WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«В форуме «Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии» приняли участие: ...»

-- [ Страница 2 ] --

Как могут специалисты в области социальных наук внести свой вклад в антирасистскую политику, проводники которой уве рены в своих морально-онтологических основаниях именно потому, что этой политике удается быть настолько скептичес кой, самокритичной и объективной (в смысле не подвержен ной искажениям, возникающим вследствие субъективной ог раниченности), насколько она умеет? Понятно, что только диалектика эмического и этического позволит нам оказаться на позиции, согласно которой расизм и наш антирасизм вы ступают в качестве особых возможностей общей в конечном итоге для всех людей психо-духовной ситуации. Находясь внут ри этого широкого нравственного и онтологического горизон та, мы сможем войти в сферу политической деятельности при условии, что всегда остаемся над ней. Кроме того, мы сможем быть менее подверженными интеллектуальным фобиям, ко торые накладывают ограничения на изучение расизма и других видов ксенофобии и борьбу с ними.

59 Ф О Р У М Библиография Флоренский П. Столп и утверждение истины. М., 1914.

Bhaskar R. Reclaiming Reality: A Critical Introduction to Contemporary Philosophy. L.;

N.Y., 1989.

Bhaskar R. Dialectic: The Pulse of Freedom. L.;

N.Y., 1993.

Deutscher I. Stalin: A Political Biography. L., 1961.

Devereux G. Ethnopsychoanalysis: Psychoanalysis and Anthropology as Complementary Frames of Reference. Berkeley, 1978.

Douglas M. Implicit Meanings: Essays in Anthropology. L.;

Boston, 1975.

Garcia J.L.A. Three Sites for Racism: Social Structures, Valuings, and Vice // Levine M.P. and Pataki T. (eds.) Racism in Mind. Ithaca;

L., 2003.

Hegel G.W.F. The Encyclopaedia Logic / Trans. T.F. Geraets, W.A. Sutching, and H.S. Harris. Indianapolis and Cambridge, 1991 [1830].

Hosking G. Russia and the Russians: A History. Cambridge, Massachusetts, 2001.

Job S. Clone Unconscious: The Racist Nationalist Struggle for Russia’s Soul. Unpublished PhD thesis, University of Sydney, 2007.

Lossky N.O. History of Russian Philosophy. L., 1952.

Lambroschini S. Russia: For African Students, Affordable Education Still Comes at a Price. RFE/RL. (accessed 4.08.06).

Pike K. Language in Relation to a Unified Theory of the Structure of Human Behavior. 2nd edition. The Hague, 1967.

Rancour-Laferriere D. Russian Nationalism from an Interdisciplinary Perspective: Imagining Russia. Lewiston;

Queenston;

Lampeter, 2000.

Pivcevic E. What is Truth? Aldershot, 1997.

Tsiolkas C. and Cornelius P. Politics, Faith and Sex // Overland. 2005.

№ 181. P. 18–26.

Пер. с англ. Аркадия Блюмбаума ПОЛ МАННИНГ От человеческих конфликтов к цивилизационным Я бы хотел начать с более общего рассуж дения по поводу понятия «этика». Если этика возникает в философском контексте Пол Маннинг морального размышления человека о «бла (Paul Manning) гой жизни», то антропологи, которые в на Трентский Университет, Питерборо, Канада стоящее время занимаются полевыми ис Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 следованиями, сталкиваются с требованиями, предъявляемы ми этикой, как с некоей чуждой сущностью, воплощенной в действиях институциональных наблюдательных советов, ни один из которых не является «профессиональным». Иными словами, те, кто рассуждают об «этическом» статусе исследо вательских проектов, как правило, сами не являются профес сионалами в данной области. Таким образом, «этика», которой отводится большое внимание, не является в данном случае ни «личной этикой», ни «профессиональной этикой», но пред ставляет собой часть более широкого институционального контекста, которым в Канаде, например, оказывается центра лизованное государственное учреждение. Одним из следствий такого положения вещей оказывается то, что условия, которым должны отвечать исследовательские гранты в плане этики, формулируются самым общим образом, часто на основе мо дели некого лабораторного изучения людей. Проще говоря, за основу берется такая эпистемологическая и методологическая модель, которая полностью расходится с заранее не опреде ленным, неформальным характером работы, предполагающей непосредственную вовлеченность в жизненную сферу, высту пающую в качестве объекта наблюдения. На практике оказы вается, что для выполнения работы антропологам фактически необходимо кривить душой. Я подозреваю, что люди, ведущие благочестивые проповеди об «этике», либо лгут, либо просто полностью перестали заниматься антропологическими поле выми исследованиями. Возможно, у них начался прекрасный период в карьере, когда человек перестает заниматься соб ственной работой и пробует, по мере сил и возможностей, управлять работой других. Это люди, которые с пиететом от носятся к административной деятельности в университете, считают ее столь же важной, как наука или преподавание, короче, заведующие кафедрами и будущие деканы. В погоне за соблюдением этики нам как представителям профессии постоянно требуется лгать. Подчеркну еще раз: требования советов по этике почти всегда целиком и полностью основы ваются на парадоксальных предписаниях, приходящих в такие логические противоречия друг с другом, что от них могла бы взорваться даже голова робота1. Поскольку в нашей культуре подпись освящена как перформативный акт par excellence, ин форманты должны заверить «формы согласия» (consent forms).

Для забавы предлагаю читателям представить себе, как на са мом деле должно выглядеть выполнение этого требования: пре Как человек, помешанный на научной фантастике, не могу не отметить, что этот троп, встречающийся не менее чем в пяти эпизодах «Звездного пути», представляет собой комбинацию «логической бомбы» (логический парадокс может убить искусственный разум) с «электрическим замыканием, приводящим к взрыву».

61 Ф О Р У М доставить формы согласия каждому, кого вы встречаете во время полевых исследований. Когда же нас после всего этого просят сохранять анонимность информантов, мы оказываем ся в Стране Дураков. Логическое противоречие гарантирует, что голова робота взорвется. Два институциональных дискур са противостоят подобно материи и антиматерии: юридичес кий дискурс перформативного акта подтверждения согласия (подписи) и этический дискурс гарантии анонимности. Ведь подпись (записывание имени) — это то, что противоположно анонимности1. Совместить их не просто трудно — логически невозможно. На мой взгляд, утверждать, что вы можете каким то образом сделать это — чрезвычайно неэтично (вы не може те одновременно защитить право на подтверждение согласия и сохранить анонимность ваших консультантов, а если вы хоть когда-нибудь говорите им, что можете, то вы просто необду манно подвергаете их опасности). Тем не менее нас снова и снова просят о том, чтобы, служа этике, мы поступали не этично.

Итак, судя по всему, рассуждая об этических обязательствах, мы должны говорить о чем-то, что не привязано ни к какому институциональному или даже профессиональному дискурсу.

Но мы же не отделяем себя от предмета нашего исследования белым лабораторным халатом эпистемологии или морали, а достаточно тесно взаимодействуем с этими людьми, что не может не влиять на их жизнь (о чем мы часто забываем). Кро ме того, даже если обычно мы и склонны позволять нашим информантам говорить все, что им вздумается, иногда мы вы ходим из себя, а иногда, поскольку наши информанты в об щем-то такие же люди, как и мы, они хотят, чтобы мы были честны с ними, и, если мы им лжем, они могут об этом дога даться. Иногда мы просто обязаны честно формулировать свою позицию. В конце концов, почему они должны рассказывать нам все о себе, если мы не будем отвечать тем же? Существу ет обмен точками зрения, и мы не должны забывать, что, ког да мы лжем, информанты тоже начинают лгать. Очевидно, мы должны следовать главному правилу, которому следуют врачи:

«Не навреди». Им сознательно пренебрегают секретные аген ты и «внедренные антропологи», использующие наши методы для откровенно низких целей. Все это очень аморально, и не обходимо взвешивать последствия не только для информантов, но и для себя, в зависимости от объекта исследования.

См. прекрасную книгу, посвященную этнографическим исследованиям академической среды, которая содержит много здравых и интересных обсуждений в том же духе, в каком эти вопросы рассматриваются здесь, и в которой отмечается мое наблюдение о логическом противоречии между подписью и анонимностью [Meneley and Young 2005].

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 В той области, где я работаю, самый острый вопрос — спе цифическая констелляция, которая связана с модным «конф ликтом цивилизаций», определяющим дискуссии о национа лизме, ксенофобии, религии. Во-первых, религия. Давайте посмотрим правде в глаза, если вы — атеист, большую часть времени вам придется просто лгать о том, во что вы верите или не верите. Самое правильное здесь (если только в данном случае вообще можно поступить правильно) — согласиться на любую религиозную веру, к которой вас хотят приписать. Это правильное поведение, но оно ничего не гарантирует. Напри мер, в современной Грузии, когда я беседую с мусульманами в Панкисском ущелье, я признаю, что в некотором роде яв ляюсь христианином, в принципе это должно удовлетворить любопытство моих собеседников. Однако для православных христиан этого недостоаточно. Обычно все хотят слышать, что вы христианин — и точка, а это то же самое, что публично объявить себя хорошим или нормальным человеком. Стоит отметить, что для Северной Америки это столь же верно, как и для Грузии. Большая часть современного дискурса «конф ликта цивилизаций» (как на вульгарном, так и на элитарном уровне) приобретает форму основанного на «генетическом заблуждении» лицемерного дискурса, который помещает пред ставляющиеся желательными характерные особенности свет ского западного Нового времени (modernity) в христианское прошлое, в том числе псевдогипотезу о том, что «иудео-хрис тианская» религия (псевдосущность, если когда-либо она во обще имела место) представляет собой основание для светской этики. (Впрочем, я ухожу здесь в сторону.) В США вы, буду чи чужаком, объявляете, что у вас есть жена и дети, поэтому вам есть с кем провести день Благодарения и Рождество, и тем самым идентифицируете себя разом в качестве «нормаль ного человека», являющегося частью сообщества1.

Если ваши собеседники принадлежат к религиозной нацио налистической секте филетистов, то есть только одно христи анское течение, которое они рассматривают в качестве адек ватного — грузинское православие, к которому я никоим образом принадлежать не могу. Если же я идентифицирую себя как протестант, то предполагается, что я принадлежу в свидетелям Иеговы (представляющим самую распространен ную или, по крайней мере, самую известную разновидность Упоминая о научно-медицинских или бюрократических истоках возникновения понятия «нормальный человек», Гофман отмечает, что оно стало частью нормативного порядка, так что, «каким бы ни было его происхождение, оно задает основную схему, следуя которой обычные люди постигают себя. Любопытно, что эта конвенция сложилась в популярных жизнеописани ях, где человек, относительно идентификации которого возникают вопросы, доказывает свою нормальность, ссылаясь на наличие жены и детей и, как ни странно, на то, что он провел с ними Рождество и День благодарения» [Goffman 1963: 8].

63 Ф О Р У М протестантизма в Грузии), если я идентифицирую себя как католик, это в общем также плохо. Когда об этом начинают спрашивать (например, во время застолья), вы можете выби рать только между этими вариантами, каждый из которых ненамного лучше другого. Признаюсь, что от скуки и раздра жения я «создал» весьма эзотерическую апофатическую хрис тианскую секту, единственным членом которой являюсь я сам, своеобразную версию унитаристского универсализма, в кото ром я был фактически воспитан и согласно которому все вне шние заявления о религиозной вере считаются идолопоклонс твом, а каждому верующему предписывается «держать веру при себе». Конечно, это никогда никого не удовлетворяет, но пре дотвращает необходимость длинных тирад, которые мне при ходится произносить в том случае, если я претендую на член ство в некоторой более многочисленной секте. Но если вы все равно вынуждены лгать, не нанося при этом никому сущест венного вреда, то почему бы не делать этого искусно? Один из тех, за кого вы отвечаете во время полевых исследований, это вы сам, и если у вас есть основания полагать, что из-за какого-то признака вашего статуса (религия, сексуальные предпочтения и т.д.) вас могут элементарно побить, вы прос то должны солгать. В конце концов, из этого не следует, буд то «они» этого не делают. И кроме того, большую часть вре мени в поле у вас есть выбор только из плохих возможностей при отсутствии хороших. Относительно некоторых особенно стей статуса, которые визуально незаметны, ложь — это одна из возможностей. И мы должны считать, что нам повезло, если у нас иногда эта возможность есть.

Иногда вы просто выходите из себя. Например, по мнению обычного среднестатистического грузина, в прошлом году в Тбилиси прибыло 40 000 китайских торговцев (число можно объяснить только грузинской мистической и националисти ческой нумерологией — царь Давид Строитель расселил 40 кипчаков по центральной Грузии в XI столетии). Очевидно, это число является символом конца света. Напомню, что гру зины не воспринимают «город» как пространство, первичной характеристикой которого является его разнородность. При социализме Тбилиси стал даже более грузинским, чем когда либо при царизме. Кроме того, у грузин расплывчатое пред ставление о предикате «европейский» (категория, для них включающая и Америку), который они, как правило, связы вают с современностью (modernity), прогрессом и в принципе всем хорошим в мире (по крайней мере, в этом отношении грузины действительно европейцы). Китайцы же азиаты. Они плохие, тем более что грузины несколько одержимы своим сомнительным статусом европейцев. К тому же — рассуждает Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 дальше этот среднестатистический грузин — китайцы плодят ся как кролики, и довольно скоро Тбилиси станет китайским городом. Выслушав эти разглагольствования множество раз, я начинал раздражаться, указывая, например, что многие из моих лучших студентов были китайского происхождения, или интересовался, почему, если европейцы такие великие, деньги в Грузию инвестируют китайцы, а не европейцы. В какой-то момент из острого чувства противоречия я даже настроил мой мобильный телефон так, чтобы в качестве рингтона из него раздавалась приятная, звучащая на восточный лад мелодия.

Мой главный вопрос звучал следующим образом: если у вас, грузин, так много реальных проблем, на которые вы жалуетесь, зачем же вы выдумываете нереальные? Допускаю, что мое по ведение свидетельствовало о том, что я плохой антрополог, но если бы я тогда не вступал в споры, то не нашел бы людей, которые на самом деле были со мной согласны. Но часто, вы слушивая в очередной раз ту же самую тираду, я не надеялся узнать ничего нового, кроме как о моем собственном самооб ладании, которое у меня вообще-то крайне невелико. Что бы вы ни выбрали, похоже, вы все равно что-нибудь узнаете. Мне кажется, что при желании, чтобы к тебе отнеслись серьезно как к потенциальному другу, к значимому социальному дру гому, недостаточно трепетать, как тростник, под любым со циальным давлением. Надо оказать сопротивление, чтобы тебя воспринимали как подлинное социальное существо.

Конечно, иногда бывают ситуации, когда вы еще и обязаны это сделать. Мои друзья, собиравшиеся выехать в Соединенные Штаты (и планировавшие, конечно, остаться там нелегально), часто спрашивали меня об этой стране. Я знал, что у них до вольно-таки фантастические представления на этот счет, буд то все, что только есть хорошего, находится там, а все плохое здесь, и они особенно раздражались, когда я предупреждал их, например, что полицейские в США вовсе не безобидны — их следует очень опасаться. Часто мы ссорились, потому что мое эмпирическое описание места, где я вырос, не соответствова ло их фантазиям о месте, где они никогда не были, и это их сердило. Они никогда не относились к моим предупреждени ям всерьез, до тех пор, конечно, пока не уехали. Однако про ведя несколько ночей в американской тюрьме, они позже благодарили меня за откровенность.

Я никогда не принадлежал к числу тех, кто склонен особенно переживать по поводу подобных вещей. Подозреваю, что, по добно большинству антропологов, я совершаю в своих сужде ниях одну идиотскую ошибку за другой и затем скрываю свои ошибки, не описывая их в статьях (так обычно и поступают антропологи, если только вы не из числа тех, кто упивается, 65 Ф О Р У М разыгрывая из себя трансгрессивную персону). Насколько я могу судить, основной жертвой этих ошибок обычно бывал я сам (антропологи серьезно заблуждаются относительно асим метрии властных отношений в полевых исследованиях, кото рые, я думаю, чаще всего складываются не в пользу антропо лога) (см. некоторые статьи в [Meneley and Young 2005]).

Сейчас я бы хотел поговорить об одном неприятном эпизоде моих полевых исследований, касающемся двух моих инфор мантов: их личные отношения испортились приблизительно в то же самое время, когда отношения между идеологиями, представителями которых они были, действительно приобре ли характер «конфликта цивилизаций». Это история о том, почему мои полевые исследования в Панкисском ущелье, где я общался с грузинским фольклористом и нашим грузино чеченским хозяином, закончились неудачно.

Я встретил фольклориста, которого буду называть Нугзаром, на довольно скучной конференции в Кутаиси в 2003 г. Он был симпатичным парнем моего возраста, которому я понравился, потому что был грузиноговорящим американцем да еще и ку рил. Кроме того, нас сблизило общее отсутствие интереса к теме конференции, многие из участников которой, принадле жавшие к старшему поколению, в свое время были членами парламента при режиме Гамсахурдиа, а поэтому все были по вернутыми мистическими националистами первого порядка.

Я присутствовал на его докладе о языковых контактах в Пан кисском ущелье, когда его характеристика языка ущелья как «разнородного» была раскритикована в пух и прах. А какой еще там мог быть языковой контакт, не уже говоря о «разно родном» характере этого контакта, когда контактируют там исключительно различные виды грузинских диалектов? Ос новной темой этой конференции, в которой также участвовал Патриархат Грузии, был вопрос о том, является ли грузинский родным языком всех грузин, даже тех, кто не говорит по-гру зински, коль скоро грузинский — это язык церковной испо веди. Таким образом, то, что западные лингвисты характери зуют как различные «языки» (такие как грузинский, сванский и мегрельский), оказалось в действительности различными «диалектами» (хотя и непонятными друг для друга), что и поз воляло сохранить единство грузин, объединенных одним об щим для всех «родным языком». Мы пропустили большую часть конференции, выпивали, много курили и сетовали на «этих ненормальных».

В ходе нашего общения, которое началось в Кутаиси и про должилось в Тбилиси, Нугзар убедил меня в том, что я должен принять участие вместе с ним в полевых исследованиях Пан Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 кисского ущелья. Поскольку Панкисси был признан «горячей точкой» в войне с террористами в связи с (совершенно не обоснованными) слухами о базах Аль-Каиды и лабораториях биологического оружия, я согласился. Мне очень хотелось отправиться туда, куда мне запрещало ехать американское правительство. К тому же этническое смешение в Панкисси, не имеющее ничего привлекательного для грузинских нацио налистических этнографов, не похожих на Нугзара, еще не было достаточно изучено.

На следующий год мы отправились в Панкисси, в изматываю щую фольклорную экспедицию, которая в значительной степе ни определялась научным планом Нугзара. Мы ходили из де ревни в деревню, проходя иногда по 20 км в день под палящим солнцем, разыскивая стариков, собирая генеалогии, отказыва ясь от местного гостеприимства и возвращаясь каждую ночь в дом нашего хозяина, местной знаменитости, кистинца по на циональности, которого мы будем называть Сосо.

Это представитель местной интеллигенции, свободно говоря щий на различных языках, включая чеченский, кистинский, грузинский, русский, пишущий стихи и выдумывающий фан тастические межлингвистические этимологии, где все слова всех языков могут быть сведены к корням вайнахского языка.

Если расшифровать эзотерическое значение, скрытое во всех этих этимологиях, то оно указывает на тот период истории, когда на земле правил народ вайнахов, а евреи были их раба ми. (Да, это антисемитизм, но я так и не потрудился сказать ему что-нибудь по этому поводу, и кроме того, буквально каж дый человек в деревне, не только я или Нугзар, считал теории этого человека глупой, но безобидной эксцентричностью.) Никогда нельзя было с уверенностью сказать, шутит он или говорит серьезно, и если шутит, то в кого метит. По вечерам он громовым голосом читал вслух свои ужасные стихи, и мы напивались плохой домашней чачей, в которой часто плавали мухи. Сосо производил на меня впечатление вполне безвред ного местного чудака. Он был знаком с Нугзаром уже десять лет, но я чувствовал, что сейчас Нугзар находит Сосо не таким забавным, как раньше. Можно было бы предположить, что дело в антисемитизме, однако я сомневаюсь в этом. Дело в том, что Нугзар был грузином, а Сосо кистинцем. Кроме то го, Нугзар был горячим сторонником Революции Роз, он был «прозападным» и очень опасался «мусульманского экстремиз ма», а именно ваххабизма, пустившего корни в ущелье. Аргу мент Нугзара заключался в том, что ваххабизм плох не только потому, что равносилен терроризму, но и потому, что он пред ставляет собой отступление от традиционных форм ислама, существовавших в долине и представлявших собой своеобраз 67 Ф О Р У М ный фольклор. Сосо был мусульманином такого рода, кото рого Нугзар мог отнести к тем, с кем ладить все-таки можно;

в конце концов, он был традиционным сторонником местных форм ислама, и доказательством этого было то, что пил он довольно много. Кроме того, они оба были представителями интеллигенции: и если Сосо был покровителем Нугзара в до лине Панкисси, Нугзар был покровителем Сосо в интеллек туальном и академическом мире за пределами долины.

Но что можно сделать, когда твой коллега и твой хозяин на чинают враждовать друг с другом? Причиной их разногласий отчасти было поведение становившегося все более авторитар ным режима Саакашвили (к настоящему времени его автори тарные тенденции известны всем). В 2005 г. в ответ на не самое тяжкое уголовное преступление, совершенное кистин цем, в село Дуиси были введены тяжело вооруженные отряды спецназа и был взят штурмом дом, в котором этот человек скрывался по крайней мере с еще одним кистинцем, причем все происходило с использованием автоматического оружия и ракет, что должно было — видимо, в целях устрашения — про демонстрировать готовность государства к насилию. Дом был взорван, пока мы пытались заниматься своими исследовани ями в нескольких кварталах от этого места, и этот день стал последним в моих полевых исследованиях в Панкисси вместе с Нугзаром. Тогда же мы зашли к Сосо, который казался очень расстроенным: в силовой операции был убит его близкий родс твенник. Мы много пили в ту ночь у Сосо, и много всего было сказано. Именно в тот момент и возникла идеологичес кая трещина между Нугзаром, горячим и некритическим сто ронником правительства, и Сосо, сторонником прежнего пра вительства. Интересно, что это пришло мне в голову, как это часто бывает, во время тоста за Родину, и поскольку я был гостем из другой страны, вопрос о ней и должен был в конце концов прозвучать. Настроенный откровенно прозападно и пробушевски, исламофоб Нугзар всегда приходил в замеша тельство и искренне раздражался во время этого тоста, под нимая свой стакан за страну, которая была моим прежним местом жительства, — Соединенные Штаты. На этот раз он поступил так же, только не так многословно, как обычно. Од нако кистинцы всегда считали меня канадцем, хотя я не граж данин этой страны, и в данном случае тост тоже был за Ка наду. Моя собственная идентичность была риторически поде лена надвое и соотнесена с разными сторонами «войны с терроризмом», «конфликта цивилизаций» — с Канадой (как не участвующей в Иракской войне), которую предпочитают кистинцы, и с США, которым отдают предпочтение грузины.

(Эта ситуация, возможно, менее очевидна, чем молчаливое Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 согласие с национализмом и ксенофобией во время наших полевых исследований: когда мы позволяем себе становиться эмиссарами «Запада», мы часто вынуждены защищать поли тические проекты и программы, в которых участвуют местные элиты или наши собственные правительства, очевидно, под ражающие «Западу».) На следующий год я сам посетил Сосо в Панкисси. Он выра зил сожаление, что после десяти лет знакомства Нугзар боль ше не навещает их и не работает с ними. Нугзар подтвердил это, когда мы увиделись в 2006 г. и строили планы посетить те регионы Грузии, с которыми связаны классические темы грузинской этнографии. После описанных событий Нугзар не только перестал бывать в Панкисси, ссылаясь на то, что его работа закончена, но перестал посещать и Сосо. Университет ские реформы, начатые режимом Саакашвили в 2006 г., при вели к ликвидации академической интеллигенции как класса и особенно сельских представителей этой интеллигенции, та ких людей, как Сосо. Жена Сосо утверждала (сам Сосо не слишком откровенничал по этому поводу), что причиной его изгнания из университета были любимые теории — Сосо пре дупредили, чтобы он помалкивал насчет своих вайнахских этимологий. Возможно, отчасти причина была именно в этом (откровенно говоря, если бы его теории имели прогрузинскую направленность, их не сочли бы «безумными»), однако, кроме того, дело было еще и в том, что большая часть академической интеллигенции была лишена своих прав. Конечно, Нугзар, как один из тех, кто выиграл от этих реформ, стал еще более ло яльным по отношению к правительству, и вскоре он перестал покровительствовать Сосо, возможно, потому что ничем не мог ему помочь или потому что не желал помогать «безумно му» человеку в обновленном академическом мире.

Как и следовало ожидать, Нугзар замаскировал эту не самую благовидную политику в академической сфере, используя та кие громкие лозунги, как «война с терроризмом» и «конфликт цивилизаций». То, что он бросил друга и коллегу на произвол судьбы, преследуя лишь собственные интересы и выгоду, пре подносилось в гораздо более благородном свете за счет апел ляции к очевидным моральным истинам и телеологии «войны с терроризмом». Теперь Сосо, светский интеллектуал-социа лист, вооруженный парой фантастических этнолингвистичес ких теорий, типичных для такого рода людей, заклеймен как исламский или чеченский террорист. Если против него лично и не было выдвинуто обвинений, его причастность ко всему этому возникала ассоциативно (вовлекая весь ряд типичных предрассудков по поводу того, что «чеченец» или «ваххабит» суть синонимы «террориста»). Разве чеченцы не бывали у не 69 Ф О Р У М го в гостях? Разве его старший сын не был ваххабитом? Од нажды во время полевых исследований в Хевсурети в 2007 г.

Нугзар всю ночь напролет жалобно стенал, что Сосо грозил его убить руками чеченских террористов. Я был не в состоянии вынести эту ерунду и хотел спать, поэтому пробовал успокоить Нузгара, убеждая его в том, что у чеченцев есть чем заняться вместо того, чтобы убивать кого-то вроде него — незначитель ного человека из университетской среды. Безрезультатно, его нытье продолжалось до рассвета.

В последний раз я видел Сосо на улицах Тбилиси пьяного, в компании нескольких сванов из издательства, где Сосо наде ялся опубликовать свою книгу, посвященную славному про шлому вайнахского (и особенно кистинского) народа, которое реконструируется благодаря этимологии. Меня затащили в советского вида столовую пить с ними водку, хуже которой я не пробовал никогда. Было похоже на то, что Сосо попал в руки волков: меня интересовал вопрос, платил ли он за их выпивку, устраивая им застолье (названное magarichi) в ожи дании некоторой взаимной выгоды (например, рассмотрения его рукописи). Я никогда этого не узнаю. Входя в зал, я уже замышлял побег, однако мне было действительно грустно ос тавлять на милость каких-то весьма сомнительных людей мер твецки пьяного Сосо, повторявшего мне снова и снова, когда я уходил: «Пол, я на дурном пути». Я ничего не мог сделать для него ни тогда, ни сейчас.

Трагедии, подобные этой, случаются постоянно. Об этом сто ит подумать, потому что это — трагедия в самом обычном смысле слова: цепь событий, которая, неумолимо раскручи ваясь, уничтожает все на своем пути. Что бы ты ни делал, это не имеет значения, и именно поэтому происходящее трагично.

Мог ли я изменить то, что произошло? Последнее, что оста валось в моем сознании, начиная с того момента, когда дом был взорван ракетами, и до момента, когда я в последний раз видел Сосо, — судьба моих полевых исследований в Панкис си. Что же я узнал благодаря всему этому? Возможно, то же самое, что узнал в Панкисском ущелье: я столкнулся с мик ромоделью большого мира. Именно так. На самом деле Пан кисси никогда не был тем глобальным центром терроризма, каким его представляли различные источники из «разведки» на западе. Однако дискурс о войне с терроризмом и конфлик те цивилизаций, примененный к такому скучному тихому месту, как Панкисси, превратил его в регион, который заслу живает освещения в новостях и на исследование которого даже стало возможным получить финансирование за счет «по литически важных» грантов. То же самое происходит по все му миру: фантастические парадигмы макрокосмической оп Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 позиции оказываются полезны для того, чтобы превратить более или менее банальные местные конфликты в события, интересные и достойные финансирования. Именно поэтому в конце концов я поехал в Панкисси. Но то, как представлял Нугзар свой конфликт с Сосо, было явлением того же ро да — превращением личного отчуждения между коллегами во что-то более значительное, более «политическое» и «менее личное». Конечно, на микроуровне это именно то, что нам приходится делать все время, чтобы нас услышали фонды или издатели, приходится превращать наши сонные или не такие уж сонные этнографические болота в демонстрацию более широкой политической, экономической или социальной те матики, вписывая их в те или иные большие нарративы.

Библиография Goffman E. Stigma: Notes on the Management of a Spoiled Identity.

Prentice-Hall, 1963.

Meneley A. and Young D. (eds.) Auto-ethnographies: The Anthropologies of Academic Practices. Broadview Press, 2005.

Пер. с англ. Натальи Мовниной ЕЛЕНА ОБРАДОВИЧ Исследование национализма в постконфликтных обществах Национализм всегда представлял сущест венные сложности для исследователя. По мимо трудностей, касающихся определения и «распознавания» националистических практик и дискурсов, существуют пробле мы, связанные с тем, что при проведении исследования приходится порой сталки ваться с открытой неприязнью, дискрими нацией или ксенофобией. Независимо от различных конкурирующих определений, национализм по своей природе является дискурсом исключающим и благодаря этим особенностям создает потенциальную воз можность для операций исключения, а не включения, приводя к ситуациям, которые Елена Обрадович могут оказаться не слишком приятными для (Jelena Obradovic’) исследователя. Обсуждать эти проблемы Университет Бирмингема, Великобритания еще сложнее в тех случаях, когда исследо 71 Ф О Р У М вание касается общества с иной культурой, нежели собствен ная культура исследователя, особенно если в это время изу чаемые культуры пытаются выйти из конфликтных ситуаций или оправиться от последствий конфликтов, насилия или трав матических социальных перемен. Националистические прак тики могут быть единственным способом пережить и придать смысл тому, что случилось. Кроме того, действующие лица и группы, которые часто определяются нами как националис тические, вовсе не считают себя таковыми. Их националис тическая реакция на события кажется им рациональным по ведением и проявлением «здравого смысла» (см. [Forgasc 1999;

Bourdieu 1977]).

Это весьма характерно для современной Сербии, страны, в те чение 1990-х гг. пережившей четыре конфликта, из которых общество вышло побежденным и физически, и морально, осо бенно потому, что было представлено в качестве главного об виняемого в войнах этого десятилетия. Однако на сохраняю щееся и после 1990-х гг. представление о сербах как агрессив ной стороне Сербия отвечает тем, что отстаивает свою неви новность и признает за собой исключительно статус жертвы.

Ученые и журналисты давно осознали эту дихотомию и нередко утверждают, что причина, по которой Сербия не может «при мириться с прошлым», как раз и заключается в этой реакции сербов, определяя проблему как сербский националистичес кий ответ на обвинения. Под этим подразумевается как поведе ние правительства, множество раз не выполнявшего свои обя зательства перед ICTY1 о выдаче военных преступников, про тив которых были выдвинуты обвинения, так и нежелание об суждать проблемы военных преступлений и участия (прямого или косвенного) Сербии в этнических конфликтах 1990-х гг.

Помимо этого отмечается, что отказ от анализа этих проблем становится жестче благодаря «психологическому сопротивле нию» политиков и сербского общества [Batt 2005: 60].

Отказ от того, чтобы посмотреть в лицо прошлому и обратить ся к проблемам военных преступлений и вооруженного учас тия сербов в конфликтах, часто рассматривался внешними наблюдателями как проявление национализма. И это не вы зывает удивления. Похороны прежнего, националистически настроенного лидера Слободана Милошевича в 2006 г. при влекли тысячи его сторонников. Обвиненные в совершении военных преступлений, Ратко Младич и Радован Караджич по-прежнему находятся в розыске;

требование об их выдаче не имеет поддержки в обществе (см. [Obradovi 2007b]), они Международный трибунал по бывшей Югославии (International Criminal Tribunal for the Former Yugoslavia).

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 остаются символами национальной гордости Сербии и сопро тивления внешнему давлению. Их изображения появляются на футболках, календарях, постерах, о них пишут книги. Для таких ярко выраженных националистических партий, как «Движение 1389 года» или Сербская радикальная партия, они являются иконами, но те, кто отказывается соотносить себя с активно действующими националистическими организация ми, тоже считают их героями [Там же].

Короче говоря, если обратиться к контексту недавнего про шлого и настоящего Сербии, становится очевидным, что де мократическое правительство, пришедшее на смену Милоше вичу, подходит к проблеме военных преступлений, используя идеологически тот же подход. Установки, восприятие, идео логические конструкты, а также границы допустимого в том, что касается военных преступлений, постепенно меняются, эволюционируя от того прямого вытеснения и отрицания, ко торые имели место при Милошевиче, к более тонким формам, использующим те же самые мотивы. Неизменно присутствует апелляция к национальной мифологии как основанию и средс тву легитимации стратегий отрицания. В основе большинства процессов, ведущих к отрицанию факта военных преступле ний, находится представление о том, что во всех этих конф ликтах сербы были жертвами, чем обосновывается «невозмож ность» (или, по крайней мере, относительный характер) со вершенных сербами злодеяний, и в этих случаях идея «нации» одерживает верх над очевидностью. Сами по себе события не обсуждаются;

обсуждается мысль о сербах-преступниках, ко торая атакуется с помощью различных стратегий. Здесь важно то, что экстремистские и неэкстремистские дискурсы отрица ния прибегают к одним и тем же мотивам, если не одному и тому же языку и способу действия. Эти мотивы также очевид ны в частных высказываниях обычных людей, не настроенных активно националистически.

Часто и экстремистские группы, и лица, утверждающие, что они не поддерживают националистическую идеологию, в слу чае, когда речь заходит об идее нации, прибегают к одним и тем же мотивам и схожим дискурсивным стратегиям. Поэтому необходимо пересмотреть ставшие устойчивыми представле ния о том, что сербские националисты — это нетрезвые вое низированные формирования времен войны в Боснии, фут больные хулиганы довоенного периода или Милошевич с его националистическим съездом в Косове в 1989 г., поскольку с этнографической точки зрения эти представления кажутся неверными. Национализм, как указывал Биллиг [1995], не только представляет собой сферу видимого («размахивание флагами») вроде той его разновидности, которую так часто 73 Ф О Р У М связывают с Сербией, но и обнаруживает себя в более спо койных, обыденных формах.

Если справедливо, что все приведенные выше примеры обла дают националистическим характером, поскольку при обсуж дении сложных ситуаций здесь возникает апелляция к идее «нации» (например, отрицаются факты военных преступле ний, выдвигаются территориальные притязания, оспаривают ся юридические факты), то их анализ зачастую не идет дальше самой этой констатации. Вывод о том, что с помощью наци оналистически окрашенных дискурсов общество реагирует на травматические для его культуры события постконфликтного периода, когда постоянно ставятся под вопрос нарративы, формирующие его идентичность [Eyerman 2002], является не более чем наблюдением самого общего характера. Чтобы рас смотреть процессы, которые ведут к подобным реакциям и образуют их контекст, требуется совсем другая аналитическая категория, использование которой позволило бы собрать об ширный и разнообразный материал. Обладающие национа листическим характером реакции рядовых сербов, СМИ и политиков на военные преступления не являются отдельными, не связанными между собой нарративами и не могут быть изъяты из контекста той культурной системы, которая обус ловила их появление. Кроме того, уже давно признано, что эти сферы воздействуют друг на друга, и поэтому мы должны рассматривать их именно в таком качестве.

Беглый обзор научной литературы показывает, что исследо вание и анализ национализма чаще всего ограничиваются уровнями теоретического знания, а в том случае, когда дела ются эмпирические заключения, они нередко основываются на дискурсах элит: интеллектуалов, писателей, политиков. Ко роче говоря, специфические проблемы исследования нацио нализма (столкновение, например, с нетолерантным поведе нием) тесно связаны с более широкими проблемами исследо вания самого предмета. В свою очередь, это ведет к проблеме определения национализма и подходов к его изучению в за падном научном сообществе, которое часто связывает распро странение национализма лишь с маргиналами и незападными странами (см. [Billig 1995]).

Именно такие подходы и аналитические установки обуслов ливают трудности в исследовании национализма. Национа листическое поведение не является законченным продуктом или текстом, уже разложенным по полочкам для анализа, оно, скорее всего, как давно уже отмечают такие исследователи, как Брубейкер, представляет собой определенную конфигура цию процессов. Возможно, национализм как таковой лучше Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 всего может быть понят как «политическое использование сим вола „нации“ в дискурсе и политической деятельности» [Verdery 1996: 227;

курсив мой. — Е.О.]. Однако даже в этом случае мы должны стремиться понять национализм как нечто банальное, т.е. как «рутину» и ежедневное «воспроизводство [представления о] нации» [Billig 1995: 6, 16], а не как идеоло гию, мобилизующую силу, нечто сенсационное, весьма дале кое от повседневности (см. [Billig 1995: 6]), или «возвращение вытесненного» (см. [Ignatieff 1994]). Как предполагает Брубей кер:

Национализм не есть «сила», которую надо измерять по возрас тающей или убывающей. Это гетерогенный набор ориентиро ванных на идею «нации» языков, практик и возможностей, ко торые в современной культурной и политической жизни оказы ваются постоянно доступными или «эндемическими» [Brubaker et al. 2006: 10].

Национализм не следует рассматривать как идеологию, кото рая обладает потенциальной возможностью мобилизовать на селение или провоцировать эмоциональные реакции. Скорее, он формирует системы восприятия, а политическое исполь зование национального дискурса изменяет контексты и соци альные рамки, делая приемлемыми определенные убеждения в определенные эпохи. Неверно полагать, что национализм сам по себе в состоянии направлять эмоциональную сферу, поскольку в таком случае индивиды предстают неспособными ни на какую личную активность, подразумевающую выбор и реакцию на дискурсы.

Таким образом, национализм помимо всего прочего является конструктом, который производится в дискурсе. Он отлича ется от такого конструкта, как нация, поскольку нация явля ется группой самоидентификации, а национализм может осмыс ляться как использование в стратегических целях тех убежде ний, которые обладают для данной группы статусом «здраво го смысла». Эти цели лучше описывать как стратегические, а не политические, потому что слово «политический» может подразумевать «великие» идеологии, дискурсы и течения сре ди элит, тогда как воспроизводство идеи нации может иметь вполне банальные цели. Например, в нарративах, ориентиро ванных на идею нации, апелляция к нации в постконфликтный период может осуществляться в соответствии с теми убежде ниями, которые рассматриваются в качестве проявления «здра вого смысла», благодаря чему индивид уклоняется от интро спекции или критического отношения к своим собственным действиям. Кроме того, если политические партии прибегают к тем же самым представлениям о нации ввиду некоей «боль 75 Ф О Р У М шой» цели, вроде оправдания войны, то это также является национализмом. Несоразмерность этих действий и составляет проблему, поставленную Биллигом. Национализм нередко воспринимается исключительно как «размахивание флагами», тогда как другие, более банальные его проявления игнориру ются. Непонятно, однако, как на основе этой дихотомии мы различаем, где начинается крайняя форма национализма и заканчивается «более мягкая»? Точнее было бы говорить, что национализм — это широкий спектр дискурсивных практик [Jansen 2005: 47], которые охватывают широкий диапазон со циальных типов, использующих идею нации.

Если следовать Биллигу, национализм можно также рассмат ривать как постоянное акцентирование нации, напоминание о ней;

кроме того, воспроизведение идеи нации происходит на таком рутинном, привычном и постоянно воспроизводя щемся уровне, что «оно не регистрируется сознанием в качес тве напоминания» [Billig 1995: 8]. Данный подход, по всей вероятности, лучше всего помогает понять широкий диапазон националистических практик, но Биллиг ограничивает подоб ное «акцентирование» объектами и символами нации и не рассматривает, например, дискурсивные акты, события (не мемориальные торжества), происшествия, медийные репре зентации, культурную продукцию и т.д. Постоянное акценти рование идеи нации происходит во всех сферах современной Сербии постконфликтного периода — политической, обще ственной, приватной, — с тем чтобы создать не только опре деленные нарративы о нации, которые часто используются для оправдания политических целей, но и контексты, в которых эти образы кажутся приемлемыми и уместными.

Столь широкое определение национализма позволяет избегать эссенциалистского подхода к группам или типам поведения, но оно ставит еще одну проблему. Если националистические дискурсы и поведение обнаруживаются везде, во всех сферах и действиях всех участвующих, каким же образом мы можем изучать национализм, если потенциальным националистом является каждый? Идеи, высказанные Брубейкером [2006] и Эриксеном [1993], предлагают путь к решению этого вопроса.

В соответствии с идеей Биллига о том, что национализм не ограничивается только сферой «видимого», «размахиванием флагами» (представляя, например, опору для националисти ческих политиков), Эриксен [1993: 1] предполагает, что ант ропологические методы исследования дают нам возможность выявить националистические точки зрения через участие в культуре повседневности. Брубейкер подчеркивает, что в такой ситуации мы должны стремиться к тому, чтобы выявить слу чаи, когда этническая принадлежность действительно имеет Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 значение в повседневной жизни [Brubaker et al. 2006: 15]. Это отступление от того типа анализа, который часто осуществля ется в отношении Восточной Европы, где национализм счи тают основой бытия и наиболее характерной чертой населения.

Тезис о том, что страны Восточной Европы являются нацио налистическими, нередко принимается в качестве данности.

Использование методов Брубейкера и Эриксена в исследова ниях постконфликтных обществ позволяет изучать проявления национализма и формы этнической принадлежности, которые остались бы недоступными, если бы мы подошли к национа лизму как к поведению элит или «возвращению вытесненно го». Начиная с 1980-х гг. в научных кругах Сербию считают синонимом национализма, сербских политиков, сербскую ли тературу, СМИ и другие формы культурного производства характеризуют не только как националистические, но как жес тко и воинственно националистические. После конфликтов 1990-х гг. подобное восприятие сохранилось, и поэтому не сербские источники и СМИ всегда считали реакцию Сербии на военные преступления, Косово и воздушные удары НАТО «националистической». Это определение справедливо. Не смотря на свои личные убеждения (см. [Ramet 2004]), Мило шевич проводил такую политику, которую нельзя назвать иначе как национально ориентированной, изоляционистской и, следовательно, националистической. Войны 1990-х гг., как и проблема Косово, были связаны исключительно с идеей на ции;

и сербские военные преступления 1990-х гг. отрицаются главным образом потому, что так смотрит на себя нация (см.

[Obradovi 2007a]). В сербском национализме обращает на се бя внимание то, что, когда к нему подходят антропологически и этнографически, как это делают Брубейкер и Эриксен (и надо заметить, что происходит это крайне редко), становится очевидно, что националистические дискурсы могут быть об наружены не только там, где мы ожидаем их найти, как, на пример, в политических высказываниях открыто националис тического характера, но также в приватных высказываниях людей, делающих все от них зависящее, чтобы их точку зрения не отождествляли с националистическими взглядами. Другими словами, получается, что в Сербии националистические дис курсы воспроизводятся во всех сферах жизни, используют одни и те же националистически окрашенные мотивы: они присутствуют как в открыто националистической политичес кой платформе Сербской радикальной партии и Милошевича, так и у того, кто утверждает, что не является их сторонником.

Более того, получается, что область, где этническая прина длежность и идея нации «имеют значение» [Brubaker et al. 2006:

15], особо соотнесена с конфликтами и обвинениями сербов 77 Ф О Р У М в военных преступлениях (см. [Obradovi 2007a]). Такие на блюдения подкрепляют утверждение Биллига о том, национа лизм располагается не только на периферии общества, но во всем обществе, пока с апелляцией к идее нации связываются стратегические цели. В данном контексте весьма сложно по нять, какие взгляды являются «крайними».

Эта проблема становится тем более существенной, когда речь заходит об усилиях, предпринимаемых международным сооб ществом и различными структурами (ЕС, ICTY, ICJ, NGO), которые пытаются заставить Сербию «прийти к согласию с ее прошлым». Процесс, которому, как многие считают, препят ствует возрождающийся национализм (см. [Ramet 2004]). Ча ще всего о возрождении национализма говорят, имея в виду реакцию сербов на военные преступления и отказ подчинять ся решениям Международного трибунала по Югославии. В этой связи можно поставить вопрос о том, насколько продук тивно в данном случае простое «клеймо националиста» и что мы достигаем на самом деле, кроме навязывания наших соб ственных культурных ценностей другой группе. (Нельзя забы вать, что те группы, на которые мы навешиваем националис тический ярлык, вряд ли считают себя таковыми.) Исследование национализма само по себе сложно, а его изу чение в постконфликтном контексте оказывается еще более сложным. Контексты постконфликтного периода всегда свя заны с тем, что в самом общем виде можно назвать посттрав матическим расстройством, а также эпохой, когда индивиды и общество пытаются примириться с фактами насилия и осоз нать их. В подобных ситуациях будут существовать не только болезненные или запретные темы, но и крайне поляризован ные дискурсы или дискурсы, несовместимые с ценностями и взглядами исследователей.

В Сербии чаще всего это принимало характер отрицания во енных преступлений во всех сегментах общества (политике, СМИ, культуре, на индивидуальном уровне) и в различных формах — от категорических отрицаний до оправданий и объ яснений [Cohen 2001]. Отрицание почти всегда строилось на идее нации;

обращение к ней являлось способом оправдать злодеяния, в которых обвинялись или за которые были осуж дены сербская армия и спецформирования (см. [Obradovi 2007a]). Так, некоторые факты оспаривались на том основа нии, что «сербы не такие» или что «сербы не могли этого сде лать, мы были только жертвами». Это нарративы, которые, апеллируя к идее нации, должны были снять индивидуальную и человеческую ответственность и которые могут быть опре делены как националистические.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Столкновение исследователя с отрицанием военных преступ лений (за которым стоит апелляция к идее нации и которое, таким образом, является в широком смысле националисти ческим) может оказаться столь же тяжелым, как встреча с проявлениями откровенной нетерпимости или ксенофобии, особенно если исследование носит этнографический характер и требует длительного и интенсивного общения с респонден тами. Выслушивание подобных высказываний, продолжающе еся изо дня в день, может оказать дестабилизирующее воз действие. По моему опыту, чаще всего комментарии и дис курсы, неизменно воспроизводимые респондентами по пово ду сербских военных преступлений, были не только оскорби тельными, но порой и весьма агрессивными, задевающими за живое и трудными для обсуждения. Мое сербское происхож дение заставляло многих респондентов думать, что я разделяю их ценности и взгляды относительно войны, когда это было совсем не так.

Если прибегать к этическим категориям, можно поставить вопрос о возможных типах поведения исследователя. Выска зываться против оскорбительных заявлений — значит утратить доверие группы и закрыть доступ к полю. Уступить респон дентам и согласиться с ними — значит ввести их в заблужде ние относительно намерений, взглядов и ценностей исследо вателя. Оставаться спокойным и никак не выражать свое мне ние представляется единственно возможным. Причем часто с дискурсами вроде тех, которые мы определяем как национа листические, трудно спорить, поскольку ваши собеседники нередко используют эмоциональные, а не рациональные или научные аргументы.

Столь же важно, если мы говорим об анализе, ответить на вопрос о том, как мы подходим к таким дискурсам. Отрицание военных преступлений является серьезной проблемой, и, если мы обвиняем в этом группу, это может иметь серьезные пос ледствия, наиболее существенным из которых будет недоволь ство группы и отчуждение исследователя. Однако если мы признаем, что отрицание военных преступлений является по бочным продуктом послевоенного национализма, это откроет широкие возможности для анализа.

Войны и преодоление их последствий — это процессы, кото рые конструируются культурой и в качестве культурно трав матических событий являются весьма опосредованными (см.

[Eyerman 2002]). Обращение к националистическому дискур су (такому, например, как утверждение о невиновности наци ональной группы в совершении преступлений, которые, что было доказано в судебном порядке, этой группой регулярно 79 Ф О Р У М совершались) есть способ придать смысл произошедшему, прибегая, однако, к использованию того, что группа считает верным относительно себя (см. [Obradovi 2007a];

также см.

[Schpflin 1997;

ani 2007]). Поэтому истории, которые груп пы рассказывают о себе, т.е. культурные мифы [Schpflin 1997;

Kolst 2005], такие как послевоенные повествования о неви новности, а также о том, что сербы только жертвы (мифы, в которых аналитики легко усматривают только национализм), в большей степени говорят об усвоенных группой типах иден тификации, традициях, ценностях и ее восприятии истории, чем о нетерпимости к другим. Освобождение националисти ческих дискурсов от аналитически жестких рамок и взгляд на них как на часть культурного процесса позволяют уйти от эс сенциалистской точки зрения на поведение группы благодаря нашей культурно релятивистской оптике, а также дают воз можность обратиться к более широкому контексту. Разделяя наиболее распространенную точку зрения, согласно которой национализм в Восточной Европе почти всегда является «воз вращением вытесненного» или результатом «давней ненавис ти», мы можем сделать вывод лишь о том, что ориентация на идею нации или националистические дискурсы (отрицание военных преступлений) оказывается результатом давней не нависти к другим (мусульманам, хорватам, албанцам).

Исследователю, занимающему позицию внешнего наблюдате ля, слишком легко делать предположения в духе культурного релятивизма, определяя некоторые виды поведения и дискур сивные практики как националистические и оскорбительные.

Однако подобные стратегии могут быть единственными спосо бами совладать с ситуацией и восстановить смысл в обществах, переживших негативные социальные сдвиги (см. [Sztompka 2000]). Такие практики, как укрепление национального статус кво, независимо от фактов или обстоятельств, являются мето дом восстановления смыслового универсума [Sztompka 2000;

Eyerman 2002] в обществах, где базовые культурные установки и основополагающие нарративы об идентичности не только оказались под угрозой, но были серьезно подорваны. В этом случае можно также усомниться в этике оценки стратегий, к которым прибегают те, кто пережил культурную травму. Одним из способов обойти эту проблему (избежать критического от ношения к тем способам, посредством которых группа пытает ся справиться с травмой, что возникает, когда пытаешься оце нивать ее по своим собственным культурным и этическим стандартам, и в то же время представления националистичес ких практик и верований групп как непроблематичных) явля ется акцентирование не только существующих националисти ческих практик/дискурсов, но и их контекста.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 При этом мы узнаем не только о содержании националисти ческих дискурсов, но и о тех ценностях, которые способству ют их конструированию. Например, почему отрицание (путем оправдания или прямого отрицания) резни в Сребренице 1992 г. в Сербии не подвергается осуждению? Иными словами, почему эта реакция признается нормальной, а попытки отдать обвиняемых военных преступников под суд в местных судах считаются предательством? Анализируя конструирование идеи нации в этих случаях, мы можем обратиться не к самим «ха рактеристикам», а к «процессам». Таким образом, мы уходим от того, чтобы рассматривать нежелательное поведение (вроде отрицания злодеяний одной группы по отношению к другой) в качестве неотъемлемой черты самой этой группы (мысль о том, что «сербы отрицают военные преступления, потому что ненавидят мусульман, как это всегда бывает на Балканах»), и смотрим на него как на культурно сконструированный и за висящий от исторических обстоятельств процесс. Данный процесс во многом зависит от национальной мифологии, а также рассказов группы о самой себе [Schpflin 1997];

в случае Сербии это в основном истории о жертвах и мученичестве сербов. Данный процесс зависит и от политических программ и того, что допустимо высказывать в данной культуре, или, если использовать терминологию Бурдье, пределов «высказы ваемого» и «мыслимого» [Bourdieu 1977: 169]. В этом случае в том, что часто представляется как «крайний национализм» и сводится к детерминистским отношениям между историей, культурой и «ментальностью» людей, можно различить другую, многообещающую аналитическую картину. Конструкты нации в постконфликтной ситуации и националистические дискур сы, которые они производят, помогают разобраться не только в том, как конфликты понимаются местным населением, но и в том, как и на каком уровне они стали травматическими.

По этой причине то, что часто обозначается как крайний или нетерпимый национализм или национализм, который спо собствует продуцированию дискурсов наподобие тех, которые отрицают военные преступления, не должно отвергаться ис следователями в качестве продукта деятельности маргиналь ных групп или анализироваться лишь в таком качестве. По добные дискурсы не только существуют на различных уровнях и во всех сферах, но весьма часто репрезентируют гораздо бо лее широкую картину, помогая обозначить границы приемле мого в данной культуре.

Кроме того, если основным механизмом, при помощи кото рого группа преодолевает травматические последствия войны, является обращение к национально ориентированным нарра тивам, это многое говорит о самом характере травмы. Если 81 Ф О Р У М речь идет о Сербии, до 1999 г. не переживавшей военных кон фликтов на своей территории, можно утверждать, что травма обладала в значительной степени культурным характером.

Осознание этого, а также понимание национализма исходя из событий прошлого (не как неотъемлемой черты, но части про цесса) помогает понять этнические конфликты. Причина их состоит в том, что агрессивная настроенность различных эт нических групп друг против друга часто связана не с «давней ненавистью», а с культурным восприятием и идеологией (см.

[Kaldor 2001]). В этом сложном сплетении культурных и по литических процессов национализм играет только свою роль, и понимание этого открывает нам намного более широкие возможности для того, чтобы осознать характер возможных конфликтов и предотвращать их в будущем. Объяснение бал канских войн 1990-х гг. давно страдает от упрощений, опира ющихся на такие понятия, как национализм и «давняя нена висть». Вызывает сожаление, что к анализу ситуации в этом регионе в постконфликтный период продолжают подходить тем же самым образом.

Библиография Batt J. The Question of Serbia Chaillot Paper No. 81. P., 2005.

Billig M. Banal Nationalism. L., 1995.

Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice / Translated by R. Nice. Cam bridge, 1977.

Brubaker R., Fieschmidt M., Fox J. and Grancea L. Nationalist Politics and Everyday Ethnicity in a Transylvanian Town. Princeton, 2006.

Cohen S. States of Denial: Knowing about Atrocities and Suffering. Cam bridge, 2001.

Eyerman R. Cultural Trauma: Slavery and the Formation of African American Identity. Port Chester, 2002.

Eriksen T.H. Ethnicity and Nationalism: Anthropological Perspectives. L., 1993.

Forgasc D. (ed.) The Antonio Gramsci Reader: Selected Writings 1916– 1935. L., 1999.

Ignatieff M. Blood and Belonging: Journeys into the New Nationalism. L., 1994.

Jansen S. Antinacionalizam: etnografija otpora u Beogradu i Zagrebu.

Belgrade, 2005.

Kaldor M. New and Old Wars: Organized Violence in a Global Era. Cam bridge, 2001.

Kolst P. Introduction: Assessing the Role of Historical Myths in Modern Society // Kolst P. (ed.) Myths and Boundaries in South-Eastern Europe. L., 2005. P. 1–34.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Obradovi J. Victimhood Discourse and Denial of War Crimes: Serbian National Mythology in Narratives of Ethnic Conflict. PhD Thesis Manuscript. University of Birmingham, 2007a.

Obradovi J. Ratko Mladic or Europe? War Crimes, Identity and the Serbian Politics of Myth // Kangaspuro M. (ed.) Constructed Identities in Europe. Aleksanteri Series 7. Helsinki, 2007b. P. 181–210.

Ramet S.P. Explaining the Yugoslav Meltdown, 2. A Theory about the Causes of the Yugoslav Meltdown: the Serbian National Awakening as a ‘Revitalization Movement’ // Nationalities Papers. 2004.

Vol. 32. No. 4. P. 765–779.

Schpflin G. The Functions of Myth and Taxonomy of Myths // G. Hosking and G. Schpflin (eds.) Myths and Nationhood. L., 1997. P. 19– 35.

Sztompka P. Cultural Trauma: the Other Face of Social Change // European Journal of Social Theory. 2000. Vol. 3. No. 4. P. 449–464.

Verdery K. Whither «Nation» and «Nationalism»? // G. Balakrishnan (ed.) Mapping the Nation. L., 1996. P. 226–234.

ani I. Flag on the Mountain: a Political Anthropology of War in Croatia and Bosnia. L., 2007.

Пер. с англ. Натальи Мовниной ЕЛЕНА ОМЕЛЬЧЕНКО Ряд предварительных замечаний:

1. Размышления строятся вокруг проекта, в котором мне довелось участвовать в качес тве исследовательницы1.

2. Вряд ли удастся четко развести ответы по отдельным вопросам, поскольку в исследо вательском проекте, на материал которого я опираюсь, многие из означенных проблем были частью ежедневных практик комму никации с информантами. Этические воп Елена Леонидовна росы межличностного взаимодействия с Омельченко НИЦ «Регион», Ульяновск юношами и девушками, разделяющими Проект «Общество и жизненные стили: Навстречу социальной гармонизации посредством знания субкультурных сообществ» (SAL, поддержка европейского сообщества). Исследование проходило в несколько этапов, мы трижды обращались к одной и той компании, идентифици рующей себя как скинхеды, в одном из северных городов России (2003, 2006, 2007 гг.). Это была этнографическая работа, с использованием методов включенного наблюдения, глубинно го и биографического интервьюирования, фото- и видеоэтнографии. Исследование проводила смешанная группа российских и английских исследователей. Из НИЦ «Регион» (Ульяновский госуниверситет) в полевой работе участвовали Альбина Гарифзянова, Ольга Доброштан, Елена Омельченко и Эльвира Шарифуллина. С английской стороны — Хилари Пилкингтон (Универси тет Ворвика, Великобритания).

83 Ф О Р У М идеи и идентифицирующими себя как члены скин-сообще ства, возникали практически ежедневно, отвечать на эти воп росы себе и коллегам приходилось постоянно.

3. Основное внимание будет уделено эмоциональной стороне исследовательской коммуникации, в которую включаются как «изучающие и изучаемые», так и другие агенты, прямо или опосредованно вовлеченные не только в открытую, но и в скрытую дискуссию вокруг роста ксенофобных настроений в современном российском обществе.

Первый вопрос, вероятно, специально сформулирован прово кационно, в самом своем основании заключая очевидное про тиворечие. Ни в одном из исследований, касалось ли оно напрямую или опосредованно проблем ксенофобии, религи озной нетерпимости или других острых вопросов, мне еще ни разу не приходилось занимать «беспристрастную позицию на блюдателя». Совсем недавно завершенный полевой этап ис следования компании скинхедов в одном из северных городов России в очередной раз поставил под сомнение некие (при нимаемые подчас как бесспорные) постулаты профессиональ ной этики социолога1.

Долгие и подчас мучительные обсуждения результатов поле вого «вмешательства» в самостоятельную жизнь компании, независимую от нашего исследовательского интереса (по край ней мере — до нашего появления), дискуссии вокруг роли и места социолога в сложном поле порождали такие эмоции, провоцировали такие страсти, что впору было изучать нас са мих. Иногда казалось, что поле настолько сильно повлияло на отношения к себе и друг другу как социологам (исследо вателям, этнографам), что это влияние можно рассматривать в качестве основного результата исследования наряду с дру гими полевыми находками. О какой уж беспристрастности тут говорить? Уверена, что эмоциональная составляющая далеко не только рационального взаимодействия исследователя с те ми, кто допускает их до себя, все очевиднее становится одной из самых актуальных тем современного социологического зна ния.

В этом смысле предложенные для дискуссии вопросы выгля дят очень своевременными. Они провоцируют профессиональ ную рефлексию, поворачивают исследовательский взгляд Существует пусть и не обширный, но достаточный корпус академической литературы, посвященной социологической этике. Часть работ непосредственно обращена к социологичес кому образованию, другие посвящены осуждению господствующих этических принципов и их критике. Однако большая часть, скажем сразу, принадлежит зарубежным ученым: [Blackman 2007;

Mauthner, Birch, Jessop et al. 2002;

Kleinman, Copp 1993;

Kvale 2007;

Rose 1990;

Walcott 1995;

Веселкова 2000;

Доброштан 2004;

Кижеватова 2005;

Омельченко 2004 и др.].

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 вглубь самого процесса взаимодействия исследователя и ис следуемого им/ей поля. Подобные размышления помогают преодолевать упрощенно формальный подход к исследованию, брать на себя ответственность не только за публичный разго вор в пространстве «острых проблем современности», затра гивающих сущностные моменты путей и способов гармони зации обществ, распространения и принятия ценностей «раз личий форм и способов человеческой жизни». Они учат нас быть готовыми принять ответственность за разделяемые нами самими принципы построения человеческих отношений, по крайней мере, те из них, в которые мы вступаем в процессе исследования. Насколько мы сами толерантны, с каким соб ственным багажом привычек, ценностей, идеалов мы вступа ем в коммуникацию? Несут ли в поле сами участвующие на блюдатели присущие им ксенофобные, гомофобные и другие «фобные» настроения? Или мы в определенном смысле зара жаемся ими, включаясь в «напряженное» поле? Начинаем ли мы, может быть и незаметно для самих себя, разделять, пусть и частично, ценности информантов, проникаясь вольно или невольно их аргументацией? Ибо как же вообще возможно понимание «другого», если этому не сопутствует принятие – пусть и контролируемое, но все-таки нелицемерное? В этом смысле наше поле, помимо предметных открытий, затрагива ющих особенности внутренней иерархии компании скинов, динамику их отношения к ключевым идеям движения, виды активностей и других, снабдило нас удивительным материалом эмоционального характера, осмыслению которого мы собира емся посвятить отдельную книгу.

Не в меньшей степени эта дискуссия может способствовать преодолению упрощенно схоластического, ученически-книж ного взгляда на исследование как формально организованный процесс обмена получаемой информации на дежурное внима ние к ее носителям, имеющий целью получение позитивного, в идеале — социально значимого знания, которое может быть конвертировано в практические действия по преодолению со циальных проблем. При таком подходе исследователь — его/ее профессиональные навыки, способности, знания, а также те ло с его чувствами, эмоциями, физическими и психическими параметрами и способностями — превращается в некий ИН СТРУМЕНТ, с помощью которого проводится исследование, а затем осмысливается и закрепляется в качестве социального результата (статья, книга, отчет, справка).

Трудно отвечать на заявленные вопросы прямо. Они прово цируют целый веер размышлений и комментариев. Вероятно, еще и потому, что термин «беспристрастность» шире, чем он 85 Ф О Р У М используется в предложенном вопросе1. Ясно, что мы здесь говорим далеко не только о словарных контекстах, скорее о современных профессиональных коннотациях этих терминов.

Следуя «книжной» профессиональной этике, социолог обязан быть беспристрастным, во всех используемых им техниках (инструментах) не должно содержаться никаких намеков, тен денций, подсказок. Это одна сторона так называемой «объек тивно незаинтересованной» позиции исследователя, которая, и то лишь отчасти, может быть применима исключительно к количественной методологии, когда важно научиться «пра вильно» формулировать вопросы. Правильны здесь макси мально нейтральные постановки вопросов и в то же время максимальное воспроизведение через перечень альтернатив современного объема используемого понятия. Когда же мы говорим о наблюдении, многие из постулатов «незаинтересо ванности» выглядят частью наивно, частью схематично, а ча ще — устаревшими. Любое поле, особенно сложное, ломает эту схему. В первую (но не только) очередь это касается ис следований, проводимых методом включенного или (как го ворят коллеги) участвующего наблюдения.

Итак, какое поле можно назвать «сложным»? По большому счету таковым является любой процесс взаимодействия иссле дователя с «другими»: другой картиной мира, повседневнос тью, компетенцией (уровнем или качеством), другим понима нием смысла и предназначения жизни. «Чужие другие», в отличие от «привычных других», с которыми мы сталкиваем ся каждый день, нужны нам, в то время как мы им — нет.

Приведу отрывок из моей беседы с информантом2: «Инф.: У меня к тебе вопрос: вот зачем вы нам, скажи? Е.: Вы — нам?

Инф.: Да нет, мы-то вам нужны, это понятно, мы для вас ис точник информации. А вот вы нам зачем? Мы живем своей жизнью, а вы вот какого х… — спрашиваете, следите, вот за чем мне эта хрень? Е.: Ну а сам-то как думаешь? И вооб ще — скажи, вот социологи, они как-то влияют на вас? Что-то меняется, например? Инф.: Да никак вы не влияете. Для нас Следуя толковому словарю В. Даля: «БЕСПРИСТРАСТИЕ ср. неумытность, нелицеприятие, отсутствие пристрастия, приверженности к той либо к другой стороне, справедливость, правдивость, правосудие, правда. <…> Беспристрастный, равный в суде своем для всех, нелицеприимный, неумытный, нелицеприятный, правдивый, прямой» . А пристрастность, следуя толковому словарю Ефремовой: «Сильная склонность, влечение к кому-л., чему-л. Несправедливое, предвзятое отношение к кому-л., чему-л.;

предубеждение, устар. угроза». Следуя этому, проводить исследование с «пристрасти ем» — значит «дотошно, придирчиво. В перен. устар. причиняя физические или моральные страдания» . Следуя этим определениям, беспристрастность — это позитивное, а не негативное качество, и наоборот.

Интервью и беседы, на которые я ссылаюсь, проводились на последнем этапе нашего «северного» проекта.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 это просто прикол. Вы типа нас изучаете, а мы — вас. Вот собираемся когда — обсуждаем, прикалываемся. Ну, просто, как сказать, развлекуха такая — и все. Нее…, ну интересно конечно, новые люди и все такое, но менять? чего менять?

нет, ничего вы не меняете, да и не можете». На самом деле, этот информант был лишь отчасти искренен. Наш проект про ходил в несколько этапов. К последнему периоду нашего пре бывания там большая часть компании распалась, как таково го скин-сообщества мы не обнаружили. С определенной долей юмора можно отнести этот явно позитивный (в гражданском смысле) результат и к нашему исследованию. Если серьезно, то сложно определить, насколько на наших информантах от разились долгие беседы вокруг национальных чувств1. Или все проще: ребята выросли?2 В целом вопрос взаимовлияний ис следователей и информантов изучен мало.

В нашей НЕ-исследовательской жизни, если у нас такая жизнь существует, так же плотно, как с ключевыми информантами, мы общаемся только с самыми близкими и практически род ными людьми. Такой уровень интереса и внимания, какое проявляет исследователь к информантам в процессе включен ного наблюдения, — не из обыденной жизни. Какой бы за крытой и даже конспиративной компания ни была, редко кто остается абсолютно индифферентным к постоянному и (если исследователь работает профессионально) заинтересованно му, нелюбопытствующему в обывательском смысле, бескорыст ному вниманию. Между тем не стоит и преувеличивать эф Кстати, наши информанты оказались более проницательными, чем мы могли ожидать. Так, несмотря на то, что нашей легендой было «изучение разных молодежных компаний в разных уголках России», они сразу поняли, что мы изучаем их как скинов, а вовсе не как «просто людей». В наших откровенных разговорах этот «очевидно корыстно-политический», а вовсе не научный интерес интерпретировался информантами от объяснения нам, какие мы непрофесси ональные социологи (мягкий вариант) до «вы работаете на систему», в самом жестком варианте — «на ФСБ». Из интервью: «Инф.: Вот вам исключительно интересно, почему я скинхед и все такое. Но вы ни разу не поинтересовались, кто я, чем живу, просто — вот про мою жизнь. Почему вам это не важно? Я вот получается более социолог, чем вы. Я за это время научился четко следить за тем, что говорю, чтобы не сказать лишнего, контролирую себя. А вы думаете, что вы что-то про меня поняли… Это не вы нас изучаете, это мы вас изучаем». Размышления на тему взаимовлияний и взаимоисследований явно выходят за рамки предложенной дискуссии, поэтому не стану дальше развивать эту линию. Но убеждена, что и эта сторона полевых эмоций не менее важна и значима как для процесса, так и результатов исследования, хотя так же, как и обозначенная, остается за рамками профессионального внимания и рефлексий.

Почти половина компании ко второму этапу исследования уехала в другие города, часть «ушла в личную жизнь»: новые герл- и бойфренды, одна пара за этот период успела создать семью.

Кто-то решил вообще «завязать с движением». По мнению одного из самых ярких лидеров компании, сохранившего свою скин-идентичность, «оказалось, что многие бывшие друзья перепугались развернутой пропаганды в СМИ, ну и новым законам… [речь идет о статье Ч. 1 УК РФ „Возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды”. — Е.О.] Причины-то они могут говорить разные, но я уверен, что просто испугались. Так что никакие они не скины, просто тусовались, и все».

87 Ф О Р У М фекты исследовательского общения. Это все-таки искусствен ная ситуация, хотя мы и стремимся максимально сгладить моменты коммуникативного дисбаланса.

Теперь — о том, какого рода ситуации в наибольшей степени вызывали страсти/эмоции и в каких тематических исследова тельских полях, в которых мне и моим коллегам приходилось работать, они проявлялись с наибольшей остротой.

Сдерживание негативных эмоций. Действительно, очень сложно было вести непринужденные диалоги, когда речь заходила о причинах расовой/национальной нетерпимости, выслушивать аргументы информантов, рассказывающих о фактах открытой агрессии по отношению к представителям других националь ностей. Нам не надо было демонстрировать полное понимание и разделение, исследовательская легенда вовсе не требовала от нас изображать из себя «приверженцев идей национал-социа лизма». Характер общения с информантами, уровень доверия к нам позволял сохранять в определенной степени свою, отлича ющуюся позицию. Мы не вступали в открытые дискуссии, но и не демонстрировали согласия, последнее выглядело бы просто неестественно. Мы всячески подтверждали свой интерес к мыслям и чувствам наших собеседников, что было правдой.

Чтобы проникнуть дальше деклараций и часто, как показал анализ интервью, исключительно демонстраций привержен ности идеям движения, следовало разговаривать и общаться с юношами и девушками не как со скинами, а как с людьми. Важ но было понять, с чем связан сделанный каждым/каждой из них именно этот культурный выбор, какие социальные, компа нейские, биографические или ситуативные факторы способс твовали именно такой, а не какой-то другой жизненной страте гии. Свои собственные позиции по обсуждаемым вопросам, взаимную психологическую и интеллектуальную терапию мы оставляли для ночных бесед1.

Играть или не играть в дурочку? Этот момент коммуникации был не менее сложным. И, например, для меня одним из са мых критических. Разница в уровне компетентности, жизнен ном опыте, обусловленная не только возрастом (хотя и им тоже) или научной степенью2, но, прежде всего, жизненной На завершающем, самом сложном в эмоциональном плане, этапе исследования, нас в поле было уже пятеро. Часто взаимная помощь и поддержка реально спасали нас и помогали вернуться в привычные рамки отношения к себе, другим людям и миру. Вероятно, здесь не место излагать более подробно постулаты позиции, разделяемой нашей исследовательской командой.

То, что Альбина Гарифзянова — кандидат философских наук, я — доктор социологических наук, Хилари Пилкингтон — профессор социологии, скрывать было бессмысленно. Наши информанты отличались высокой информированностью о нас и нашем исследовательском центре «Регион». Они, как выяснилось, регулярно посещают наш сайт, читают новости, в том Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 позицией. Конечно, сфера моего знания о жизни (обыденно го и профессионального) намного шире и все-таки, хочется надеяться, гармоничней, чем у моих молодых собеседников.

Приходилось преодолевать в себе самые разные социальные навыки и привычки общения: материнские (жалость), руко водителя (авторитарность), учителя (дидактика, назидание, поучение), члена академической тусовки (научные термины, специфический юмор);

отказываться от культурных или пот ребительских привычек неполевой жизни — свободно реаги ровать и самой использовать сленг, нецензурную лексику, пить дешевое пиво и плохую водку, закусывая дешевым фастфудом, адекватно контексту компании реагировать на юмор, не вста вать в позу в пограничных ситуациях1.

Женщина-исследователь в мужском поле. Этот вопрос наверня ка лучше освещен в ответах моей коллеги — Альбины Гарифзя новой. Могу добавить только одно. Компания, которую мы изучали, — не просто мужская, а агрессивная мужская ком пания, с ярко выраженным и поддерживаемым патриархатным гендерным режимом, с четко артикулируемой нормативной маскулинностью, по крайней мере на уровне публичных де монстраций. Не могу не отметить в этой связи ряд значимых противоречий. С одной стороны — постоянное подчеркивание неприятия других, «нетрадиционных сексуальных ориента ций», гомофобный лейтмотив многих приколов и обсуждений.

С другой — постоянно репрезентируемая гомоэротика «чисто мужского братства». Телесные практики, непроговариваемая, но проявляемая чувственность, эмоциональность, откровен ная телесная близость мужчин в компании были, по крайней мере на наших общих «посиделках», одним из ключевых мо ментов их взаимодействия друг с другом. Противоречиво и их отношение к участию женщин в движении. Из разговора с ключевым информантом: «Инф.: Вот ты, Лена, ты же не прос то исследователь, ты же не бесполое существо, так? Ты — жен щина. Е.: А что, для тебя это так важно? Инф.: Конечно, важ но. Вот почему вы тут все к нам приехали женщины? Вот был бы пацан, мужик, вот он бы точно больше всего тут нарыл.

Ну как — я бы его без проблем везде таскал, я бы его в такие места водил, он бы вам такую информацию насобирал».

числе и о исследованиях. Оказалось даже, что они в курсе наших научных биографий, читают наши научные статьи. Последнее особенно удивляло и вызывало уважение. К концу проекта они свободно говорили с нами и спорили о правильных и неправильных, с их точки зрения, используемых нами методах исследования, а также о тех выводах, которые мы делаем.

Эти ситуации могли быть крайне провокационными: ухаживания, употребление наркотиков, битье татуировок в виде нацистских символов, слем – специфический, достаточно агрессив ный и травматический танец, ночные походы/проверки на «мужество», задушевные беседы на излишне личные темы, провокации эмоциональных взрывов, конфликты и драки между лидерами и др.

89 Ф О Р У М Конфликт идентичностей – что делать с просыпающимся эт нопатриотизмом, когда задевают не вообще кого-то, а твое собственное происхождение? Довольно критическим был мо мент общей дискуссии в компании, когда один из информан тов не просто скептически, а довольно цинично, с издеватель ством рассуждал о базовых идеях христианской религии, в частности об основных символах веры. В тот момент от жес ткой реакции меня спасла видеокамера, которой я снимала очередной фрагмент исследования. Другой тяжелый момент был вызван дискуссией вокруг идеи «жидовского заговора», вызывающего у меня как личности и у меня, идентифициру ющей себя в силу ряда причин с еврейским происхождением, резкий протест и тяжелую психологическую реакцию1.

Особую остроту этическим моментам трудного исследования придают фото- и видеосъемки и их последующие презентации.

Этот аспект этнографического исследования, пожалуй, самый спорный. Вокруг этических ограничений использования ви зуальных документов существует широкая дискуссия. С одной стороны, визуализация стала одним из атрибутов современной жизни, причем далеко не только молодежи, хотя для молоде жи характерна в наибольшей степени. Порой создается впе чатление, что право на реальное существование имеет лишь то, что запечатлено и показано на экране мобильника, мони тора телевизора или компьютера. Чаты, блоги, ресурсы «од ноклассников», «контактов», «друзей» и «фанов» переполнены личными и коллективными репрезентациями. Причем все оче видней тенденция деанонимизации присутствия, что говорит не только о росте потребности в самоактуализации, но и де фиците искренности и интимности в «немониторной», реаль ной жизни2. Все эти новые феномены не могут не влиять на наше понимание допустимых пределов визуального вмеша тельства в жизнь информантов. Мы, как я уже говорила, ак Этот сюжет имел для меня и позитивный эффект. Попав в пограничную ситуацию, я отчетливо поняла, что этничность — далеко не всегда только конструкт, и тем более не только дискур сивный. Почему-то очень хотелось спросить: «А ты случайно не меня имеешь в виду? Я что, по-твоему — тоже участник заговора?». По крайней мере, хотя бы на время, я обрела отчетливую идентичность, ценности и нейтральность которой очень хотелось броситься тут же защищать. Какая-никакая, а целостность.

Не в малой степени этому способствуют захлестнувшие наше медиа-пространство реалити-шоу и фабрики знаменитостей. Новых лидеров, звезд «светского мира» и «героев таблоидов», — тысячи. Условие — публичные демонстрации интимных деталей повседневной жизни, криминальные и полукриминальные сюжеты, совместное обсуждение правил ухаживания и подробностей сексуального поведения, эксклюзивные сексуальные практики, шокирующие подробности «скрытых, тайных» пристрастий. Поют, танцуют, катаются на коньках, дерутся на рингах, входят в клетки со львами — все. Все всё могут. С одной стороны, это ведет к девальвации значимости и ценности профессиональных навыков и способностей. Но с другой стороны, это же стимулирует стремление многих, особенно молодежи, включиться в поток знаменитостей, стать тем, кого показывают. Но развитие этой темы — также за пределами настоящей дискуссии.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 тивно использовали в процессе исследования аудиозапись, фото- и видеосъемки. Собственно, не мы одни. Наши инфор манты тоже часто параллельно с нами снимали друг друга и нас. Конечно, мы договаривались о том, что все материалы будут использованы исключительно в научных целях и не бу дут ни при каких условиях переданы для показа на телевиде ние. Однако же мы решились использовать наши исследова тельские фильмы на одном из научных семинаров. Вот здесь нам как раз и пришлось выслушать от коллег обвинение в ангажированности, только не со стороны системы (власти, заказчика и пр.), а со стороны информантов. Иначе говоря, нас обвинили в «оправдании жестокости и ксенофобии», пос кольку, по мнению критиков, скины у нас получились чуть ли не героями, тогда как в фильме никак не прозвучала, на их взгляд, наша собственная гражданская позиция и не была дана оценка. Вряд ли у меня сейчас получится подробней вы сказаться по этому факту. Еще предстоит много думать над тем, какое будущее ждет полевую видеоэтнографию. Интерес но, что в какой-то момент создалась противоречивая, а скорее горькая ситуация. Обвинение в ангажированности было мне высказано также и информантами, только в обратном направ лении. Очень трудно было объяснить, какие задачи мы реша ем в далеком северном городе, за которые нам платят, по их мнению, большие деньги. Если мы пускаемся в столь далекое путешествие, испытываем бытовые, культурные и психологи ческие трудности, проводим с ними сутки, не спим, подвер гаем себя опасностям — то кому-то это должно быть нужно?

Рассуждения о научной ценности были малоубедительны. К сожалению, подобные обвинения приходится слышать и со стороны представителей власти, для которых понятие «гран товой поддержки» звучит все более и более определенно… Обвинения в ангажированности, как видим, могут быть не только с разных сторон, но и с разным наполнением. Решаясь на участие в исследованиях с подобным «трудным полем», мы должны быть готовы отвечать по-разному и в разные стороны.

Пожалуй, самые обидные обвинения связаны с тонким, ком петентным (с использованием многочисленных ссылок на авторитеты и цитат) доказательством ангажированности «За падом», в том, что мы, не обладая собственной аутентичной профессиональной компетентностью, занимаемся сбором «сырого материала», поддерживая тем самым научный импе риализм. И это, на мой взгляд, одно из очевидных проявлений ксенофобии, часто сопровождаемое высокомерной, причем не всегда оправданной, позицией столичного научного цеха — по отношению к так называемой провинциальной социологии.

91 Ф О Р У М И, наконец, самый сложный и очень тонкий вопрос: должны ли мы в подобных исследованиях сотрудничать с властью — го сударственной, политической или медийной? Для того чтобы ответить, требуется очень серьезное погружение в современный контекст термина «сотрудничать», пока я к этому не готова.

Надеюсь, что какие-то из высказанных здесь идей окажутся полезными для предложенной дискуссии.

Библиография Веселкова Н.В. Об этике исследования // Социс. 2000. № 8. С. 109– 114.

Доброштан О. Стать скинхедом и остаться социологом: опыт погру жения в другую культурную среду. // Полевая кухня: как про вести исследование / Под ред. Н. Гончаровой. Ульяновск, 2004.

С. 109–119.

Кижеватова В. Этика социолога — исследователя и консультанта:

Учебное пособие. Ульяновск, 2005.

Омельченко Е. Как измерить поверхность Земли, или к вопросу о техниках триангуляции // Полевая кухня: как провести иссле дование / Под ред. Н. Гончаровой. Ульяновск, 2004. С. 157– 173.

Blackman Sh.J. «Hidden Ethnography»: Crossing Emotional Borders in Qualitative Accounts of Young People’s Lives // Sociology. 2007.

41.

Mauthner M., Birch M., Jessop J. et al. (eds.) Ethics in Qualitative Research.

Thousand Oaks, 1993.

Kleinman Sh., Copp M.А. Emotions and Fieldwork. Newburt Park;

L.;

New Delhi, 1993.

Kvale S. Doing Interviews. Los Angeles, L., New Delhi, Singapore, 2007.

Rose D. Living the Ethnographic Life. Newbury Park, 1990.

Walcott H.F. The Art of Fieldwork. Sage, 1995.

АЛЕКСАНДР ОСИПОВ Стерильное, совершенно свободное от оце нок и пристрастий субъективное отношение к тому или иному социальному явлению едва ли возможно в принципе. С некоторой Александр Геннадьевич Осипов натяжкой и далеко не во всех ситуациях Центр независимых беспристрастной можно назвать позицию социологических исследований, отстранения от обсуждения тех или иных Санкт-Петербург / Правозащитный центр «Мемориал», Москва вопросов. Однако даже выбор языка опи Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 сания так или иначе означает выбор определенного подхода и — более или менее явно — оценки. Но здесь я не вижу никаких проблем при соблюдении трех условий. Во-первых, в обществе в целом и в научном сообществе должна сохра няться свобода дискуссий, и любой пристрастный взгляд урав новешивается мнением других, также, вероятно, по-своему пристрастных людей. Во-вторых, во всех отношениях полезна развитая рефлексия научного сообщества по поводу языков описания. В-третьих, научному сообществу в целом и отде льным исследователям требуется методологическая дисципли нированность.

Не нахожу никаких причин для исследователя не включаться в публичную дискуссию. Исследователь тоже человек, как и прочие граждане, может иметь мнение по самым разным воп росам и вполне законное желание донести это мнение для других. Беда в том, что, как неоднократно писал Сергей Со коловский, по разным причинам многие, излагая публике свои взгляды на социальные проблемы и реже осознанно, чаще незаметно для себя выходят за границы той области, в которой они компетентны. Они высказывают суждения от лица науки, но, по сути, их как бы профессиональное знание ничем не отличается от знания обыденного, профанного. Едва ли мож но даже при искреннем желании полностью избежать такого вольного или невольного злоупотребления своим социальным статусом, но всегда иметь в виду такую перспективу, мне ка жется, необходимо.

Таких ситуаций в своей практике я не припоминаю. Возмож но, это объясняется ограниченностью (во всех смыслах) мое го полевого опыта. Отчасти может вытекать из того, что я чаще появляюсь «в поле» в иных, чем исследователь, качест вах, и стараюсь не смешивать разные амплуа. Есть, наверное, и другие причины того, что я не попадал в ситуацию, о кото рой здесь идет речь. Оказываясь в роли правозащитного ак тивиста, я всегда стараюсь по возможности четко описать информантам свой мандат и свои задачи, при этом воздержи ваюсь от каких-либо обязательств и обещаний, выходящих за рамки мандата. Я выдерживаю дистанцию и уклоняюсь от вы страивания личных доверительных отношений. Я избегаю ка ких-либо обещаний и обязательств кроме тех, которые каса ются либо добросовестного исполнения своей работы (что и так предполагается по умолчанию), либо мелкой любезности (например, прислать ту или иную книгу).

Показ стремления наиболее полно и точно понять и описать позицию и аргументы представителей изучаемых сообществ;

по возможности — демонстрация отсутствия заранее сформи 93 Ф О Р У М рованной собственной позиции и оценок;

отказ от каких-ли бо обязательств и обещаний;

отказ от выстраивания личных неформальных связей.

Приходилось многократно. Чаще всего такие обвинения вы званы встречной ангажированностью и представляют интерес как этнографический факт. Гораздо реже встречаешь коррек тные и высказанные по существу дела указания на свои фак тографические или методологические упущения.

Здесь возникает интересный вопрос — кто кого может считать коллегой по цеху, коль скоро многие совмещают разные со циальные и профессиональные роли. Один откажется считать коллегой государственного чиновника, политтехнолога или журналиста, имеющего публикации в научных изданиях или выдающего себя за эксперта. Другой не согласится считать коллегой сотрудника правозащитной организации или участ ника этнического движения. Возможный, на мой взгляд, кри терий разграничения — это не только регулярное участие собственно в научной деятельности, но исследовательская корректность и соблюдение научной этики.

В России люди, относимые в силу своей общественной пози ции или рода занятий к научному сообществу, нередко демон стрируют то, что собирательно и очень условно можно назвать ксенофобией, и этим уже давно сложно кого-либо удивить. Не которая проблема здесь связана с тем, что помянутая «ксено фобия» есть не измеряемый точными инструментами физичес кий объект, а конвенционально определяемая и переопределя емая область практик и идей без явных границ. Очень условно в этой области можно выделить центр, по поводу которого в большинстве современных обществ сложился (или пока еще существует) широкий негативный консенсус. Я имею в виду некоторые отвергаемые большинством общества с самых раз ных идеологических позиций — от радикального марксизма до консервативного национализма — идеи и модели поведения (не говоря уж о том, что высказывание подобных идей и совер шение таких действий предполагает и юридическую ответ ственность). Как правило, осуждение прямых призывов к на силию и самих актов насилия, принципа коллективной ответ ственности, суждений об ущербности или превосходстве тех или иных групп людей, позитивных или негативных оценок индивидов или групп на основании их биологического проис хождения и т.п. воспринимается как само собой разумеющееся и не требует специального обоснования.

Терпимость же к любым проявлениям нетерпимости, даже самым крайним, распространяется все более широко и явным образом в России. Толерантное отношение к крайним формам Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ксенофобии, на мой взгляд, в целом, как общественное явле ние заслуживает негативной оценки. Однако за нежеланием вливаться в массовку и публично осуждать те или проявления ксенофобии или подвергать остракизму тех или иных людей, обвиняемых в нетерпимости, могут стоять разные мотивы. К некоторым из них можно отнестись с пониманием: не всем понравится участвовать в казенной кампании по «борьбе с экстремизмом», да еще преследующей посторонние полити ческие цели, не все будут в восторге от акций осуждения, но сящих явно несоразмерный или избирательный характер. Не которым (как и автору этих строк) не понравится то, что осуждение крайних форм нетерпимости иногда используется как прием, позволяющий камуфлировать или выносить за рамки обсуждения более массовые, рутинные, но не радикаль ные формы ксенофобии и дискриминации.

Относительно простой случай представляют собой проявления ксенофобии (в широком смысле), связанные с нарушением научной этики, например оправдание с помощью подтасовки или выборочного использования результатов своих или чужих исследований тех или иных репрессивных мер государства.

А вот что является действительно непростой проблемой — идеи, выходящие за пределы явной и бесспорно осуждаемой ксенофобии, т.е. лежащие вне того самого определяемого кон сенсусом «центра» и по поводу которых нет широкого согла сия. Для кого-то шовинизм и ксенофобия — это лозунги со здания «национальной» (в этническом смысле) государствен ности или территориальной автономии, для кого-то — отказ других признать их собственную версию исторического про шлого и требования «исторической справедливости». На мой взгляд, некоторые внешне далекие от радикализма идеи в слу чае их воплощения имеют куда более весомые последствия, чем крайние формы вражды, не говоря уж о том, что они мо гут в конечном счете оправдывать насилие и укреплять ради кальную ксенофобию. Дискриминация в большинстве ее форм и проявлений отнюдь не мотивируется ненавистью или враж дой, за ней не стоят ни человеконенавистнические идеи, ни сильные эмоции. Назову здесь хотя бы три феномена, на мой взгляд продуцирующие отчуждение и создающие предпосыл ки для дискриминации. Это связанная с этничностью соци альная инженерия государства (называется ли она миграци онной политикой, предотвращением конфликтов или регули рованием «межнациональных отношений»), это национализм в разных формах и это идеи защиты и сохранения «этнических культур» или «идентичностей». По поводу этих вещей могут быть разные точки зрения, и все они могут обосновываться вполне допустимыми и рациональными аргументами.

95 Ф О Р У М Я могу относиться, например, к идеям коллективных прав, ог раничительной иммиграционной политики, «позитивной дис криминации» или «защиты этнических культур» критически, как к тому, что требует как минимум идейного противодейс твия. Но какие бы риски ни были связаны с этими идеями, у меня нет оснований ставить их на одну доску с расизмом и ксе нофобией, т.е. с теми крайними формами, которые осуждаются в силу консенсуса. Мне могут быть несимпатичны те или иные взгляды и неприятна ситуация, когда их защищают от имени науки, но я не нахожу какой-либо универсальной и общей сис темы координат, которая позволила бы выдвигать общие для всех требования и запреты. В таком случае оппонирование тем или иным взглядам есть вопрос моих идейных предпочтений и моего выбора. Критика тех, кто эти взгляды не разделяет, явля ется, таким образом, моим личным делом, а не долгом научно го сообщества или любого другой группы.

Полагаю, что оценивать построения и выводы исследователя с точки зрения их соответствия любым идеологическим пос тулатам — значит встать на очень скользкую дорожку. Непри ятно, когда расизм оправдывается от лица науки, но я отри цательно отношусь к цензуре и к «политической корректнос ти» в той мере, в какой та становится научной цензурой и предлагает идеологию в качестве критерия истинности или приемлемости знания. Я не отрицаю при этом социальную ответственность исследователя. Найти сочетание конфликту ющих принципов — в данном случае это социальная ответс твенность и научная добросовестность — всегда очень сложно.

Требование свободы от цензуры и честность исследователя подразумевают, на мой взгляд, особую тщательность и осмот рительность в формулировании гипотез и выводов, а также в изучении всех возможных альтернатив.

АЛЕКСАНДР ПАНЧЕНКО Вообще говоря, сама проблема «беспри страстной позиции» наблюдателя/исследо вателя, занимающегося изучением тех или иных культурных явлений и форм, не так уж проста. Никто не свободен от пристрас тий — моральных, эстетических, полити Александр Александрович ческих, идеологических и т.п. В конечном Панченко счете, пристрастия суть средства и следс Институт русской литературы твия формирования идентичностей (персо (Пушкинский дом) РАН, Санкт-Петербург нальных и коллективных, позитивных и Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 негативных, устойчивых и диффузных), без которых трудно представить функционирование общества как такового. Конс труируя предмет своего исследования, мы заведомо опираем ся на «фоновое знание», которое не может быть абсолютно нейтральным. Декларируя самый что ни на есть плюралисти ческий и мультикультуральный подход к изучаемой проблеме, мы все же предпочтем воздержаться от тех или иных публич ных высказываний, если они могут обидеть любимых и ува жаемых нами людей. Другое дело, что постольку, поскольку исследователь способен к рефлексии и рациональному анали зу, он, разумеется, должен стараться быть беспристрастным и даже равнодушным по отношению к наблюдаемым явлениям.

Наука как таковая, как мне кажется, не имеет отношения к аксиологической телеологии, мы занимаемся тем, что сущес твовало или существует, а не тем, что может или должно быть.

Историю человечества все же стоит рассматривать скорее как историю ксенофобии и религиозной нетерпимости, а не как историю толерантности. Так что я не вижу оснований, пре пятствующих антропологу заниматься этими и подобными им «острыми проблемами». Все это, впрочем, не мешает иссле дователю иметь и высказывать — в том числе и публично — персональную гражданскую и этическую позицию. Но, как я думаю, мы по мере сил должны стараться не давать своим личным взглядам влиять на рациональный анализ той или иной проблемы. Либо, на худой конец, следует отдавать себе отчет в причинах, формах и следствиях подобного влияния.

Пожалуй, с настоящими проблемами подобного рода я не сталкивался. Приходилось мирить пьяных деревенских жите лей, хотя с исследовательской точки зрения было бы интерес ней посмотреть, чем закончится их ссора, но это, конечно, не становилось для меня научной трагедией. Умозрительно могу представить себе соответствующие коллизии, но способы их разрешения, разумеется, будут зависеть от конкретных обсто ятельств.

Здесь тоже очень многое зависит от конкретной ситуации.

Если говорить о самых общих правилах, то они соответствуют нормам полевой антропологической работы в целом: по воз можности ясно объяснять информанту свои цели и задачи;

не скрывать, но и не навязывать свою позицию по тем или иным вопросам;

не увлекаться дискуссиями, но и не избегать их;

поменьше говорить, побольше слушать.

Смотря что понимать под ангажированностью. Меня иногда обвиняли в нигилизме, цинизме, релятивизме и тому подоб ном. Но в этом случае не очень понятно, кем именно я анга жирован, если ангажирован вообще. Можно, разумеется, вос 97 Ф О Р У М пользовавшись выражением одного бывшего чекиста, сказать, что я «шакалю у иностранных посольств», тем более что я в своей жизни получил довольно много западных грантов (прав да, грант Президента РФ тоже получал). Но тут все довольно сложно, поскольку не совсем ясно, чего, собственно говоря, хотят от нас эти иностранные посольства. Если они стремят ся разрушить русскую духовность, то нужно для начала выяс нить, что эта духовность собой представляет, каким именно идеям, текстам, артефактам, историческим лицам, научным методам она атрибутируется и т.д. Вдруг окажется, что я ее не разрушаю, а созидаю? Короче говоря, здесь есть о чем заду маться.

К ученым, демонстрирующим или игнорирующим ксенофо бию, отношусь плохо. Стоит, впрочем, оговориться: в своих отношениях с коллегами я стараюсь не смешивать личную позицию с научными идеями. Если антисемит написал ква лифицированную и интересную книгу, я буду оценивать это исследование, не принимая во внимание персональные осо бенности его автора. Впрочем, такие случаи очень редки: обыч но ксенофобия и глупость идут рука об руку.

ХИЛАРИ ПИЛКИНГТОН Как я понимаю специфику социальных на ук, исследователи не выключены из отно шений, механизмов, процессов или струк тур общества, которое исследуют, но напро тив, жестко помещены внутрь этого мира.

Исследователи привносят свой собствен ный опыт и предиспозиции, возникающие благодаря их структурному позиционирова нию по отношению к контексту исследова ния, причем они должны отдавать себе от чет в этом позиционировании не только до и после проведения исследования, но и в процессе работы. Таким образом, представ ление о том, что исследователь может быть «нейтральным» или беспристрастным по отношению к предмету исследования, яв ляется нереалистичным. Более того, мысль о том, что ученый может войти в контекст Хилари Пилкингтон исследования и покинуть его, сохранив в (Hilary Pilkington) целости и сохранности все ценности, кото Университет Ворвика, Великобритания рые были у него до начала работы, пред Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ставляется не только невозможной практически, но и неже лательной теоретически. Отношения между исследуемыми (респондентами) и исследователями — живая ткань социаль ного исследования.

Мой ответ на заданный вопрос менялся со временем и в кон тексте конкретных взаимоотношений, которые выстраивались с исследуемыми (респондентами). Когда в 1993 г. я впервые столкнулась с ксенофобскими культурными практиками сре ди молодых людей, с которыми познакомилась в России, я настороженно отнеслась к любой предметной работе с этой проблематикой. Отчасти потому, что я была плохо — как эмо ционально, так и интеллектуально — подготовлена к этому;

я столкнулась с данным явлением, наблюдая за респондентами моего более раннего исследовательского проекта, некоторые из которых, как становилось понятно, двигались в направле нии «скинхедов». Основная дилемма для меня в то время — пи сать или не писать об этом явлении вообще, поскольку этно графический характер моего исследования предполагал, что исследуемым необходимо дать возможность высказаться.

Стремление не предоставлять площадку для изложения поли тических взглядов этим конкретным людям привело меня к отказу от того, чтобы иметь с ними дело в дальнейшем. Я написала только одну статью, основанную на своем опыте ра боты с этими людьми, которая фокусировалась на культуре скинхедов главным образом как на субкультурной стратегии, связанной с гендером (путь к «жесткой» маскулинности).

Сегодня проблемы иные. Придется указать те, что осложняют наше решение относительно того, чтобы занять «публичную позицию», являющуюся вызовом ксенофобским или нацио налистическим взглядам.

Первая связана с тем, что исследователь больше не играет роль того, кто озвучивает подобные взгляды. Молодые скинхеды, или, по крайней мере, некоторые из них (с которыми мы1 в настоящее время работаем), сами обладают медийным опытом.

Они рассказывают о своих взглядах в интернете, выкладывают видеоматериал на вебсайтах, посвященных политике и сти листике, пишут в журналы и другие издания. Но и мы все более и более становимся открытыми медийному простран ству. Даже наши рабочие документы нередко оказываются Полевое исследование, о котором я здесь упоминаю, является серией из трех шестинедельных отрезков этнографической полевой работы (2003, 2006, 2007), проводящейся с группой молодых людей, идентифицирующих себя как скинхедов. Исследование началось в 2002 г.;

в нем участвуют исследователи из НИЦ «Регион», из Ульяновского государственного универси тета (Елена Омельченко, Альбина Гарифзянова, Ольга Доброштан и Эльвира Шарифуллина), а также Университета Ворвика (Хилари Пилкингтон).

99 Ф О Р У М доступными публике, что делает нас более ответственными за то, что мы пишем. Все больше и больше мы коммуницируем через эти многочисленные быстрые и часто нежелательные медиаканалы не только с другими специалистами, но и с ши рокой публикой и, что важно, с нашими респондентами. Про блема, следовательно, заключается не в том, делать ли пуб личной информацию о ксенофобских практиках и взглядах, но в том, как удержать адекватный контроль над тем, что со общается о нашем исследовании, а также как представлять информацию адекватно для самых разных аудиторий.

Второе и более фундаментальное отличие заключается в том, что в нынешней атмосфере трудно определить, что означает ра ботать с «ксенофобской» молодежью. Наша недавняя полевая работа включает этнографическое исследование группы моло дых людей, называющих себя «скинхедами». Однако что это означает в контексте роста шовинистических и националисти ческих взглядов среди населения вообще — ведь именно это затрудняет определение того, где кончается «повседневный», рутинный или «банальный» национализм или расизм и начи наются взгляды «крайнего» или «радикального» националиста.

Более того, эти взгляды неизменно сочетаются с другими пред ставлениями, которые также могут быть оскорбительными, вроде гомофобии или сексизма. Решая занять определенную публичную позицию против конкретного набора взглядов, не игнорируем ли, не предаем ли мы потенциально забвению дру гие, равным образом агрессивные точки зрения?

И наконец, я — британский социолог, чьи исследования ба зируются в основном на русском материале, и именно поэто му у меня имеются дополнительные проблемы в том, чтобы публично исповедовать по видимости «универсалистские» ценности, которые могут вполне законно восприниматься гражданами России, как, напротив, соотнесенные с их (ино странным) происхождением. Весьма различные исторические истоки и современный опыт многонационального сосущест вования в России и Соединенном Королевстве означают, что культурные практики разговора и обращения с этническими, расовыми и культурными различиями также различаются чрез вычайно. В другой работе я размышляла о важности этой ве щи для понимания ограниченной пригодности понятия «муль тикультурализм» в постсоциалистическом контексте [Pilking ton, Popov 2008]. Хотелось бы отметить здесь только, что у меня уже давно нет шока при публичном упоминании этни ческих, религиозных и других культурных различий, который я поначалу чувствовала, оказавшись в России. Действительно, мне хотелось бы думать, что на сегодняшний день среди дру зей на равных началах я могу даже получать удовольствие от Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 веселого подшучивания, сопровождающего признание, при нятие и радость по поводу наших различий. Естественно, не признание и не указание на различия конституируют ксено фобскую позицию, но представления о власти и иерархии, которые могут быть с этим связаны. Это не означает, что я надеваю релятивистские одежды всякий раз, когда прохожу паспортный контроль, но я в большей степени склоняюсь к тому, чтобы использовать мой русский опыт для того, чтобы не пропагандировать мою собственную конкретную форму постимперского этнического/расового сознания, а делать ее предметом рефлексии.

В конкретной работе, в которую вовлечены я и мои коллеги (качественное социологическое исследование, включающее наблюдение и включенное наблюдение), проблема заключа ется не в вовлеченности vs. невовлеченности, поскольку у нас нет иного выбора, как быть вовлеченными. Мы можем выби рать только — как я отметила выше — исключение опреде ленных тем из нашего исследования. Проблема заключается в том, как справиться с противодавлением «принятия» рес пондентами, а также сохранить идентичность, комфортную для нас и вне полевой работы. Несмотря на весьма недавние по лезные публикации о важности «рефлексивности» и «позици ональности» в социальных науках, которые помогают нам справляться с некоторыми сложностями этнографического полевого исследования [Willis 1976;

Clifford, Marcus 1986;

Okely, Callaway 1992;

Back 1993;

Rose 1997], этнографическая практика все еще строится на предпосылке о необходимости добиваться «принятия» респондентами. В этом состоит про блема работы с респондентами с расистскими и ксенофоб скими взглядами — как можем мы заставить себя желать быть принятыми в неприемлемое сообщество?

Честный ответ на этот вопрос заключается в том, что данные проблемы являются неразрешимыми. Лично я чувствую глу бокий дискомфорт, а временами и фрустрацию из-за моей неспособности бросить вызов взглядам и практикам, которые считаю бесчеловечными. Эти моменты дискомфорта являют ся особенно острыми, когда мир «вне поля» и мир «внутри» сталкиваются;

моменты, когда ты встречаешь респондентов в местах, где ты известен как кто-то другой, или когда обмени ваешься домашними адресами и приглашениями. Более того, дискомфорт этот двойной. Нас волнует, что в нашем мире вне поля на нас будут смотреть как на «изменившихся», подпавших под «влияние» неприемлемых взглядов наших респондентов.

В то же время мы чувствуем вину за то, что испытывали «стыд» по поводу того, что нас видели вместе с респондентами, что нас ассоциируют с их взглядами. Почему вину? Потому что 101 Ф О Р У М на практике неважно, насколько рефлексивными мы являем ся или насколько диалогичной оказывается наша исследова тельская практика, как неважно и то, насколько наши рес понденты могут издевательски показывать нам, что именно они, а не мы проводим исследование. Властные измерения исследовательского процесса остаются жестко сосредоточен ными в руках исследователя.

Вне зависимости о возможности разрешения этих проблем мы, конечно, продолжаем практиковать ряд стратегий для того, чтобы справляться с ними. Ключевой проблемой, на мой взгляд, является признание того, что, будучи этнографом, вы должны быть «приняты» вашими респондентами, это не оз начает, что вам нужно быть принятым в качестве расиста или ксенофоба. Вам нужно быть принятым в качестве человека.

Эта исследовательская позиция основана на представлении о респондентах как людях, исповедующих конкретные полити ческие взгляды, а не находящихся в их власти, и о том, что таким образом они могут принять вас даже при том, что вы не разделяете их политические убеждения. Начните с подоб ного понимания ваших отношений с респондентами;

это по может в значительной степени почувствовать, что вы можете сохранить баланс между идентичностями полевой и внеполе вой. Однако у этого есть свои следствия. Подобное позицио нирование предполагает, что вы подходите к вашим респон дентам не одномерно, не как к пустым носителям ксенофоб ской идеологии, но как к многомерным индивидуумам, чья включенность в ксенофобские молодежные группы играет оп ределенную роль в их жизни. Этот подход, сужу по своему опыту, делает вас объектами критики — за то, что вы оказы ваете, по крайней мере, молчаливую поддержку ксенофобским взглядам своих респондентов.

В то время как подобные обвинения остаются болезненными для меня лично, понимание и объяснение опыта и взглядов молодежи, проявляющихся подчас в сложной и противоречи вой форме, не ставят под сомнение, но укрепляют мою «граж данскую позицию». Моя работа концентрировалась на пони мании этого опыта и объяснении его другим, и для меня это включало фундаментальный принцип, заключающийся в том, что ни один молодой человек не должен рассматриваться, бук вально или метафорически, в черно-белом цвете, как инте грированный в общество или маргинал, «социализированный» или антисоциальный. Молодых людей, с которыми мы встре чались, проводя исследование, мы всегда рассматривали как многомерных личностей во всей их сложности. Для этого мы должны были прислушиваться к ним без осуждения и посвя тить себя всецело этому процессу слушания на протяжении Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 длительного времени. Я не чувствовала, что это оправдывает или легитимирует их взгляды. В худшем случае это предостав ляло дополнительную аудиторию для этих взглядов. В луч шем — делало как исследователя, так и исследуемого откры тыми важному искусству слушания.

Еще одно следствие того, что ты рассматриваешь своих рес пондентов как подлинных индивидуумов, заключается в том, что ты, по всей вероятности, столкнешься с ними в ситуаци ях, когда они сами окажутся уязвимыми. В этом заключалась неизменная составляющая нашего нынешнего исследования, посвященного молодым ксенофобам, и это оказывает огром ное воздействие на то, как ты смотришь на них и одновре менно как представляешь себе роль ксенофобских взглядов в их жизни. Особенно значимым является рефрен, который воз никал у целого ряда наших респондентов во время второй фазы нашего полевого исследования. Зная, что после этого этапа работы у нас не было определенных планов возвращать ся и работать с ними, по крайней мере, в течение следующе го года, наши респонденты начинали обвинять нас в том, что мы смотрим на них как на «презервативы» (которые исполь зуют однократно, а затем выкидывают). Отчасти это была ко медийная линия наших общих нарративов. Между тем грубая зримость того, насколько наглядно это представляло властные отношения в исследовательском процессе, оказывалась болез ненной и для нас, и для них.

На более практическом уровне исследование такого рода час то заставляет обращаться к вопросу о «гражданской обязан ности» исследователя в том, что касается соблюдения закона или действий в интересах общества. Для некоторых не сооб щать правоохранительным органам о людях, рассказывающих о своем участии в преступлениях на расовой почве, является пренебрежением этой обязанностью. Для других этическим преступлением окажется таким образом обмануть доверие рес пондентов. Я уже четко высказалась, что, если я приняла ре шение о проведении подобного исследования, значит, дей ствует этическое правило «не навреди» своим респондентам;

и я никогда не попадала с ситуации, в которых чувствовала, что этому принципу что-то серьезно угрожало. На повседнев ном исследовательском уровне, однако, было важно миними зировать возможности возникновения подобных ситуаций, подходя к полевой работе не как к упражнению по собиранию фактов, но как средству зафиксировать опыт, который помо жет понять важные социальные проблемы. Редко возникает необходимость выискивать подобный опыт или информацию, представляющую интерес для правоохранительных органов или угрозу для респондентов, а то, с чем сталкиваешься не 103 Ф О Р У М намеренно, должно быть зафиксировано, принимая во вни мание уязвимость респондентов. Действительно, знание (со стороны респондентов, а также исследователей) о риске, ко торый включает процесс исследования, нередко само по себе становится важной аналитической категорией, позволяющей сделать явным целый ряд индивидуальных и групповых точек зрения не только на закон, но и на нормы групповой соли дарности, маскулинности, доверия, эмоциональности и т.д.

Как я отмечала выше, наилучшая этнографическая стратегия решения проблемы принятия заключается в том, чтобы занять позицию иную, чем позиция участника, идеологически свя занного с группой. Существует, конечно, предположение, что именно в таком типе исследования этически приемлемым яв ляется «скрытое» исследование, что это единственный способ, которым можно добиться полного принятия и таким образом получить «подлинное знание» о группе. Здесь я остаюсь скеп тиком, за исключением ситуаций, когда проблематика иссле дования напрямую связана с организационной структурой и деятельностью политической или военизированной организа ции. В исследовании, которое мы проводили и которое на более общем уровне было посвящено тому, как и почему ра систские и ксенофобские взгляды и практики все более и бо лее инкорпорируются в молодежные идентичности, относя щиеся к мейнстриму, скрытое исследование было ненужным.

Мы всегда заявляли о своей позиции исследователей и внутри группы занимали позицию «друга друзей» и наивных наблю дателей.

Такая идентичность, а также проблемы доступа могут проду мываться заранее, но всегда существуют мириады невообра зимых ситуаций, которые требуют мгновенных реакций, но обладают серьезными следствиями для хода исследования.

Стратегии разрешения подобных ситуаций являются глубоко персональными — они укоренены не только в личности ис следователя, но и в сложностях взаимоотношений исследова теля с группой в конкретный момент времени. В моем иссле довании, проводившемся в 1990-е гг., я оказалась в ситуации, когда я пила пиво вместе с небольшой группой скинхедов.

Они начали оскорблять расово смешанную пару на улице.

Трудно передать ужас или, может быть, страх того, что встре ча перерастет в нападение и я должна буду сделать выбор и попытаться физически защитить тех, на кого напали. В по добных кризисных ситуациях мы возвращаемся к стратегиям, которые нам лучше всего известны, и поскольку я ученый, чье словесное вооружение сильнее физического, моей реакцией было отвлечь внимание от потенциального объекта нападения, указав на вещи, сделать которые было более «заслуживающим Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 усилий» или «забавным». У меня нет возможности узнать, ока зали ли мои слова какое-либо влияние на решение группы «не беспокоиться», и я упоминаю этот эпизод только для того, чтобы проиллюстрировать, что всестороннее знание ваших респондентов является существенным для разрешения поле вых проблем, а также сохранения принципиальной академи ческой позиции. В нашем нынешнем проекте присутствие более чем одного исследователя дает редкую возможность срав нить и поразмышлять о том, какими доступными стратегиями фундируются наши различные способы позиционирования.

То, что я старше и непосредственно связана с внешним миром, к которому респонденты имеют весьма ограниченный доступ, позволяет мне бросать маленькие словесные вызовы их аргу ментам;

их интерес к альтернативным источникам информа ции и мировидениям позволял мне как исследователю слушать их, но одновременно ставить под сомнение те или иные вы двигаемые ими доводы, а также предлагать альтернативные интерпретации. Эта стратегия была доступна более старшему из моих русских коллег, а также, в меньшей степени, молодой коллеге, которая проводила основную полевую работу. Ее ино родческое происхождение и высокий образовательный уровень давали ей в руки сходную власть. Однако ее тесные, повсед невные отношения с респондентами, ее положение молодой татарки бросали вызов их предрассудкам гораздо более непос редственным и ощутимым образом;

в какой-то момент напря жения внутри группы другим членам команды показалось, что ее отказ подчиниться доминирующим членам группы даже был принят другими членами в качестве стратегии сопротивления.

Но эту историю она расскажет сама.

Коллеги, с которыми я непосредственно работала в России и Соединенном Королевстве, никогда не выказывали признаков ксенофобии;

напротив, они всегда были в первых рядах оп ровергающих стереотипы, не только этнические (и расовые), гендерные, сексуальные, классовые (столица/провинция), но и построенные на различиях между «западными» людьми и русскими. Они делали это необязательно открыто, публично заявляя о своей позиции, они говорили об этом всей своей работой. Даже в ситуации непосредственного общения с людь ми, активно выступающими против расизма, и в особенности работы в международном исследовательском коллективе, мо гут вырабатываться несовершенные способы коммуникации, которые заставят вас серьезно задуматься о том, как мы, бу дучи учеными, можем бросить вызов ксенофобии.

Я стала остро сознавать это, работая в научном проекте, ко торый свел вместе ученых, а также неправительственные ор ганизации и людей, приверженных борьбе с ксенофобией, в 105 Ф О Р У М Восточной Европе и бывшем Советском Союзе. Проблема, к которой участники проекта возвращались множество раз, за ключалась в следующем. Не нужно ли избегать исследований, целью которых является понимание того, как и почему люди формируют стереотипы или взгляды, враждебные по отноше нию к «другим» этническим группам, поскольку такие иссле дования могут использоваться политическими силами, стре мящимися представить в качестве очевидного, что присутствие «других» этнических групп является причиной политического напряжения, а следовательно, что «иммиграцию» необходимо остановить или «удалить» этнические меньшинства? Ученые, участвовавшие в проекте, в немалой степени ощущали, что подобное исследование — которое часто отдает приоритет го лосам тех, кто находится в подчиненной позиции — сущест венно для любой подлинной попытки понять истоки, а также уровень эскалации этнической нетерпимости, вражды и на пряженности.

В основе всех этих дебатов лежит по-настоящему важный дис курсивный разрыв. Среди специалистов по социальным на укам (неважно, именуют они себя «конструктивистами» или «постмодернистами») принято в качестве само собой разуме ющегося, что нарративы или высказывания исследуемых яв ляются социально сконструированными, что отнюдь не явля ется общепринятым вне академического мира. Это было от четливо проговорено некоторыми участниками проекта, для которых воспроизводство нарративов молодых людей, выра жавших негативные образы представителей других этнических групп или воспроизводивших этнические стереотипы, озна чало, что в этих высказываниях должна быть «какая-то исти на». Таким образом, проект придал конкретное измерение подчас весьма абстрактным эпистемологическим и методоло гическим дебатам о взаимоотношениях между наукой, поли тикой и этикой. Эти дискуссии оказались в высшей степени продуктивными, поскольку обязали как ученых, так и прак тиков, работавших в проекте, ставить под сомнение их собс твенные позиции по данной проблеме — позиции, которые вообще не подвергаются сомнению в их собственных профес сиональных сообществах. Однако они раскололи группу. С одной стороны, были те, кто чувствовал важность понимания общества так, как оно представлено для нас в самых разных нарративах индивидуумов (и групп), с которыми мы сталки ваемся, и что только после этого в качестве следующего, но особого шага можно представлять это исследование в той фор ме, которая делает явным его политические импликации. С другой — были те, кто говорил, что опасность снабдить госу дарственных игроков амуницией, которая может быть исполь Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 зована неблагоприятным для интересов этнических мень шинств образом, перевешивает необходимость фундаменталь ного научного исследования, даже если подобное исследова ние в конце концов поможет нам лучше понять этническую (не)терпимость.

Библиография Back L. Gendered Participation: Masculinity and Fieldwork in a South London Adolescent Community // D. Bell, P. Caplan and W.J. Karim (eds.) Gendered Fields. Women, Men and Ethnography. L., 1993.

P. 215–234.

Clifford J. and Marcus G. (eds.) Writing Culture: Poetics and Politics of Ethnography. Los Angeles, 1986.

Okely J. and Callaway H. (eds.) Anthropology and Autobiography. L., 1992.

Pilkington H., Popov A. Cultural Production and Transmission of Ethnic Tolerance and Prejudice: Introduction // Ethnopolitics. (forthcoming).

Rose G. Situating Knowledges: Positionality, Reflexivities and Other Tactics // Progress in Human Geography. 1997. 21(3). P. 305–320.

Willis P. Theoretical Confessions and Reflexive Method (1976) // K. Gelder and S. Thornton (eds.). The Subcultures Reader. L., 1997. P. 246– 253.

Пер. с англ. Аркадия Блюмбаума ДАВИД РАСКИН 1.1. Проблема заключается не в том, сов местима ли беспристрастная позиция на блюдателя с изучением острых проблем истории или антропологии, а в том, стоит ли исследователю любой ценой стремиться к абсолютной беспристрастности. Мне представляется, что абсолютная беспри страстность в том смысле, как это понимал Пушкин, устами Гришки Отрепьева говоря о Пимене («Добру и злу внимая равнодуш но»), едва ли достижима. Да и исторический Пимен (как обобщенный образ летописца) не соответствовал, как известно, этому иде Давид Иосифович Раскин алу. Думаю, что гораздо более продуктивен Российский государственный принцип не беспристрастности, а честной исторический архив, игры. Не «Pimen-prinzip», а «Fair Play Санкт-Петербург / Санкт-Петербургский союз ученых prinzip» может быть с успехом положен в 107 Ф О Р У М основу поведения исследователя — историка, филолога, ант рополога.

Так, я не обязан и, скорее всего, не смогу полностью исклю чить из своего сознания отрицательное отношение к славяно филам или черносотенцам. Но, соблюдая принцип честной игры (иными словами, оставаясь на позиции объективного исследователя и в силу этого оставаясь в рамках собственно научного метода исследования), я не могу не учитывать ни, скажем, роли некоторых славянофилов в развитии культуры отдельных народов России (в частности, во введении в школь ное преподавание родного языка), ни отнюдь не только «по лицейского», но в значительной степени спонтанного харак тера движения черносотенцев. Примеров можно привести множество.

Мне даже кажется, что любой отход от принципа «честной игры» губителен для качества научного исследования и поэ тому не выгоден для исследователя (если, конечно, он ставит своей целью постижение научной истины).

1.2. Вообще говоря, публичная дискуссия по наиболее острым социальным проблемам (в том числе таким, как ксенофобия и религиозная нетерпимость) приобретает смысл и содержание лишь в том случае, если в ней участвуют специалисты, голос которых и должен в таких дискуссиях быть решающим. Нет никаких оснований для исследователя заведомо исключать себя из такой дискуссии. Но есть некоторые обстоятельства, которые определяют целесообразность воздержания от пуб личных выступлений или, по крайней мере, диктуют опреде ленную сдержанность в этих выступлениях. Для меня таким обстоятельством служит то, что я регулярно выступаю в ка честве эксперта по ст. 282 УК РФ. Для полевика ограничива ющим фактором может быть необходимость контактов с пред ставителями ксенофобских или религиозно-фундаменталист ских движений.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.