WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ОБЩИЕ ВОПРОСЫ МЕТОДОЛОГИИ 1 Е.Ю. Рождественская (Москва) НАРРАТИВНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ В АВТОБИОГРАФИЧЕСКОМ ИНТЕРВЬЮ В статье предлагается концептуализация понятия «нарративная идентич ность», используемого

в анализе (авто)биографии как истории жизни.

Рассматривается специфика коммуникативного процесса «интервьюер рассказчик», нацеленного на реконструкцию биографии, исходя из прединтерпретированности социального мира. Сравниваются суще ствующие теоретические подходы к трактовке этого понятия на основе введения универсальных характеристик: нарративная организация временного ряда событий, отбор нарративных событий, риторические усилия рассказчика по прояснению контекстуальной зависимости и со вмещению времени рассказа и рассказанного времени.

Ключевые слова: нарратив, идентичность, биографическое интервью, когерентность, биографическое событие, плот, сеттинг, сегментация, линеаризация, когнитивные фигуры рассказа.

Постановка исследовательской задачи Биография как история жизни менее прозрачна и доступна пониманию в отличие от родственного понятия жизненного пути, который отмечен вехами институционального нормирования. Благо даря этому мы всегда ощущаем разрыв между нормой и идентично стью, тем менее заметный, чем больше от нас ждут предсказуемого Елена Юрьевна Рождественская – кандидат философских наук, профессор ГУ-ВШЭ. E-mail: rusica@isras.ru.

© Cоциология: 4М. 2010. № 30.

Е.Ю. Рождественская поведения. В этом смысле биография имеет двойную структуру.

Первая из них, наиболее очевидная, обусловлена социальной под отчетностью и является следствием институциональных практик, формирующих типичные биографии. Вторая структура связана с Я-концепцией ее носителя и поэтому обременена предварительным, до вмешательства социолога, смысловым конституированием. Го воря хабермасовским языком, биография открывается как символи чески предструктурированный объект. Ее носители и населяющие историю персонажи обладают полнотой того дотеоретического, еще нами не проинтерпретированного знания, с помощью которого они в состоянии компетентно говорить и согласованно действовать. За логом вменяемой1 им имманентной разумности выступает сам ис следователь, такой же компетентный пользователь этого жизненного мира, но до той поры, пока он разделяет основные смыслы той же социальной группы, в которой их интерсубъективно производит и интерпретирует. Чужой жизненный мир не авансирует социальному интерпретатору роли естественного герменевта, что собственно и было сформулировано Э. Гидденсом. Он пишет о «двойной» гер меневтике в социальных науках, постулируя не только зависимость описания данных от теории и зависимость теоретических языков от парадигмы, но и актуальность проблематики понимания уже при получении, не только при теоретическом описании данных [1, p. 158]. Эта естественная прединтерпретированность социального мира, заключенного в рамки биографии как истории жизни некоего актора, создает иллюзию о совмещении предмета и метода, о непро блематичном доступе к смысловому горизонту жизненного мира.

О вытекающей из этого редукции полноты прожитого предупреждал П. Бурдье: «Писать историю жизни, трактовать жизнь как историю, то есть как связное повествование о значимой и направленной Вменяемость понимается вслед за Ю. Хабермасом как способность ориентиро ваться на притязания на значимость, которые направлены на интерсубъективное признание в коммуникативном акте.

Нарративная идентичность в автобиографическом интервью последовательности событий, – это, возможно, равноценно при несению себя в жертву риторической иллюзии, общим представле ниям о существовании, укреплять которые литературная традиция никогда не прекращала» [2, с. 77]. Значение и направленность/ линейность отобранных событий суть артефакты создаваемого впечатления об идентичности жизни и истории о ней. П. Бурдье видит теоретический выход в «построении понятия траектории как серии положений, последовательно занимаемых одним и тем же агентом (или даже группой агентов) в свою очередь меняющемся пространстве и подчиненного нескончаемым трансформациям», отметая как абсурдную попытку «понять жизнь как уникальную и самодостаточную серию последовательных событий, не имеющих других связей кроме как ассоциирования с неким “объектом”, об ладающим единой константой в виде имени собственного» [2, с. 80].

На наш взгляд, П. Бурдье здесь сводит биографический анализ к анализу фактически жизненного пути, который есть объективная траектория последовательно занимаемых социальных позиций актора, но при этом элиминирует нарративную составляющую биографического анализа.

Не будучи удовлетворенными такой радикальной позицией, мы предпринимаем попытку в статье концептуально проинвен таризировать коммуникативный процесс нарративного интер вью, нацеленного на реконструкцию биографии. При этом наши герменевтические ожидания, по-витгенштейновски, связаны с контекстом ориентированного на взаимопонимание действия, соответственно, нас будут интересовать универсальные характе ристики системы референций для пары интервьюер-рассказчик:

нарративная организация временного ряда событий, квалифи кация нарративных событий и система их отбора, риторические усилия рассказчика по прояснению контекстуальной зависимости и временной ориентации в рассказе. Предпринимаемая попытка построения концептуальной модели в итоге представляет собой ступень к обоснованию нарративной идентичности как резуль Е.Ю. Рождественская тата коммуникативного процесса интервью. Такая постановка исследовательской задачи предполагает последовательный отказ от онтологического статуса идентичности, производимой в рамках нарративного биографического интервью, и переориентирует в направлении квалификации нарративных усилий рассказчика по созданию форм самообоснования, упорядочивающих жизненный опыт и преодолевающих несвязность биографических событий.

Нарративная модель: от события к истории Если следовать логике представленных в названии статьи терминов, то, прежде всего, проясним понимание нарративно го подхода к анализу коммуникативной формы рассказывания/ повествования. Под нарративное подпадает широкий круг пове ствовательных форм – роман, анекдот, пиаровская легенда фир мы, история драматического старта в болезнь и т.д. Различаемы литературное рассказывание (в письменной форме литературы), конверсационное рассказывание (в устной форме повседневных разговоров) и институциональное рассказывание (в функциональ ной связи с запросами социальных институтов). Понятие нарра тива отсылает, по мнению С. Зенкина, скорее к идеологически ответственному повествованию, в котором акцент делается не на событие рассказывания, а на сами рассказываемые события, на «историю», которая как-то сама собой упорядочена еще до текстуального изложения [3].

Широко разработанное в литературоведении понятие нарратив ности в классической традиции основывается на признаках комму никативной структуры – присутствии рассказчика/нарратора и повествуемого мира, т.е. опосредствованности этого мира [4, с. 12]. В структуралистской парадигме признаком нарративности является не столько структура коммуникации, сколько признак струк туры самого повествуемого. Примером систематического описания нарратива может служить предложенная модель В. Тюпы: «Он являет Нарративная идентичность в автобиографическом интервью собой текстопорождающую конфигурацию двух рядов событийно сти: референтного и коммуникативного» [5, с. 8], оставляющая тем не менее открытым вопрос о сути событийности как таковой.

Итак, нарративные тексты обладают темпоральной структурой и излагают некую историю, подразумевающую событие. Что есть событие? В первом приближении – изменение исходной ситуации во вне (естественные, акциональные и интеракциональные собы тия) и внутри (ментальные события). С точки зрения Ю. Лотмана, под событием понимается «перемещение персонажа через границу семантического поля» [6, c. 282]. Это могут быть прагматические, топографические, этические, психологические, познавательные и прочие границы, переход которых нарушает норму, миропо рядок. Оппозициональность исходной и получившейся через событие ситуации предполагает ряд условий, благодаря которым можно говорить о полноценном событии. В. Шмид предлагает (вслед за В.-Д. Штемпелем) в качестве признаков событийности:

его фактичность или реальность;

результативность, включая релевантность, непредсказуемость, консекутивность (как про зрение, перемена взглядов), необратимость, неповторяемость [4, c. 16–18]. Тем самым структуралистское понимание событий c. 16–18]. Тем самым структуралистское понимание событий. 16–18]. Тем самым структуралистское понимание событий ности включает в нарративные тексты событийно-динамические процессы в отличие от описательных текстов, транслирующих статическое состояние или циклические, рутинно повторяемые процессы, классификации, типологии, рассматриваемую среду.

Однако отобранное для повествования событие представляет собой лишь сырой материал, подлежащий дальнейшей перера ботке с помощью нарративных операций. В этой связи возникает вопрос о логическом различении уровней переработки повество вательного материала, занимавший умы русских формалистов (В. Шкловский, Л. Выготский, М. Петровский) с их дихотомией «фабула-сюжет» и представителей французского структурализма (Р. Барт, Ж. Женетт) с их разделением истории и дискурса. Мы вос пользуемся четырехуровневой моделью В. Шмида [4, c. 158–159] Е.Ю. Рождественская как примиряющей двухвалентные значения фабулы-сюжета и истории-дискурса. Кроме того, она перекликается с усилиями социально ориентированных нарративистов, имена которых более знакомы сторонникам качественного подхода (В. Лабоу, Дж. Ва летцки, Ф. Шютце, В. Фишер-Розенталь и др.).

Введем основные понятия, используемые в этой модели, разворачивающейся от события к истории, далее к наррации и ее презентации.

• Событие – аморфная совокупность ситуаций, персонажей и действий, подлежащая бесконечному пространственному рас ширению, неограниченному временному отслеживанию в про шлом, членению внутрь и безграничной конкретизации.

• История – результат смыслопорождающего отбора ситуа ций, персонажей, их действий из множества элементов и качеств событий. Их отбор приобретает вид естественного порядка (на пример, хронологического) в результате диспозиции1.

• Наррация – результат композиции, реорганизующей эле менты событий в искусственном порядке. В способы компози ции входят: 1) линеаризация одновременно совершающихся в истории событий;

2) перестановка элементов истории.

• Презентация наррации – это собственно доступный эмпи рической фиксации нарративный текст, переданный приемами языка (через вербализацию)2.

Экскурс в нарратологические модели порождения имеет двоя кую цель. С одной стороны, извлечь выгоду из междисциплинар Диспозиция как установка отбора может пониматься и в узком смысле пресуп позиции. Как пишет М. Макаров: «Для успеха коммуникации необходим общий фонд знаний и верований, иначе говоря, у коммуникантов в феноменологическом поле должен присутствовать общий набор контекстуальных пропозиций – общий пресуппозиционный фон, без которого совместная деятельность порождения и понимания дискурса затруднена или невозможна» [7, c. 107].

Первым двум уровням – события и история – соответствуют фабула и histoire, а вторым двум – наррация и ее презентация – сюжет и discours.

Нарративная идентичность в автобиографическом интервью ного подхода, подразумевающего ознакомление с аналогичными темами сопредельных дисциплин. С другой стороны, произвести размежевание с микроисторией, построенной на иллюстративном материале повседневности. Мы концентрируемся на нелитератур ных текстах – рассказах людей о себе, своих событиях и пережитых опытах. Такие истории жизни, в центре которых сам рассказчик является действующим переживающим субъектом, представляют собой автобиографии и соответствующее исследовательское поле биографического (автобиографического) анализа в социологии.

Исследователь автобиографических текстов «встречает» пове ствование «с конца», в отличие от литератора, соответственно его задача – в реконструкции тех нарративных приемов, с помощью которых рассказчик придает форму прожитой и переживаемой им событийности. Это относится и к его меняющейся с течением времени идентичности. Если пойти дальше, рассказчик создает (или соучаствует в этом) форму, посредством которой распознает в своей жизни то, что без этой формы бы не увидел.

Условия понимания в автобиографическом повествовании Предструктурированность социального мира создает про блему понимания для социального исследователя, чьи герменев тические установки стали предметом рефлексии Ю. Хабермаса.

Он вслед за Г. Шервхеймом вводит важное различение между установкой компетентного участника и компетентного исследо вателя, претендующего на теоретическое знание: «Тот, кто в роли третьего лица наблюдает нечто в мире или делает высказывание о чем-то в мире, занимает объективирующую установку. Напро тив, тот, кто участвует в коммуникации и вступает в интерсубъ ективное отношение в роли первого лица (Я) со вторым лицом (которое, в свою очередь, относится в качестве Другого к Я как второму лицу), занимает необъективирующую или, как мы сегодня Е.Ю. Рождественская сказали бы, перформативную установку» [8, с. 10]. Но как совме стить претензию на объективность понимания с перформативной установкой участника процесса взаимопонимания? Ответ, который обосновывает Ю. Хабермас, заключается в том, что опору дает обладающая внутренней рациональностью структура ориентиро ванного на взаимопонимание действия, включая использование языка как механизма координации действий и достижения согласия, основывающегося на интерсубъективном признании притязаний на значимость. Перформативная установка как минимум виртуального участника взаимодействия открывает перспективу объективной интерпретации наблюдаемых социальных процессов [8, с. 26–27].

В этом разделе мы проинвентаризируем рациональность тех условий, при которых может состояться понимание в процессе интервьюирования, как своего рода ориентиры для рассказчика и слушателя. Общим признаком рассказывания является вербальное отображение изменений во времени, передача событий или опы тов, которые произошли в прошлом и значимы сегодня. Произо шедшее как временная последовательность событий становится историей или плотом (plot) со смысловым порядком, подчиненным структуре значений. Соответственно emplotment1 – перевод по следовательности событий в действия истории, центром которой всегда является событие, приводящее к изменениям (необычному, неожиданному и дестабилизирующему, что нарушает нормальный ход вещей). Плот поддерживает когеренцию/связность – создает значимый порядок элементов через способ их связи. Эти усилия рассказчика по созданию структуры повествования обнаружива ются благодаря операциям сегментирования потока событий, се лекции их элементов, их линеаризации в предложения, следующие одно за другим, и приписывания значений [9].

Emplotment – сюжетосложение, термин, введенный Х. Уайтом, используемый им для описания историографического стиля в [10]. Позднее П. Рикер переведет это понятие на французский язык как la mise en intrigue.

Нарративная идентичность в автобиографическом интервью Временное изменение, которое переживают персоны, отража ется в определенном сеттинге (setting), так как язык рассказа на сыщен определенными обстоятельствами времени и места [9].

Рассказ связан с пережитым персонажем или персональной инстанцией, порождающей точку зрения. Ее реконструкция становится возможной не благодаря заявлению о ней, подобная декларация скорее привела бы к постановке задачи о манифесте и латентном содержании. Через отбор событий пролагается смыс ловая линия, позволяющая судить о критериях их значимости для конкретной истории. Аналогично этому обнаруживаемая смысловая линия рассказа позволяет предполагать и основания неотбора в различных вариациях. Это и опускание незначимого для истории (например, пренебрежение частными сюжетами в рассказе о публичной карьере), и неотбор отрицаемых актуаль ной идентичностью мотивов для прошлых историй (например, переписывание воцерковленной личностью мотивов прошлых «греховных» деяний и страданий из-за них в смысловом ключе ниспосланного искупления), и неотбор значимых для истории элементов, фактически означающий смысловой разрыв, умолчание (например, пережитая социально-историческая травма, Холокост, репрессии, но и доносы, социально нелегитимные деяния).

Прошедшее становится историей, которая в свою очередь мотивирует нас в какой-либо форме. Поэтому к содержательным характеристикам рассказа (временное изменение, плот, персонажи и сеттинг) прибавляются и риторические – «как» рассказывается, исходя из определенной перспективы прошедшего, в которой манифестируется отношение рассказчика к прошедшему, пер спектива Я-рассказчика. Двойная перспектива Рассказанного и Рассказывающего, по мнению М. Энгельгарта [11], означает, что рассказывающее Я в актуальной ситуации рассказа представляет его прошедшее, т.е. рассказанное Я как «вспомненного» носителя действий. Первое из них передает прошедшее как последователь ность из перспективы пережитого, но которое сегодня далеко от Е.Ю. Рождественская тогдашнего положения и знающее, чем все закончилось. Исходя из этой двойной временной перспективы, у рассказчика в распоря жении два идеально типически модуса изображения: перспектива рассказанного времени (время, в течение которого разыгрывается история) с ее тогдашним центром ориентации и перспектива вре мени рассказа («здесь и теперь» рассказа) как актуального центра ориентации.

Возникает вопрос о том, насколько реализуема попытка рассказчика погрузиться и воспроизвести себя, свои действия и мотивы, соответствующие рассказанному прошлому времени без искажения? В относительно недавних экспериментальных исследованиях памяти (Э. Тульвинг, Х.Й. Маркович, Д. Гриффит и др.) показано, что человеческая способность вспоминать состав лена из семантической памяти, впоследствии переименованной Э. Тульвингом как память знания, и эпизодической памяти [12].

Эпизодическая память удерживает контекстуально (через время и место) связанные биографические эпизоды, которые позволяют путешествовать во времени, ее природа часто аффективна. На против, память знания (первично семантическая) контекстуально свободна и тем самым современна. Если эпизодическая память всегда основывается на активном вспоминании себя и собственно является индивидуально автобиографической, память знания соот носится с «чистым» знанием об информации. Поэтому отношение обоих видов памяти между собой – это встраивание эпизодиче ского (вспоминания) на уровень знания, а не наоборот.

Другие особенности автобиографической памяти, по Э. Туль вингу, означают, что информация должна пройти сначала семанти ческую память, прежде чем она сможет достичь эпизодической, и что часть информации «отвердевает» на уровне знания, в то время как другая информация, связанная с контекстом, репрезентируется эпизодически. Если вызывать воспоминание, стимулируя в си туации интервью рассказ о прошлом, насыщенный конкретными эпизодами, т.е. апеллировать к эпизодической памяти, то не удается Нарративная идентичность в автобиографическом интервью отойти от семантики, заложенных значений, поскольку именно через семантическую память информация закладывается на хра нение. Это означает принципиальную невозможность «очистить» автобиографическую память от субъективности, что порождает два методологических следствия: «реабилитацию» субъективности и встречный процесс развития техник нарративного опрашивания и анализа, сближающих произошедшее-пережитое-рассказанное.

В рассказе о прошлом занимается определенная дистанция к первоначально пережитым событиям. Первичные пласты пережитого опыта закрываются фильтром новой перспективы меняющегося информанта, «затираются» неоднократным рас сказыванием, спровоцированным различными контекстуальными задачами. Вследствие этого они не отражают «тогдашний» мир – это модели или миметические отображения понимания мира на основе ожиданий, опытов, потребностей. Основания для этого следующие: двойная перспектива времени рассказывания, кон структивизм воспоминаний, влияние ситуации рассказывания и интерактивность процесса рассказывания.

Конструктивизм (или усилия рассказчика) воспоминания воз никает при различении произошедших событий, при способе, как мы их тогда пережили, как мы сегодня о том нашем пережитом Я вспоминаем, и как мы об этом рассказываем. В зависимости от контекста («здесь и теперь» рассказа) возникает форма рассказа, продиктованная:

• институциональными характеристиками, которые задают определенные роли и функции рассказчика;

• коммуникативными целями как рассказчика, желающего вы звать определенные последствия, так и ожиданиями слушателя;

• ситуативными, «поводными» и прочими конвенциями рассказа, которые своими рамками вызывают типические рас сказы, их нарративный репертуар.

Рассказывание, как только оно вырывается за пределы вну треннего монолога, – это коммуникация, интеракция со слушате Е.Ю. Рождественская лем. Тем самым наш рассказанный опыт больше не наша частная конструкция. В этом смысле даже обращение к себе в дневнике со держит компоненты Me в смысле концепции Дж. Мида. Слушатель репрезентирует для нас как рассказчиков социальный горизонт нашей истории, выполняя важные функции социального признания. Уже в процессе рассказа автор ориентируется на понимание, развивая соот ветствующие стратегии. Их Ф. Шютце [13] назвал когнитивными фи гурами спонтанного рассказа, выделяя содержательно следующие:

• представление рассказчика как носителя биографии и дру гих персон;

• информация о месте, времени и ситуативных обстоятель ствах, необходимых для понимания происходящего и его значения;

• передача цепочки событий и опытов, в которой автор тема тизирует внешние и внутренние аспекты пережитого:

– биографические схемы действий;

– институциональные образцы жизненных путей;

– кривые жизненных путей;

– процессы перемен;

• погружение происходящего и персонажей в мир с опреде ленными свойствами и правилами;

• передача автобиографического гештальт-опыта, который проявляется в пересекающихся взаимосвязях рассказа и оценках.

Наряду с когнитивными фигурами рассказчик следует под держанию динамического принципа упорядочения повествова ния – цугцвангам конденсирования/уплотнения, детализации и создания гештальта, целостного образа. Итогом этой титанической малозаметной работы становится постулированная Ф. Шютце гомология пережитого рассказанному [14], максимальное при ближение к структурам проживаемого опыта, «выращивание» нарративности в отличие от описательности, уводящей от событий, их переживаний и соответственно значений.

Рассказывание – это не только когнитивная конструкция и коммуникативная стратегия, оно также провоцирует эмоции, Нарративная идентичность в автобиографическом интервью презентирует их как акт замещения в прошлом. Разумеется, здесь необходимо развести описания эмоций или их тематизации и собственно выражение эмоций. Под последним, в отличие от фактически пережитого, подразумевается реинсценирование аф фектов в контролируемой форме. Репрезентация действительно сти рассказчиком через действия инсценирования носит характер перформанса [15;

16]: влияние, убеждение, кокетство и прочее как род отношений, который рассказчик строит между собой и слушателем в процессе коммуникации.

Нарративная идентичность Развернутый ответ на вопросы: «Как Вы стали таким, какой/ая Вы есть?» неизбежно приводит к сюжету идентификации. В этой связи под нарративной идентичностью принято понимать такие аспекты идентичности, которые отражаются и производятся в модусе автобиографической наррации [17;

18;

19]. Классический вопрос: «Кто я?» возможен благодаря специфической способно сти человека к саморефлексии, разделению себя одновременно на субъекта и объекта и занятию позиции, отношения к самому себе [17, s. 8]. Поэтому развитие этой темы видится, как минимум, в двух направлениях:

Как вопрос о качественной идентичности – о приписы ваниях и предикатах, с которыми индивид себя определяет, его характеристики, диспозиции, групповые принадлежности, роли и оценки.

В отношении структурных аспектов вопрос об идентично сти – это вопрос о единстве личности в смысле непрерывности и когеренции/связности (внутренней согласованности). В этом смысле нам близка трактовка идентичности Ю. Хабермасом, ко торый выделяет личностную и социальную идентичность, между ними как двумя измерениями балансирует Я-идентичность. Если личностная идентичность как вертикальное измерение обеспечи Е.Ю. Рождественская вает связность истории жизни человека, то социальная идентичность по горизонтали интегрирует различные требования ролевых систем, которым подлежит человек: «Установление и поддержание этого баланса происходит с помощью техник взаимодействия, среди кото рых исключительное значение отводится языку. Во взаимодействии человек проясняет свою идентичность, стремясь соответствовать нормативным ожиданиям партнера. В то же время человек стремится к выражению своей неповторимости» [20, с. 138].

(Авто)биография, зафиксированная на перекрестке таких структурных и качественных характеристик, представляет собой как преемственные, так и незаконченные идентификационные проекты, стартующие и завершенные социальные опыты. Теорети ческое обоснование этого содержится в современных европейских теориях идентичности Х. Койпа, Й. Штрауба [17;

21] социально конструктивистской и интеракционистской направленности. В них идентичность понимается не в форме стабильного и описываемого продукта, результата развития, завершаемого с вхождением во взрослое состояние, не как монолитный и онтологизируемый блок, а как открытый процесс длиной в жизнь, полицентричный и фрактальный, как patchwork.

В традиции философского анализа нарративная идентич ность – философский конструкт, тематизирующий прежде всего темпоральную конструкцию идентичности как эмплотмента (Х. Уайт [10], П. Рикер [18], Д. Карр [9], Г.А.М. Виддерсховен [19]). Здесь рассказывание – средство для понимания человеком своей временности и способ придания смысла жизненному пути.

Аналогично развивается «нарративный принцип» и в кон цепции Т. Сэрбин, согласно которому темпорально члененное и структурированное по смыслу упорядочение опыта превра щается в плот через цель и функции рассказывания в ситуации коммуникации [22]. В социологическом подходе M. Зоммерса описываются нарративная идентичность, возможности познания и действия, диспозиции к действиям как погружение в задан Нарративная идентичность в автобиографическом интервью ный «социальный нарратив», в котором акторы «обживаются», социализируются, придают формы своим пережитым опытам [23]. При этом в центре не рассказывающий индивид, который в нарративной конструкции личной истории опыта создает идентич ность. Рассказчик рассматривается как владелец и пользователь нарративно-опосредованной культуры, создающий свои опыты в предлагаемых формах, нарративных «ready-mades» [17]. Выбор в пределах одобряемых и доступных нарраций выражает тем са мым его отношение к себе и подчиняет его условиям социальной регуляции. По этой логике нарративная идентичность возникает через перенимание канонических нарраций соответствующих групп, к которым индивид испытывает чувство принадлежности или к которым он институционально приписан. Соответственно возможности индивидуального нарратива весьма ограничены.

Различия других концепций нарративной идентичности связаны с предметной областью анализа в зависимости от того:

основываются ли они на автобиографических воспомина ниях;

понимаются ли нарративы как внутренний монолог, который человек ведет о себе и других;

постулируется ли квазивиртуальная история жизни, события которой имеют символическое значение;

идет ли речь о рассказывании как форме познания;

идет ли (в соответствии нашему подходу) речь о рассказах, которые человек в определенной ситуации производит как вер бальное действие и которые могут стать предметом эмпирического анализа.

Важнейший медиум идентификационных усилий – язык. Лингво символическая сфера культуры дает возможности для социализации в риторической компетенции, доступ к нарративным формам, а через них – к образцам толкований и смысловым горизонтам.

Производство идентичности происходит в дискурсивных практиках повседневной интеракции, под которыми понимаются Е.Ю. Рождественская формы языкового поведения. Дискурсивные практики в обще стве – распространенные, часто рутинизированные решения для повторяющихся коммуникативных задач и проблем. Они имеют центральное значение, позволяя ответить на вопрос, как идентич ность воспроизводится в языке и как осуществляется самоутверж дение в повседневности. Тем самым рассказывание может быть рассмотрено как специфическая форма дискурсивной практики, которая через вербальное отображение опыта времени, композици онных усилий и потенциала реинсценирования открывает особые возможности дискурсивного производства и управления идентично стью. Конкретный субстрат эмпирического изучения нарративной идентичности – автобиографические рассказы, в которых акторы рассказывают пережитое. Они не вполне адекватны воспоминаниям как вербальные продукты, поскольку подлежат прагматическим и синтаксическим правилам, ситуативно и темпорально определенны.

Для анализа они описываемы как данные в форме протокола аудио- или видеозаписи. При этом возникает вопрос о том, какие данные считать релевантными для задачи эмпирического изучения нарра тивной идентичности? При ответе на него необходимо исходить из того, что эмпирическое исследование идентичности возможно на основе конкретных манифестаций того способа, каким личность достигает самопонимания и интеграции в трех аспектах:

в темпоральном измерении – структурация и взаимосвязи автобиографических опытов, смыслов с временным изменением;

в социальном измерении – относительно активности субъекта в социальном позиционировании, социальной мобильности;

в саморефлексивном измерении – обоснование своего Я, представлений о целостности, связности биографического кон структа с различными аспектами личностного опыта.

Итак, для социолингвистического и дискурсивно-психоло гического подхода нарративная идентичность конституируется непосредственно в речевых практиках повседневных рассказов.

В этом смысле нарративная идентичность есть способ, каким Нарративная идентичность в автобиографическом интервью человек в конкретных интеракциях осуществляет идентифика ционную работу как нарративное изображение и производство ситуативно-релевантных аспектов своей идентичности. Это локальная и прагматически размещаемая идентичность, которая производится и изображается посредством автобиографического рассказа и вследствие этого является лишь частичной идентич ностью, не реализующей самости личности и не обладающей онтологическим статусом.

Связность/когерентность (авто) биографии Нарративная идентичность и биография теоретически или в идеале обладают связностью/когерентностью, понимаемой как создание связного образа на основе автобиографических воспоми наний и биографической перспективы на собственное прошлое.

Эта связность принадлежит к числу социализируемых компетенций (темпоральная непрерывность, синхронная плотность), предпола гающих сложную работу по воспоминанию и рефлексии. Чаще под когерентностью понимается либо достигнутая идентичность в биографии, либо формообразующий принцип истории жизни до рассказа о ней [17;

21]. Более того, в некоторых актуальных теориях идентичности, концепциях К. Гергена, Х. Херманса [24;

25] невозможность когерентности в биографическом проекте рас сматривается в качестве характеристики постмодерна.

В этом дискуссионном понятии когерентности важно вычле нить различные уровни анализа, особенно в перспективе изучения, например, «разорванных» социально-историческими факторами биографий, что характерно для российской биографики ХХ в.

Тогда сложности обеспечения когерентности биографии рас сказчиками, пережившими социальные травмы, гипотетически должны найти отражение в биографических разрывах и фигурах умолчания. В любом случае проблемы когерентности могут сиг нализировать как о идентификационных проблемах личности Е.Ю. Рождественская рассказчика, так и быть особенностью нарративного текста, жанр которого может и не учитывать нелегитимных опытов рассказчика, питающих идентификационные поиски. Поэтому когерентность может пониматься как на локально-текстуальном, так и глобаль ном уровне биографии в целом. Под локальной когерентностью понимается причинно-следственная, конечная взаимосвязь между предложениями внутри секвенций как смысловых единиц текста и аргументами, в противном случае текст утрачивает информа тивность и понятность [26, 27]. Если же текстуальный анализ не позволяет реконструировать усилия рассказчика по достижению локальной когерентности, дополняемые расспрашиваниями в про цессе рассказывания в расчете на слушающего, то это становится особой исследовательской задачей.

В отличие от локальной глобальная когерентность пони мается как способность совмещения в когерентном образе или гештальте автобиографических воспоминаний и биографической перспективы на собственное прошлое. Эта компетенция является результатом социализации и взросления, так как ей предпослана сложная работа по воспоминанию и рефлексии [28]. Глобальная когерентность включает темпоральную непрерывность, а также синхронизацию образов Я и действий рассказчика в различных сферах жизни. Соответственно, в высшей степени дискуссионным является вопрос о недостатке глобальной связности – это симптом дефицитарной идентичности или характеристика постмодерна, под влиянием которого противоречивые интенции различных социальных устремлений индивида не складываются в когерентный образ.

Дальнейшее углубление в дискуссию о глобальной когерент ности биографии и идентичности позволяет выделить следующее.

С одной стороны, она может быть понята как качество идентичности рассказчика, т.е. как существующее вне текста и независящее от него, лишь получающее свое выражение в тексте. С другой стороны, она может выступать как признак текста, свойство автобиографического рассказа. Во многих работах, более того, направлениях – это нарра Нарративная идентичность в автобиографическом интервью тивная психотерапия, рассказывание историй жизни имеет именно этот эффект производства когерентности, ремонта биографии за счет разработки нового позитивного нарративного сценария, как в работах Дж. Гумбриум и Дж. Хольстайна [29], Дж. Фридман и Дж. Комбс [30].

Но заявка на исследование нарративной идентичности как эмпирического феномена обязывает отнестись к когерентности как не априори данному, а достигаемому качеству либо самой личности рассказчика, либо характеристики текста. Очевидно, также необходима герменевтическая диспозиция исследователя, до известного момента уверенного в когерентности идентичности и биографии рассказчика. «Но всякое понимание вообще строится в горизонте обманутого ожидания, – как утверждает М. Ямполь ский, – Когда мы начинаем читать любой текст, мы понимаем его только потому, что проецируем на него какое-то ожидание смысла и несостоятельную традицию» [31].

В заключение подчеркнем, что перспектива эмпирического исследования нарративной идентичности оформляется в виде «тройственного» междисциплинарного союза социологии, линг вистики и литературоведения, хотя такая перспектива и пугает некоторых теоретиков. Так, И.П. Ильин, суммируя итоги пост модернистской нарратологии, – восприятие сознания как текста, структурированного по законам языка, и организация его как ху дожественного повествования, – делает вывод, что «сама личность в результате своего художественного обоснования приобретает те же характеристики литературной условности, вымышленности и “кажимости”, что и любое произведение искусства, которое может быть связано с действительностью лишь весьма опосредованно и поэтому не может претендовать на реально-достоверное, вери фицируемое изображение и воспроизведение любого феномена действительности, в данном случае, действительности любого индивидуального сознания» [32, с. 100–101]. Нам представляется, скептицизм И. Ильина выращен на анализе теорий нарратологии Е.Ю. Рождественская в узком ее смысле, как порожденной литературной теорией струк туралистского направления (личность как «самоповествование» у Слугосского и Гинзбурга, «рассказовые структуры личности» у К. Мэррея, повествовательные модусы Н. Фрая). Более широкое толкование нарративности, распространяемое на социологиче ские понятия действия, идентичности и повседневного знания и верифицируемое не через литературные источники, а эмпириче ски доступные феномены биографического дискурса, открывает иной когнитивный стиль исследования – деперформатизацию биографии, т.е. деконструкцию «обжитой» нарративной формы биографического перформанса.

ЛИТЕРАТУРА 1. Giddens A. New Rules of Sociological Method: A Positive Critique of Interpreta tive Sociologies. 2nd ed. N.Y.: Polity Press, 1993.

2. Бурдье П. Биографическая иллюзия // Интеракция. Интервью. Интер претация. 2002. № 1. С. 75–81.

3. Зенкин С. Критика нарративного разума: Заметки о теории // НЛО. 2003.

№ 59 // http://magazines.russ.ru/nlo/2003/59/zen.html.

4. Шмид В. Нарратология. М.: Языки славянской культуры, 2003.

5. Тюпа В. Очерк современной нарратологии // Критика и семиотика. Ново сибирск: НГУ, 2002. С. 5–31. Вып. 5.

6. Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М.: Изд-во «Искус ство», 1970.

7. Макаров М.Л. Интерпретативный анализ дискурса в малой группе. Тверь:

Тверской госуниверситет, 1998.

8. Хабермас Ю. Проблематика понимания смысла в социальных науках // Социологическое обозрение. 2008. Т. 7. № 3. С. 3–33.

9. Carr D. Time, Narrative and History. Bloomington, Indianapolis: Indiana University Press, 1986.

10. Уайт Х. Метаистория: историческое воображение в Европе ХIХ века / Пер. с англ.;

Под ред. Е.Г. Трубиной, В.В. Харитонова. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2002.

11. Engelhardt M. Biographie und Identitaet: Die Rekonstruktion und Praesen tation von Identitaet im muendlichen autobiographischen Erzaehlen // Wer schreibt meine Lebensgeschichte? Biographie, Autobiographie, Hagiographie und ihre Entste hungszusammenhaenge / W. Sparn. Guetersloh: Mohn, 1990. S. 197–247.

Нарративная идентичность в автобиографическом интервью 12. Markowitsch H.J. Die Errinerung von Zeitzeugen aus der Sicht der Gedaech tnisforschung // BIOS (Zeitschrift fuer Biographieforschung und Oral History), Heft 1/2000. S. 30–50.

13. Schuetze F. Kognitive Figuren des autobiographischen Stehgreiferzaehlens // Biographie und soziale Wirklichkeit: Neue Beitraege und Forschungsperspektiven / M. Kohli, G. Robert. Stutgart, 1984. S. 78–117.

14. Schuetze F. Biographieforschung und narrahives Interview // Neue Praxis.

1983. No. 3. S. 283–293.

15. Austin J.L. Performative Ausserungen // Gesammelte philosophische Auf saetze. Stuttgart: Reclam, 1986. S. 305–327.

16. Bamberg M. Is there Anything Behind Discourse? Narrative and the Local Ac complishment of Identities // Challenges to Theoretical Psychology / Ed. by W. Meiers, B. Bayer, B.D. Esgalhado, R. Jorna, E. Schraube. North York: Captus University Publications, 1999. P. 89–132.

17. Keupp H., Ahbe T., Gmuer W., Hoefer R. u.a. Identitaetskonstruktionen: Das Patchwork der Identitaeten in der Spaetmoderne. Reinbek: Rowolt, 1999.

18. Ricoeur P. Narrative Identity // On Paul Ricoeur: Narrative and Interpretation / Ed. by D. Wood. L.;

N.Y.: Routledge, 1990.

19. Widdershoven G.A.M. The Story of Life: Hermeneutic Perspectives on the Relationship between Narrative and Life History // The Narrative Study of Lives / Ed.

by R. Josselson, A. Lieblich. Newbury Park, Ca.: Sage, 1993. P. 1–20. Vol. 1.

20. Антонова Н.В. Проблема личностной идентичности в интерпретации современного психоанализа, интеракционизма и когнитивной психологии // Во просы психологии. 1996. № 1. C. 131–143.

21. Straub J. Identitaetstheorie, empirische Identitaetsforschung und die «post moderne» armchair psychology // Zeitschrift fuer qualitative Bildungsberatung und Sozialforschun. 2000. N. 1. S. 167–194.

22. Sarbin T. The Poetics of Identity // Theory & Psychology. 1997. No. 7.

P. 67–82.

23. Somers M.R. The Narrative Constitution of Identity: a Relational and Network Approach // Theory and Society 1994. No. 23. P. 605–649.

24. Gergen K. Die Konstruktion des Selbst in Zeitalter der Postmoderne // Psy chologische Rundschau. 1990. N. 41. S. 191–199.

25. Hermans H. The Coherence of Incoherent Narratives // Narrative Inquiry.

2000. No. 10 (1). P. 223–227.

26. Beaugrande R.-A., Dressler W.U. Einfuehrung in die Textlinguistik. Tuebin gen: Niemeyer, 1981.

27. Sanders T., Spooren W., Noordman L. Toward a Taxonomy of Coherence Relations // Discourse Processes. 1992. No. 15. P. 1–35.

28. Habermas T., Paha Ch. The Development of Coherence in Adolescents’ Life Narratives // Narrative Inquiry. 2001. No. 11 (1). P. 35–54.

Е.Ю. Рождественская 29. Gubrium J., Holstein J.A. Narrative Practice and the Coherence of Stories // The Sociological Quarterly. 1998. No. 39 (1). P. 163–187.

30. Freedman J., Combs G. Invitations to New Stories: Using Questions to Explore Alternative Possibilities // Therapeutic Conversations / Ed. by S. Gilligan, R. Price. N.Y.: Norton, 1993. P. 291–303.

31. Ямпольский М. Настоящее как разрыв: Заметки об истории и памяти // НЛО. 2007. № 83 // http://magazines.russ.ru/nlo/2007/83/ia6.html.

32. Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа. М.: Интрада, 1998.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.