскольку разделение расовых и этнических групп лишь облекалось в новую форму.

Не менее показательны были и идеологические конструкции татарского этнонационального движения. Идеологической платформой значительной части этого движения стал разраба тывавшийся с мая 1994 по начало 1996 гг. документ, получив ший название «Татарского канона» (принят 20 января 1996 г.).

Его авторы, отмечая, что среди татар велика доля ориентиро ванных на Запад, признают «правоверными татарами» (кануни татар) только тех, кто живет, опираясь на Коран, Сунну, Хади сы, законы шариата;

«на прошедшие вековую проверку обычаи и обряды тюрок». Именно из таких татар и должны были, по мысли идеологов движения, состоять органы национального управления, которые будут вырастать снизу, из глубин народа.

А ориентация современного Татарстана и татар должна быть однозначной — на тюрко-исламский мир.

Для лидеров финно-угорского движения важнейшим ориен тиром является некий «финно-угорский мир», ориентация на который поначалу мыслилась как расширение группы соли 139 Ф О Р У М дарности (т.е. как форма усиления политического ресурса движения). Сегодня он часто преподносится как некая новая культурная сущность, особое сообщество. Таким образом фин но-угры вычленяются из российского социума, из единого культурного пространства страны и противопоставляются им.

При этом идет активный процесс конструирования культур ного образа финно-угров как «Другого». Так, в Карелии вско ре после событий в Кондопоге проводился финно-угорский турнир по боксу, в котором могли принять участие только спортсмены, имеющие финно-угорские этнические корни.

Там же проводился и заключительный фестиваль конкурса красоты «Северная краса», где демонстрировали свою красоту девушки, не только называющие себя удмуртками, карелками, коми, марийками и т.д., но и говорящие на одном из языков финно-угорских народов. Характерно, что этнические антреп ренеры подчеркивали принципиальное отличие канонов кра соты у финно-угров от восприятия женской привлекательнос ти, принятой у других народов (принципиально не отличаю щихся от финно-угров по своему культурному облику). В одной из публикаций в рунете, озаглавленной «Карельские девушки в купальниках по сцене не ходят», говорилось, что стандарт 90–60–90 не применим для финно-угорских краса виц.

При этом важно заметить, что одновременно с образом «Дру гого» этническими антрепренерами в массовое сознание не избежно внедряется и идея «Чужого». Если для карел, коми и мордвы, у которых половина браков заключается с русскими, ближайшими «родственниками» объявляются венгры и финны (во всех «финно-угорских регионах РФ» официально отмеча ются теперь Дни родственных народов), то тем самым ставит ся под сомнение складывавшаяся столетиями культурная бли зость народов России, которая прежде казалась много очевид нее лингвистического родства.

В свою очередь, русские национал-радикалы и многочислен ные группы скинхедов, на которых поначалу смотрели как на «странных подростков», не только «приучили» россиян спо койно воспринимать лозунг «Россия для русских» (по данным опроса сыктывкарских студентов 2007 г., не только значитель ная часть русских, но и пятая часть коми студентов признают такое требование «нормальным»), но сделали нас невоспри имчивыми к постоянным убийствам на расовой и этнической почве, совершаемым «странными подростками».

Региональные власти не только не стремятся к укреплению гражданской солидарности россиян, но часто склоняются к этническому фаворитизму, а нередко вполне искренне пропа Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 гандируют идеи этнически сегментированного общества, эт нической иерархии. Чего стоит, к примеру, одно только раз деление граждан той или иной республики на «коренной на род» и «некоренное население». Региональные политики даже не понимают, что разделение граждан по принципу крови на качественные страты (пусть даже символические) есть откро венный расизм. Всяческие «финно-угорские турниры по дзю до» или «финно-угорские турниры по боксу» устраиваются именно властями, а представители этих властей даже не могут вспомнить, что спорт служит для сближения народов, а не для их разделения.

Что делать? Как нам бороться с ксенофобией в таких услови ях? Единственным действенным средством побороть ксено фобию, сделать отношения между культурными или религи озными общинами безопасными служит мотивация. Необхо димо мотивировать общество в целом и отдельные его инсти туты быть лояльным к проявлениям инаковости и одновре менно стимулировать процессы гражданской интеграции, укрепляющие солидарность членов социума, ибо только глу боко интегрированные сообщества способны уважать право на отличие, не видя в нем угрозы для собственной стабиль ности.

На наш взгляд, сегодня необходима глубокая корректировка федеральной и региональной государственной этнонациональ ной политики РФ (что уже отчасти осуществляется). В первую очередь необходимо разработать и принять государственную программу интеграции. Такие программы (и соответствующие управленческие структуры) есть, к примеру, в Латвии, Эсто нии, а сама теория «интегративной революции», суть которой заключается в последовательных действиях, направленных «на подчинение первичных этнических (примордиальных) санти ментов общегражданскому порядку», принадлежит К. Гирцу [Гиртс 1998: 105]. Конечно, в разных странах направленность этих программ различна: в одних они касаются в основном мигрантов и решают проблему адаптации культурно отличных групп к традициям принимающего сообщества, в других на целены на преодоление раскола между этническими и рели гиозными общинами. Но важно, что гражданская консолидация осознается в качестве одной из основных политических проблем современных государств.

Очевидно, что российская программа интеграции должна иметь свое содержание и свои приоритеты, но политической элите страны важно осознать как жизненную необходимость такой программы, так и ответственность за ее эффективную реализацию. К разработке программы должны быть привле 141 Ф О Р У М чены специалисты разных отраслей науки: социологи, поли тологи, этнологи, психологи и др. Основной целью программы должно стать создание условий для укрепления российской нации, для формирования гражданской солидарности и общероссийской идентичности и на этой основе — для снижения проявлений интолерантности.

При этом программа должна включать как меры социально экономического характера, так и широкий спектр гуманитар ных акций.

Ситуации, когда позиция исследователя и гражданская пози ция вступают в противоречие, возможны, но я с ними не стал кивался. Подстраиваться под тех, кто является объектом тво его интереса, приходилось, иногда нельзя было афишировать свою позицию. Но если требовалось выразить свои взгляды, то я не считал возможным их скрывать. У исследователя не только должна быть своя позиция, но она должна быть соци ально ответственной, открытой, и в этом смысле я солидарен с Клодом Леви-Стросом, который говорил, что антрополог не может рассматривать общества только как объекты изучения, и с профессором Джорджем Маркусом, не так давно заявив шим на страницах «Этнографического обозрения» о необхо димости «движения к общественно значимой антропологии», которая бы использовала свой научный потенциал для реше ния актуальных общественных проблем современности.

Оптимальной стратегией, которую можно и нужно использо вать при «столкновении» с представителями сообществ, испо ведующих дух нетерпимости, считаю активный диалог (пусть даже заочный) с названными представителями, ибо только это позволит противостоять ксенофобии и радикализму, показать их пагубность для общественного развития.

Да, приходилось. Но это имеет место, как мне кажется, тогда, когда у оппонентов нет убедительных и весомых аргументов в научных спорах. Позицию невмешательства, как следует из вышеизложенного, я считаю ущербной, а ксенофобию в нашем научном сообществе не просто осуждаю, но по мере сил пы таюсь ей противостоять. Это нелегко, ибо в стане скрытых поборников ксенофобии не только ряд этнических антрепре неров, но и политики, представители власти, всегда готовые «приструнить» ученого, обнажающего истинное содержание политических деклараций такого рода деятелей.

Библиография Гиртс К. Интегративная революция: Примордиальные сантименты и гражданская политика в новых государствах. СПб., 1998.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ЭЛЕОНОРА ШАФРАНСКАЯ Не знаю, впишусь ли я в поле вашего воп росника, но с самой сутью поставленной проблематики сталкиваюсь постоянно в своей преподавательской деятельности, в частности на семинарах по современной литературе, фольклору — там, где случается «выход» в полирелигиозный и этнокультур ный контекст. Этот аспект очень «заводит» студентов: после моей декларации менталь но-культурной картины иных (нерусских) народов, конфессий (в частности, иудаизма, ислама) из студенческой аудитории (лю бой!) раздаются эмоционально окрашенные реплики, которые демонстрируют распро страненные в обыденности стереотипы (вряд ли новые, скорее традиционные). По поводу этих стереотипных реплик и хотелось бы подумать.

Студенческая аудитория филфака в основ ном женская, и наиболее распространена реплика: «Идешь по улице, а они („черные“, но русскоговорящие — представители кав казских и среднеазиатских бывших совет ских республик) пристают, прохода от них нет». На вопрос: «А как пристают: приме няют силу, перегораживают дорогу, оскор бляют?» — следует отрицательный ответ, т.е.

никакого насилия — ни в прямом, ни в пе реносном смысле — нет, видимо, случается бытовое «заигрывание», но оно раздражает информантов.

Еще реплика: «Обнаглели!». На вопрос: «В чем это проявляется?» — вразумительно обвинительного объяснения нет, видимо, фено-/этнотип сам по себе является раздра жителем («Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…»). Часто приводится аргумент:

«А вы пойдите на Черкизовский рынок (ве щевой рынок в Москве), увидите!».

Говорить о русской прозе ряда современных Элеонора Федоровна авторов без учета семантики контекста, свя Шафранская занного с иудаистской мифологией (напри Московский гуманитарный педагогический институт мер, миф о Мессии), невозможно — это 143 Ф О Р У М также вызывает отторжение (правда, у меньшинства, но все же случается регулярно), мол, «мы православные, нам это не нужно». В ответ на аргумент о том, что, касаясь религиозных представлений, мы знакомимся с культурой, мифологией как ее частью, приходится слышать «заветный», вне логики сте реотип: нам, православным, это не нужно. (Вспоминается родственная «логика»: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно».) При этом после выяснения — что значит «мы православные» — оказывается, что это просто синоним к ут верждениям: «мы русские», «мы славяне». (Надо заметить, что информант редко говорит «я», как правило, это всегда «мы», что свидетельствует о трансляции массового сознания.) Еще один стереотип, исходящий от ряда коллег «по цеху» в связи с ксенофобской интенцией повести В. Распутина «Мать Ивана, дочь Ивана». Мол, правильно пишет Распутин, пора, а то бедный русский народ загнан, подавлен мигрантами — так в индивидуальном порядке тиражируется «аргумент» медий ного поля, выступающего под лозунгом «Россия для рус ских!».

Летом 2007 г. в Москве и ближнем Подмосковье «Движением молодых политических экологов „Местные“» осуществлен вброс листовки (я видела ее у водителей маршруток и автобу сов) с картинкой на глянцевой бумаге: автомобиль, за рулем — водитель с безошибочно угадываемым этнотипом кавказца, который, остановившись, видимо, предлагает услуги таксиста девушке, этнотип которой также не вызывает сомнения: «бе лая», блондинка. Крупно надпись — «Нам не по пути», пред полагается, что это говорит «кавказцу» девушка. Читая сту дентам ряд курсов, например, «Национальные образы мира», «Миф и литература» и потому основательно «подсев» на тему, связанную с поликультурным контекстом (и вытекающей от сюда темой ксенофобии), я решила «протестировать» коллег, показав им листовку «Нам не по пути». По реакции «респон денты» поделились на два неравных «лагеря». Большинство ужаснулось, меньше было тех, кто одобрил. Последние у меня вызывают «профессиональный» интерес. Подкидываю им бе зобидные, но явно противоречащие их убежденности «вещи цы»: повести Э.-Э. Шмитта «Дети Ноя», «Мсье Ибрагим и цветы Корана» (вряд ли можно найти тексты, более зовущие к толерантности), фильм «Список Шиндлера». Результат пла чевен, усилия утопичны, выводы тривиальны: никакая лите ратура, никакое искусство не воспитывают, ничего не меняют в человеке. Ксенофобия или есть, или нет (что тоже сомни тельно). Скорее, это одна из космологических составляющих человека, а активно и изощренно тиражируемые издревле сте Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 реотипы придают ей аргументированность и как бы правомоч ность. И на вопрос анкеты «Стоит ли исследователю вклю чаться в публичную дискуссию?» я бы ответила: «стоит», но при этом добавлю, что это ничего не изменит.

Моя позиция в этом вопросе, надеюсь, прозрачна. Объясняя ее себе самой, часто думала, что, вероятно, она связана с тем, что большую часть жизни я провела в городе-Вавилоне, вы ступившем в советском «сценарии» в амплуа «дружбы наро дов», — Ташкенте. Одноклассниками, сокурсниками, колле гами, соседями и друзьями были немцы, евреи, армяне, ко рейцы, греки, татары, узбеки. Не оттуда ли, думала я, моя «толерантность»? Не там ли, в «котле народов», она куется?

Хорошо бы ответить: «да, там» — был бы «рецепт» дружбы народов. Но на память приходят такие сцены: в моей школе и в классе, во дворе было очень много немцев, в основном это были дети переселенцев с Урала и из Казахстана, рабо тавших там в шахтах, на рудниках (среди них было много больных силикозом), из очень бедных, но трудолюбивых се мей. Но этих детей то и дело дразнили «фашистами»;

среди русских узбеков называли «бабаи», более брутально — «зве ри», женщин — «опушки» (от «опа» — сестра). В период пе рестройки, когда в Ташкенте русский перестал быть «стар шим братом», в почтовых ящиках появились листовки: «Рус ские, уезжайте в Рязань, татары — в Казань!» (немцы и евреи к тому времени уже почти все разъехались). В «благостные» советские времена на замечание в транспорте, чтобы не тол кались, можно было услышать: «На такси ездить надо!», поз же — «Езжай своя Россия!» (от лиц титульной националь ности). Я сама как объект попала, будучи взрослой, в анти семитское поле: моя фамилия, как красная тряпка, притяги вала ко мне юдофобов (не имея еврейского происхождения, я часто попадала в «интересные» ситуации, это, видимо, и побудило меня в конце концов «заняться» этой темой). Зав.

кафедрой (д.ф.н., проф. И.П. Варфоломеев) запретил мне давать тему для дипломной работы по терцевским «Прогулкам с Пушкиным». Мой аргумент (такой журнал, как «Вопросы литературы», уделил этому произведению четыре номера под ряд) был парирован так: это сионистский орган, а я «пропа гандист» сионизма, и всех «ваших Синявских, Войновичей, Ерофеевых не потерплю на кафедре».

К сожалению, и в «Вавилоне» ксенофобия процветает: как среди детей, так и остепененных взрослых.

145 Ф О Р У М НОНА ШАХНАЗАРЯН Можно ли заставить социальную антропо логию работать на общество? По опыту не которых российских/СНГ-шных коллег (Г. Старовойтова, А. Мкртчян, Н. Гиренко) мы знаем, что реализация этой идеи может оказаться делом небезопасным, а люди эти, по-видимому, — неизлечимые романтики.

Гораздо проще реализовать этот проект вверх тормашками — сотрудничать с влас тями, чтобы усмирить, а то и выдворить меньшинства/суб/культуры, как это делала команда социологов одного провинциаль ного вуза (сервильные ученые, работавшие среди турок-месхетинцев, чья дальнейшая судьба всем известна). Антропологов, вов леченных в деятельность НПО и проводя щих исследования на грантовой основе, называют в лучшем случае правозащитни ками, юристами, адвокатами, всеми воз можными способами коммуникации изоб разив вкладываемые в эти слова негативные смыслы. В худшем случае их более эмоци онально окрашенно называют не-патрио тами, агентами западных спецслужб, куплен ными, предателями. Есть и средняя пози ция — держаться в стороне от властей, не высказывать открыто своих (крамольных) взглядов и не лезть на рожон (в общем, муд рая с рационально-экзистенциалисткой точки зрения).

Ни одну из этих стратегий нельзя назвать совершенно беспристрастной. На мой взгляд, беспристрастной позиции в соци альных науках в принципе быть не может.

Если взять за критерий конечный продукт исследователя — его публикации, то любой текст в некоторой мере идеологичен, вряд ли я открываю что-то новое. Включаться в публичную дискуссию, думаю, стоит, не взирая на то, что у меня лично есть разный Нона Робертовна Шахназарян (в том числе пренеприятный) опыт: а) из Кубанский социально желания развить/популяризировать идеи экономический институт / своей дисциплины, своих исследований и Центр кавказско-понтийских исследований, Краснодар укрепить ее (дисциплины) новоиспеченное Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 положение (учитывая опыт почти векового укрывательства за описаниями материальной и духовной культуры народов СССР);

б) из стремления улучшить место, общество, где жи вешь;

в) просто из соображений этики, из чувства ответствен ности перед спонсорами.

По этому поводу высказывался П. Бурдье. Если исследовате ли, так стесняюшиеся слов эксперт, специалист (в общем, властного жаргона), а реально наиболее адекватные для этой роли, будут сознательно сторониться включения в политичес кий дискурс, шире — в публичный, то их места тут же займут люди не/малокомпетентные. Так воспроизводится глупая или алчная власть. Мы обсуждали эти вопросы в Пушкине (сен тябрь 2007 г.), на семинаре о дальнейшей судьбе русскоязыч ной антропологии1. Пока исследователи чувствуют неуверен ность и дискомфорт принимать роль эксперта по той причи не, что название им режет слух, другие менее подходящие люди примеряют на себя эту роль без комплексов, формируя экспертное сообщество России [Тишков 2001: 6]. Платформа Ноама Хомски ведет нас еще дальше. Каждый человек может выступать по насущным вопросам, происходящим в мире и волнующим его, для этого совсем не надо быть экспертом и владеть неким священным/тайным знанием (слышим тот же протест против властноокрашенных наименований) [Introducing 2004]. Такой универсализм направлен на разру шение иерархий, против по-индюшачьи надувшихся экспертов от политики, против претензий власти на эксклюзивность.

Что касается лично моей позиции, не было еще случая, чтобы я делала исследование, писала статью в надежде на то, что смогу прочитать спецкурс в своем вузе (такая уж у нас косная система образования). Но каждый раз есть очень глубоко спря танная, наивная надежда, что, по крайней мере, удастся до нести голос одной социальной группы/субкультуры до другой, особенно в случаях, когда диалог между ними затруднен, а то и невозможен. Но все разбивается о тот факт, что наши опу сы никто (кроме узкого круга коллег) не читает. Тысячу раз правы Боб Марли, Боб Диллан, System of a Down, доносящие свои послания к людям через хорошую песню. Может, и не все у нас так плохо (кроме результатов), и интенции со сторо ны властей имеют место быть. Показателен пример директора Института этнологии и антропологии профессора В.А. Тиш кова, приглашенного в беспокойные 90-е на должность ми нистра по делам национальностей. Стратегии властей были не в последнюю очередь обусловлены чеченской войной и тем См. заметку Влады Барановой в этом номере «Антропологического форума» в разделе «Конференции». (Прим. ред.) 147 Ф О Р У М вакуумом в области иной политической концепции, передо вого знания, программы действия, которые свалились на них после демократизации, а потом и стремительной дезинтегра ции СССР. Другое дело, что это сотрудничество было мало продуктивным (конфликт интересов?). Вывести антропологию за рамки академии, практиковать антропологию на Западе удалось тоже не так давно. Общество прикладной антрополо гии (SfAA) было основано в 1941 г. С тех пор было выполне но несколько общественно значимых проектов в антропологии действия (the Fox Project в США;

the Vicos Project в Перу), но двигалось дело довольно медленно. В сотрясающие 1960-е ака демическая экспансия во вьетнамскую военную кампанию в виде участия в проправительственных программах вызвала бурю критики со стороны профессиональных ассоциаций. С тех пор антропологи наиболее позиционированно выступали против войны и стали осознанно дистанцировать себя от ра боты в спонсируемых правительством проектах. Тем не менее рост числа практикующих антропологов изменил саму струк туру дисциплины [Nolan 2003: 2]. В 1978 г. стал выходить жур нал «Practicing Anthropology», и в следующем году Американ ская антропологическая ассоциация (ААА) приняла «Резолю цию в поддержку антропологов, работающих за пределами академии» («Resolution in Support of Anthropologists Working Outside Academia») и стала включать прикладников-практиков в свой справочный указатель. В 1984 г. сформировалась На циональная ассоциация практикующей антропологии (Na tional Association for the Practice of Anthropology — NAPA) [Ibid.: 4].

Возвращаюсь к упомянутому выше неприятному опыту вклю чения в публичную дисскусию. Начнем с того, что Красно дарский край в смысле распространенности ксенофобных идей место особенное, так сложилось исторически, это территоррия кубанского казачества, изначально апеллирующего к сегрега ционистким терминам типа иногородний. Словом, несмотря на давление советского режима, традиция сложилась. В постсо ветское время вплоть до недавнего времени региональные СМИ преподносили именно такую риторику. Мы с коллегами «засветились» на передаче (ток-шоу) московского правозащит ника Юрия Джибладзе «Язык вражды — язык современной политики? Как избавиться от языка вражды в Краснодарском крае?» (24 мая 2004 г.), после чего меня пригласили на дуэль с оппонентом, как выяснилось, носителем откровенно фа шистских взглядов. Опыт был провальный, конечно. Школь ные подруги моей одиннадцатилетней дочери рассказывали ей, что видели по «ящику», как злой ведущий не давал мне сказать и как меня «убили» на дуэли (к счастью для меня и дочери, они Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 говорили об этом сочувственно). Но примерять на себя образ застреленной жертвы, признаться, больше не захотелось. Шок от жестких дискурсов был тем сильнее, что последние несколь ко лет телевизор в нашем доме стал мебелью или средством просматривать рабочие кассеты после интервью, поэтому я не сразу поняла, просто не знала, что идея не новая и такие ду эли проводятся по центральным каналам и, главное, КАК они проводятся. Еще на упомянутом ток-шоу было очевидно, что академия в принципе выступает в другом жанре, говорит на другом языке, в другой манере, в отличном стиле, и непони мание между группами оппонентов практически полное. Ка кая-то бессмысленность и бесполезность всех этих диалогов, особенно в терминах войны и кровной мести (дуэль, пусть да же политическая), стали видимыми. Сейчас я не стремлюсь участвовать в такого рода акциях, но, когда журналисты и те левизионщики выходят с инициативой, я в принципе не от казываюсь, т.е. такая пассивно-активная позиция.

Зато почти часовое выступление по ТВ в Степанакерте На горного Карабаха (на родине моих предков) прошло гладко, и не в последнюю очередь, возможно, потому, что я — Своя, Наша девочка = априорно лояльная и благонамеренная, по крайней мере, так конструируется мой образ. Хотя вопросы были не менее каверзные (Что вы думаете о власти женщин?

Женщина-президент во главе Карабахской республики? Мат риархат-патриархат?) и ответы не менее открытые и подчас чрезмерно прямые (в ретроспективном анализе подаренного на память о передаче диска).

За несколько лет полевых работ в «горячих зонах» России, Армении, Грузии, Нагорного Карабаха и в США сложнее все го было собирать материал о военном опыте в этническом конфликте;

приходить к непротиворечивым заключениям и выводам. Вопросов было много, и главный таков: ты имеешь дело с людьми, пережившими многократную травму и подчас еще не «переварившими» свой жуткий опыт.

Реализовать проект написания статьи о переживании войны на индивидуальном уровне оказалось сложно. А пришла я к нему в 2000 г. в Нагорном Карабахе, хотя в отдельное иссле дование материал в виде статьи вылился только пару месяцев назад. Решила все же превозмочь себя и написать о них. А проблема была в том, что я не знала, КАК об этом написать.

Материала за несколько лет собралось колоссально много, прямо лонгитюдное исследование с многократным интервью ированием одних и тех же информантов, но он был какой-то неоперациональный, взрывной, шокирующий, цепенящий.

КАК писать, какие выводы делать? Что война — это страх, 149 Ф О Р У М ужас и смерть смертей, известно всем, об этом много напи сано и снято фильмов, зачем по-мазохистски иллюстрировать это снова. Но что-то почти интуитивно, безотчетно толкало к накоплению, складыванию данных, пока в голове наступит хоть какая-то ясность. Со временем я определелилась — это будет об опыте не всех ветеранов Карабахской войны, а толь ко очень молодых, совсем еще мальчишек на момент войны.

Это будет о молодости, о нежном возрасте и совсем не нежных событиях. Это будет о подростках, молодежности, войне, куль туре (как образе жизни) и государстве;

о представлениях маль чиков, каким должен быть НАСТОЯЩИЙ мужчина, и о том, как они связаны с мотивацией их военного участия;

как они переживают акты насилия, совершенные ими лицом к лицу, глаза в глаза.

Материал как-то притекал сам, и доступы к информантам бы ли, скажем, особые. Об этом, думаю, стоит рассказать под робнее. Доступ к полю, т.е. к молодым ветеранам как к ин формантам и просто собеседникам, для меня был облегчен в силу нескольких обстоятельств. У большинства из этих ребят я преподавала историю и готовила внеклассные мероприятия в рамках плана своей педпрактики в бытность студенткой уни верситета. На практикантскую деятельность я была команди рована дважды: в весенние сезоны беспокойных 1989 и 1990 гг.

Среди моих мимолетных учеников был мой кузен Эмиль, ко торый с трудом подавлял смех, обращаясь ко мне официально:

Нона Робертовна. Как это принято в процессе социализации большинства армянских мальчиков, он часто приводил своих сверстников в дом нашей бабушки Жени, где у меня откры валась возможность пообщаться с каждым из них и со всеми вместе. Сейчас мой брат-кузен живет в Ереване (Армения), а я — в Краснодаре (южная Россия), но если наш приезд в Ка рабах «на деревню к бабушке» совпадает, мы встречаемся все снова, той же компанией (за исключением погибших в войне и отбывающих тюремное наказание) у той же бабушки. Уж не знаю, которое из этих обстоятельств — мое учительство или «правильное» родство — сыграло более значительную роль, но информация все прибывала и прибывала. Эти встречи будто ритуализировались из-за повторяемости и почти обрядовой последовательности. За пару дней до приезда брата один из его друзей забирает у нашей бабушки его охотничье ружье и начищает его до блеска. Приезжает кузен из Еревана, и груп па сверстников-ветеранов войны отправляется на охоту, пос ле чего собирается в доме (летом во дворе) и, разделав тушки (если таковые есть к концу охоты), пирует (устраивает кеф).

При это все шумно общаются, рассказывая то с раскатистым хохотом, то с саднящей грустью, а то и почти в неестественном Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 смешении обеих эмоций о житности-бытности в карабахскую войну. Я на пару с бабушкой уже выступала в роли радушной хозяйки, подающей еду и питье. Я была как бы здесь с ними и не здесь, потому что ходила туда-сюда, мало участвовала в разговоре, не держала визуального контакта с рассказчиками.

Такое общение было очень естественным, и мириады экстра ординарных сюжетов с эпатирующими подробностями всплы вали сами собой, повторяясь многократно под углом зрения вновь подошедших. Я оказывалась в нужное время в нужном месте, только успевай фиксировать. Лишь ленивый антрополог мог в такой обстановке не отреагировать на тему.

Совершенно иной настрой представлялся при ситуации уже непосредственного интервью на заданную тему — «твой опыт в последней войне». Конечно, никакого gate keeper-ства не могло быть в принципе, никто не обрезал подходы, и здесь мое инсайдерство играло не последнюю роль, хотя верно и то, что интервью, в отличие от незапланированных разговоров, давались ребятами без особой охоты, будто они оказывали услугу, неважно, ради чего больше — как бывшей учительни це-практикантке, или как двоюродной сестре своего близкого друга, или просто как сочувствующей соотечественнице.

Один из парней, Самвел Касьян, давал мне интервью ради нашей дружбы. Мы познакомились с ним во время моих на иболее продолжительных полевых работ в 2000–2001 гг. Он много рассказал мне о войне тогда, но мялся в 2006 г. летом в «неестественной» ситуации интервью. «Да я не помню, Нон...

не обижаешься?» — «Конечно, не обижаюсь». Я замечала не раз: сама ситуация интервью связана с микро/трансформаци ями в сознании рассказчика, потому что исcледователь искус ственно создает ситуацию, в ходе которой в данном случае травматическое событие в процессе проговаривания пережи вается заново. И без всяких полевых этик мне не хотелось вызывать у них еще большие страдания.

Стратегию молчания приняла и моя тетя по матери Лариса, мать Эмиля. Еще летом 1993 г. она рассказывала мне в щемя щих деталях свои переживания после ранения сына. Спустя много лет, осенью 2007 г., невзирая на свою привязанность ко мне и уважение к тому, что я делаю, она наотрез отказалась говорить об этом. Значит ли это, что она справилась с болью, травмой и не хочет теребить горькие воспоминания, или на оборот, все еще нет? Тогда в Степанакерте в 1993 г. она не престанно искала виноватых. То это был ее муж, не пожелав ший догонять автобус из Еревана в Карабах, чтобы снять с него в третий раз сбежавшего 15-летнего сына, рвавшегося на боевые посты к своим друзьям. То она обвиняла себя, что не 151 Ф О Р У М была рядом, не уследила;

то свою сестру, у которой он тогда заночевал и от которой затемно сбежал;

то его самого, который был ребенком, многого не понимал, но достаточно сильным ребенком, чтобы преодолеть все это мощное противостояние большого количества людей, бывших в сговоре и твердых в своем решении удержать его в безопасном месте. А дело было в том, что отец Эмиля занимал тогда высокую чиновничью позицию и «взять» его можно было только силой своего ар гумента — хочу делить с моими друзьями их будни, чтобы чув ствовать себя полноценным, чтобы не растерять их, чтобы прямо смотреть им в глаза потом, потому что, когда мы кида лись камнями [каменная война, учиненная на дорогах маль чишками с обеих сторон в самом начале крабахского конф ликта. — Н.Ш.], я был с ними, буду с ними и на войне. И убедил.

Отец дал команду: «Отбой!», пусть делает как решил, парень уже взрослый.

Эмиль в тот день добрался до Мартуни и пошел прямо на пост, на котором откараулил вместе с друзьями десять суток.

Потом была пересменка, и он пошел в штаб, прежде чем от правиться к бабушке отсыпаться перед новым дежурством. Не дошел. У штаба разгружали амуницию. В грузовике с боепри пасами оказалось бракованное оружие, оно самопроизвольно взорвалось, унеся жизни десяти оказавшихся рядом людей.

Только двое выжили, получив тяжелейшие ранения, лишив шись глаз — одноклассники Эмиль и Ованнес.

То, что тема детей-ветеранов (мальчики-мажоры — так они названы в статье) чувствительна как открытый нерв, я в общем поняла, когда была совсем еще «чайником», аспиранткой вто рого года обучения, зимой 2000 г., когда после долгих поси делок в один из приездов брата запросто договорилась с его другом Арменом по кличке Люр об интервью под запись на диктофон. Мы начали запись в 10 часу вечера и в третьем часу ночи закончили (нас прервали). Кто занимается антро пологией войны, знает, как это бывает, когда ты уже не рад, что начал интервью (слишком больные струны затронул), и хотел бы закончить его (слишком эмоционально тяжелые ве щи обречен выслушивать), но назад хода нет (по крайней ме ре, тогда я не знала этого хода). Но оборвавшееся интервью — это был еще не конец истории. На следующий день мой кузен в присутствии самого Армена спросил меня, о чем мы так долго говорили вчера ночью. Я ответила, что о жизни Армена, о войне. «А дашь мне послушать твои записи?» — спросил он меня немного настороженно. Я сказала, что это слишком лич ная информация, и я не могу. Он: «А если Люр тебе разрешит?».

Я: «Тогда могу».

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Я принесла ему кассеты, и он, надев наушники, скрупулезно прослушал интервью, потратив на это часы. Затем Эмиль вы шел из комнаты, потом вернулся и сказал: «Все, кассет боль ше нет, я их выкинул». Я рассердилась. Он стал объяснять мне, что я не имела права вызывать на откровенность и рас спрашивать выпившего человека, что он вообще пожалел о рассказе. Мы стали жарко спорить прямо в присутствии ин форманта. Мои аргументы были: что за хитрости, зачем было умыкать кассеты, я бы их и сама отдала, если Армен сказал бы, что жалеет о вчерашнем разговоре, это во-первых. Во вторых, я не знала, что он пьян, он совершенно взвешенно и складно говорил. Его аргументы: «Я — следователь, и я точно знаю, как нельзя задавать вопросы, ты их ставила неправиль но. Я знаю, что обидел тебя, но Люр дал тебе это интервью, чтобы не отказывать МОЕЙ сестре. Вы мне оба дороги, но ты моя сестра, и твоя обида быстро пройдет, зато я обезопасил своего близкого друга». Признаться, с одной стороны, я ис пытывала облегчение, что больше не надо ломать голову, что делать с безумным до фантасмогоричности материалом, с та кой подчас отвращающей информацией, но, с другой стороны, мне не понравилась манера, в которой Эмиль это сделал, буд то я брутальный агент, желающий причинить вред.

К счастью, у этой истории веселый конец. Через пару лет в один из моих очередных приездов Армен пришел добровольно дать мне интервью под запись, и мы смеялись: «А ну дыхни, ты не пьян на этот раз?». Поздние интервью и вправду были поспокойнее, и я почти не жалею об утрате.

По-человечески было трудновато слушать, как люди убивали других людей, друг друга. Иногда это не удавалось скрыть — я понимаю это, прослушивая интервью. Со временем для этих ребят, с головой погрузившихся в насилие, оно стало как бы нормальным, так они о нем и говорили. Но тут тоже были свои тонкости (думаю я, хватаясь, как утопающий за соло минку). В войну А. адресно убил человека не потому, что он азербайджанец, а потому, что тот убил его близкого друга.

Насколько возможно говорить об оптимистичности в иссле дованиях войны, радовало то, что большинство карабахских ветеранов, включая А., говорили разными фразами примерно одно и то же: «Во время боев мы не испытывали НИ КАПЛИ ненависти к врагу». В результате этого исследования обнару жилось, что в разгар этнической войны совсем еще молодыми воинами скорее двигали их личный имидж (связанный с кон цептами чести и достоинства), то, как они выглядят перед сверстниками и другими референтными группами, чем лютая ненависть к азербайджанцам как этнофорам, как этническим Другим, невзирая на мощный подспудный идеологический 153 Ф О Р У М прессинг. Стали просматриваться некоторые различия в вос приятии азербайджанцев между разными группами армян.

Карабахцы и азербайджанские армяне, хорошо знакомые с азербайджанцами в повседневной жизни, обычно не смеши вали или мало смешивали свое участие в боевых действиях, в войне с идеологией национализма и этнической ненависти (особенно в поздний период), но исходили из некой объек тивной необходимости, защиты своего дома, родных. Добро вольцы из Армении, раньше практически никогда не сталки вавшиеся с азербаджанцами, демонстрировали более жестокое поведение и обращение с пленными. Были нюансы и такого рода: армяне из Азербайджана, по каким-то причинам избе гавшие участия в опасных для жизни боевых операциях и за севшие в более или менее безопасных местах, в тылу, прояв ляли демонстративную жестокость, усердствуя в доказатель стве своей исключительно армянской, подлинно армянской идентичности через показательные акты насилия и жестокого обращения с заложниками1. В этом явно было что-то от при страстного и раболепного старания неофитов, номадствующих маргиналов2, борющихся за выживание. Эти наблюдения уг лубили мою симпатию к глобализационным процессам не опосредованного знакомства культур, симпатию к культурно богатым приграничным группам в противовес «чистым», изо лированным сообществам;

равно как углубили анитипатию к войне как к почти самодостаточной ситуации со своими соб ственными правилами, законами, политиками идентичностей и справедливостью [Orend 2000].

Но как быть с выводами? После перекрестного чтения один из рецензентов/судей (referee) подверг текст критике, впрочем, не неожиданной для меня. Он обвинил автора в сочувствии к ветеранам и в использовании научного текста для озвучивания политических месседжей, словом, в ангажированности и наци онализме (с первым высказыванием соглашусь, но не со вто рым). Мне дали время, чтобы выправить текст и вернуть его в подобающем виде. Но, к сожалению, пока что не появилось никаких идей, как изменить выводы исследования. Судите сами. Заключительный аккорд статьи выглядит так:

Женщины и пожилые беженцы из Азербайджана демонстрировали в отношении заложников другие образцы поведения: делились с ними дефицитной едой, поддерживали эмоционально, стыдили жестокосердных. Стремясь избежать демонизации молодежи, добавлю, что личност ный фактор был значимым и на этом уровне тоже очертились различия в поведении.

Номадствующий — это концепт, связанный с описанием динамики идентичности. Поскольку мы исходим из того, что идентичность есть нечто приобретенное, не всегда устойчивое, меняющееся и ситуативное, то слово номадствующий (по-русски ‘кочующий’;

номад — ‘кочевник’) используется мной, чтобы отразить эту подвижность, отсутствие четких границ, незафиксированность и, наоборот, некий дрейф.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Любая война имеет для сообщества массу разрушительных пос ледствий, в том числе массовые неврозы. Члены такого общества еще не один год мыслят реальность в терминах войны. Особен ности милитаризованного сознания в Карабахе в том, что вой на не закончена и может начаться снова в любую минуту. В 1994 г. было заключено перемирие на десять лет, срок истек в 2004 г. Именно поэтому все каналы массовой информации транс лируют идеи милитаризма: танцы, песни, поэзия представляют собой сплошную апологетику войны и подвига. Это дает для щийся эффект психологии военного времени. Самое грустное, это не минует детей. В 2001 г. в Мартуни я записала в своем поле вом дневнике комичный разговор между моей дочерью и соседской девочкой, детьми 7 и 10 лет.

Мануш: Маргуль, а что твоя мама в доме делает?

Маргарита: Гранату чистит… Мануш: (с ужасом вскинув брови) Вай! А она не боится, что она взорвется?

Однако уже в тот же год я обратила внимание на сопутству ющие ракурсы психических последствий войны. С одной стороны, милитаризация детства несет в себе опасность воспроизводя щейся травмированности, с другой — избавление от комплекса жертвы. В современном Карабахе на сетования старших, что всю нашу историю турки (в армянском языке общий этноним для турок и азербайджанцев) нас преследовали, дети недоумен но возражают — турки? Нас? Это невозможно. Как это ни парадоксально, но в этом смысле карабахская война для армян всего мира имела залечивающий, заживляющий эффект. Впрочем, не думаю, что эта мысль может утешить матерей и жен по гибших солдат.

Так и получается, не умеют говорить исследователи однознач но, твердо, их любимые речевые обороты — с одной стороны, но с другой… Случай второй, когда научная этика входила в противоречие с моей человеческой позицией, связан с дарообменом с ин формантами. Культуры, в которые я вовлечена лично и в ко торых, так сложилось, я работаю, — культуры, ориентирован ные на обмен, где подарок — это способ общения, способ сказать нечто не словами, а через акт дарения. В этом смысле предпочтительнее пропускать реальность через габитус инфор манта1. Может, я могла бы дистанцироваться от этих почти ритуализованных действий, если бы не знала, как это работа Перифраз текста: [Бурдье 1993: 29].

155 Ф О Р У М ет — какие отправляются посылы и как важно на них отвечать.

Поэтому, игнорируя все этические правила и инструкции, я включилась в обмен, который подарил мне массу приятных минут, искрящейся радости и веселого доверительного обще ния. Надеюсь, моим информантам тоже. В такие минуты я жалела только о том, что антропологи — народ небогатый, как, впрочем, и сами информанты. Но верно и то, что богатые в таких обменах не очень-то и нуждаются, и эмоционально выглядят самодостаточными, так что цепочка механизма об рывается.

В Армении и Карабахе я многократно сталкивалась с пропа гандой сексизма, хотя вряд ли можно назвать пропагандой взгляды, в принципе внутренне усвоенные и считающиеся нормальными почти для всех представителей мужского пола, а часто и женского. В первом случае это касалось двойных стан дартов в отношении соблюдения физической чистоты до свадьбы: речь шла об обязательном девичьем целомудрии и, прямо ноаборот, мужской сексуальной свободе. Я в очередной раз не сдержалась и резко спорила с информантами-друзьями, хотя и смутно осознавала, что, по обычаям этих мест, я как женщина не должна была вообще поддерживать и тем более затевать такого рода разговор. Парни искренне не понимали, в чем тут асимметрия, кто-то же должен быть просвещеннее в этом деле. Мой ереванский коллега Левон Абрамян немно го испугался за меня тогда (2001) и во устрашение рассказал историю изнасилованной и убитой в индейской резервации американской женщины-антрополога Генриетты Шмерлер.

Она тоже собиралась сделать поле по гендерным вопросам.

Подействовало — осторожничаю.

В стенах моей alma mater меня иногда обвиняли в этнической корпоративности и сговоре, несмотря на то, что сговаривать ся было особенно не с кем. Единственный (на кафедре) пре подаватель армянского происхождения рукоположился и при нял сан священника в армянской апостольской церкви горо да, оставив за собой мизерное количество лекционных часов.

Несколько случаев связаны с преподавателькой деятельнос тью, и подозревали меня в этом и студенты.

На практическом занятии, связанном с конструированием конфликтности со стороны региональных властей на примере турецко-месхетинской проблемы, студентка задала вопрос: по чему мы говорим о турках-месхетинцах, но ни слова о том, как дискриминируют русских в Киргизии и Эстонии? Было немало подобных замечаний, и складывалась забавная ситуа ция, когда я на протяжении семестра пыталась деконструиро вать зубодробительную статистику с трех-, четырехзначными Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 после запятой цифрами, доказывающими, какими плачевны ми для демографической ситуации могут быть высокая рож даемость среди представителей других национальностей или наплыв мигрантов. А студенты приносили мне рефераты, за крепленные авторитетным мнением местных исследователей коллег, с этими самыми четырехзначными цифрами, статис тическими данными, в свою очередь пытаясь деконструиро вать мои тексты.

Был случай и злонамеренного ксенофобного дискурса со сто роны коллег, равного символическому исключению из науч ного цеха. На предзащите диссертационнго проекта, затеянной моим научным руководителем, несмотря на то что совета по этнологии/антропологии в нашем городе нет и защита так или иначе планировалась в Москве, один из моих оппонентов, молодой социолог между прочим сказал: «То, что ты сдела ла, — это не наука, если даже ты защитишься, то только ис пользовав свои этнические связи». Одним махом (фразой) сведя к нулю мой шестилетний труд, он отлучил меня от цеха, исключил из игры, отказав в легитимном существовании [Бурдье 1994: 213].

Тут, конечно, важно сказать о предательском несовершенстве языка, о его ловушках. Иногда твои коллеги-антропологи, как и ты сам, прочитавшие фолианты умных книг о расизме, на ционализме и его вреде (sic!), допускают некоторые проговор ки, в общем имеющие ксенофобный оттенок. Не хватает слов непротиворечиво говорить обо всем этом. Как выразилась од на ереванская коллега, исследователи — тоже люди и, как и всем людям, ничто человеческое им не чуждо. Обычно это называют нечаянным, случайным расизмом. Ну а поскольку он нечаянный, добродушный такой, вроде как и неуместно его ругать. Извинения же лучше принимать — это решение кажется более жизнеспособным.

Библиография Бурдье П. Обращение к русскому читателю // Социология политики.

М., 1993. С. 29–31.

Бурдье П. Поле интеллектуальной деятельности как особый мир // Начала. М., 1994. С. 208–221.

Тишков В.А. Этнология и политика. Научная публицистика. М., 2001.

Introducing: Chomsky. L., 2004.

Nolan R. Anthropology in Practice: Building a Career Outside the Academy.

L., 2003.

Orend B. Michael Walzer on War and Justice. Montreal, 2000.

157 Ф О Р У М СТИВЕН ШЕНФИЛД Нейтральной позиции достичь, может, и не невозможно, но, несомненно, в высшей степени трудно. Чувства исследователя как человека, гражданина и члена различных групп (часто тех групп, от чьего имени вы ступают ксенофобы, а нередко групп, кото рые являются мишенями их ненависти) неизбежно ангажированы. Я думаю, что мы должны, тем не менее, стремиться к тому, чтобы быть беспристрастными, насколько это возможно, а также культивировать по нимание ксенофобов, построенное на эм патии (не симпатии).

Следует вводить различия между национа лизмом и ксенофобией. Национализм об ладает множеством разновидностей и не обязательно влечет за собой ненависть к другим группам.

Представляется желательным популяризи ровать знания, информировать широкую публику, однако взаимодействие со СМИ всегда проблемно, особенно когда разговор касается таких вызывающих эмоции вопро сов. Я думаю, для того чтобы помешать намеренным или бездумным искажениям, исследователь должен выдвигать условия, согласно которым содержание любой статьи или интервью, в печатном виде или пере данных аудиовизуальными средствами, должны быть под его полным контролем, любая редактура, изменения или изъятия должны делаться только с его или ее согла сия.

Я полагаю, что эти проблемы неразрешимы, и все, что вы можете сделать, — стараться их как-нибудь примирить. Существует так же соображение о безопасности исследова теля.

О да, это неизбежно. Иногда я вступал в Стивен Шенфилд дискуссию с критиком, иногда (когда это (Stephen Shenfield) казалось бессмысленным) игнорировал об Институт международных винения. Иногда обвинения делались втай исследований Уотсона, Провиденс, США не, когда меня пытались поставить под об Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 стрел, избегая публичной полемики. Пока вы не вскрыли интригу, что вы можете сделать? В моем случае, однако, я это сделал благодаря сочувствующим людям, которые знали, что происходит, и эта попытка провалилась (это было в контекс те израильско-палестинского конфликта).

Я не понимаю второй части вопроса. Если сфера их исследо ваний не имеет ничего общего с ксенофобией, почему мы должны иметь с ними дело? Вообще говоря, я пытаюсь кри тиковать аргументы, не называя имен («некоторые утвержда ют, что...» и т.д.). Аргументы ad hominem всегда отвлекают от предметной стороны вопроса.

Существует иная проблема, заслуживающая упоминания, а именно — использование работы ученого для целей, для ко торых он или она не предназначали свое исследование. На пример, написанную мною работу о геноциде на Северном Кавказе использовали на веб-сайте, посвященном отрицанию геноцида армян. Вы можете приложить массу стараний для того, чтобы ваш текст трудно было использовать так злонаме ренно, однако вы не в силах предотвратить это стопроцентно:

если кто-то решился исказить вашу точку зрения, он всегда сможет это сделать. Это одна из тех ситуаций, когда, наверное, необходимо высказаться публично.

Пер. с англ. Аркадия Блюмбаума ВИКТОР ШНИРЕЛЬМАН Ученые и ксенофобия Эпоха постмодерна, представляющая зна комые явления с незнакомой стороны и ставящая под вопрос то, что еще совсем недавно никаких вопросов не вызывало, бросает вызов ученым и заставляет переос мысливать позиции, которые еще совсем недавно считались незыблемыми. Это, в частности, касается изучения ксенофобии и расизма, исследования идеологии и де ятельности праворадикальных движений, распространения ксенофобских настрое ний в обществе и их влияния на межэтни Виктор Александрович ческие отношения. В этой связи вызывает Шнирельман недоумение тот факт, что подавляющее чис Институт этнологии и антропологии РАН, Москва ло российских этнологов (или социальных 159 Ф О Р У М и культурных антропологов) дистанцируются от этой пробле матики, старательно не замечают ее или даже своими теоре тическими рассуждениями или гипотетическими построени ями — чаще всего неосознанно, но иногда вполне сознатель но — подбрасывают хворост в костер ксенофобии и поднима ющего голову расизма. Размышления над тем, почему это происходит, заставляют, во-первых, по-новому оценить неко торые базовые позиции отечественной науки, а во-вторых, задуматься о социальной роли нашей науки и о месте учено го в обществе.

Отмеченная отстраненная позиция ученого вовсе не всегда связана с тем, что сам он разделяет ксенофобские настроения, хотя и это встречается. Мотивации и установки специалиста отличаются определенным разнообразием.

Во-первых, традиционным объектом нашего изучения издав на служат этнические меньшинства, языки и культуры которых нуждались в защите. Поэтому этика нашей науки всегда тре бовала с симпатией относиться к изучаемому обществу или группе и их отдельным представителям, а в случае надобнос ти выступать в их защиту. Ясно, что такие установки не ра ботают в отношении ксенофобов и расистов. Здесь сложив шиеся этические нормы не годятся. Это бросает вызов важным базовым подходам нашей науки и приводит специалистов в смятение: они не знают, как вести себя в новой ситуации.

Во-вторых, далеко не все специалисты осознали произошед шие за последние пятнадцать-двадцать лет изменения, карди нально поменявшие место науки и ученого в обществе. В со ветское время единственным важным каналом связи между наукой и внешним миром были двусторонние контакты с «вы шестоящими органами», т.е. с властями, которые контроли ровали науку и с которыми ученые постоянно вели торг по поводу границ своего исследовательского поля и того, какую форму должно было принимать научное знание. При этом «общество» в расчет не принималось: оно представляло собой «молчаливое большинство» и должно было беспрекословно усваивать «научную истину», по сути являвшуюся плодом упо мянутого торга ученых с властями. Своего голоса такое «об щество» не имело. За два последних десятилетия все это кар динально изменилось. «Общество» заговорило, причем, как оказалось, ему присущи и многоголосье, и диссонансы. Ока залось, что «обществу» далеко не безразличны научные споры, оно само хочет активно в них участвовать. Однонаправленное течение «профессионального знания» от науки к обществу внезапно вступило в противоборство с встречным потоком «народного знания», где странным образом смешиваются тра Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 диционные представления, школьные воспоминания, сурро гатные массмедийные сведения и политизированные истори ософские концепции типа «национальной идеи».

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.