WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

193 БУСТРАИВАЯ ДОМ НА НЕВЕ:

ОДОМАШНЕЕ ПРОСТРАНСТВО, ПАМЯТЬ И ЛОКАЛЬНАЯ ИДЕН ТИЧНОСТЬ В ЛЕНИНГРАДЕ/ САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ С 1957 ГОДА ПО НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ.

Резюме Катриона Келли Эта статья посвящена представлениям и повседневным практикам, связан ным с домашней жизнью в «городе на Неве» (Ленинграде/Санкт-Петербурге). Она была подготовлена на основе исследования памяти и локальной идентичности в Санкт-Петербурге, в рамках которого я анализирую воздействие официального прошлого города в том виде, в каком оно конструируется культурными институ циями: музеями, планировочными комитетами, Всероссийским обществом охраны памятников, – на повседневные представления обитателей. Наряду с официаль ными «местами памяти» я анализирую и те, которые не посещают туристы, но ко торые могут служить для местных жителей такими же символами Ленинграда или Санкт-Петербурга, как виды Васильевского острова или Летнего сада. Это окрест ности дома, места работы, досуга и другие значимые локусы;

виды транспорта (на пример, «ленинградский трамвай»). Таким образом, я объединяю темы, которые в исследованиях постсоциалистического города обычно рассматриваются по от дельности: отражение смены идеологии в официальных коммеморативных прак тиках (названиях улиц, памятниках) и история частной жизни в условиях полити ческого и экономического перехода.

Цель статьи – исследовать противоречия между исторической и локальной спецификой и советским универсализмом в конкретном историческом контексте.

На описаниях ленинградских квартир, как они представлены в печатных источни ках, архивных документах и интервью с информантами, я показываю, к чему при вели стандартизирующие реформы в советском городе с развитым чувством ло кальной идентичности и возрастающим значением досоветской истории.

В своем исследовании я опираюсь на работы антрополога М. Херцфельда, культурного географа Э. Соджа, а также классиков культурной теории М. де Серто (1974) и Г. Башляра (1967). На меня также оказали влияние недавние разработки © Laboratorium. 2011. № 3: 193– РЕЗЮМЕ в области материальной антропологии, в частности, работа Д. Миллера (Miller 2008), посвященная значению вещей как носителей памяти и самосознания, их эмоцио нальному восприятию.

*** Вероятно, в любом обществе домашняя обстановка связана с воспоминания ми о прошлом. Архитектура так или иначе задействует представления о «традици онном», а среди предметов могут быть унаследованные вещи, картины или другие визуальные репрезентации прежних поколений семьи, так что дети растут с ощу щением, что времена родителей отличались от их собственных1.

В послесталинское время и в брежневские годы «застоя» возрастает интерес к далеким от социализма историческим темам и к региональным особенностям (реабилитация краеведения), и в то же время идет процесс интенсивной «совети зации», который отражается и в устройстве жилища.

Декрет 1955 года «Об устранении излишеств в проектировании и строитель стве» предписывал руководствоваться в строительстве жилых домов едиными строительными нормами и типовыми проектами;

строить рекомендовалось из го товых стандартных модулей. За изменениями архитектурных идеалов и строитель ных стандартов стояли эстетические и прагматические соображения. После де крета ЦК и Совета Министров СССР 1957 года, который ставил цель покончить с нехваткой жилья в ближайшие 10–12 лет, в авральном темпе началось строитель ство миллионов новых домов. Принятая в 1955 году минималистская эстетика со впала с обращением к досталинской советской культуре («Культуре 1», следуя терминологии Паперного (1985)) и позволяла сократить расходы. Советские кни ги по домоводству и публицистика этого времени рекомендовали гражданам це ленаправленно заниматься созданием домашнего уюта, подчеркивая доступность соответствующих товаров, хотя на практике, в условиях дефицитной экономики, это было нелегко.

Начиная с 1960-х годов растет интерес к дореволюционному Петербургу в литературе и искусстве;

все больше зданий, построенных до 1917 года, переходят под охрану государства. За этими переменами стояли представители ленинград ской интеллигенции, однако наши интервью показали, что интерес к городу, гор дость за него свойственны не только людям с высшим образованием. Вероятно, можно говорить об общей «культуре советского городского жилища» в этот пери од, по меньшей мере – в Ленинграде (в нашей выборке, правда, преобладают ин форманты из интеллигенции). Необходимо сказать, что в этот период все больше ленинградцев перебираются в новые районы. Мне представляется, что противо речие между ростом интереса к прошлому и убыванием числа тех, кто, собственно, жил в районах, с этого времени получивших название «исторического центра», придавало обустройству жилища весьма специфические культурные особенно сти.

В советское время, когда официальная культура была сосредоточена на настоящем и бу дущем, а воспоминания о целых пластах семейного прошлого таили политическую опасность, во многих семьях были «безопасные» способы хранить свою историю: семейные праздники, за бавные истории о родственниках или домашних животных и т.д.

КАТРИОНА КЕЛЛИ. ОБУСТРАИВАЯ ДОМ НА НЕВЕ...

В Западной Европе выражение «петербургский стиль» отсылает к дворцовой роскоши и деятельности собирателей антиквариата. Но после 1917 года дворцы были отданы учреждениям, а большинство ленинградцев оказались жильцами коммунальных квартир. Роль «дома» в такой квартире играла комната, а един ственным «общим» местом, где человек мог выразить свою индивидуальность, была отведенная ему зона в кухне, служившей центром общественной жизни квартиры. Пространство комнаты было организовано с помощью немногочислен ных предметов мебели: стола, кровати, шкафа, выполнявшего роль ширмы, сер ванта (буфета), где за стеклом хранились ценные вещи. Индивидуальные вариа ции были возможны, прежде всего, на уровне этих выставленных на всеобщее обозрение вещиц – безделушек, книг, картин.

Квартиры, изначально предназначенные для зажиточных семей и после 1917 года превращенные в «коммуналки», в отсутствие надлежащего ухода бы стро пришли в состояние «готического» упадка (см., например, Werth (1944)).

Тем не менее, судя по дневникам 1920–1940-х годов, ленинградцы воспринимали их как вполне полноценное жилище. В 1960–1970-е годы, когда многие получили отдельное жилье в новых районах, произошло смещение символической роли коммунальных квартир: они стали восприниматься как социальная аномалия и все прочнее ассоциировались с маргиналами – приезжими, алкоголиками, боге мой. В то же время само их запустение стало казаться аутентичным для «петер бургской жизни», отсылая к каноническому образу этого города как места пре ступлений и упадка. «Коммуналка» стала ассоциироваться, с одной стороны, с аутентичной питерской жизнью, а с другой – с «антижилищем», а «инстинкт гнез дования» переместился в новые отдельные квартиры. Далее я остановлюсь на ключевых локусах нового домашнего пространства, связанных с семейной и ло кальной памятью.

*** Стандартизация жилищного строительства сильно повлияла на облик Ленин града. Новоселье считалось радостным событием, но скучное однообразие новых районов признавалось даже в официальных источниках. Перепланировка была запрещена, найти обои или сантехнику, чтобы поменять изначальную отделку квартир, тоже было нелегко, так что возможности придания жилищу индивидуаль ных черт были ограничены. Вспоминая свои квартиры этого времени, многие го ворят: «Все было как у всех».

В условиях высокой мобильности населения, сложностей с транспортиров кой мебели в советских городских семьях редко хранились предметы из прошлого или специфически «ленинградские» вещи. Многое в Ленинграде погибло во вре мя Блокады. Кроме того, старинная мебель плохо сочеталась с новыми квартира ми как по размерам, так и по эстетике, поэтому она попадала на свалки и в комис сионные магазины, где ее находили коллекционеры. Немногочисленные сохранившиеся семейные реликвии – это обычно вещи небольших размеров:

часы, украшения, серебряные ложки, – причем обращались с ними часто без осо бого пиетета. Хранилищем семейной истории служил скорее фотоальбом, чем ста ринные вещи.

РЕЗЮМЕ Как же обстоит дело с «наследием» в том коллективном смысле, который соз дает локальную специфику Ленинграда? Если в «коммуналках» могли сохраняться черты дореволюционной архитектуры, то новостройки были лишены городской специфики. Однако большинство обитателей новых квартир и не пытались заме нить эти остатки петербургского прошлого чем-то иным, связанным с локальной историей. В качестве предмета «местной старины» мог служить разве что знаме нитый фарфор Ломоносовского завода, выставленный в серванте вместе с суве нирами, привезенными из поездок по стране. В целом обстановка ленинградских домов обычно не имела особых связей с городом и соответствовала скорее обще советским вкусам.

В домах образованных ленинградцев хранилищем локальной памяти служила домашняя библиотека, в которой обычно была подборка книг о Санкт-Петербурге и Ленинграде и классическая литература о городе, а также картины с видами Пе тербурга. Таким образом, можно сказать, что материальная связь с прошлым, ха рактерная для коммунальной квартиры, в новых районах Ленинграда компенси ровалась воображаемой связью с прошлым.

Специфический характер носила и организация пространства в отдельных квартирах: многофункциональность комнат стала нормой, мебель располагалась так же, как и прежде в «коммуналке», а сервант в гостиной («общей комнате») выполнял ту же роль «семейного святилища», предназначенного для демонстра ции перед гостями. Зато совершенно изменились функциональные зоны. Кухня из публичного места, где каждая семья отстаивает свой ненадежный островок при ватности, стала почти полностью приватным местом, лишь иногда выполняющим публичную функцию. Теперь здесь ели и принимали гостей (кроме больших празд ников), причем общение всегда сопровождалось угощением.

В обычном словоупотреблении «кухонный разговор» ассоциировался с по литической критикой, но на самом деле на кухне беседовали о совершенно раз ных вещах. Чем более праздничной была обстановка, тем с большей вероятностью разговор заходил об угощении на столе: гости хвалили хозяйку, спрашивали ре цепт особенно интересного блюда или настойки.

Память в пространстве кухни играла центральную роль. Приготовление пищи, особенно в присутствии гостей или по высокоритуализованным семейным празд никам, было еще и воспроизведением «фирменных блюд» хозяйки и вызывало воспоминания о других торжественных случаях, когда эти блюда подавались. Кух ня была «пространством памяти» не только в связи с этими практиками;

здесь, как и в серванте гостиной, выставлялись предметы-носители памяти: керамика, само вары, старые кастрюли, вазы. Кухня была, несомненно, «самым советским» про странством в ленинградской квартире, и в то же время центральным локусом дома – центром уюта, общения, семейной памяти.

Таким образом, несмотря на то, что сегодня советская квартира порой вос принимается как какая-то унылая коробка (см., например, Гудков (2004)), продукт массового производства, она давала значительный простор для выражения инди видуальности.

КАТРИОНА КЕЛЛИ. ОБУСТРАИВАЯ ДОМ НА НЕВЕ...

*** В постсоветский период в Санкт-Петербурге резко возрос интерес к предме там старины, но не менее сильным оказалось и желание разорвать с прошлым, выразив это в домашнем интерьере: советской мебели пришла очередь отправ ляться на свалку. Приватизировав жилье и почувствовав себя хозяевами своих квартир, бывшие наниматели захотели их улучшить и спешили купить новую ме бель и сделать новомодный «евроремонт», который предполагал не только косме тический ремонт, но и более масштабные структурные изменения.

Среди преуспевающих слоев вскоре вошло в моду отказываться от использо вания кухни для общения. Например, кухню могли превратить в столовую, а в ко ридоре выделить кухонную зону. Но общее ощущение кухни как семейного очага сохранялось, и даже идеальные образы из глянцевых журналов иногда содержали «ностальгические» элементы.

Единый для всех образ «петербургской кухни» перестал существовать. Об щим являлся разве что сам принцип эклектики, когда «народная» керамика и со ветская посуда парадоксально сочетались с современными пластиковыми поверх ностями и бытовой техникой. Элементы «петербургского стиля» были все так же редки, старинный подсвечник мог выглядеть уместно в петербургской квартире, но не на кухне. Характерным ходом являлась дефункционализация бытовых пред метов: например, бидон, прежде купленный для переноса разливного молока, утратив свою прежнюю функцию, перешел в ряд «обозначающих уюта», а заим ствованная у Запада мода на яркие магниты для холодильника придала жизненно важному хранилищу продуктов вид украшения. Тем временем базовое представ ление об уюте осталось прежним, советским, и связывалось с нагромождением безделушек: керамических тарелок, глиняных кружек, календарей с «народными» сюжетами. Парадоксально, но, несмотря на то, что в постсоветскую эпоху выросли возможности покупки новых вещей и появились новые представления о вкусе, сохранилось базовое ощущение того, как нужно обустраивать пространство, в частности, ощущение, что пространство должно быть заполнено.

Отношения с прошлым в целом по-прежнему выражались скорее в «ретропред метах» (таких как «народные» картинки и поделки), чем в вещах с какой-либо ло кальной привязкой. Ключевая же идея заключалась в том, что вещи должны поддер живать невидимые связи с дорогими хозяину людьми и событиями. Центральную роль в обустройстве дома играли сувениры – мелочи, подаренные на праздники и связанные с приятными личными воспоминаниями. Эти безделушки и картинки пользовались таким успехом именно потому, что противоречили строгим канонам вкуса – еще в советские времена литература предостерегала читателей от покупки таких вещей. Причудливые и неказистые, они говорили о неформальных близких от ношениях, превращали унылое стандартизованное пространство в жилое, наполня ли его знаками присутствия личности. Они были отражением эмоциональной и ком муникативной сети, распространявшейся за пределы квартиры. Объекты памяти в интерьере выражали не «вертикальные» отношения с городом (углубляющиеся вниз, в прошлое), а горизонтальные связи с другими людьми, живущими в разных частях города, но в едином темпоральном мире.

РЕЗЮМЕ Так, даже в постсоветский период исторический Петербург в большинстве квартир присутствовал маргинально: ощущение широкого городского мира пере давалось скорее объектами, символизирующими узы приязни, сеть горизонталь ных отношений, растянутую над внешним пространством. Все это дополняет инте рес к старому Петербургу, проявившийся среди представителей местной интеллигенции в конце 1960-х годов, и, возможно, позволяет его объяснить. Те, кого переселили из «исторического центра» в отдаленные районы, по умолчанию не имеющие истории, не превращали свои жилища в музеи. Вместо этого они мог ли погрузиться в официальную музейную работу или местную историю. Таким об разом они предъявляли свое воображаемое право на городской центр и прошлое, пускай даже их повседневная жизнь в большинстве измерений была явно совет ской и протекала в новых районах на периферии города.

Резюме оригинальной статьи: Александра Касаткина БИБЛИОГРАФИЯ Гудков, Лев. 2004. Негативная идентичность. М.: Новое литературное обозрение [Gudkov, Lev.

2004. Negativnaia identichnost'. M.: Novoe literaturnoe obozrenie].

Паперный, Владимир. 1985. Культура «два». Анн Арбор: Ардис [Papernyi, Vladimir. 1985. Kul'tura «dva». Ann Arbor: Ardis].

Bachelard, Gaston. 1967. La potique de l’space. Paris: Presses universitaires de France.

Certeau, Michel de. 1974. Arts de faire. Paris. English translation by Steven Rendall as The Practice of Everyday Life. Berkeley, CA: University of California Press, 1984.

Herzfeld, Michael. 1991. A Place in History: Social and Monumental Time in a Cretan Town. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Miller, Daniel. 2008. The Comfort of Things. Oxford: Polity Press.

Werth, Alexander. 1944. Leningrad. London: Hamish Hamilton.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.