WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

В форуме «Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии» приняли участие:

Ольга Ансберг (Благотворительный фонд спасения Петербурга– Ленинграда, Санкт-Петербург) Мария Ахметова (Журнал «Живая старина», Москва) Йован Байфорд (Jovan Byford) (Открытый университет, Великобрита ния) Елена Березович (Уральский государственный университет им. А.М. Горького, Екатеринбург) Валентин Выдрин (Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого /Кунсткамера/ РАН, Санкт-Петербург) Альбина Гарифзянова (Елабужский государственный педагогический университет / НИЦ «Регион», Ульяновск) Рождер Гриффин (Roger Griffin) (Университет Оксфорд Брукс, Вели кобритания) Себастьян Джоб (Sebastian Job) (Университет Сиднея, Австралия) Пол Маннинг (Paul Manning) (Трентский Университет, Питерборо, Канада) Елена Обрадович (Jelena Obradovic’) (Университет Бирмингема, Великобритания) Елена Омельченко (НИЦ «Регион», Ульяновск) Александр Осипов (Центр независимых социологических исследований, Санкт-Петербург / Правозащитный центр «Мемориал», Москва) Александр Панченко (Институт русской литературы /Пушкинский дом/ РАН, Санкт-Петербург) Хилари Пилкингтон (Hilary Pilkington) (Университет Ворвика, Велико британия) Давид Раскин (Российский государственный исторический архив, Санкт Петербург / Санкт-Петербургский союз ученых) Сергей Соколовский (Институт этнологии и антропологии РАН, Москва) Детелина Тошева (Detelina Tocheva) (Институт Макса Планка по социальной антропологии, Галле, Германия) Валентина Узунова (Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого /Кунсткамера/ РАН, Санкт-Петербург) Андреас Умланд (Andreas Umland) (Киевский национальный универси тет им. Тараса Шевченко) Дуглас Р. Холмс (Douglas R. Holmes) (Университет Бингэмтона, США) Юрий Шабаев (Институт языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН, Сыктывкар) Элеонора Шафранская (Московский гуманитарный педагогический институт) Нона Шахназарян (Кубанский социально-экономический институт / Центр кавказско-понтийских исследований, Краснодар) Стивен Шенфилд (Stephen Shenfield) (Институт международных исследований Уотсона, Провиденс, США) Виктор Шнирельман (Институт этнологии и антропологии РАН, Москва) 7 Ф О Р У М Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии ВОПРОСЫ РЕДКОЛЛЕГИИ В исследовательском поле социальных наук существуют «горячие зоны», изучение ко торых имеет свою специфику. К их числу относятся проблемы ксенофобии, национа лизма, современных религиозных движе ний и др. Изучение таких тем, находящих ся в фокусе внимания различных слоев общества, заставляет исследователя вести подчас весьма напряженный диалог не толь ко с научными оппонентами, но и с теми, чьи взгляды и действия являются предметом его изучения. Более того, можно сказать, что сама проблематика «выталкивает» ан трополога (социолога, психолога и др.) из научной ниши в публичное поле, в котором кипят страсти вокруг этих проблем. В этой связи редколлегия журнала обратилась к участникам дискуссии с просьбой ответить на несколько вопросов.

Совместима ли беспристрастная позиция на блюдателя с изучением таких острых про блем, как ксенофобия или религиозная нетер пимость? Стоит ли исследователю вклю чаться в публичную дискуссию (например, излагать и отстаивать свои взгляды в СМИ)?

АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Были ли в вашей практике ситуации, когда научная позиция (на пример, соблюдение полевой этики) входила в противоречие с вашей гражданской или просто человеческой позицией? Если да, то каким образом вы разрешали создавшиеся коллизии?

Какие стратегии поведения вы считаете оптимальными в вы страивании своих отношений с представителями изучаемых со обществ, если их деятельность связана, например, с пропагандой насилия, национальной розни, религиозной нетерпимости?

Приходилось ли вам сталкиваться с обвинениями в ангажиро ванности со стороны своих коллег по научному цеху? Как вы относитесь к тем случаям, когда представители научного сооб щества сами демонстрируют ксенофобию, либо (что чаще) пред почитают не замечать ее проявлений?

9 Ф О Р У М ОЛЬГА АНСБЕРГ, ВАЛЕНТИНА УЗУНОВА Поведение собирателя первичной инфор мации (наблюдателя) основано на умении «держать лицо», которое «подгоняется» под ситуацию, требующую то абсолютной от страненности, то провокационности. На пример, в ситуации уличных митингов «на ционал-патриотов» старшего поколения достаточно было закурить, чтобы получить исчерпывающие знания о роли женщины в обществе. Поэтому теперь (через 20 лет) достаточно просто пройти мимо их пикетов («стояний с иконами у храмов») за запре щение абортов, чтобы только зафиксиро вать численность и контингент собравших ся. Ценность наблюдения в том, что иссле дователь находится в «точке контроля над контекстом», фиксируя влияние ситуации Ольга Николаевна на реакции людей. Сам наблюдатель явля Ансберг ется «инструментом исследования», при Благотворительный фонд спасения внося большие или меньшие отклонения в Петербурга–Ленинграда, Санкт-Петербург) описание объекта за счет своего опыта, раз Валентина Георгиевна витости, темперамента и увлеченности. Но Узунова и при этих учитываемых допусках гумани Музей антропологии и этнографии тарии стремятся найти прочную основу им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, Санкт-Петербург описательного понимания людей. И они Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 правы в своей настойчивости, так как самому «простому че ловеку» свойственно глубокое и основательное понимание самого себя и окружающих, которое, хотя и является не сфор мулированным или осознается весьма смутно, обеспечивает ему более или менее удовлетворительный уровень адаптивно сти и взаимодействия с другими. Наша наука потому и раз вивается, что за первым этапом пристрастного описания сле дует этап беспристрастной аналитики. Осведомленность про фессионала переносится на многократно описанного челове ка: его мир расчленяется на когниции, мотивации, позиции, ценности, эмоции, несмотря на понимание того, что в реаль ности все эти элементы являются лишь отдельными состав ляющими опыта, а не опытом в целом, который только и объясняет сознание, намерения и ситуативное поведение че ловека. Теоретические знания должны обеспечивать возмож ность проникнуть в сущность мира человека для того, чтобы реализоваться в практическом применении в процессах вос питания, обучения, управления, улучшения качества жизни общества. Именно потому, что претензии науки всеохватны, конкретное исследование — это опыт смирения, так как за ранее составленное мнение на основе продуктивной идеи, модели, теории или метода может помочь исследователю, а может и поставить пределы адекватному видению проблемы.

И лучшего контроля над изменением ситуации, чем пролон гированное наблюдение, не существует, поэтому оно не толь ко не исключается из арсенала технических приемов познания действительности, но напротив — расширяет обзор с помощью новых компьютерных технологий, ускоряющих наши общие возможности обмена увиденным и услышанным, требующим коллективного обсуждения.

Первооткрывателями острых социальных проблем зачастую являются не ученые, а профессионалы СМИ. И не потому, что журналисты держат руку на «пульсе времени», исполняют роль «чистых» наблюдателей — «вперед смотрящих» матросов или пожарных на каланчах, не перегруженных теоретизиро ванием и прогнозированием. Доказательством важности их роли являются, например, ежегодные мониторинги прессы в области криминальной ксенофобии, на основании которых создаются статистические таблицы «расистских и неонацист ских нападений» (с разбивкой по городам), «обобщенная ста тистика за 2004–2007 гг.» (с разбивкой по категориям), «ста тистика обвинительных приговоров за пропаганду ненависти», создаваемые информационными центрами [Кожевникова 2007: 107–111]. Важным эффектом результатов статистической обработки информации является беспристрастность регистра ции фактов событийности. После того как за цифрами скры 11 Ф О Р У М вается острота любых эмоций, наступает очередь аналитиков.

Если тема не рассыпалась под нажимом обозревателей из жур нальных отделов «расследования», «политика», «интернет», «деньги», «культура», «наука», то это свидетельствует об уров не ее повышенной социальной сложности. В этой ситуации обращение журналистов к ученым является естественным следствием их уверенности в том, что наука не функциониру ет без обоснованных предположений. Собственно за эксперт ным знанием они и обращаются к специалистам. А результа ты контактов между журналистами и учеными — это уже проблемы нашей собственной компетентности и умения транспонировать из тональности научного объяснения в то нальность общедоступного понимания.

«И Корабль плывет…», — сказал Феллини в XX веке. «Куда ж нам плыть?» — звучит отзыв из XIX столетия.

Императивы полевой практики гласят, что информация долж на быть добыта любым способом, а «священник, желающий стать ангелом, становится глупцом».

Этот сюжет анекдотичен. Мы обе не были членами КПСС, но однажды выступили ответственными работниками идеоло гического отдела Ленинградского обкома. Этот относится к зиме 1990 г., к событиям фестиваля «Дни России» с их атмо сферой скандальности и полной закрытости. После того как стало известно, что журналистов выгоняли из залов, отнима ли кассеты с записями, били фото- и телеаппаратуру [Ансберг и др. 1992: 146], мы сами решили пойти на встречу с нацио нал-патриотической творческой интеллигенцией обеих сто лиц. В тот день площадку для встречи с редакциями одиозных журналов предоставлял ДК Железнодорожников. Но в громад ные помещения «Народного дома» и мышь бы не прошмыг нула — конфронтация различных общественных сил и напря женность в городе достигла апогея в преддверии выборов.

Может быть, истерическая обстановка, а может быть, школь ный опыт проникновения в любые театры подвиг меня на блеф.

Одна из нас подошла к директору и очень убедительно заяви ла о необходимости наблюдать из первого ряда, помахав крас ным удостоверением родной Кунсткамеры. Но, сделав свои записи, мы не смогли уйти. Нас ждал директор. Еще три часа мы смотрели кинофестиваль еврейского кино. И опять нас ждал директор. Теперь мы уже пошли в кабинет, где красо вался портрет княгини М.К. Тенишевой и где для «ответ ственных гостей» был накрыт стол! В тот вечер мы рассыпались в высших похвалах директору, сообразившему в одночасье совместить русскую и еврейскую культуры, а заодно и засто лье.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Но способность к принятию роли другого (эмпатия) кратко срочна, она блокируется принципиальными соображениями, которые суть основные устройства твоей личности. Помогает опыт, владение множественными техниками установления дистанции и упреждающее, всегда своевременное в поле, их включение. Любая техника ограничена в возможностях ис пользования. Например, эффективны деньги, но оплата идет за время и едва ли можно вернуться к упущенному. Эффек тивны «посулы славы», когда ты имеешь возможность работать одновременно с иностранным журналистом. Имеется техника работы «с открытым забралом», когда за получением инфор мации идешь с документами, настаивая, что ты как академи ческий исследователь собираешь информацию «обо всех», и только в числе прочих — «о них», но в «историю войдут» и те, и другие. В профессиональном кругу понятно, что это и очень информативный способ сбора информации, и психи чески очень затратный. На этом пути было потеряно несколь ко исследователей, один из которых стал убежденным не оязычником, другой заговорил языком «наци» и уже не от крестился от него на этапе интерпретации, третий воспринял задание как связанное с риском для его жизни, четвертый так и не сумел преодолеть ненависти к респондентам. И все-таки информации всегда мало, когда работаешь с одушевленной агрессией, человеконенавистничеством, фанатизмом. Мало, потому что отказываешься верить и ушам, и глазам своим. И работать приходится, прежде всего, над собой, ломая привыч ные алгоритмы восприятия и понимания своего собственного благодушного мира. Не находишь простых ответов — когда, как и почему понятия из пассивного словарного запаса пере местились в пространство актуального владения. Выход из ситуации вполне традиционный. За значениями «агрессии» можно пойти на все четыре стороны гуманитарного простора, понятие «фанатизм» любопытно рассматривал Маркиз де Сад, а «ненависть» — в словарях «см. жестокость», или смотри вни мательнее по сторонам. Как учил Сократ, нужно общаться не с «деревьями» и «урочищами», но с «гражданами города» — чи тай «Федр».

Тема насилия прорастает в направлении «люциферовского» стремления порабощать мир и человека. Инициативной про пагандой насилия занимаются члены групп «криминальной ксенофобской направленности», а практикой насилия — участ ники террористических групп. Иногда пропаганда (в форме агитации, призывов, подстрекательства) и осуществление на сильственных действий совпадают. Это характерно для моло дежных группировок «акционистов». Они одержимы насили ем — состоянием, которое имеет смысл аналитически разло 13 Ф О Р У М жить на мысли о насилии, переживание насилия, чувство насилия. «Ценность» мыслей определяется соображениями о максимальной оперативной эффективности насилия. Поэтому их можно обозначить как психологический милитаризм, с его всеобъемлющим стремлением к вооруженности, враждебной настроенностью, злобой — инструментами антагонизма и бес компромиссности. Переживание насилия вызывает к жизни множественные героические содержания, это искушение са мопожертвованием. Чувство насилия — это агрессия как за ученный ответ, как отработанная стратегия разрешения кон фликта, построенная на убеждении о необходимости жестко го контроля над окружающими. Последствия таких установок может додумать каждый специалист самостоятельно. Именно этим и занимаются устойчивые группы пропагандистов враж ды, ненависти и насилия. Эти оформленные объединения называются редколлегиями газет, журналов, книг и интернет сайтов, фанатично одержимых образами упадка («плача») и возрождения («торжества»), выкладывающих мозаичные сю жеты о «похищенных знаниях» и «коварных заговорах». Ре зультатом скрещивания разнородных по источникам проис хождения содержаний становится чудовищный гибрид маниа кального возвеличивания истории и территории страны как «Земли обетованной», который порождает некритически раз дутую самозначимость, неутолимую жажду преклонения за счет умаления других и пренебрежения ими. Мегаломания как результат комбинаторики разных смысловых плотностей — это не социально-психологическая характеристика, это организа ционная матрица, которая обеспечивает почти спонтанную возможность группироваться на ее основе самовыдвиженцам различных типов из разных зон социальности. При анализе современности следует отчетливее выговаривать привычную формулу группового противостояния: «мы — они» или «свои — чужие». Ее следует разворачивать на основе захвата человека в идеологическое рабство как разновидности формы собствен ности, которая и составляет существо социальных конфликтов.

Наполненная властным содержанием, формула раскрывается как «я собственность мы» — «другой собственность они». Мы поступили как социологи, которые постоянно работают с по нятиями «группа» и «сообщество», но употребляют их каждый раз под частные задачи. Следование этой стратегии можно продолжить, так как определения «группы насилия» (по на мерениям или действиям) не существует, ее наличие каждый раз предстоит доказывать. От убедительности ее определения экспертами в процессе следствия зависит квалификация пре ступления в суде. Прояснить ситуацию, когда общество узна ет через СМИ о регулярных нападениях на иностранцев и правозащитников с применением оружия, жестоких драках Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 между молодежными группировками после концертов и фут больных матчей, о взрывах на рынках, в кафе, на дискотеках и в киосках, которые заканчиваются оправданиями в судах присяжных, по-своему попыталось «Бюро по демократиче ским институтам и правам человека» [Программа 2006: 1].

Эксперты «Бюро» исходят из того, что «преступления на поч ве ненависти — любые уголовные преступления (в том числе преступление против частных лиц или имущества), в которых жертвы (объект или цель преступления) выбраны по причине их реальной (или кажущейся) связи с группой, принадлеж ности к этой группе, аффилированности с ней, поддержке ее или членстве в ней по признаку действительного или кажу щегося качества, свойственного данной группе». В экспозиции использовано понятие «жертва» на основании «приписанности к группе» либо по реальным, либо по кажущимся признакам «качественной» принадлежности. Уточним, человек может быть назначен на роль жертвы, так как он «имеет тот или иной вид, производит то или иное впечатление» или «действует по чьему-нибудь поручению, является чьим-нибудь представите лем» [Ожегов 2003: 259, 582]. Далее следует любопытное оп ределение группы. «Группа может быть основана на качестве, свойственном ее членам. Например, действительная (или ка жущаяся) принадлежность к расе, национальная или этниче ская принадлежность, язык, цвет кожи, религия, пол, возраст, физическая или умственная неполноценность, сексуальная ориентация или другие похожие признаки». Здесь неизбежен вопрос о том, кому это кажется. Коль скоро речь идет о «жер тве», то кажется «палачу». Но казаться может обеим сторонам, и объекту, и субъекту действия. «Палачу» кажется, например, что он русский хозяин, молодой герой, защитник славян. На этом воображаемом основании он «кровь от крови и плоть от плоти» русских, умаленных даже среди славян, а потому взы вающих к его защите от… Встает пока еще для него неотчет ливый вопрос о полномочиях на избранном им основании (моральном, интеллектуальном, языковом, конфессиональ ном, силовом, территориальном — любом). Именно в этот момент появляется актуальная нужда в принадлежности к группе поддержки, которая правомочна поверить претензиям либо проверить права на позицию его превосходства. Сочув ствующие появятся и поверят, но только тому, кто сам испол нял роль «жертвы», с обязательно присущими ей атрибутами негативной идентичности. Негативная идентичность гармо нично оформляет переживание слитности, зависимости, под чиненности составной части целому — группе «мы». Эта убе дительность негативности основана на непроверяемости бес сознательного. Оно проявляет себя через потребность иметь антипода, в отсутствие которого трудно дается выстраивание 15 Ф О Р У М своих границ, крайне необходимых в условиях «базового не доверия к миру», рожденного опытом неудач в запросах [Гуд ков 2004: 262–299]. Итак, имеются главные фигуры зловеще го карнавала, остановить безумное вращение в котором, на пример, групп «Fa» и «antiFa», поочередно то жертв, то плачей, зрители не могут. Но есть ли у «карнавала» распорядители?

Есть, но они экспертов не интересуют. Мы берем в руки сце нарий и вчитываемся в каждое слово в надежде определить ту специфическую особенность, которая через посредство испол нителей адресована публике. Мы занимаем единственно адек ватную позицию аналитического видения (не зрения), которая достижима лишь тогда, когда слово предшествует взгляду. При соблюдении этой очередности можно выйти за рамки альтер нативы: является ли другой объектом (пусть даже каким-то особым объектом в поле восприятия) или же это субъект (пусть даже другой субъект для другого поля восприятия). Ни субъект, ни объект действия не доступны зрению, взгляд лишь напол няет их тем, что до него уже существует как сотворенное сло вом.

Вызывает досаду мнение, что тот круг проблем, который вы зван ксенофобскими настроениями в обществе, не находит фундаментального научного обоснования, но как будто бы отдан на откуп политикам разного толка. Причастность к те ме еще и правозащитников тем более усиливает публичность ее звучания и, как следствие, порождает упреки в ангажиро ванности научных работников, впрочем, как любое социоло гическое исследование современного состояния общества. С равным основанием заслужить подобный упрек могут архео логические раскопки в современном городе. Но если архео логи из Эрмитажа мешают произволу строителей в историчес кой части города, то эксперты МАЭ РАН как «профильного научного учреждения» по делам, связанным с возбуждением в обществе вражды и ненависти [Уголовный кодекс 2001], ме шают произволу тех же политиков, по крайней мере до того времени, когда политология станет столь же строгой наукой, как и этнография. А пока каждое компетентное суждение из любой области гуманитарного знания, которое ставит предел дискриминационным и расистским отношениям в обществе, будет воспринято тем же обществом, даже если и не сразу, то с меньшим трудом, чем затрачивают профессионалы. Непри емлемость чужого ситуативного опыта и накопление собствен ного опыта заставляют искать решений в любой области гу манитарного знания, далеко выходя за пределы конкретных дисциплин. Например, феноменология права прицельно ин тересовалась соотношением между понятиями «равенство» и «равноправие» [Кожев 2006: 259]. На этом направлении было Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 обозначено то теоретическое пространство, в котором нашли признание взаимоотношения между людьми как культивиру емая социальная область, требующая патроната государства.

Признание самостоятельной, невынужденной ценности соци альных связей обязывает исключить произвол как условие и следствие экономических отношений в обществе. Почти за бавно, что равенству продуктивно учат отношения «родите ли — дети», на протяжении всего периода взросления которых в семьях длится шутовской карнавал смены ролей «господс тва — подчинения». Осуществление равенства человеческого удела наступает только вместе с завершением жизни. Казалось бы, другой вопрос — требования равноправия трудящихся лю дей, которые логично полагают компенсации за выгоду гос подства и невыгоду подчинения, трансформируя первое в невыгоду риска, а второе — в выгоду безопасности. Но и на базе эквивалентного обмена идеалистически взыскуемая «со циальная справедливость» остается отношениями собственни ка с его собственностью. По причине неудовлетворительнос ти такого положения дел возникают и медленно оформляют ся в умах и требованиях людей и, еще более долго, в законо дательных намерениях государств гуманитарные права чело века — преимущество волеизъявления каждой отдельной личности перед любой посягающей на владение ею общно стью.

Для того чтобы засадить в одну клетку под черепной коробкой каждого человека его самого и как «господина», и как «раба», историческому времени надо было создать из него граждани на. Для того чтобы человек мог быть (или не быть) невоенным, внецерковным, незарегистрированным официально, надо за садить под его черепной коробкой его самого и как гражда нина, и как ипостась государства. Зависимость социального типа человека от той модели государства, в котором он живет или которая только у него в его представлении, доказали «Ис следования авторитарной личности» [Адорно 2001], предъявив убедительные замеры зашкаливающей степени «фашизоид ности» каждой отдельной домохозяйки и в Америке, и в пос левоенной Германии. Одновременно и Жан-Поль Сартр пред принял настоящее «патофизиологическое» исследование ан тисемитизма как болезни, грозящей осложнениями фашизма [Сартр 2000: 111–229]. После этих начинаний и дальнейшего развития социологии считать ксенофобию типом защитных реакций сопротивления коллективов своему разрушению, ко торые культивируются и увековечиваются, которыми даже гордятся, в современном мире не получается. Но получается у тех, кто считает, что социальное вырастает из «большего (чем один) разума», некоторые ученые работают именно на этом 17 Ф О Р У М направлении. В ангажементе важны не роли, на которые при глашен каждый участник в зависимости от исполняемой пье сы, но длительность срока, в течение которого она не исклю чается из репертуара.

Библиография Адорно Т. Исследование авторитарной личности. М., 2001.

Ансберг О., Левинская И., Лесман Ю., Узунова В. Национал-патрио тические движения в общественной жизни Ленинграда: 1988– 1990 // Национальная правая прежде и теперь. Историко-со циологические очерки. СПб., 1992. С. 97–151.

Гудков Л. Негативная идентичность. М., 2004.

Кожев А. Очерк феноменологии права: Глава I (1943) // Атеизм и другие работы. М., 2006. С. 295–322.

Кожевникова Г. Радикальный национализм в России и противодейс твие ему // Верхи и низы русского национализма. М., 2007.

С. 33–121.

Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1999.

Программа по борьбе с преступлениями на почве ненависти ОБСЕ БДИПЧ. Варшава, 2006.

Сартр Ж.-П. Портрет антисемита. СПб., 2000.

Уголовный кодекс Российской Федерации. Постатейный коммента рий. М., 2001.

МАРИЯ АХМЕТОВА Вряд ли я сделаю открытие, сказав, что ис следователю вообще довольно часто прихо дится сталкиваться с проявлениями нетер пимости, даже если он не имеет дела со скинхедами или религиозными радикала ми, а просто ведет полевую работу среди обычных сельских или городских жителей.

Традиционной культуре (тем более конфес сиональной) вообще представление о толе рантности в нашем понимании не свойс твенно (если не сказать чуждо). В конце концов, противопоставление свой — чужой является одной из базовых культурных оп позиций. В то же время культура способна Мария Вячеславовна вырабатывать механизмы, позволяющие Ахметова мирно сосуществовать и взаимодействовать Журнал «Живая старина», Москва с проживающими рядом представителями Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 другого этноса/религии. Другое дело, что эти механизмы в кризисных ситуациях могут давать сбой, результатом чего яв ляется напряжение, вплоть до погромов.

Стоит сказать, что сегодня вовсе не обязательно изучать какое нибудь сообщество, чтобы слышать «пропаганду» националь ной или религиозной розни. Достаточно выйти на улицу (а иной раз просто находиться в семейном или соседском кругу) или почитать интернет-блоги, чтобы узнать, что Россию за полонили чурки, что они ведут себя как хозяева и пора бы их гнать обратно в кишлаки. Достаточно полистать книжку (пре жде всего «мужской» детектив), чтобы обнаружить там галерею омерзительных чеченцев или арабов, всех как на подбор тер рористов, исламских фанатиков, наркоторговцев, растлителей русских девушек, жестоких убийц1. Ксенофобия вполне орга нично существует в повседневной культуре, являясь болезнен ной реакцией российского общества на военные действия на Кавказе, активизацию миграций жителей Кавказа и Средней Азии, в том числе в преимущественно русские регионы, ак тивность этнических преступных группировок (отдельная те ма — антирусские настроения в некоторых регионах).

Если же говорить о сообществах, сама идеология которых про никнута ксенофобией, исходя из своего полевого опыта, могу сказать, что стратегии поведения исследователя определяются, во-первых, его основной целью (получение информации), а во-вторых, той ролью, в которой он предстает перед данной группой. Допустим, происходит общение по типу «диалог на равных», когда исследователь заведомо позиционирует себя как ученый (религиовед, социолог и т.д.);

эта позиция подра зумевает, что его взгляд на мир расходится с воззрениями ис следуемого сообщества (и представители сообщества, как пра вило, в состоянии отдавать себе в этом отчет). Ему нет нужды лишний раз высказывать свои убеждения, если его не спра шивают об этом, ведь известно, что в итоге каждый останется при своем мнении. Другая ситуация — когда исследователь выступает в позиции «интересующегося» (особенно если это касается «включенного наблюдения»). В этом случае стратегия его поведения зависит от характера информанта, с которым он общается. С одним надо вступить в спор, который может наиболее полно выявить воззрения интервьюируемого. Дру гому можно только задавать вопросы и внимать, поскольку попытка высказать свои убеждения чревата отповедью напо Справедливости ради отмечу, что в последние годы некоторые крупные издательства, выпускающие массовую художественную литературу, стараются не пропускать рукописей с подобным содержанием (знаю об этом, поскольку несколько лет назад внештатно работала в издательстве «АСТ»).

19 Ф О Р У М добие следующей: «Да тебе жиды голову заморочили, что с тобой разговаривать!» — и последующим отказом от разгово ра. Последнее в особенности касается «включенного наблю дения», если исследователь выступает в роли «неофита», ко торому прямо положено впитывать в себя ценности сообщес тва, в котором он оказался. Исследователю, который не уме ет вести себя беспристрастно (не говорю — оставаться бес пристрастным, поскольку это вряд ли возможно) при изучении каких бы то ни было острых проблем (если, конечно, он не становится свидетелем насилия), следовало бы выбрать для изучения более гармоничные сообщества и менее болезненные проблемы.

В целом же, мне кажется, что вступать в полемику с предста вителями исследуемых сообществ, чтобы переубедить их, ис следователю часто не только вредно, но и бессмысленно. Чем в этом смысле уверенность в расовой неполноценности афри канцев или в существовании жидомасонского заговора отли чается от любого другого краеугольного для той или иной идеологии убеждения? Не будет же исследователь доказывать информанту, например, что Бога нет (или, наоборот, что Бог есть), или опровергать его политические взгляды.

Впрочем, изучаемые нами сообщества могут как продуцировать разного рода нетерпимость, так и становиться ее жертвами. Мне хотелось бы подробнее остановиться на последнем случае, а именно — на проблеме новых религиозных движений (далее — НРД). Вполне очевидна демонизация «нетрадиционных» рели гиозных движений в современной России. Само слово секта в бытовом узусе за последние 15 лет практически лишилось ней трального значения, если вовсе не превратилось в инвективу1, причем уже даже в устах самих представителей НРД, которые отбиваются от нападок своих противников — представителей Русской Православной Церкви, с удовольствием называя ее са му «тоталитарной сектой» и перечисляя «сектантские» черты в поведении православных верующих. Причина этой демониза ции — как скандалы, связанные с НРД в нашей стране и за ее пределами, так и творчество журналистов, и, возможно, в пер вую очередь активная деятельность организаций антикультовой направленности. Именно из антикультового дискурса берут на чало такие определения, как тоталитарная секта, деструктив ный культ и т.д., которые несут явную эмоциональную окрашен ность и, как правило, часто и бездоказательно используются журналистами в качестве своеобразных «ярлыков».

По этой причине в отношении НРД конца ХХ–ХХI вв. использование этого термина религиове дами, социологами, антропологами, не стоящими на антикультовой позиции, считается некорректным.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 В массовом сознании существует набор стереотипов, касаю щихся НРД: они непременно манипулируют сознанием своих адептов, часто с помощью специальных технологий («зомби рование», «промывание мозгов», гипноз) или наркотиков;

вы могают у них деньги и имущество;

доводят до самоубийства.

Эти стереотипы присутствуют и в антикультовой литературе.

«Секта», таким образом, оказывается преступной группиров кой, занятой обогащением на основе обмана своих адептов.

Вообще, характерная для антикультового дискурса оппозиция религия — секта не только сводится к противопоставлению традиционного и нетрадиционного (исторический аспект), ис тинного и ложного (оценочный аспект), но и оборачивается противопоставлением религия — не-религия. Новым религиоз ным движениям, таким образом, часто отказывают в призна нии их религиями (ср. их характеристику в антикультовой литературе как псевдорелигиозных движений или термин псев дорелигиозный бред, введенный сотрудниками Института судеб ной психиатрии им. В.П. Сербского [Полищук 1995] для обоз начения заболевания, якобы свойственного представителям НРД и отличаемого по этому принципу от религиозного бреда и т.д.)1.

Разумеется, я не хочу сказать, что лидеры или адепты НРД вообще не могут совершать преступлений или страдать пси хическими заболеваниями. Однако распространение перечис ленных выше стереотипов как основных принципов функци онирования любого НРД ведет к созданию негативного обра за «сект» или «сектантов» как таковых и в конечном счете — к нетерпимости по отношению к ним (подробнее о религиозной ксенофобии см., напр.: [Верховский и др. 1998: 168–189]).

Что мы, исследователи, можем делать в этой ситуации? Вклю чаться в публичные дискуссии и излагать свои взгляды. Разу меется, надо отдавать себе отчет в том, что мы по объективным причинам не можем соперничать в популярности с предста вителями антикультовой деятельности, которые получают под держку как государства, так и церкви (стоит сравнить тираж среднестатистического издания гуманитарной тематики и пре тендующего на «научность» «Сектоведения» А.Л. Дворкина [Дворкин 2000], продающегося как в книжных магазинах, так и на церковных прилавках2). Но в наших силах обеспечить грамотную и без ангажированности поданную информацию о Кстати, такой подход узаконивается даже новейшей лексикографией. Так, Н.Ю. Шведова интерпретирует идиому тоталитарные секты следующим образом: «В XX в. организации, принимающие вид религиозных [курсив мой. — М.А.] и основанные на культе вождя, на безусловном подчинении руководству» [Шведова 2007: 870].

Тираж первого издания книги — 12 000 экз.;

третье издание выходило в 2002, 2003, 2005, 2006 гг. тиражами от 5 000 до 15 000 экз.

21 Ф О Р У М НРД, в том числе в справочных и энциклопедических изда ниях, у которых круг читателей все-таки шире, чем у гумани тарной научной литературы.

А то, что такая проблема существует и очень актуальна, оче видно. Многие справочники направлены против НРД. Они изданы в рамках миссионерской деятельности Русской Пра вославной Церкви, а потому их цель — доказать еретичность данных учений по отношению к православию и вред для лич ности и общества [Новые религиозные организации 1997– 1998;

Новые религиозные организации 2000–2002;

Религии и секты 2006]. Разоблачительный ракурс, в котором в этих из даниях описаны НРД, отчасти сравним с ракурсом, в котором в советской атеистической литературе изображались «религи озные фанатики» и «мракобесы-церковники».

Впрочем, и вполне светские справочники могут следовать этой стратегии и транслировать враждебное отношение к отечествен ным НРД. В этом смысле наиболее показательны статьи о Белом Братстве1, Богородичном центре (ныне Православная Церковь Божией Матери Державная) и Общине Единой веры (виссари оновцы, ныне Церковь Последнего завета) в энциклопедии «На роды и религии мира», вышедшей в издательстве «Большая Рос сийская энциклопедия» под грифом ИАЭ им. Н.Н. Миклухо Маклая РАН [Народы 1998–2000: 692–693, 782–783].

Неприязнь автора (Р.А. Силантьев) к НРД так сильна, что он использует в их отношении определение «тоталитарные сек ты», считает своим долгом привести сведения, что против них «неоднократно возбуждались уголовные дела» (не считая нуж ным сказать, что в отношении Богородичного центра и вис сарионовцев состав преступления отсутствовал), повторяет дискредитирующие НРД домыслы (деятельность Белого Братства и — в некоторых городах — Богородичного центра запрещена, в действительности имел место отказ в регистра ции, что неравнозначно запрету). В целом тексты Силантьева изобилуют фактическими и методологическими ошибками, вплоть до грубых. Так, виссарионовцы называются «неохлыс товской сектой», где проводятся «радения в „священных кру гах“»;

в Богородичном центре брак якобы «таинством не при знается и вообще отвергается»;

«раскол» между руководителя Белое Братство, пожалуй, в наибольшей степени демонизировано в общественном сознании;

обычно считается (это убеждение поддерживают и антисектантские издания, и заметки журналистов), что 24 ноября 1993 г., когда лидерами Братства был предсказан конец света, его адепты — юсмалиане — должны были совершить массовое самоубийство (между тем юсмалианские издания того времени свидетельствуют о том, что ничего подобного не планировалось).

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ми Белого Братства произошел якобы до предсказанного 24 ноября 1993 г. конца света.

Обращает на себя внимание и то, что автор подчеркивает рас хождения вероучения и практики в данных НРД с принятыми в Русской Православной Церкви: богослужения Богородично го центра «существенно отличаются от православных», там используются молитвы, «не признающиеся православной цер ковью»;

«из православных таинств виссарионовцы признают (с серьезными искажениями) крещение». Спрашивается, с че го бы богослужениям этих НРД быть похожими на православ ные, когда, например, богородичники максимально дистан цируются от «патриархийной» церкви, а учение Виссариона с православием вообще не имеет ничего общего. Видимо, здесь сказывается логика антикультового дискурса (без сомнения, разделяемого Р.А. Силантьевым — будущим секретарем Меж религиозного совета России): НРД плохи потому, что они нетрадиционны, т.е. в конечном счете неправославны. Но что допустимо для догматической полемики, неприемлемо для академического справочного очерка.

Проблема здесь, впрочем, не столько в некомпетентности ав тора (который на момент написания статей был студентом старшекурсником), а в попустительстве редакции, по сути, наиболее авторитетного энциклопедического российского из дания, либо проглядевшей безграмотный текст, явно выходя щий за рамки «возможной спорности и дискуссионности» (о которых читателя предупреждают в предисловии [Народы 1998–2000: 3]), либо не пожелавшей вникнуть в проблему по причине заведомой «одиозности» НРД.

Статьи о Белом Братстве и Общине Единой Веры из «Народов и религий мира» (вместе с ошибками) отчасти были исполь зованы в справочнике, составленном Д.А. Таевским [Таевский 2001: 26–27, 51–53], весьма сомнительном с точки зрения де финиций. Так, первое НРД определено как «тоталитарная синкретическая секта неохлыстовского типа», а вторая — как «синкретическая секта, относящаяся к христоверам» (очевид но, имелись в виду христововеры — самоназвание русской мистической секты, более известной как хлысты;

по-видимо му, Таевский так переосмыслил определение «неохлыстовская секта», данное виссарионовцам Силантьевым).

Указанные НРД намного более качественно описаны в сло варе религий, изданном Российским независимым институтом социальных и национальных проблем и исследовательским центром «Религия в современном обществе» [Религии 1999], впрочем, не свободном от оценочных характеристик. Так, в статье «Нетрадиционные религии и культы в России» данные 23 Ф О Р У М движения называются «искусственными образованиями, ста вящими перед собой далеко не религ. цели»;

для них (из тек ста вытекает, что для всех) характерны, в частности, «наце ленность на изменение, трансформацию сознания членов орг-ции путем „программирования“, „кодирования“, „зомби рования“ и т.п. с помощью специфических средств, начиная от многократного чтения мантр (священных формул), религ.

текстов, медитации и кончая применением гипноза, наркоти ческих средств и даже слабой концентрации нервно-парали тических газов и наркотиков, усиливающих состояние меди тации;

<…> стремление к максимальному получению коммер ческой прибыли» [Там же: 300–301;

см. также ст. «Деструк тивные культы в России»: 87].

Разумеется, уменьшению религиозной нетерпимости такого рода издания не способствуют. В этом смысле — повторюсь — издание грамотно написанных, максимально без предвзятости описывающих НРД справочных изданий1 (которыми в перс пективе могли бы пользоваться составители учебных пособий по истории религии) не только важно для науки, но и могло бы способствовать снижению градуса ксенофобии в обще стве2.

Библиография Атлас современной религиозной жизни России: [Информ.-аналит.

сб.]: В 3 т. / Отв. ред. М. Бурдо, С.Б. Филатов. Т. 1–2. М.;

СПб.: Летний сад, 2005–2006.

Верховский А.М., Прибыловский В.В., Михайловская Е.В. Национализм и ксенофобия в российском обществе. М.: ООО «Панорама», 1998.

Впрочем, было бы ошибкой сказать, что такие справочники отсутствуют. На протяжении почти десяти лет практически единственным корректным справочником был тот, что издан Российс кой академией государственной службы [Новые религиозные культы 1997–1998]. Нельзя также не приветствовать выход в свет серьезной справочно-аналитической серии, посвящен ной как новым, так и традиционным российским религиям (речь идет о результатах совмест ного русско-британского проекта «Энциклопедия современной религиозной жизни России» [Современная религиозная жизнь 2003–2006;

Атлас 2005–2006]). К сожалению, по тиражам упомянутые издания уступают «антисектантским».

Впрочем, здесь важно не впасть в другую крайность, часто свойственную для правозащитного дискурса. Защита НРД от нападок оборачивается строгим обвинением стороны, считающей себя пострадавшей. Ср., напр.: «“Белых Братьев” кто-то “заказал”. Рассуждая логически, можно предположить, что “заказчиками” могли быть: 1) родители “Белых Братьев”, недоволь ные тем, что, ставшие совершеннолетними, их дети вышли из-под контроля» [Мурашов б.г.];

«Действительно, сублимация сексуальности в мистические переживания “Царства непорочного зачатия” <…> у Иоанна Береславского, предстоятеля Богородичного центра, <…> влечет за собой отрицание естественной половой жизни — “греховного эроса”, от которого должно отказаться христианину вместе с “родовыми поражениями в крови” <…>, особо раздражаю щими ветхих комитетских родителей» [Левинсон 1999] и т.д.).

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Дворкин А.Л. Сектоведение: Тоталитарные секты: Опыт системати ческого исследования. Нижний Новгород: Изд-во Братства во имя св. князя Александра Невского, 2000.

Мурашов Б. Легенда о «Великом Белом Братстве» // Украинский ко митет «Хельсинки-90».

html>.

Левинсон Л.С. Заметки о вере и безумии // Диа-Логос. Религия и общество. 1998–1999. М.: Истина и жизнь, 1999. С. 87–96.

Народы и религии мира: Энциклопедия. М.: Большая Российская энциклопедия, 1998;

[То же] М.: Большая Российская энци клопедия, 2000.

Новые религиозные культы, движения, организации в России: Сло варь-справочник / Под ред. Н.А. Трофимчука и др. 1 изд. М.:

Изд-во РАГС, 1997;

2 изд. М.: Изд-во РАГС, 1998.

Новые религиозные организации России деструктивного и оккуль тного характера: Справочник. Белгород: Миссионерский отдел Московской Патриархии РПЦ, 1997;

[То же.] Р. н/Д: Право славный миссионерский фонд Рус. Правосл. церкви, 1998.

Новые религиозные организации России деструктивного, оккультно го и неоязыческого характера: Справочник. Т. 3: Неоязычес тво. Ч. 1. М.: Паломник, 2000;

Т. 4: Восточные мистические культы. Ч. 1. М.: Паломник, 2002.

Полищук Ю.И. Психические нарушения, возникающие у людей, вов леченных в деструктивные религиозные секты // Религия, церковь в России и за рубежом. 1995. № 5. С. 44–56.

Религии народов современной России: Словарь. М.: Республика, 1999.

Религии и секты в современной России: Мультимед. справочник.

Новосибирск: Новосибирск. центр во имя св. благоверного князя Александра Невского, 2006.

ru/center>.

Современная религиозная жизнь России: Опыт системат. описания / [Отв. ред. М. Бурдо, С.Б. Филатов]. Т. 1–4. М.: Логос, 2003– 2006.

Таевский Д.А. Синкретические религии и секты: Словарь-справочник.

М.: INTRADA, 2001.

[Шведова 2007] Толковый словарь русского языка с включением све дений о происхождении слов / Отв. ред. Н.Ю. Шведова. М.:

Русский язык, 2007.

25 Ф О Р У М ЙОВАН БАЙФОРД Недавно я закончил исследовательский проект, посвященный реабилитации в те чение двух последних десятилетий проти воречивой фигуры епископа Николая Ве лимировича (1881–1956). Сербский право славный философ, которого югославская коммунистическая партия прежде клеймила как предателя, антисемита и фашиста, стал рассматриваться в сербском обществе как важнейший религиозный деятель со времен средневековья. Прослеживая превращение Велимировича после смерти из «предателя» в «святого», я изучал риторические страте гии, которые его почитатели использовали, чтобы отвлечь общественное внимание от противоречий, окружавших жизнь еписко па (прежде всего от его антисемитизма), и которые способствовали тому, что положи тельный образ епископа проник в публич ную сферу и стал доминирующим в дискур се о нем. В своем исследовании я также хотел выяснить, как восточная православ ная церковь справляется с трудностями, связанными с наличием антисемитизма в ее рядах. Наконец, я рассматривал, как про должающееся почитание епископа Николая Велимировича влияет на устойчивость ан тисемитизма в сербской православной куль туре и сербском обществе в целом. Резуль таты этого исследования были опубликова ны в 2005 г. в моей книге, переводенной на сербский язык;

английское издание должно выйти весной 2008 г.

Я не только рассматривал репрезентации Николая Велимировича в СМИ, в религиоз ном искусстве и поминальных обрядах, но и анализировал интервью, полученные у три надцати общественных деятелей (представи телей духовенства, лидеров правых христи анских групп, писателей и политиков), кото рые были вовлечены в реабилитацию Вели Йован Байфорд мировича в течение двух последних десяти (Jovan Byford) летий. В основном я разговаривал с людьми, Открытый университет, Великобритания которые принадлежали к мейнстриму серб Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ской православной культуры, хотя общался и с лидером Образа, экстремистской правой группы, связанной с насилием.

То, что мои собеседники согласились на интервью в качестве публичных фигур, облегчило мне разрешение возможного кон фликта между полевой этикой и свободой высказывать свое мнение. Отношения власти в интервью с общественными де ятелями (особенно с теми, кто постоянно участвует в публич ных дебатах или общается с прессой) строятся иначе, чем в разговоре исследователя с рядовым членом общества. Меня меньше беспокоил тот факт, что столкновение мнений может причинить психологический или эмоциональный вред моим информантам, в то же время я понимал, что конфронтация может означать прекращение интервью и я останусь без ма териала для исследования, поэтому я выработал прагматичес кую стратегию. Не скрывая, кто я и над чем (в широком смыс ле) я работаю, я молчал о том, что сам думаю о Николае Ве лимировиче и его наследии, пока меня об этом прямо не спра шивали. Таким образом, я и не соглашался, и не опровергал спорные заявления моих информантов и не вступал с ними в полемику, когда они говорили отвратительные, с моей точки зрения, вещи (либо ставил вопросы от лица некоего гипоте тического оппонента). Я также никогда не провоцировал их высказывать крайние взгляды, задавая наводящие вопросы или притворяясь согласным, когда не был согласен. К моему удив лению, за все 20 часов интервью меня спросили о моих соб ственных взглядах всего один раз, и это не только не вызвало прекращения разговора, но привело к (в основном конструк тивной) двухчасовой полемике!

После публикации моей работы в Сербии меня называли «ком мунистическим трусом», «негодяем», «наемником Джорджа Сороса», «врагом Сербии», «агентом Нового Мирового По рядка» и даже «тоталитарным нигилистом». Стоит ометить, что эти и подобные эпитеты, которые часто встречаются в словаре крайне правых в Восточной Европе, использовали в критике моей книги не только маргинальные экстремистские организации (из тех, что пропагандируют свои взгляды лишь через интернет или в одиозных публикациях с небольшим об щественным резонансом). Все эти унизительные высказыва ния о моем характере или о моих политических и финансовых мотивах появились в книге, которая получила формальное «благословение» Синода Сербской Православной Церкви и была одобрена им как «ответ на недавнюю серию нападок на епископа Николая Велимировича».

Сам факт, что книга, критикующая мою работу и меня лично, получила официальную санкцию высшей церковной власти, мо 27 Ф О Р У М жет быть, и не стоило бы упоминать, но в предисловии к ней, написанном влиятельным сербским теологом и оставившим службу епископом Афанасием Евтичем, меня называли не прос то «коммунистом» и «еврослюнтяем» (evroslinavac), но также «ев реем Джоном Байфордом». Епископ Афанасий, конечно, пред ставил ярлык «еврей» не как (в данном случае неверный) «факт» биографии, описание моего культурного, этнического или рели гиозного происхождения. Скорее имелось в виду объяснение то го, что епископ представил как мои предательские, чуждые, про западные, антиправославные намерения. Как ни парадоксально, классический антисемитский риторический троп был использо ван в книге, основной посыл которой состоял в отрицании анти семитизма в Сербской Православной Церкви!

Эта и подобная критика не затрагивает меня лично, хотя вы зывает опасения как выражение антисемитизма в сербской культуре мейнстрима. Обычно я не отвечаю на такого рода «критику» и принципиально, и поскольку не знаю, с чего на чать. Я считаю, что гораздо полезнее (и легче) изучать, ана лизировать и разоблачать сторонников идеологии антисеми тизма, чем вовлекать их в диалог или публичный спор.

Когда речь идет о политически спорных темах, которые могут привлечь внимание и вызвать дискуссию за пределами научного сообщества, «беспристрастность исследователя» всегда является проблематичной. Частота, с которой обвинения в «пристраст ности», «предвзятости» и т.д. используются против идеологичес ких оппонентов в контексте неакадемических споров, лишила эти и подобные термины какого-либо содержания или реально го значения. В большинстве научных дисциплин есть хотя бы какие-то, пусть изменчивые или нечетко определенные, крите рии оценки истинности, но в контексте горячих политических дебатов (часто между теми, кто принадлежит крайне отличным нравственным и эпистемологическим мирам) понятие «объек тивности» значит немного. Поэтому исследователи национализ ма, ксенофобии и антисемитизма должны иметь в виду, что, ког да их работа становится предметом более широкой дискуссии и общественного интереса, их будут судить по другим критериям, чем те, к которым они привыкли. Таков был и мой опыт в отно шении Сербской Православной Церкви. Как исследователь я не сразу свыкся с тем, что вынужден дискутировать о доверии Ве лимировичу с оппонентами, которые верят в существование свя тых и заступников перед Богом, которые утверждают, что пере жили подлинные чудеса на могиле Велимировича, и которые полагают, что Новый Завет содержит абсолютную правду. Не удивительно, что я кажусь им предвзятым.

Пер. с англ. Ольги Бойцовой Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 ЕЛЕНА БЕРЕЗОВИЧ Прежде чем разделять собственно научную позицию и позицию гражданской оценки явления ксенофобии, надо сформировать первую из них (за вторую я не так беспо коюсь: она составляет основу понятий ин теллигентности и порядочности, которые пока не отменялись). Необходимость фор мирования такой беспристрастной пози ции для меня безусловна: наука должна освоить явление своими средствами, а эти ка — своими. В то же время нам рано еще говорить об объективном и сколь бы то ни было полном изучении ксенофобии (и во обще отношения к чужому, этнических стереотипов etc.) — например, в рамках той науки, с которой я себя ассоциирую, — линг вистики.

Эта тема редко поднималась в отечествен ной лингвистической литературе, но даже в тех немногих работах, которые у нас име ются, далеко не всегда выдерживается долж ная мера «научности». Я столкнулась с этим 10 лет назад, когда стала знакомиться со злободневной на то время литературой о языковых стереотипах различных народов (как чужих, так и русского). Это было не приятно, поскольку я верила в относитель ную неангажированность лингвистики и видела ее возможности предоставить в рас поряжение исследователя ценнейшую ин формацию о наивной ксенопсихологии.

Факты лексики и фразеологии (в отличие от художественных текстов, нарративов, ин тервью и т.п., где в той или иной степени проявлено субъективированное мнение от дельной личности) фиксируют объективи рованное «знание» носителей языка, про шедшее естественный отбор в языковой системе. Однако исследования, о которых я говорю (см., например, лингвокультуро Елена Львовна логические работы В.В. Воробьева), не ис Березович пользовали эти преимущества. В них про Уральский государственный является тенденциозный отбор источников университет им. А.М. Горького, Екатеринбург материала (допустим, для изучения сочета 29 Ф О Р У М емости прилагательного русский берутся тексты «почвенников» и представителей «русской идеи») и самих анализируемых дан ных (так, авторы «замечают» русскую щедрость, но «не заме чают» русскую лень или пьянство). Имеет место навязывание языковой системе тех стереотипов, которые в ней не могут быть верифицированы (например, французский эгоцентризм, американская глупость, немецкая обезличенность, испанское вер хоглядство — но русская соборность). Очевидна произвольность интерпретаций: на основе таких экспериментально получен ных характеристик русского, как лень, удаль, широта души, бесшабашность, необязательность, простодушие, делается вы вод о том, что русские «веруют» — в Бога, добро. Труды та кого рода иногда напоминают переложение на язык лингвис тики номеров М. Задорнова о «нашем» национальном харак тере и чужих народах («ну эти американцы тупы-ы-ы-ы-е!»).

Не случайно этот автор в последнее время активно включает «лингвистические» экзерсисы в свои выступления, которые имеют все более четко просматривающуюся ксенофобическую направленность.

Разумеется, есть и исследования другого плана, ср., к примеру, методологически важную статью Е.В. Рахилиной и В.А. Плун гяна [1996], где ставится вопрос о необходимости строго раз граничивать языковую и неязыковую информацию о чужих народах и предлагается методика такого разграничения. Авто ры пришли к объективным и значимым выводам, но неболь шой объем статьи не позволил рассмотреть материал мас штабно.

Полноценный анализ тормозится и тем, что языковые факты такого рода, фиксирующие взаимные характеристики и оцен ки этнических соседей, практически не собраны и не введены в научный оборот, не говоря уже о том, что при переиздании словарей и других источников XIX в. в советское время из них попросту исключался «национальный» материал. К примеру, многие дериваты этнонима жид, представленные в дореволю ционных словарях В.Н. Добровольского, Г.И. Куликовского, в 3-ем издании словаря В.И. Даля etc., не попали в сводный «Словарь русских народных говоров», соответствующий том которого (9-й) вышел в 1972 г. Такое состояние источниковой базы характеризует практически все славянские научные тра диции, за исключением разве что польской.

Итак, исследователь должен, как представляется, в первую очередь изучить проблему в рамках своей науки и с позиций беспристрастного наблюдения. Это никак не стеснит его граж данскую позицию и, напротив, обогатит ее. Его работы могут помочь думающей части общества понять те механизмы, ко Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 торые порождают и «раскручивают» ксенофобию, а уже в ее силах перевести это понимание на какие-то другие «языки» — юриспруденции, литературы, искусства и т.п. Ну а если есть острый повод для выступления с общественной трибуны, ес ли исследователю есть что сказать в СМИ и он знает, как это сделать, если он полагает, что его мнение может быть для ко го-то авторитетным и значимым, то, разумеется, это мнение следует отстаивать публично.

Ситуация такого рода сложилась сейчас. Я изучаю закономер ности семантического развития этнонимов (названий наций и народностей) в различных славянских и европейских языках.

Эти языковые данные демонстрируют универсализм ксено психологии: сходны не только оценки (как правило, негатив ные) тех явлений, которые означены этнонимами (в их вто ричных значениях), но и сами явления (мифические сущест ва, ядовитые растения, насекомые-паразиты, примитивные технические устройства, болезни и др.). Материал такого ро да меня увлекает не столько «тематически», сколько с позиций теоретической семантики и мотивологии. Написав об этом цикл статей и раздел в монографии, я получила предложение от одного из московских издательств сделать словарь произ водных от этнонимов в русской языковой традиции. Дело интересное и в научном плане важное: как было отмечено выше, лексический «ксеноматериал» у нас очень слабо введен научный оборот, и такой словарь мог бы в определенной ме ре заполнить существующую лакуну. Не говорю о том, что предложение, так сказать, «выгодное»: издательство хорошее, тираж большой (в десятки раз превышающий тиражи моно графии и наших сборников статей), неплохой гонорар, не нужна возня с грантами и проч. Но здесь-то и догнала меня «гражданская (а скорее „человеческая“) позиция». Я предста вила, что дам в руки массового (конечно, массовость относи тельная, но все-таки!) читателя книгу, на страницах которой во взрывоопасной концентрации будут собраны «татарские морды», «жидовские лихорадки», «немецкие тараканы» и про чая нечисть. Это меня смутило. Я вспомнила реакцию неко торых знакомых при чтении известного и очень ценного соб рания малорусских поговорок М. Номиса (этот сборник, вы шедший в 1864 г., был переиздан на Украине в 1993 г.): они говорили, что книга вызывает депрессивное состояние, пос кольку в ней встречаются целые ряды формул типа «Жида вбий — сорок гріхів з душі». Понятно, что не у всех такое чте ние вызовет депрессию;

кто-то, возможно, воспримет эти тек сты с озлоблением, кто-то — с сочувствием etc. Очевидно, при издании «ксенофобического» материала надо думать о подго товленности аудитории. Одно дело — монография, рассчитан 31 Ф О Р У М ная на специалиста. Другое дело — словарь «широкого пот ребления», тем более такой, где материал не «растворен» сре ди других слов, а «концептуально» собран воедино. Безуслов но, найдется читатель, который прочтет такую книгу идеоло гически — как индульгенцию, которую «народная мудрость» может выдать его ксенофобической агрессии. Я пока не при няла решения относительно публикации словаря, но принцип учета аудитории сформулировала для себя как основной.

С обвинениями в ангажированности лично не сталкивалась, но о таких случаях рассказывали коллеги из славянских стран.

К ситуациям демонстрации ксенофобии в научном сообщес тве можно относиться только одним образом — с физиологи ческой брезгливостью.

Библиография Рахилина Е.В., Плунгян В.А. «С чисто русской аккуратностью...»: К вопросу об отражении некоторых стереотипов в языке // Мос ковский лингвистический журнал. 1996. Т. 2. С. 340–351.

ВАЛЕНТИН ВЫДРИН По-моему, беспристрастная позиция для исследователя этих проблем абсолютно не обходима. Иначе он перестанет быть уче ным и превратится в политика, утратив при этом свое главное преимущество — способ ность к научному анализу и к изложению результатов этого анализа не на языке эмо ций, а на языке логики и аргументов.

Другое дело, что научная уязвимость тео рий, на которых базируются ксенофобские идеологии, вполне доказуема. И здесь, на мой взгляд, беспристрастность совершенно не мешает вести дискуссию, оставаясь в рамках научной парадигмы. К сожалению, среди ксенофобов есть и люди с учеными степенями и званиями, при этом они не только группируются в самозванных струк турах типа РАЕН («Российская академия Валентин Феодосьевич естественных наук», в научных кругах из Выдрин вестная как «Районная академия»), но и Музей антропологии и этнографии занимают посты во вполне солидных науч им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН, Санкт-Петербург ных учреждениях. Эти люди, как правило, Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 своих взглядов не стесняются, и их регалии активно исполь зуются для придания респектабельности ксенофобским пост роениям в глазах публики.

Дискуссия с такими «коллегами» совершенно необходима. Ра зумеется, не для того, чтобы переубедить их самих, — их «на учные» конструкты, как правило, покоятся на передергивани ях и алогизмах, так что ожидать от них ведения корректного научного диалога не приходится. Главный адресат такой дис куссии — это именно широкая публика, которая, не имея не обходимой профессиональной подготовки, далеко не всегда может постичь научную несостоятельность ксенофобского те оретизирования.

Таким образом, мой ответ на вторую часть вопроса — пози тивный: да, исследователь должен включаться в публичную дискуссию. Потому что в ином случае специалисты-профес сионалы оставляют обсуждение в СМИ разумных подходов к межэтническим и межконфессиональным отношениям на до лю журналистов и политиков, которым будут противостоять остепененные ксенофобы из РАЕН, создавая у зрителя впе чатление, что вся серьезная наука — на стороне ксенофобов, с которыми спорят исключительно дилетанты. Если хоть в какой-то мере принимать тезис об ответственности науки пе ред обществом (хотя бы потому, что нам платят зарплаты и дают гранты из денег, полученных от налогоплательщиков) — в данном случае, очевидно, можно говорить об ответственнос ти гуманитариев за социальное здоровье общества — то уходить от такой дискуссии просто нечестно.

Надо отметить, что в этой дискуссии есть, по крайней мере, два уровня. «Внешний» уровень — для широкой публики;

здесь речь идет скорее о популяризации положений, очевидных вся кому квалифицированному (и добросовестному) специалисту этнологу (социологу, социолингвисту и т.д.). Есть и уровень «внутренний», на котором спор идет между коллегами, и обра щена такая дискуссия к научной общественности. Как показы вает опыт, обсуждение проблем ксенофобии необходимо и на этом уровне, и эта необходимость не исчезнет до тех пор, пока в российском научном сообществе не сформируется стойкий консенсус по основным положениям этой проблематики.

Пока что, к сожалению, о таком консенсусе у нас (в отличие от научных сообществ большинства стран Запада) говорить не приходится. И публичные выступления научного сотрудника РАН или какого-нибудь уважаемого университета в защиту ксенофобских идей, к сожалению, совсем не редкость. Значит, «выносить за скобки» эти вопросы рано.

33 Ф О Р У М Мое главное поле — страны Западной Африки. К сожалению, и там ксенофобии и ксенофобов более чем достаточно — мож но упомянуть гражданскую войну в Кот-д’Ивуаре (сейчас, кажется, идущую к концу), которая сопровождалась волнами ненависти к представителям других этнических групп, религий и рас, погромами, изгнанием из страны миллионов не-граж дан, «вялотекущим геноцидом»… Но при этом не могу сказать, чтобы я попадал в какие-то острые конфликтные ситуации, в которых приходили бы в столкновение моя научная и граж данская позиции. Собственно говоря, основная заповедь по левика — фиксировать происходящее, а если он начинает эмоционально реагировать на то, что ему говорят информан ты, то он, таким образом, проявляет низкий уровень своей профессиональной подготовки (я, конечно, не имею в виду те случаи, когда «эмоциональная реакция» исследователя — это намеренный ход, имеющий целью повернуть направление раз говора в нужное русло). Поэтому я всегда рекомендую студен там, которых везу в «конфликтные» зоны, не ввязываться в обсуждение политических проблем и не пытаться кого-то в чем-то переубеждать, даже если информант высказывает взгля ды, которые кажутся совершенно неприемлемыми.

Конечно, в реальности случаются самые разнообразные от клонения от этой схемы. При мало-мальски длительном об щении исследователя с информантами отношения неизбежно выходят за ее рамки, и тогда уже информант начинает задавать вопросы исследователю, в том числе и по вопросам межэтни ческих отношений. Конечно, и со мной такое случалось, и при этом уход от подобных вопросов не всегда возможен. Но, по-моему, исследователь может найти способ высказать свое мнение — даже если оно идет вразрез с мнением его инфор мантов — таким образом, что это не поставит под угрозу от ношения с ними.

К счастью, мне не приходилось попадать в ситуации, когда любимые информанты на моих глазах хватались бы за оружие и шли истреблять население соседней деревни. Что я стал бы делать в таком случае — не знаю. Наверное, попытался бы отговорить — хотя вряд ли в такой момент кто-то стал бы слушать чужака… Мне, по основным моим научным интересам, в такой ситуа ции оказываться не приходилось, поэтому я представляю ее себе лишь умозрительно или основываясь на опыте других людей.

По-видимому, тут возможны разные стратегии. Если речь идет о полевом исследовании, то социолог или этнограф, по сути, оказывается в роли тайного агента (если, конечно, он сам не Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 разделяет ксенофобских и прочих экстремистских взглядов — но о случаях, когда он такие взгляды разделяет, мы и не го ворим), и такую отрасль науки следует, очевидно, называть «экстремальной этнографией» или «экстремальной социоло гией». Он может представлять себя в качестве сторонника взглядов изучаемого сообщества, но тогда он неизбежно будет попадать в самые непростые ситуации, а при разоблачении может поплатиться жизнью как «предатель».

Более мягкий вариант — предстать в роли «независимого апо литичного социолога/этнографа». Конечно, и в этом случае трудных ситуаций избежать не удастся, но можно предполо жить, что степень остроты будет ниже. В любом случае, воз никнут проблемы в момент обнародования результатов иссле дования: если изучаемое сообщество, познакомившись с пуб ликацией, сочтет себя обманутым, то результат может быть тем же, что и в первом случае.

Наконец, изучать такие сообщества можно и не входя с ними в «личный» контакт (или сводя его к минимуму) — по их пуб ликациями, интернет-сайтам, аудио/видеозаписям митингов и другим подобным источникам. По-видимому, здесь иссле дователю неизбежно придется обозначить свою гражданскую позицию (а в то, что, занимаясь подобной проблематикой, можно всерьез остаться «нейтральным», я не верю), и он дол жен быть готов к тому, что изучаемые объявят его «врагом нации/веры/расы» (опять же, я не затрагиваю ситуацию, ког да сам исследователь — ксенофоб и расист;

такая ситуация нас, по-видимому, в данном контексте не интересует).

Конечно, тут могут быть самые разные промежуточные случаи.

Можно вспомнить Николая Михайловича Гиренко, который умел разговаривать и с экстремистами, не скрывая при этом своих убеждений, своей научной позиции и своего отношения к их идеологиям. При этом, как мне кажется, многие его оп поненты-националисты относились к нему с большим уваже нием. Впрочем, может быть, именно поэтому его и сочли особенно опасным… Надо, наверное, упомянуть и еще один аспект обсуждаемой проблемы. Безусловно принимая положение о том, что наука внеэтнична и вненациональна, приходится признать и такое обстоятельство: в исследовании ксенофобии и ксенофобских сообществ этническая принадлежность ученого неизбежно оказывается существенным фактором. Я хорошо понимаю коллегу, который отказывается делать судебную экспертизу по публикациям русских нацистов не потому, что он боится мес ти экстремистов или считает их пропаганду неподсудной, а потому, что у него еврейская фамилия. Он не хочет, чтобы 35 Ф О Р У М кто-то объяснял его выводы его происхождением: как извес тно, экстремисты прибегают к такого рода «аргументам» на каждом шагу, к сожалению, это находит отклик у немалой части российского общества.

На мой взгляд, это накладывает на русских ученых (в данном случае, вопреки всякой политкорректности, я имею в виду именно русских по этнической принадлежности!) еще боль шую ответственность. Наши ксенофобы — это наш позор и наше несчастье, и противостоять им — наш долг.

Пожалуй, прямых обвинений со стороны коллег в ангажиро ванности в свой адрес я не припомню (по крайней мере, по воп росам ксенофобии, расовой и религиозной нетерпимости). Что касается ученых-ксенофобов, то этот вопрос не всегда простой.

Как вести себя по отношению к старшему коллеге, выдающе муся ученому, несомненно честному и порядочному человеку, которого на закате перестройки вдруг «переклинило» так, что он стал отъявленным антисемитом? При этом известно, что лично он ни одному еврею зла в этой жизни не сделал (а многим и помог), но вот верит человек в «мировой заговор», и все тут!

Простого ответа у меня нет. Конечно, можно было бы посту пить принципиально, вычеркнуть его из числа своих знакомых и не подавать ему при встрече руки. Но почему-то я внутренне оправдываю его, списывая этот чудовищный, махровый анти семитизм на «старческие причуды», которые человеку проща ешь за его многочисленные заслуги перед наукой — все равно ведь человека уже не перевоспитаешь… Но это, конечно, особый случай. В целом же я свою позицию изложил в ответе на первый вопрос.

Вспоминаю рассказ одного африканца, побывавшего в Пари же. Надо сказать, что сам он — из Кот-д’Ивуара, где ксено фобия в течение последнего десятилетия бьет все рекорды и где к французам относятся довольно плохо. Этот мой знакомый оказался свидетелем сцены в парижском автобусе, которая в чем-то перевернула его представление о мире.

Двухместное сиденье занимала африканка с маленьким ребен ком, и некая француженка стала весьма невежливо требовать у нее освободить половину сиденья, при этом было совершен но очевидно, что особое раздражение у нее вызывал именно цвет кожи этой мамаши. Так вот: пассажиры автобуса, почти все — белые, были так возмущены, что расистке ничего не оставалось, как выйти на ближайшей остановке.

Боюсь оказаться пессимистом, но, по-моему, пока что этот парижский автобус — недостижимый идеал не только для Рос сии в целом, но и для нашего научного сообщества.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 АЛЬБИНА ГАРИФЗЯНОВА Социолого-этнографическое исследование, о котором я хочу рассказать, проходило в несколько этапов. Это мой первый опыт включенного наблюдения, и мне предстоя ло отправиться в один из северных городов России. Мне выпало стать «своей» среди тех, кто не просто был мне незнаком, но чужд по духу, образу жизни, воззрениям. В своем поведении нужно было найти «золо тую середину» между игрой и искренно стью, между искусственностью и естествен ностью. На первом этапе были поставлены такие задачи: включиться в молодежную компанию, где очевидны ксенофобские проявления, занять в ней определенную по зицию, сформировать к себе доверие как к исследователю, провести ряд интервью с ключевыми членами компании, выявить иерархии, подготовить группы к возмож ным видеосъемкам, установить дружеские отношения отчасти для возвращения в поле.

Установление первого контакта с одними из главных акторов компании было сделано еще на предыдущем этапе другого исследо вания в этом городе. Включенное наблюде ние начинается с вхождения в поле, и здесь многое зависит от проводников и автори тета предыдущего исследователя. Как пра вило, успех исследования также зависит и от стратегии поведения самого социолога:

в зависимости от того, в какой мере его жизненная ситуация близка его исследова тельской, выстраивается стратегия поведе ния в поле. Мне нужно было стать «своей» среди тех, ко не просто был мне «незнаком», но чей образ мысли и жизни в своей по вседневности я не приемлю. Я как иссле дователь, стремящийся к изучению чужого образа жизни с помощью стратегии вклю ченного наблюдения, столкнулась с мно жеством трудностей, связанных не только Альбина Раисовна со смыслом профессии. Социолог — это Гарифзянова «чужак по отношению к объекту исследо Елабужский государственный вания», как личность он всегда есть «про педагогический университет / НИЦ «Регион», Ульяновск дукт определенной культуры, и нельзя из 37 Ф О Р У М бавиться от ее влияния, как нельзя сбросить свою кожу», а этнография — это скорее испытание себя, это понимание дру гих через понимание себя. Сложным для меня было сохранить свою независимость, хотя по прошествии времени стало по нятно, что невозможно сохранить независимость как в пре зентации материалов, полученных в поле, так и во время включенного наблюдения. «Неучастие», «стороннее наблюде ние», «сохранение отношения к людям как, прежде всего, к информантам», «контроль над собственной эмоционально стью» — все эти установки оказались нереализованными. Я была ко многому не готова. На первом этапе — к беспристраст ному отношению к происходящему в поле, к превращению себя самой в объект ксенофобских настроений, на втором — к взаимовлиянию меня и информантов, к новым эмоционально напряженным проверкам со стороны тех, кто стал для меня уже больше, чем информантами. Не была я готова и ко мно гим собственным действиям/эмоциям. Не только поле бывает непредсказуемым, в нем невозможно предугадать не только действия информантов, ход событий, невозможно было кон тролировать собственные душевные трансформации.

Мне хочется описать/проанализировать/отрефлексировать один аспект, связанный с исследовательской позицией в по ле — эмоциональность исследователя. Речь пойдет исключи тельно о собственном опыте. Остановлюсь на двух важных моментах: первое — это эмоциональные переживания в про цессе изучения ксенофобских настроений с позиции того, на кого направлена собственно ксенофобия, второе — отношения социолога с информантами не только с позиции взаимного доверия/недоверия, но и когда «разные случаи из этнографии показывают, какую власть порой имеют чувства и эмоции над респондентом и исследователем» [Blackman 2007]. Насколько сложно артикулировать все то, что связано с чувствами, сим патиями/антипатиями, влечением, любовными ухаживаниями в нашей повседневной жизни, настолько еще труднее об этом говорить с точки зрения исследователя, тем более когда речь идет о внутренних переживаниях.

В какой-то момент мне стало казаться, что я полностью стала своей в компании скинов: мне доверяют, звонят, приглашают встретиться и т.д. Однако поле, как показывает практика, не бывает предсказуемым. В чем ты вчера была уверена, сегодня оказывается иллюзией. Все как в жизни — доверие граничит с недоверием, обман с правдой, лицемерие с искренностью.

Впервые в жизни мне напомнили о моей этичности как о не достатке. Я приехала изучать ксенофобские настроения моло дежи по отношению к какому-то мифическому человеку, но не по отношению к себе, никогда не думала, что стану тем, Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 кого причисляют к «условно черным». Что значит быть на месте тех, на кого направлена неприязнь, — это оказалось для меня столь же неожиданным, сколь и поучительным.

Из исследовательского дневника: Во мне боролось два начала — я как исследователь, потому что впервые А. при двух парнях вообще стал говорить на подобные темы и я понимала, что должна про должать говорить об этом, и я как человек, как Гарифзянова Аль бина Раисовна — татарка по рождению, которая всегда знала, чувствовала себя татаркой, но которая никогда не чувствовала так ярко на себе тот факт, что это неприятно может быть ко му-то!!! Именно неприятно кому-то быть и говорить с татаркой, а значит — с Альбиной. Я и не думала, что со мною общается чело век, смеется, прикалывается, рассказывает, слушает только по тому, что я вроде бы похожа на русскую, но то, что я из Татар стана — уже все меняет. <…> Мой минус, что я живу в Татар стане, а вот если бы я сказала, что живу в Подмосковье при таком «лице», как у меня, тогда бы его мировоззрение не страдало. Полу чается так?! Я в принципе так ему и все говорила и постепенно понимала, что уже могу перейти какую-то грань в поле, которую лучше не переходить. Это не вопрос безопасности. Я даже, если б сказала ему, что я — азербайджанка, то чувствовала бы себя все равно в полной безопасности. Дело просто в чувстве унижения, ко торое я испытала. Невероятно, но мне даже не с чем сравнить это чувство! Я помню: в детстве в школе русские девочки говорили, что я иногда с акцентом говорю в сентябре, так как я все лето жила в деревне у бабушки, говорила там на татарском языке… Иногда они смеялись надо мною, говоря, что «все татары негра мотные». Помню ярко разговоры отца, когда наступило время в республике национального подъема, когда татарином быть стало «модно», престижно, ну, по крайней мере, не стыдно, так вот отец говорил, что пусть «все русские учат теперь татарский», что, мол, он отлично помнит времена, когда над ним смеялись в городе взрослее его девушки, где он продавал картошку, или как в армии он в начале службы знал только слово «мама» по-русски. Все эти воспоминания нахлынули на меня. Тем не менее опыта того, чтоб мне в лицо говорили публично, что я «условно черная», а для меня — это значит хуже них, неполноценная, тупая, урод, мне никто не говорил. И даже слова А. потом, что «я его совсем не слушала», что «он говорил, у всех наций есть хорошие и плохие лю ди» — меня совсем не успокоили. Единственным выходом я видела тогда — уйти самой. Я просто не могла больше находиться в зале.

В зале, где до этого чувствовала себя как дома, уютно. Сердце так билось, будто выскочит! Я понимала, что единственной моей ре акцией сейчас может стать гнев, бешенство, так как я всегда так реагирую на унижения что ли, я всегда нападаю словами. Не хотела портить поле, поэтому решила уйти, но при этом я проде 39 Ф О Р У М монстрировала свои эмоции молча, не выражая словами свой гнев.

Этого оказалось достаточно, чтоб все поняли — я крайне обиже на. Я вышла на улицу, и так плохо мне стало, что, просто уткнув шись в кирпичную стену дома, заплакала. Эту стену, это место я никогда не забуду. И потом пошла в направлении остановки. За тем за мною вышел А. Он несколько раз сказал подождать его и несколько раз спросил меня — всегда ли я такая эмоциональная? Я не выдержала, хотя я сейчас понимаю, что не нужно этого было говорить, и сказала, что «трудно сдержаться, когда тебе откры то говорят, что ты — урод, но при этом до этого демонстрируют нормальное общение по отношению к тебе». Далее он извинился, и то своеобразно, сказав «ну, что теперь мне, извиняясь, встать на колени?!». И еще он сказал, что «я могу сейчас сделать то, о чем могу пожалеть или не пожалеть потом». Вот эти слова застави ли меня вспомнить о том, что я прежде всего исследователь. Если б это было бы в моей «реальной жизни», я, наверное, не позволила бы себе говорить с ним, толкнула бы его, обозвала и ушла. Рацио нальное зерно во мне восторжествовало.

Это событие разделило включенное наблюдение на две час ти — до и после. А. уже позже сказал, что он никогда бы не стал начинать общение со мною, если бы знал, что я татарка, и «вообще меньше было проблем, если б я наврала, по его мнению, было бы лучше, что из-под Калуги».

То, что ты сама становишься частью поля, на тебя влияют и ты влияешь на тех, кто в поле, — это стало мною осознавать ся сейчас. Я помню на семинаре перед поездкой в этот город в 2006 г. мы говорили, что социолог должен оставаться не сколько отстраненным, сохранять субординацию, но у меня не получилось так ни в прошлый раз, ни сейчас. По мнению Ш. Блэкмэна, «редкость, когда в социологии эмоциональный контакт между наблюдателем и исследователем предается ог ласке», и чаще всего потому, что в мире социологии принято считать важным сохранение эмоционального контроля со сто роны социолога, иначе результаты исследования теряют объ ективность [Blackman 2007: 699]. Однако, на мой взгляд, имен но эмоциональность исследователя, его стремление не просто изучить, описать, но и понять, эмоционально включиться в жизнь информантов позволяют достичь результатов, прибли женных к реалистическим. Потому что по большому счету социолог в поле перестает руководствоваться «искусственны ми правилами жизни», а становится сам частью исследова тельского поля. По крайней мере, мой исследовательский опыт и опыт моих коллег по данному проекту продемонстрировал важность эмоциональности исследователя и в целом челове ческого фактора.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Поле было полно событиями, направленными на проверку меня не только как социолога, человека, но и как женщины.

Испытание моей эмоциональности. Вообще многое, что было во втором поле, касалось меня лично — было много вопросов обо мне, о моей личной жизни. Иногда создавалось впечат ление, что я поменялась местами с информантами — кто ко го изучает.

Длительное пребывание в одной среде с информантами, от сутствие привычного для социолога круга общения, превра щение его в органический элемент этой по сути чуждой ему повседневности лишает дистанции, которая необходима не только для понимания происходящих событий, но и для со хранения себя как личности. Я предполагала, что погружение в чужую среду не может не оказать на меня влияния. Это я сейчас понимаю, что нравственные и эмоциональные провер ки исследователя в поле являются очевидными трудностями.

Так же, как в своей обычной жизни мы включаем себя, свои эмоции, все свои личностные ресурсы, так и в поле однажды ты теряешь ощущение границы между своим Я и тем, кем ты являешься здесь и сейчас во время пребывания не в своей социокультурной среде. На первом этапе исследования клю чевой проверкой меня как человека стала ситуация, связанная с моей татарской идентичностью, когда определение меня как «условно черной» превратило меня из наблюдателя проявле ний ксенофобских настроений в адрес Других — в того, на кого направлена этническая неприязнь. На втором этапе ис пытанием стали мои собственные эмоциональные внутренние переживания, связанные с дилеммой между личными чувства ми/симпатиями, доверием/недоверием и профессиональной идентичностью. Новый фокус включенного наблюдения, о котором я не знала, когда, с одной стороны, теряется грань между полем и собственной жизнью, когда себе задаешь боль ше вопросов, чем респондентам, а с другой, когда, исходя из того, что личность социолога «есть самый доступный и откры тый информант, к которому можно залезть в самую глубину души», превращаешь свои внутренние интимные чувства в объект исследования и анализа. Моя эмоциональность стала тем, что мешало и одновременно помогало мне в поле.

Кто кого изучал больше: я их или они меня? Этот вопрос ос тается открытым. Влияние меня как человека было очевидным в некоторых ситуациях, хотя и не стоит преувеличивать роль социолога. Скорее я понимала главное и была благодарна за то, что мне предоставили возможность быть с ними, открыли то, что могли бы и не открывать. Это чувство благодарности стало причиной моих усилий подружиться со своими инфор мантами, а потом и желания стать им близким человеком хоть 41 Ф О Р У М в какой-то степени. В ответ на то, что они впустили меня в свою жизнь, я впустила их в свою. Сначала мое положение в компании поддерживалось авторитетом предыдущего иссле дователя («Если бы не Оля, мы не стали общаться с тобой, она попросила») и любопытством к тому, кто я и зачем мне все это надо. Второй приезд был возвращением к уже знакомым людям, к тем, кому я доверяла и кто отчасти доверял мне. Я уже не была сиюминутным гостем, мне не надо было разыг рывать спектакль, чтоб стать «своей». В ходе включенного наблюдения я как исследователь прошла путь от «глупого со циолога до близкого человека» для некоторых информантов, для других — я стала частью коммуникативной среды. Эта благоприятно на первый взгляд сложившаяся ситуация не из бавляла меня от непонимания, ложных интерпретаций, оши бок. Наверное, потому что «полная включенность предпола гает не только общее настоящее с изучаемыми людьми, но и прошлое», которое у меня было слишком небольшим — месяц в прошлом году. Кроме того, выражаясь словами одного ин форманта, «мы слишком разные, мы люди с другими взгля дами».

До сих пор невероятно трудно и болезненно вспоминается жизненный опыт, приобретенный в далеком северном городе.

Эмоциональное небезразличие ко всему, что пережито в поле, еще раз демонстрирует важность изучения не только поля, но и мира социолога в этом поле. Согласно Ш. Блэкмэну, такие исследователи, как Дензин и Линкольн, также поддерживают идею о том, что в качественной социологии на самого иссле дователя работа также имеет эмоциональное влияние (reflexive turn) [Blackman 2007: 699]. Для понимания реальности в про цессе этнографического исследования важно включать самого исследователя в мир, который он изучает, а значит рефлексия, внутренние переживания социолога в поле не менее ценны, чем взгляды и мнения информантов. Для Бурдье этот reflexive turn означает преимущество и риск одновременно, так как социолог раскрывает свои биографию, месторасположение и собственные убеждения [Там же: 41, 699]. Тем не менее не следует преувеличивать «значения открытий, сделанных в по ле» [Омельченко 2004: 173], и не следует забывать, что в поле нет правил — никогда не знаешь, как и что произойдет с то бой дальше. Невозможно сразу определить для самой себя:

лицемеришь ты ради достижения исследовательских целей или искренне пытаешься понять человека?

Как исследователь меняет поле своим присутствием? И, на конец, каким образом, не нарушая этики и своих обещаний, демонстрировать набранный материал и то, что сказано было как «другу», тому, кому оказываешь доверие? Эти вопросы Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 этики возникли для меня, лишь когда я вернулась. Именно в этот момент ясно осознаешь значение слов «не навредить». Та же дилемма, к примеру, между желанием представить резуль таты своей работы в разных форматах (тексты интервью, фо тографии, видео) и обещанием информантам «не демонстри ровать их», становится явной, когда решаешь вопрос о визу альном материале — «убирать лица информантов или нет?».

И в поле, и сейчас меня не отпускает ощущение, что я нару шила этические правила, обманула, не сдержала данное слово, а значит, использовала ребят как информационный ресурс, выражаясь словами одного респондента, «использовала как презерватив». И все мои рассуждения о том, что «они стали больше, чем информанты», и к ним я стала испытывать дру жеские чувства, подвергаются сомнению, прежде всего мною самой. Это противоречие, на мой взгляд, и есть главное в эт нографическом исследовании для личности социолога. Это испытание. Рано или поздно, в поле или после возвращения исследователь должен решить для себя несколько вопросов.

Что важнее, человеческие отношения с информантами или профессиональные достижения? Осознать, до какой степени информанты допускают проникновение исследователя в свою жизнь или, выражаясь словами одного из респондентов по отношению к социологу, «докуда вы можете залезть?» И в ка кой степени использовали тебя как «социолога в поле» ин форманты?

Библиография Омельченко Е. Как измерить поверхность Земли, или к вопросу о тех никах триангуляции // Полевая кухня: как провести исследова ние / Под ред. Н. Гончаровой. Ульяновск, 2004. C. 157–173.

Blackman S.J. «Hidden Ethnography»: Crossing Emotional Borders in Qualitative Accounts of Young People’s Lives // Sociology. 2007.

41. P. 699–715.

РОЖДЕР ГРИФФИН Взаимоотношения между научным знанием в гуманитарных и социальных науках и сфе рой политической ангажированности/лич ных моральных ценностей мучили Макса Вебера сто лет назад и продолжают вызы Рождер Гриффин вать методологические и этические пробле (Roger Griffin) мы исключительной сложности (особенно Университет Оксфорд Брукс, Великобритания с тех пор как «культурный поворот» в кон 43 Ф О Р У М це концов изгнал призрак объективности как свойство чело веческого знания, если не методологии его достижения). Оче видно, что абсолютная нейтральность и объективность в от ношении фундаментальных проблем, поднятых национализ мом, являются академически невозможными (и на самом деле нежелательными, поскольку они предполагают дегума низированную, богоподобную, бесповоротную позицию), и даже внутри более «обычной» сферы гражданского общества они оказываются глубоко проблематичными. (Например, не которые гуманитарии смотрят на свою позицию в духе Декла рации независимости США как на «самоочевидную», я же рассматриваю либеральный гуманизм как иррациональную ценностную систему, за которую нужно сражаться ненасиль ственно в духе Вольтера со страстью и изобретательностью.) Необходимость добиться личной ясности по этим проблемам стала очевидной для меня в 1992 г., сразу же после рождения новой «демократической» Восточной Европы. Это произошло на международной конференции. Председательствующий па нели по национализму оказался яростным фундаменталистом, верующим в абсолютную непогрешимость его этнической сто роны в балканском конфликте начала 1990-х гг. и в неоспо римое зло геноцида, творившегося «вражеской» этнической группой (со многими представителями которой он, будучи югославским гражданином, прожил бок о бок свыше тридца ти лет безо всякой вражды).

Я думаю, можно выработать связный подход к ксенофобии в ее многочисленных вариантах на основе просвещенческого (секулярного) гуманизма и строгой науки, что позволит осу дить ксенофобию в терминах, совместимых одновременно с ценностными позициями/этическими идентичностями (пос кольку они не являются смежными). В начале XX в. научные представления о расе, генетике и наследственности были та ковы, что подлинные неопределенность и двусмысленность, существовавшие относительно «сущностной» природы этни ческих характеристик, а также роли расы в детерминации ис тории/цивилизации в эпоху, когда империалистические, на ционалистические, мужеско-шовинистические, евро- и хрис тианоцентричные, милитаристские, социал-дарвинистские, а также научные постулаты относительно эндогенного культур ного или генетически детерминированного расового превос ходства или неполноценности являлись нормой. Сегодня это не так. Научные, «физически-антропологические» основы ксе нофобской, расистской и биополитической разновидностей национализма давно уже абсолютно дискредитированы научно с возникновением генетики, а стены империалистического/ мужеско-шовинистического Иерихона были в значительной Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 степени разрушены (хотя и не столь тотально, как Берлинская стена, поскольку большие сектора не подвергшихся реконс трукции предрассудков XIX столетия все еще продолжают существовать, и никакая доза подлинной генетики не удержит расистов и ультранационалистов от распространения подоб ных псевдонаучных — в высшей степени мифологических — понятий, как «расовая чистота», расово или гендерно детер минированный IQ, а также «генофонд»). В результате вне бастионов политически мотивированных перверсий наук о человеке и природе существует мощная конвергенция между секулярными установками всех гуманитарных наук и привер женностью секулярным гуманистическим ценностям, которые аксиоматически отвергают этноцентричные и ксенофобские формы национализма. Никакое умственное жонглирование находящейся под контролем шизофрении не требуется ныне для того, чтобы примирить антропологию и антирасизм, или по крайне мере не в масштабах той умственной гимнастики, которая требуется от ревностных христиан, преподающих дар винизм, или убежденных расистов, преподающих генетику.

Единственные большие зоны арьергардных боевых действий, где можно обнаружить попытки псевдонаучной защиты уль транационалистической и расистской точек зрения, — это область религиозного фундаментализма («Христианской Идентичности», исламизма, хиндутвы, креационизма), а так же европейской новой правой, попытавшейся с некоторым успехом создать альтернативную антипросвещенческую куль туру, следуя своей тактике «правого грамшизма».

Я полагаю, что подходящей стратегией специалистов в об ласти гуманитарных и естественных наук, когда им задают вопросы о проблемах, связанных с крайне правыми установ ками касательно расы и нации, является использование свое го знания (например, антропологии или генетики), вдохнов ленного плюралистической, антиксенофобской страстью секу лярного гуманиста, чтобы дискредитировать и выставить как абсолютно фантастические основания ксенофобии и идеи белого (черного, коричневого, желтого, оливкового, христи анского, мусульманского, индуистского и т.д.) превосходства.

Это не нейтральность, но логичное сведение вместе мышле ния и чувства. У гуманитариев, по всей вероятности, есть профессиональный долг использовать с трудом приобретен ные экспертные навыки, чтобы выявить ошибки и мифичес кие основания расового мышления (так же, как есть у них обязанность участвовать в кампании по предотвращению глобального потепления, разрушающего ту самую среду оби тания, которую они изучают).

45 Ф О Р У М Как видно из вышеизложенного, основания наук о человеке глубоко совместимы с гражданским гуманизмом, который счи тает всех людей равными, лишенными какого бы то ни было врожденного превосходства в том, что касается «прав» (пос кольку все права даются человеческим обществом). Если на личествует конфликт, о котором говорится в вопросе, иссле дователю нужно пройти (подвергнуть себя или быть подверг нутым) через длительный процесс осознания, чтобы выявить остатки мифологического мышления (предрассудков) о рели гии, гуманизме, расе, империализме, гендере и т.д., сопротив ляющиеся губительному воздействию науки и секулярного гуманизма, фундаментом которого — как методология, эпис темология и фонд знаний — является наука. Внимательное чтение таких книг, как «Imaginary Homelands» Салмана Руш ди, «The God of Delusion» Ричарда Доукина или «The Islamist» Эда Хусейна может стать для них полезной формой «промы вания толстой кишки» — неотрефлексированных религиозных или националистических предрассудков относительно расовой идентичности или превосходства, оказавшихся живучими пе ред лицом университетского образования.

Если «непосредственно» означает «в качестве профессиона лов», тогда, если СМИ предлагают ученым «померяться сила ми» с «ксенофобами», специалисты должны точно себе пред ставлять те аргументы, которые выдвигают расисты/фанатики (и которые могут быть удивительно изощренными), и попы таться опровергнуть их научно, а также продемонстрировать их мифологический субстрат и губительные последствия, если эти доводы станут основой внутренней политики государства.

Например, многие журналисты считают, что Британская на циональная партия все еще является неонацистским движе нием, и строят свои конфронтационные вопросы исходя из этой посылки, игнорируя тот факт, что при Нике Гриффине члены партии официально, хотя и в значительной степени только на бумаге, переняли дискурс дифференциалистского расизма, изобретенный европейской новой правой. Этот дис курс искусно строится на отказе от языка национализма и белого превосходства, защищая принцип сохранения культур ных различий, и поэтому (на уровне риторики) отвергает муль тикультурализм, якобы защищая интересы всех этнических групп, которых это касается. Чтобы составить себе представ ление о новом эвфемистическом (или «модернистском», как Ник Гриффин неверно называет его) расистском дискурсе, распространяемом некогда откровенно нацистской Британ ской национальной партией, см. статью «Является ли БНП расистской?», опубликованную на ее вебсайте

bnp.org.uk/2007/12/23/is-the-bnp-rasist/>;

здесь мы читаем:

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Противники британского национализма продолжают бессмыс ленно повторять утверждение о том, что БНП является «ра систской партией». Это утверждение часто повторяется, пос кольку БНП, не ведая стыда, обращается к проблемам и трево гам коренного британского населения и поскольку она стремит ся к тому, чтобы британский народ продолжал составлять большинство населения этой страны. Оппоненты указывают на тот факт, что в БНП состоят только белые и что мы зани маемся проблемами, касающимися белых.

Если БНП является расистской, занимая эту позицию, тогда, отметим, все ниже перечисленные организации — а некоторые из них финансово поддерживаются государством — также яв ляются расистскими, поскольку они тоже занимаются исклю чительно проблемами и заботами их соответствующих сооб ществ:

[Следует список из 32 азиатских, черных, китайских, ирланд ских, еврейских и африканских организаций.] Вы обратили внимание на то, что средства массовой информа ции никогда не называют эти организации «расистскими», не смотря на то, что они открыто формируются по этническому принципу и занимаются правами своих сообществ?

Кажется, будто каждая группа обладает правом иметь орга низацию, отстаивающую ее права, — КРОМЕ коренного бри танского народа.

На самом деле ни одна из этих организаций не является «ра систской» — каждое и любое сообщество обладает неотчужда емым правом заботиться о своих интересах.

Это право распространяется и на коренной британский народ, и БНП гордится тем, что является партией, отстаивающей права нашего народа и страны точно таким же образом, как и все перечисленные выше организации — своих народов.

Иными словами, БНП артикулирует «комплекс жертвы» (ср.

иной пример на том же сайте, где утверждается, что мусуль манам нельзя разрешать летать над территорией Британии из за «террористической угрозы»), который обладает мощным резонансом у тех, кто пишет на этом сайте, — например:

БНП не является расистской, но по некоторым причинам сред ства массовой информации изображают их расистами.

Мы идентифицируем себя с англо-саксонской группой и хотим сохранить ее, как и другие этнические группы хотят своего со хранения. Однако то упорство, с которым пресса называет нас расистами, сбивает с толку.

47 Ф О Р У М Я никогда даже не думал о том, чтобы оказать поддержку или присоединиться к подобным группам, которые являются расист скими. Представление о том, что одна группа обладает превос ходством по отношению к другой, просто неверно. Все мы хотим сохранения нашей идентичности.

Если бы адаптация фашизма межвоенного периода к после военной исторической реальности была более широко осоз нана, экспертизы антропологически образованных антифа шистов, занимающихся разновидностями фашизма, принима ющими неопопулистский облик, вроде БНП (или некоторыми группировками внутри либерально-демократической партии Жириновского) или «метаполитической» новой правой, вроде Евразийской Арктогеи Александра Дугина, были бы более эф фективными. Например, они могли бы предложить эффек тивные научные опровержения слегка замаскированной ксе нофобии подобных типов (подчеркнув, к примеру, что антро пология опровергает представление о чистых культурах, будь то британской, английской, русской или евразийской) и при вести свидетельства того, что массовые иммиграции/эмигра ции (а отсюда расовые и культурные смешения, а также «бас тардизация» культур) всегда происходили и будут происхо дить.

Меня обвиняли некоторые марксисты (в частности, один уче ный) в политической пристрастности. Они полагают, что я признаю фашизм и неофашизм (и даже придаю им респекта бельность) тем, что принимаю всерьез их идеи и даже рево люционные чаяния в качестве основы для понимания и оп ределения фашизма. Иногда меня обвинял во всех грехах какой-нибудь расист (например, человек, который писал мне по электронной почте, чтобы сказать мне, что я предаю свою собственную расу, пропагандируя интернационалистскую раз новидность гуманизма). Меня обвиняли в клевете британский отрицатель Холокоста и псевдоисторик Дэвид Ирвинг и ос нователь «метаполитической» новой правой Ален де Бенуа за то, что я заявлял о том, что они являются фашистами — это обвинение я ношу как знак почета. Однако в основном я был хорошо принят правыми интеллектуалами, поскольку, по крайней мере, взял на себя труд понять их мировоззрение.

У меня есть коллега в США, который постоянно атакует меня в статьях и книгах. В его работах заметные следы того пери ода, когда он был расистом и писал биолого-расистские статьи в ультраправую прессу (факт, засвидетельствованный весьма подробным вебсайтом, посвященным ему). Каждый раз, ког да я упоминаю об этом в моих рецензиях на его книги, редак торы просят убрать эти упоминания. Когда на меня нападают Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 расисты или марксисты, которые рассматривают меня как ра систа печатно или в полемике, я пытаюсь отстоять свою точ ку зрения, придерживаясь фактов и опровергая их аргумента цию (например, я могу документировать, что не пытался оп ровергать преступления нацистов, стремясь объяснить их как идеологически мотивированные, и мои атаки на европейскую новую правую основаны на историческом знании ее идеоло гических истоков и подтексте заявлений ее представителей о защите «культурных различий»).

Ученые могут, конечно, вступать в ряды социальных или по литических движений, борющихся с расизмом/фашизмом, но в этой ситуации они действуют не как ученые, но как члены гражданского общества и должны сделать все возможное, что бы сохранить ясность в том, что касается взаимоотношений между знанием и ценностными суждениями (например, отно сительно проблем, поднятых иммиграцией, ассимиляцией и толерантностью в рамках плюралистического общества «чу жих» обычаев, оскорбительных для принципов секулярного либерального гуманизма или представлений о гендерном ра венстве, для которых нет «научных» ответов).

Пер. с англ. Аркадия Блюмбаума СЕБАСТЬЯН ДЖОБ Этнографическая шизофрения и истина о расистском национализме Для некоторых людей идеологическая пер спектива вроде расистского национализма представляется очевидной, естественной, делом патриотического долга. Почему? Ка ковы сознательные и бессознательные мо тивации, которые подкрепляют идеологи ческую позицию в подобных случаях?

Именно этими проблемами я занимался во время проведения исследования среди рус ских расистов-националистов в Москве в 1998 и 1999 гг. [Job 2007]. Для того чтобы ответить на эти вопросы, я использовал стратегию, которую со временем стал назы вать подходом «невключенного наблюдения неглубокого погружения». Это означает, что Себастьян Джоб я откровенно заявлял, что являюсь специ (Sebastian Job) Университет Сиднея, Австралия алистом в области социальных наук, и не 49 Ф О Р У М стремился выдавать себя за человека правых взглядов;

тем не менее я поддерживал дружеские отношения с теми, кого изу чал. Далее я хочу для начала обратиться к одной проблеме, с которой сталкиваюсь в полевой работе. Затем я предложу не сколько наблюдений по поводу «истины», «нейтральности», «объективности», «субъективности» и «этики» в социальных науках.

«Головоломки относительно мышления туземцев», писала Мэ ри Дуглас, «являются головоломками относительно мышления вообще и, следовательно, нашего собственного мышления» [Douglas 1975: 277]. Помня, что все мы можем быть «туземца ми» для какого-то наблюдателя, один из способов пояснить то, о чем говорит Дуглас, — это отметить, что при нормальном течении дел задача межкультурного понимания предполагает два условия. Во-первых, необходимо создать теоретические и эмпатические инструменты проникновения, которые могли бы сделать понятным внутренний опыт другого жизненного мира.

Каковы сознательные и бессознательные категории, желания и стремления, благодаря которым различные представители этого мира осознают, кем они являются? Как они актуализи руют это понимание в разворачивающемся проекте бытия тем, кем они являются? Ответ на эти вопросы предполагает то, что вслед за лингвистом Кеннетом Пайком некоторые антропо логи называют задачей «эмической» интерпретации;

т.е. объ яснения того, что значит быть и думать так, как эти другие люди [Pike 1967].

Однако полагание этого разъяснения объяснением должно об ладать смыслом само по себе. И это вторая задача. Работа социального или культурного антрополога заключается не просто в том, чтобы порождать карманную версию самопони мания других людей, но в том, чтобы показать то, что на са мом деле происходит в их мире, учитывая то, как этот мир существует. Отметим здесь, что антропологическая методоло гия подводит нас теперь к двум разным концепциям «мира»:

идеологически и культурно специфический «эмический» мир изучаемых и иная, возможно универсальная, возможно транс культурная, концепция мира. Если мы должны соотнести пер вый мир со вторым (т.е. с тем, «как мир существует на самом деле»), то именно потому, что любое объяснение того, как эти люди думают, переживают и ведут себя, должно быть поме щено в широкий контекст, соотнесено со «знанием», за кото рое мы должны быть готовы отвечать. Далее необходима оп ределенная позиция, которая дает возможность одновременно понять специфичность культурно иного способа быть и оп равдать ее эмпирические заявления и концепты, на которые Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 опирается эта позиция для понимания данной инаковости. В терминах Пайка второй императив может быть определен как необходимость предоставить «этические» объяснения;

то есть пропозиции, сформулированные в наиболее всеобъемлющих терминах, доступных внешнему наблюдателю, относительно того, почему исследуемые поступают, думают и чувствуют так, как они это делают.

Несмотря на то что об этом часто и попусту спорят, любое исследование жизненных модусов культурно других на самом деле опирается как на эмический (интерпретативный, и в иде але культурно внутренний), так и на этический (объяснитель ный и культурно внешний или транскультурный) моменты.

Посмотрим, куда заводят нас эти составляющие, когда мы исследуем расистов и ксенофобов. Не уводят ли они нас по разным путям? Не предъявляют ли они абсолютно несовмес тимые друг с другом требования душе антрополога?

Быть может, самое замечательное, что есть в полевой работе и общении с теми, о ком ты хочешь писать, заключается в следующем: опыт подталкивает тебя к тому, чтобы принимать их в качестве реальных. Именно потому, что эта работа зада ет больше головоломок, чем может разрешить, она отбивает у тебя как исследователя охоту впихивать других людей в редукционистские формулы, над которыми ты будешь сме яться, если примеришь их на себя. «Целостная истина от крывается только целостному человеку», как писал Николай Лосский, парафразируя Киреевского и Хомякова [Lossky 1952: 404]. Под этим он имел в виду, что целостное понима ние не может основываться только на чувственном воспри ятии и рациональности. Оно должно включать также эсте тическое чувство, моральный опыт и религиозное созерцание.

В неполный список Лосского мы должны добавить психо аналитические «перенос» и «контрперенос», как позитивный, так и негативный (т.е., в случае антропологии, эмоциональ но нагруженные проекции, которые возникают между поле вым исследователем и некоторыми из людей, которых он изучает) [Devereux 1978].

Однако именно на этом уровне негативного или амбивалент ного контрпереноса исследование «несимпатичных» людей обычно оказывается затруднительно. Лидер скинхедов, с ко торым я был хорошо знаком, сказал мне с усмешкой о его самом большом на тот момент триумфе (поджог общежития иностранных рабочих в Москве в 1997 г.). Согласно его рас сказу, который подтвердили другие члены группировки, око ло пятидесяти человек, главным образом вьетнамцы, сгорели.

Как можно посмеяться вместе с человеком, совершившим та 51 Ф О Р У М кое? Как, даже если он только говорит, что сделал это?1 Дру гие знакомые мне в этих кругах люди ходили на «уличное патрулирование», выискивая и иногда забивая до смерти сво их незащищенных «врагов»… Наше знание того, что движет расистским национализмом, не идет дальше достигнутого по тому, что ключевой проблемой, несомненно, является пони мание, «герменевтика» или «эмический» момент: требование эмпатической идентификации с действующими из идеологи ческих побуждений расистами-националистами для того, что бы попытаться посмотреть на мир, почувствовать его так, как это делают подобные люди. Большинство исследователей в буквальном смысле слова считают это отвратительным. Ко нечно, нет ничего постыдного в том, чтобы в данной ситуации чувствовать отвращение. Что касается его истоков, то для бо лее или менее «цивилизованного» человека противопоставле ние расист/антирасист преструктурирует каждую встречу с подобными людьми. Таков этический горизонт, который не гласно контролирует то, что мы позволяем себе видеть и по нимать относительно этого «другого мира». Но, чтобы увидеть этот горизонт, требуются эмоциональные и интеллектуальные усилия.

Казалось бы, психоаналитически ориентированные ученые должны быть в выгодном положении, чтобы сделать предметом рефлексии эту динамику. Однако на практике этот выбор дела ется редко. Многие психоаналитики расизма и национализма просто не в состоянии осознать негативные взаимоотношения со своим объектом, используя свой мнимый доступ к бессозна тельному как способ избежать контакта с субъективностью тех, о ком они высказываются2. Несомненно, подобного контакта избегают потому, что он является психологически тяжелым. Он включает необходимость регулярно отставлять в сторону свою совесть и делать более «растяжимой» приверженность добру.

Он влечет за собой риск «виновности по ассоциации» и делает необходимым на уровне воображения и, быть может, в соци альном отношении пребывание в том, что в своем крайнем проявлении вполне заслуживает названия зла.

Он обещал показать вырезку из газеты с репортажем о пожаре, но я ее так никогда и не увидел и не могу подтвердить эту историю. Однако я не заметил никакой неискренности в его словах. Позднее я спрашивал его, почему он не делает того же самого снова. «Поскольку тогда это сошло бы нам с рук, — сказал он. — Сегодня нас посадили бы в тюрьму».

«Кто?» — спросил я. «Лужков», — ответил он. По поводу деталей другого случая убийства по расовым мотивам посредством поджога (на этот раз в ноябре 2003 г.), в результате чего погибло 42 студента, главным образом из Китая, Бангладеш, Вьетнама и Африки, см. статью Софи Ламброшини [Lambroshini 2004: 1–2].

В качестве примера такого подхода, имеющего дело с русским материалом, см. психоаналити чески ориентированное исследование Даниеля Ранкура-Лаферрьера, посвященное русским националистам [Rancour-Laferriere 2000].

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 В моем случае сказать, что я чувствовал себя «двойственно» по отношению к тем, кого надеялся понять, значит недооценить ситуацию. Даже мое «неглубокое погружение» в среду «дружес твенных врагов» порождало ужасную психологическую оско мину, с которой было трудно справляться. Это, например, оз начало перемену в моем взгляде на этнические меньшинства в Москве. В метро я ловил себя на мысли о том, что смотрю на кавказцев с жалостью и пытаясь понять, знают ли они, какую ненависть вызывают. Короче, я начинал смотреть на не-рус ских взглядом, опосредованным теми, кто хотел бы от них из бавиться. Быть может, подобные явления должны были бы да вать мне чувство удовлетворения, поскольку они означали мой успех в эмическом смысле! Однако это, безусловно, едва ли бы ло осознанным. В течение нескольких месяцев, словно наваж дение, расистские оскорбления непроизвольно возникали в моем сознании — по-английски. Постоянное общение с наци оналистами, рассказывавшими, что они будут вешать на фона рях Манежной площади жидо-масонов (или что «черные» из-за содержания серы в коже являются токсичными для белых;

или что у евреев нет души и на самом деле они являются биоробо тами, которых контролируют еще более темные силы) имело кумулятивно депрессивный эффект. Шатаясь по городу со скинхедами, использовавшими любую возможность привести в замешательство, спровоцировать или оскорбить «иностран цев», я чувствовал неистребимое желание как-то сообщить лю дям о том, что я-то не являюсь «воином расы». Однажды после посиделок с полудюжиной бритоголовых, отказывавшихся вы пивать без моего тоста «Heil Hitler!», я вернулся домой с един ственным желанием принять душ, чтобы отмыть не тело — ду шу. Не являлись ли эти ощущения нечистоты и демонического наваждения ключом к «грязи» и «одержимости», о которых го ворили сами расисты? Иногда по ночам меня посещали кош мары, в которых фигурировали неонацисты. Когда кто-то зво нил, приглашая меня на то или иное мероприятие, я думал, не решили ли они наконец, что я тоже «враг» и что меня ожидает избиение или что-нибудь похуже.

Читатель может решить, что я человек с неуравновешенной психикой. На самом деле я вполне нормален. Однако надо знать «кухню ада», в которой находишься во время подобного полевого исследования. Многое в таком же роде происходит при любой воображаемой попытке посмотреть на вещи с «дру гой стороны». Автор левых взглядов Христос Циолкас, напри мер, так описывает работу над своим романом «Мертвая Ев ропа»: «Когда имеешь дело с чем-то вроде расизма, знаешь, что он может залезть в душу, и начинаешь создавать персона жа, который является расистом или думает все время о расиз 53 Ф О Р У М ме;

внезапно ты обнаруживаешь, что сам думаешь как расист, и тебе необходимо сделать шаг назад» [Tsiolkas, Cornelius 2005:

20]. Развитая политическая совесть или сильное суперэго в этом отношении являются неожиданным препятствием. При верженность определенным политическим взглядам постоян но заставляет тебя «делать шаг назад», т.е. требует «спастись» ценой твоей приверженности пониманию.

Можно подвести итог, отметив, что этот тип амбивалентности, так сказать, отражается на самом антропологическом методе.

Этический и эмический моменты действительно предъявляют противоположные требования к душе антрополога. В отноше нии этического момента позволю себе еще раз высказать ут верждение, что это не просто «частная точка зрения». «Не пе реваренное», воспринятое через свою культуру эмическое мне ние о других эмических мнениях – просто обман. Этическое является или должно быть результатом большой концептуаль ной работы, и, следовательно, оно покоится на том, что подхо дит ближе всего к нашему пониманию истины. Однако это так же означает, что этическое по сути своей двусмысленно, если говорить о его статусе. Когда Дуглас утверждает, что «голово ломки относительно мышления туземцев являются головолом ками относительно мышления вообще и, следовательно, наше го собственного мышления», мы должны отметить, что этиче ское обозначает то место, где мы не можем определить различие между «нашим собственным мышлением» и «мышлением во обще». Этическое оказывается одним из полюсов межкультур ной встречи и основанием самой этой встречи. Это, если угод но, стержневой момент, где истина является не только как то, что мы ищем, но как нечто, от чего мы никогда не сможем изба виться. Это утверждение относительно «того, что есть», кото рое предполагается даже в наших наиболее скромных призна ниях в эпистемологической некомпетентности (ср. [Bhaskar 1989: 13;

Bhaskar 1993: 205;

Pivcevic 1997: 187]).

Отсюда следует, что этическое играет психологическую роль.

Оно не может быть безразличным для ориентированного на истину специалиста в области социальных наук. Скорее это место, где мы демонстрируем нашу приверженность опреде ленной позиции, где, стремясь выразить суждение об истине, мы оцениваем себя самого с точки зрения идеала. Здесь мы перестаем задавать вопросы, упираемся в свое собственное не отрефлексированное эмическое. Здесь наши суждения обладают индивидуальным качеством защищенности «очевидным», они исчезают в интерпретативной неразберихе, когда уже не зна ешь, как задавать вопросы, имеет ли смыл это делать и не стыдно ли это.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Тем временем собственно эмический момент оказывается сов сем иным. Он требует «приостановки суждения», освобожде ния от этических убеждений. На моральном уровне это в бук вальном смысле означает, если воспользоваться выражением Ницше, попытаться посмотреть с точки зрения «по ту сторо ну добра и зла». Сходным образом на эпистемологическом и онтологическом уровнях это значит «заключить в скобки», как сказал бы Гуссерль, твое собственное понимание реальности.

Психологически это означает что-то вроде отказа (насколько это возможно) от предварительного суждения, отказа, воспри имчивого к эмоциональным проблемам людей, являющихся предметом исследования. Подобные операции «самокастра ции» производятся не для того, чтобы проще «войти» в другой мир (герметичный идеологический скафандр, который на те бя надет), но для того чтобы позволить этому миру войти в тебя — с тем чтобы ты смог, насколько возможно, узнать, как думают и чувствуют обитатели этого мира. Но ведь в этом-то и загвоздка! Когда дело доходит до чувств и образа мышления политических оппонентов, возникает мощное стремление не позволить этому свершиться. Вы боитесь потерять себя, ощу щаете, что внутри вас пытается угнездиться зло, что вы попа даете под чью-то власть, и в следующую минуту с удивлением обнаруживаете свою собственную слабость — как же вы мог ли потерять себя?! Эта простая мысль является источником замешательства. Но в таком случае, быть может, вы просто продолжаете чувствовать себя психологически более защищен ным, поскольку все это время вы на самом деле находились вовне, держась за ваш внешний этический взгляд как за рас пятие перед лицом дьявола.

К несчастью, я убил много времени на осознание этих момен тов. Если бы я заранее знал о необходимости вместить в себя все эти противоречия, которые обозначаются словечками «эти ческий» и «эмический», я бы сэкономил немало сил. Дей ствительно ли необходимо поддаваться этой «полевой шизоф рении»? Лучше всего обратиться к общей проблематике, обоз наченной словами «истина», «нейтральность», «объектив ность», «субъективность» и «этика» в социальных науках, в частности в контексте изучения расистского национализма.

Первейшей обязанностью специалиста по социальным наукам является не поддержка той или иной политической позиции, но выяснение истины. Как социальные аналитики, мы отме няем собственную нужность, если занимаемся лишь тем, что вводим наши голоса в цивилизованный хор, осуждающий ра сизм, шовинистический национализм и ксенофобию. По той же самой причине жизненно важно оказывать поддержку ин теллектуальным пространствам, где отставлены в сторону не 55 Ф О Р У М опосредованные политические страсти, по крайней мере до той степени, до которой это необходимо, чтобы услышать дис сидентствующие и неортодоксальные точки зрения.

Однако высказывание, насколько это возможно, истины об идеологии, практикующей систематический самообман, не может быть этически или политически нейтрально. Расисты националисты и другие ксенофобы, вероятно, признают в нас интеллектуального врага и соответственно лишат нас любой социально эффективной «нейтральности», к которой мы стре мимся. Несомненно, это ставит препятствия и для полевой работы. Тем не менее это не тот конфликт, которого можно или нужно избегать, поскольку подлинное препятствие для притязаний на возможную этически или политически «ней тральную» истину заключается в том, что, как считали уже некоторые греческие мыслители, истина и добро связаны уза ми кровного родства.

Попытка разобраться в расистском национализме автомати чески ведет нас в направлении антирасистской этики более высокого уровня. Однако это связано с колоссальными про блемами современных социальных наук, поскольку их собс твенные основания предполагают отказ от классической ме тафизики, постулирующей родство истины и добра. В боль шинстве случаев социальные науки все еще по привычке понимают истину как адекватность (т.е. как верность репре зентаций положению дел или вещам, которые они репрезен тируют). Однако по большей части они теряют из виду более раннюю, онтологическую концепцию (истина как адекватность вещи своему собственному бытию). Для этой старой концеп ции истина чего-то сама по себе также является морально-эти ческой концепцией (в данном случае обратите внимание на значение фразы «истинный друг»).

Очевидно, что онтологическая концепция истины обладает следствиями для понимания идеала «объективности» в соци альных науках. Здесь мы сталкиваемся с немалой путаницей.

Я считаю, что «объективность» является целью социальных наук, однако лишь в том конкретном смысле, что каждый ис следователь должен стремиться удалить из своего мышления субъективные искажения для того, чтобы добиться результа тов, которые смогут оценить компетентные другие (их факти ческую правильность, интеллектуальную плодотворность, те оретическую связность, экономность и правдоподобие). Тогда мы на законных основаниях рассматриваем «субъективное» в качестве эквивалента присущих этому исследователю искаже ний или ошибок.

Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 Однако в соответствии со стандартными представлениями об истине как адекватности возникает искушение уйти в фило софский объективизм;

т.е. действовать исходя из убеждения, что мы дошли до максимально правильного описания чело веческих дел, когда удовлетворительно установили «объектив ную» причинно-следственную связь на данное время. Именно из этого представления исходил Исаак Дойчер, заявив, что историк может претендовать на успех только тогда, когда он показал, почему то, что случилось, должно было случиться [Deutscher 1961: XV–XVI]. В этом случае нечто частичное (со циальная объективность без субъективности, историческая необходимость без свободы) принимается за истину социаль ного процесса. Конечно, это не «целостная истина», не «це лостный человек».

Можно сказать, что там, где поиск социальной «объективнос ти» предполагает взгляд на субъективность как на не более чем источник «искажения», он сам становится источником искажения. Напротив, концепция, которая может учесть не отъемлемую субъективность социальных и психологических явлений, ближе подходит к истине. И как мне кажется, по добная концепция идет по верному пути, будучи ориентиро ванной на истину, понятую нормативно и онтологически, т.е.

как присущую, или идеальную, цель вещей3.

И все же почему именно изучение расистского национализма и ксенофобии должно уводить в эти темные философские за води? Вероятно, потому, что при рассуждениях о конфликтах по поводу социологической нейтральности, объективности и этики в терминах прагматических «стратегий» существует риск пропустить то, что стоит на кону. Этика и политика исти ны — или, если угодно, максимально истинностная этическая Парадигматически нормативность и субъективность встречаются в идее свободы. Классическое выражение этой идеи истины как онтологической и, таким образом, также и морально этической в эпоху Нового времени принадлежит Гегелю [Hegel 1991: 287]. Следует также отметить, что русское понимание «истины» остается ближе классическим платоническим, аристотелианским и неоплатоническим христианским источникам, чем английское. Это особенно видно в случае слова «правда», которое исторически также означало «все, что сообщество рассматривает в качестве „правильного”: справедливость, нравственность, божий закон, поведение в соответствии с совестью» [Hosking 2001: 17]. Вероятно, нечто сходное также применимо к слову «истина». Павел Флоренский, с его блестящим знанием языков, убедительно пишет об этом так: «Наше русское слово „истина” лингвистами сближается с глаголом „есть” (истина-естина). Так что „истина”, согласно русскому о ней разумению, закрепила в себе понятие абсолютной реальности: Истина — „сущее”, подлинно-существую - щее, to ontos on или ho ontos on, в отличие от мнимого, не действительного, бывающего.

Русский язык отмечает в слове „истина” онтологический момент этой идеи. Поэтому „истина” обозначает абсолютное само-тождество и, следовательно, саморавенство, точность, подлин ность» [Флоренский 1914: 15–16]. Не вдаваясь в подробности, можно отметить, что проблема всех онтологических концепций истины заключается в том, что их можно использовать для апологий авторитарной «традиции».

57 Ф О Р У М и политическая практика в социальных науках — не продви нутся дальше путем ограничения эмпирическими правилами, нацеленными на то, чтобы обезопасить ученых от каверзных моментов, каким бы необходимым этот тип профессиональной мудрости, вне всякого сомнения, ни являлся.

Здесь возникает первая причина того, почему следует подчер кнуть необходимость по-настоящему пережить противоречие между эмическим и этическим моментами этнографической методологии. Если исследователь стремится довести свой пси хологический аппарат до максимального напряжения, эмпа тическое отношение к чужому и подчас отвратительному эми ческому универсуму станет вызовом его собственной этичес кой системе координат. Но специалист в области социальных наук непременно должен использовать межкультурную встре чу для изучения не артикулируемых категорий, в которых он сам переживает мир, в качестве стимула для более глубокого понимания реальности на культурно конституированном и транскультурном уровнях. На основе этого расширенного эти ческого понимания становятся возможными прозорливые эмические формулировки: противоречия на методологическом и психологическом уровнях становятся диалектически продук тивными.

Иной выбор заключается в бегстве от подлинно эмпатической встречи с тем, что ощущается как нравственный компромисс.

Психологически не затронутый субъективными устремления ми расиста (отвратительного Другого), я остаюсь в безопас ности, занимая позицию высшего понимания, и удовлетворя юсь тем, что описываю и анализирую его патологию, если он является «объектом», чьи внутренние механизмы уже стали для меня очевидными. Насколько же забавно, что он тоже рассматривает своих врагов в качестве простых «вещей» и «объ ектов»! Однако неприятные симметрии вроде этой следует ожидать, когда в ответ на закоренелый нарциссизм его при надлежности к группе мы бессознательно демонстрируем свой собственный коллективный нарциссизм, бездумную покор ность стыду, коллективно поддерживаемую самоидеализацию (будучи бесстрастными учеными, цивилизованными людьми, антирасистами). В подобных случаях диалектика эмического и этического просто застывает.

Наконец, на более существенном уровне мое изучение субъ ективности русских расистов-националистов оставило меня в убеждении в том, что это явление в основе своей является делом морального или этического суждения (ср. [Garcia 2004:

41]). Для того чтобы быть националистом, недостаточно, что бы агрессивные расистские слова и фразы полуавтоматически Позиция антрополога при исследовании проблем ксенофобии АНТ РОПОЛОГ ИЧЕ С КИЙ ФОРУМ №8 всплывали в вашем сознании. Мы не должны навешивать этот ярлык на человека просто потому, что ему не нравится та или иная черта большинства представителей другой этнической (или расовой, или религиозной и т.д.) группы. Или он счита ет, что существуют серьезные социальные проблемы, являю щиеся следствием этнических конфликтов (быть может, про изводных от различий в культурных традициях, гендерных ожиданиях, разделения труда). Или полагает, что какие-то этнические группы вообще не чувствуют тот же тип лояльнос ти к нации, как чувствуют это другие. Решающим, как мне кажется, является то, какие нравственные выводы делают люди из этих реакций и наблюдений. Усиливают ли они решимость найти нечто достойное восхищения в индивидуальности дру гих, в их этнической особости и человечности? Или же они оказываются возможностью консолидировать тот заслужива ющий ненависти образ этнически Другого, который не под лежит обжалованию?

Если верно утверждение, что суть расиста-националиста (то го, чем он является) характеризуется ошибочной формой нравственного мышления, тогда занятия этим материалом должны включать вопросы относительно онтологических ос нований нравственного мышления в социальных науках. Пос леднее — этические линзы, сквозь которые мы смотрим на первое. Однако данная область оказывается сферой, в которой социальная наука, наследница введенного Юмом противопос тавления факта и ценности, модного номинализма и других наивных концепций истины, скандально не уверена в себе.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.