WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА Большой научный и практический интерес к вопросу о том, соединяется ли Азия с Америкой, был основной причиной сна ряжения русским правительством в первой половине XVIII века двух ...»

-- [ Страница 2 ] --

Собрав, наконец, всех нвших людей в безопасное место, мы решили выйти в море и ровно в 10 часов утра поставили паруса. Мы отошли от берега, идя на глубине шестнадцати, восемнадцати, девятнадцати, двадцати, двадцати двух, двадцати трех и двадцати восьми сажен. Ветер перешел в южный и стал, таким образом, для нас противным. Это помешало нам выйти в открытое море, к тому же там свирепствовала буря. Берег был весь усеян островами, вблизи которых, как обычно при нято полагать, легко встретить подводные камни и рифы;

оставаться на ночь в таком неприятном соседстве казалось очень рискованным. Мы решили поэтому своевременно, еще до наступления темноты, повернуть и поискать лучшего места стоянки. В 6 часов вечера мы подошли к двум островам на расстояние трех немецких миль к востоку от места, откуда мы ушли утром;

глубина там была пятнадцать сажен, грунт — серый песок с ракушкой. Место оказалось довольно хорошо укрытым от ветра с моря.

5 сентября мы снова пытались выйти в открытое море, но из-за сильного юго-западного ветра вынуждены были снова повернуть обратно и возвратиться назад на то место, откуда ушли и где были вполне защищены от ветра с моря. Мы радо вались, что разыскали такое безопасное место. Ночью опять поднялся сильный шторм с юго-востока. Мы спустили рен и стеньги и в течение всей ночи отстаивались на двух якорях.

С одного из близлежащих островов мы услышали голоса и крики людей и увидели разведенный там костер. Вскоре по казались две небольших байдарки, сделанные из тюленьих шкур.

В каждой байдарке сидело по одному человеку, которые под плыли к самому судну на расстояние от пятнадцати до двадцати сажен.

Так как мы не могли с ними разговаривать, то они делали нам разнообразные знаки и сигналы и приглашали нас выйти к ним на берег;

к нам же на борт они ни за что не желали подняться. Затем они подплыли еще ближе. Мы решили дать им несколько различных мелких предметов в подарок, которые бросили им в воду. Все же не удалось убедить их подняться к нам на борт судна, и они вернулись обратно к себе на берег. Не медленно была спущена наша большая лодка, и я с адъюнктом Стеллером и девятью людьми из команды, взяв с собою оружие и припасы, поплыли к ним на берег. Волны, однако, били с такой силой у острова, на котором они находились, и берег его на всем протяжении был усеян таким количеством больших и острых камней, что нам никак не удавалось высадиться без риска разбить в щепки нашу лодку. Я распорядился бросить якорь на расстоянии около двадцати сажен от берега и подтя гиваться постепенно между камнями к берегу, от которого мы стали на расстоянии трех сажен.

Там я увидел девять человек диких американцев, которых стал приглашать самыми дружественными знаками и жестами сесть к нам в лодку, причем показывал различные вещи, кото рые собирался им подарить. Американцы отвечали также зна ками, чтобы я со своими людьми вышел к ним на берег, однако это было невозможно, так как если бы я и мои люди вышли на берег, то наша лодка неизбежно разбилась бы на мелкие щепки. Так как я, к сожалению, не имел при себе никого, кто бы понимал их язык, то я и не мог их ничем убедить.

Заметив, однако, их боязнь и недоверчивость и желая дока зать им, что мы с своей стороны их нисколько не боимся я что они также не имеют никакой причины нас опасаться, я решил послать на берег трех человек: двух русских и одного чукчу — переводчика. Они сняли одежду и по плечи в воде пошли к берегу. Как только мои люди вышли на берег, один из американцев сел в свою байдарку и подплыл ко мне. По всей видимости, это был один из старейшин и, по всей веро ятности, наиболее знатный из них всех. Я угостил его чаркой водки, которую он взял в рот, но, однако, немедленно выплю нул обратно с ужасным криком, как будто рассказывая своим товарищам о случившемся с ним. Я хотел подарить ему кое какие мелочи, вроде швейных иголок, стеклянных бус, неболь шого чугунного котла, курительных трубок и так далее, но он не пожелал ничего от меня принять и ушел обратно на берег.

Я оставался на этом месте почти целый час и все время знаками звал их подойти поближе, но мне не удалось добиться Этого. Я пытался говорить с ними, пользуясь английской кни гой La Hunton'a—«Описание Северной Америки», которую имел при себе и которая содержит много американских слов с английским переводом, расположенных в алфавитном порядке.

Я спрашивал у них про воду, они показали мне небольшой ручей, протекавший поблизости;

я спросил про дрова, (так как на острове, где они находились, не росло никаких деревьев), и они указали на другой остров, на котором, как я сам мог видеть, было много деревьев. Я спросил у них также мяса, и они притащили мне большой кусок китового жира. Подоб ные вопросы я задавал для того, чтобы узнать, действительно ли эти люди — американцы. Так как они на все мои вопросы сразу давали желаемые ответы, то я вполне убедился, что мы находились действительно в Америке.

Между тем наступал вечер, начало темнеть, поднялась бур ная погода с дождем, а наше судно стояло на рассюянии при мерно четверти немецкой мили от берега. Я приказал трем моим людям, находившимся на берегу, возвратиться в лодку.

Двух русских матросов американцы немедленно и беспрепят ственно отпустили;

переводчика же, чукчу, во внешнем виде которого они усмотрели некоторое сходство с собой, они не пожелали отпустить с берега, а насильно задержали у себя.

Я делал им различные знаки, требуя, чтобы они его отпустили, ови, однако, не хотели понять моих требований и делали вид, будто не замечают моих знаков. К тому же наш причальный канат был закреплен на берегу, и вместо того, чтобы, как мы рассчитывали, сбросить его в воду, пятеро или шестеро из них взялись за него и стали тянуть к себе изо всех сил, надеясь, вероятно, что наша лодка ударится о камни и разобьется и нам не удастся вернуться на борт корабля и волей-неволей мы останемся у них. Я вынужден был поэтому перерубить канат, чтобы помешать им выполнить свое намерение.

Тем временем они продолжали силой удерживать нашего переводчика, и он никак не мог освободиться, хотя всеми силами отбивался от них и умолял меня слезно не бросать его в таком положении. Эта была излишняя просьба, так как я и мои люди твердо решили не терять ни одного человека, даже если придется вступить из-за него в борьбу. Я приказал поэтому сделать одновременно два выстрела в воздух из муш кетов. Мои люди имели сильное желание выстрелить в самих американцев, что я, однако, им запретил самым строгим обра зом. Так как мы находились у подножия высокой горы, то выстрелы из двух мушкетов произвели очень сильный шум, от которого американцы повалились на землю, однако довольно скоро снова поднялись. Тем временем переводчик вывернулся из их рук и добрался до лодки. Американцы так сильно тянули за причальный канат, что якорь лодки подался и застрял под большим камнем, и нам никак не удавалось его высвободить.

Пришлось обрубить якорный канат, бросить якорь и вернуться без него на корабль. Отчаливая, я делал им знаки и с улыбкой приглашал их посетить нас на корабле.

Оба русских матроса и переводчик, которые успели побро дить немного вокруг места высадки (однако не удаляясь на столько, чтобы потерять нас из виду), сообщили, что видели девять байдарок, изготовленных из тюленьих шкур. В каждой байдарке помещалось по одному человеку;

снизу и сверху бай дарки были крепко сшиты, в средней части их было устроено возвышение, вроде деревянной чашки, а в середине возвыше шения было сделано отверстие такого размера, что взрослый чело век мог нижнею частью туловища забраться внутрь байдарки и сидеть в ней. Затем кругом байдарки была приделана тюленья шкура в виде мешка, которая при помощи длинного ремня укреплялась вокруг тела. Когда человек сидел в байдарке и за креплялся ремнем, то ни одна капля воды не могла попасть внутрь байдарки. К плаванию по морю на таких байдарках местные жители приучаются с детства и умеют с таким искус ством сохранять равновесие (а в этом в большинстве случаев и заключается главная трудность), что могут даже при довольно сильных ветрах разъезжать с одного острова на другой, про ходя даже при сильном волнении расстояние иногда по четыре или пять немецких миль. Ни луков, ни стрел, ни другого ору жия, из которого можно стрелять и которое в других местах жители обычно постоянно носят при себе, мы не заметили;

только у одного из них сбоку был нож, изготовленный совер шенно необычным образом: спереди он был широкий и довольно толстый, длина его составляла около восьми дюймов. Верхняя одежда, или парки, была сделана из китовых кишек, разрезан ных вдоль и сшитых вместе;

штаны — из тюленьих шкур, а шапки — из шкур морских львов (сивучей);

шапки были обса жены кругом различными перьями, в большинстве, повидимому, соколиными. Носы у них были плотно набиты какой-то неиз вестной острой травой, а когда они вынимали траву, то из носа вытекало много жидкости, которую они слизывали язы ком. Лица их были раскрашены в красный, а у некоторых в синий цвет;

выражение лиц уних было различное, как у европейцев, и не все имели плоские лица, как у калмыков.

Ростом они были довольно высоки и хорошо сложены. Их пища, по всей вероятности, состоит из различных морских животных и китового жира, так как большой кусок его они хотели пода рить мне. Они едят также различные травы и дикие корни, которые в моем присутствии выкапывали из земли, очищали от песка и съедали сырыми. Я полагаю, что они так же хорошо разбираются в растениях, как камчадалы, которые тоже упо требляют в пищу многочисленные коренья, однако никогда не прикоснутся к растению, которое могло бы принести им вред, хотя таких вредных растений разных видов на Камчатке имеется очень много. Дальнейших сведений об американцах, их образе жизни и занятиях я не мог собрать за незнанием их языка, так как при мне не было никого, кто умел бы с ними раз говаривать.

На следующее утро, 6 сентября, к нам подошло семь бай дарок, которые остановились совсем близко у нашего корабля;

в каждой из них сидело по одному человеку. Двое из них подо шли к самому кораблю и пришвартовались к нашему фалрепу.

Они привезли нам в подарок две шапки, палку длиной при близительно в пять футов, на тонком конце которой были укреплены перья птиц разных пород и небольшое резаное из кости изображение человека. Как мы полагали, оно являлось б идолом, которому они поклонялись °. Они также и от нас приняли подарки и наверно в конце концов пришли бы к нам на корабль, если бы в это время ветер не начал свежеть.

Тогда они поспешно направились обратно к берегу и, как только высадились там, собрались все вместе и подняли ужас ный крик, который продолжался добрых четверть часа — с какой целью они это делали, я не могу сказать. Во всяком случае, можно думать, что огнестрельное оружие и порох им, еще не были известны, так как если бы они знали, что при выстрелах из мушкетов, которые я накануне вечером велел произвести в их присутствии (о чем уже упоминалось выше), некоторые из них легко могли быть убиты, то, по всей веро ятности, они не решились бы снова подойти к нашему кораблю на такое близкое расстояние. Я мог бы всех девять человек забрать в плен и даже об этом доложил капитану-командору Берингу, но последний письменно запретил мне это и не велел чинить над ними никаких насилий. Вскоре мы снова поста вили паруса, и когда проходили мимо острова, на котором нахо дились американцы, они опять собрались все вместе и начали кричать изо всех сил. Делали ли они это с намерением поже лать нам счастливого пути или же кричали от радости, что мы уходим от них, — об этом я ничего сказать не могу.

Мы взяли направление к югу, чтобы возможно дальше отойти oт берега, так как все время держался устойчивый за падный и WSVV ветер. В течение почти всего времени, кото рое мы пробыли в открытом море, то есть до 5 ноября, напра вление ветра оставалось почти неизменным, колеблясь от WSW до WNW, так что я имею основание полагать, что в течение почти всего юда в этих местах дуют западные ветры. Если изредка мы встречались с восточным ветром, то он держался не больше нескольких часов, а затем снова перескакивал на западные румбы, на которых и продолжал держаться в течение нескольких недель. К тому же йостоянно стояла туманная и облачная погода, иной раз в течение двух-трех недель не удавалось увидеть солнца, а ночью — звезд;

следовательно, мы были лишены возможности делать астрономические наблюде ния и определять широту, а потому не имели никаких данных для уточнения своего местоположения, определяемого только счислением. Мы должны были плыть в неизведанном, никем не описанном океане, точно слепые, не знающие слишком ли быстро или слишком медленно они передвигаютя и где вообще находятся. Не знаю, существует ли на свете более безотрадное или более 1яжелое состояние, чем плавание в неописанных водах. Говорю по собственному опыту и могу утверждать, что в течение пяти месяцев этого плавания в никем еще не изведан ных краях мне едва ли выдалось несколько часов непрерывного спокойного сна;

я всегда находился в беспокойстве, в ожидании опасностей и бедствий. Мы заметили здесь также очень силь ное и переменчивое отклонение компаса к востоку или декли нацию на 22, 17, 14 и 11 градусов. Мы шли, по большей части борясь с противными ветрами и сильными штормами, не видя Земли до 25 сентября.

В этот день в 3 часа пополудни увидели справа землю с очень высокими горами, а перед ней множество островов, далеко отстоящих от берега. Мы находились в это время, по нашим расчетам, на 51° 21' северной широты и на 21° 39' к во стоку от Авачинской бухты. Далеко в глубине материка мы заметили высокую юру;

на нашей карте мы обозначили ее под названием горы св. Иоанна.

Так как в течение долгого времени мы не имели возмож ности определить широту по солнцу, то уже впоследствии мы установили, что южная оконечность этой земли расположена на 52° 30' северной широты. Так как мы не могли подойти к этой земле, то нам пришлось снова повернуть к востоку.

Тут мне опять пришлось помянуть недобрым словом ту про клятую неверную карту, о которой я несколько раз уже упо минал. Держался штормовой южный ветер, и все же пришлось поставить паруса на марсе, чтобы нас не прибило к берегу.

На следующее утро мы уже не увидели земли и считали поэтому, что отошли от нее на приличное расстояние, а так как шторм все еще усиливался, то мы спустили паруса и легли в дрейф.

Между тем к 4 октября от постоянного шторма и сырости из-за дождей многие из нашей команды заболели. Они до такой степени были разбиты цынгой, что большинство из них не могло шевельнуть ни рукой, ни ногой и тем более не могло работать. При этом, однако, они испытывали сильнейший ап петиг, для удовлетворения которого у нас, к сожалению, оста валось очень мало провизии, равно как уже в течение несколь ких недель у пас не было водки, от которой наши больные, пока мы имели возможность ее давать, испытывали немалое облегчение. Многие из наших людей стали в это время поми рать, так что редко проходил день, когда бы нам не приходи лось бросать в море покойников. Ветер все еще сохранял направление с запада, так что пришлось и в дальнейшем лежать в дрейфе до 12 октября, когда мы по счислению находились на 48° 18' северной широты (ибо нам приходилось все время итти по счислению, не имея никакой возможности определиться по солнцу).

Когда шторм немного утих, мы снова, насколько возможно, старались продвинуться к западу и по пути открыли три не больших острова, которые на нашей карте назвали: первый остров св. Маркиана, второй — св. Стефана и третий — св. Ав раама. Острова эти расположены примерно в сорока или пяти десяти милях друг от друга в направлении приблизительно от WtN к OtS, между 51 и 52° северной широты. В нашей ко манде оказалось теперь столько больных, что у меня не оста валось почти никого, кто бы мог помочь в управлении судном.

Паруса к этому времени износились до такой степени, что я всякий раз опасался, как бы их не унесло порывом ветра.

Заменить же их другими за отсутствием людей я не имел воз можности. Матросов, которые должны были держать вахту у штурвала, приводили туда другие больные товарищи, из числа тех, которые были способны еще немного двигаться. Матросы усаживались на скамейку около штурвала, где им и приходи лось в меру своих сил нести рулевую вахту. Когда же вахтен ный оказывался уже не в состоянии сидеть, то другому мат росу находившемуся в таком же состоянии, приходилось его сменять у штурвала. Сам я тоже с большим трудом передви гался по палубе, и то только держась за какие-нибудь предметы.

Я не мог ставить много парусов, так как в случае необходи мости не было людей, которые могли их снова убрать. И при всем том стояла поздняя осень, октябрь-ноябрь, с сильными бурями, длинными темными ночами, со снегом, градом и дож дем. К тому же мы не имели понятия, что может встретиться нам по пути, и каждую минуту были готовы испытать послед ний гибельный для корабля удар. Немногие державшиеся на ногах люди были до последней степени изнурены и пали духом настолько, что просили не поручать им больше никакой работы, так как чувствовали себя совершенно обессилевшими. Чтобы избавиться от своего ужасного состояния, они нередко призы вали смерть, говоря, что предпочитают лучше умереть, чем вести такой образ жизни. В пресной воде у нас также появился недо статок, короче говоря, мы испытывали самые ужасные бед ствия.

Наш корабль плыл, как кусок мертвого дерева, почти без всякого управления, и шел по воле волн и ветра, куда им только вздумалось его погнать. Я старался поднять мужество своих матросов и уговаривал их (ибо силу я уже не мог при менить, так как люди были близки к отчаянию), чтобы они не падали духом и не отказывали мне в помощи по мере остав шихся сил. Я обещал им, что если мы, с божьей помощью, вскоре увидим землю, м ы сразу ж е причалим туда, чтобы сп свою жизнь, — пусть то будет хоть какой бы то ни было берег, затем, быть может, найдем какие-нибудь средства, чтобы обеспечить дальнейшее наше возвращение. После этого неко торые из матросов через силу заставляли себя выходить на па лубу и по мере возможности принимали участие в работах.

В таком ужасном состоянии мы дрейфовали по морю в раз ных направлениях до 4 ноября, когда в 8 часов утра увидели землю — высокие горы, покрытые снегом.

В течение долгого времени мы не могли определить свое положение по солнцу. Вместе с тем вследствие продолжитель ного плавания в шторме и непогоде мы не были уверены в правильности сделанных нами определений, встреченные же нами земли были неизвестны не только нам, но никому на свете. Ввиду этого мы и не имели никакой возможности с точ ностью определить землю, которую мы, наконец, увидели, тем более, что в течение пяти месяцев плавания мы ни разу не встре тили на своем пути изведанную и описанную землю, исходя из чего могли бы исправить и привести в порядок наши судовые журналы и расчеты. Мы не имели ведь даже морской карты, которой могли бы руководствоваться, но шли как слепые, ощупью, не зная куда идем. Единственным нашим пособием была чистая меркаторская карта, которую мы сами себе изго товили перед выходом из Камчатки и на которой мы ежедневно отмечали суточный переход во время плавания к востоку;

по этому же пути нам следовало возвращаться обратно. Все это получилось бы в конце концов неплохо, если бы нас не ввела в заблуждение неоднократно уже упомянутая мною неправильная карта.

Мы находились еще на довольно большом расстоянии от земли и с наступлением вечера вследствие темноты и облач ности не могли ее разглядеть, ветер же очень усилился. Мы были вынуждены в течение ночи поставить много парусов, чтобы нас не поднесло близко к берегу. На следующее утро, то есть 5 ноября, мы обнаружили, что все главные снасти по правому борту лопнули, а под рукой не было людей, которые могли бы при помощи обычных инструментов их починить.

Оказалось также, что ванты на грот-стеньге также разорвались с правой стороны, почему пришлось убрать грот-марс и грот рею, чтобы не потерять грот-мачты. Увидя, что мы находимся в таком угрожаемом и беспомощном состоянии, я доложил об этом капитану-командору Берингу, который уже в течение многих недель не покидал постели. Он приказал собрать в его каюту всех старших и младших офицеров, а также всю команду, чтобы держать совет: как поступить лучше всего, чтобы до биться спасения. При этом пришлось принять во внимание, что большинство наших людей были больны и значительней шая часть их уже в течение долгого времени не в состоянии была покинуть постели, так что не оставалось никого, кто бы мог обеспечить управление кораблем. Наш такелаж, как не подвижный, так и подвижный был в скверном состоянии, за пасы провизии и пресной воды были также очень невелики.

К тому же наступала глубокая осень, впереди мы не имели никакого надежного маршрута, и если бы мы покинули эту землю, то у нас не было бы никакой уверенности встретить в ближайшем будущем другую землю. Поэтому все согласи лись на том, чтобы высадиться здесь и попытаться спасти нашу жизнь и, если удастся, то сохранить также в целости судно. Позднее мы обнаружили, что две главных снасти на фок-мачте также лопнули с правой стороны. Поэтому мы по вернули судно и взяли направление прямо к берегу, поставив столько парусов, сколько имели возможность держать. Из опа сения за сохранность мачт мы вынуждены были поставить лишь небольшое число парусов, а потому приближались к бе регу очень медленно.

Ветер был северный, и шли мы курсом WSW и SW. Лотом определили глубину в тридцать семь сажен при песчаном грунте;

спустя несколько часов, а именно ровно в 5 часов вечера, лот показал глубину двенадцать сажен при таком же грунте. Мы бросили якорь и стравили три четверти каната. Ровно в 6 часов наш якорный канат как раз позади клюзов лопнул. Нас понесло большой и сильной волной, которая разбивалась о каменный риф. Несколько раз волны ударяли в наш корабль с такой силой, что все судно содрогалось, и мы опасались, что палуба не выдержит тяжести волны. Бросили лот, глубина оказалась пять сажен, и все же мы дважды ударились днищем корабля о камни. Бросили другой якорь, канат его немедленно разо рвался, и пользы от него было столько же, как если бы его вовсе не бросали.

Не могу не рассказать при этом, как, при всех наших неудачах, нам улыбнулось неожиданное счастье. Дело в том, что мы не успели бросить третий якорь, что по морским правилам обязаны были сделать. Если бы это было сделано, то мы, конечно, потеряли бы и этот якорь и, следовательно, у нас не осталось бы ни одного якоря, которым могли бы удержаться на месте после благополучного перехода через каменную гряду. Пока мы были заняты подготовкой к спуску третьего якоря, наш корабль перебросило волнами через ка менную гряду, и мы оказались в спокойной тихой воде. Мы бросили якорь на глубине четырех с половиной сажен на чис том песчаном грунте, примерно в трехстах саженях от берега, и остались там стоять в течение всей ночи в ожидании на ступления дня. Впоследствии мы узнали, что по побережью этого острова, на всем его протяжении, не г другого места, пригод ного для причала судна, кроме этой единственной бухты.

Повсюду в других местах остров окружен большими каменными рифами, простирающимися в море на расстояние более половины немецкой мили. Место, где нам удалось проскочить, настолько узко, что, пройди мы на двадцать сажен севернее или южнее, — мы неизбежно сели бы на каменный риф, и ни одному из нас не удалось бы спасти свою жизнь. В то время, когда мы бро сали якорь, уже было совершенно темно, и мы отнюдь не могли выбирать места, где его бросить, а должны были делать это наудачу.

Дав нашим людям немного передохнуть, мы с превеликим трудом спустили на воду лодку, и 6 ноября в 1 час пополудни я с адъюнктом Стеллером поплыл к берегу, чтобы найти место, куда можно было бы высадить наших больных. Мы увидели, что земля вся покрыта снегом, с гор вытекает небольшая речка с отличной пресной водой, но что на этом берегу не растет никакого леса и нет никакого топлива, если не считать выброшенного морем плавника, который, однако, в это время уже был покрыт снегом и который разыскать было нелегко.

На берегу упомянутой маленькой речки было много песчаных холмов, а между ними довольно глубокие ямы, которые без особого труда можно было покрыть парусом и приспособить для помещения больных. К вечеру мы снова возвратились на борт и доложили капитану-командору Берингу обо всем, что видели на берегу. Было решено послать на берег на следую щее утро всех людей, которые могли хоть сколько-нибудь ра ботать, чтобы приспособить упомянутые ямы для жилья боль ных. Это было выполнено 7 ноября, а 8-го с самого утра мы приступили к перевозке больных на берег. Многие из них умерли, как только попали на свежий воздух, несколько чело век скончалось в лодке, так и не ступив на берег, а несколько человек умерло уже на берегу вскоре после высадки. Песцы, весьма многочисленные на этих островах, отгрызали им руки и ноги, прежде чем удавалось похоронить их. Капитана-коман дора Беринга мы перевезли на берег 9 ноября, и после вы садки четыре человека перенесли его на носилках, сделанных из двух перевязанных веревками шестов, в небольшую, отдельно для него приготовленную, землянку. По мере наших сил мы продолжали доставлять больных на берег.

19 ноября я еще оставался на борту с семнадцатью людьми, в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами. У меня было на борту лишь четыре ведра пресной воды, а шлюпка находилась на берегу. Я дал сигнал бедствия, поднял на ван тах грот-мачты красный флаг, а на гафеле вывесил пустой бочонок из-под воды и одновременно дал несколько выстрелов из пушки. Из этих знаков находившиеся на берегу люди могли усмотреть, что я нуждаюсь в пресной воде;

однако ветер дул с такой силой от моря к берегу, что они не могли на шлюпке выгрести и добраться до корабля. Я приказал бросить покой ников в море. На наше счастье ночью выпал такой обильный снег, что можно было собрать его с палубы и заменить им недостающую пресную воду. Я оставался на корабле до 21 но ября, когда, наконец, на корабль прибыла лодка. Меня на руках перенесли в эту лодку, а затем четыре человека таким же способом, как командора Беринга, перенесли меня в ту же зем лянку, где находились остальные больные. Люди, находившиеся вместе со мной на борту корабля, одновременно со мной были также перевезены на берег. За несколько дней до этого ради тепла я переселится в камбуз корабля, так как видел, что многие из наших людей, как только их головы показывались из люка, немедленно умирали, словно мыши, из чего было ясно, какой опасности подвергаются больные, попадая из духоты на свежий воздух;

в виду этого при переезде на берег я при нял некоторые меры предосторожности. Я покрыл свое лицо почти целиком теплой и плотной шапкой, а другую такую шапку надел себе на голову, — и все же на пути от камбуза до фалрепа три раза терял сознание. Я вполне уверен, что если бы не предохранил себя вышеописанным способом от со прикосновения со свежим воздухом, то неизбежно умер бы еще на корабле, так как силы мои уже подходили к концу.

Конечности мои в это время уже были совсем парализованы, я не в состоянии был сделать ни одного шага, не опираясь на двух людей, которые поддерживали меня под руки.

Заразился я этой болезнью еще во время плавания в откры том море, но, заставляя себя постоянно находиться на палубе, в непрестанном движении, мне удалось не свалиться в постель до самого момента постановки судна на якорь. Особенно плохо мне стало тогда, когда я переселился в камбуз. Я полагал, что, имея возможность поддерживать там небольшой огонь, я буду жить там с большими удобствами, чем на берегу, где пришлось бы валяться под открытым небом, все равно что на снегу.

Однако я жестоко ошибся: дурной и нездоровый воздух, исхо дивший из кубриков корабля, в которых помещалось столько людей, в течение двух или трех месяцев не покидавших места, неподвижно лежавших в закрытом помещении на своих койках и справлявших на них все свои естественные нужды, этот дурной и нездоровый запах, повторяю, так скверно на меня подействовал, ч го я перестал владеть руками и ногами, у меня стали шататься зубы, — я был уверен, что близок час моей смерти. Мой товарищ, Софрон Хитрово, тоже держался на но гах все время, пока мы находились в плавании, хотя и у него цынга проявлялась в довольно сильной форме;

он был мне все это время добрым и преданным помощником. Только тогда, когда его перевезли на остров и высадили на берег, выясни лось в полной мере, как сильно он поражен болезнью. Он сва лился в постель и настолько обессилел, что совершенно не мог держаться на ногах;

оставалось очень мало надежды, что удастся сохранить ему жизнь. Болезнь затянулась у него гораздо дольше, чем у меня: когда я уже поднялся и стал ходить, он еще долгое время оставался лежать.

Таким вот образом, все мы, здоровые и больные, оказались на берегу этого пустынного острова. Корабль же наш остался стоять на якоре. Для верности мы завели еще наш запасный якорь, а также верповые якоря, сняли стеньги и реи, словом, для сохранения судна применили все средства, бывшие в на шем распоряжении, и в таком состоянии оставили судно стоять на якоре, так как не могли ничего предпринять более для его сохранности.

Описание острова, на котором мы зимовали и которому впоследствии мною было присвоено название острова Беринга, о нашем образе жизни там, а также о плавании оттуда на Камчатку и о прочих примечательных происшествиях После того как все больные были доставлены на берег, а прочие, кто хоть немного мог самостоятельно передвигаться, также высадились на берег, наше судно оставалось стоять на своих якорях до 28 ноября. В этот день ночью поднялась силь ная буря с OSO, при которой все якорные канаты лопнули, а корабль был выброшен на берег неподалеку от места, где мы все разместились. Немногие наши люди, остававшиеся еще на ногах, наблюдали это печальное зрелище, несомненный даль нейший шаг на пути к полной нашей гибели, но не могли подать судну никакой помощи. Как мы впоследствии установили, следует считать еще большим счастьем, что судно прибило именно к берегу, так как нельзя допустить, чтобы какое бы то ни было судно могло в течение всей зимы остаться неповрежден ным, стоя на якорях у берега открытого моря;

а если бы его унесло в открытое море, то нам пришлось бы навсегда остаться на этом острове, так как никакого леса на нем не росло, и мы, следовательно, не могли бы раздобыть материала, чтобы построить другое новое судно. Судно не пролежало и двух дней на берегу, как под действием сильных приливов стало погружаться в рыхлый песок, из которого здесь состоит грунт, и ушло на глубину восьми или девяти футов, а изнутри наполнилось соленой морской водой. В таком состоянии оно оставалось лежать со всем своим такелажем до марта следующего 1742 года, когда оставшиеся у нас немногие люди собрались с силами.

Людей, остававшихся еще на ногах, мы разбили на два отряда и командировали их к северу и к югу, чтобы разведать землю, на которой находились. Оба отряда отправились каждый в свою сторону, пока не дошли до высоких крутых гор, спускавшихся прямо к морю, через которые им не удалось найти прохода.

Через два или три дня они вернулись и сообщили, что ни разу не встретили людей и даже не заметили признаков присутствия их, как то: тропинок, костров и тому подобного, но они видели по всему побережью множество морских бобров, а на суше бес численное количество песцов, которые совершенно не боялись людей. Можно думать, что им никогда не приходилось встре чаться с человеком. Это также подкрепило наше мнение о том, что мы находимся на острове. Впоследствии мы направили также нескольких людей вглубь страны, которые, пройдя по высоким горам, по нехоженным дорогам, вернулись обратно через два дня и принесли известие, окончательно убедившее нас в том, что мы действительно находились на острове. Они прошли приблизительно две немецких мили и взобрались на высокую гору, где и увидели с противоположной стороны, то есть с запада, снова открытое море. Это известие подействовало на всех наших людей, словно удар грома. Мы ясно поняли, в какое беспомощное и тяжелое положение попали и что нам угрожает полная гибель. В самом деле, мы оказались выброшенными на неизвестный и пустынный остров без корабля, без леса для постройки другого судна, без провизии, с большим количеством людей, до последней степени больных, без лекарств или каких-либо средств для лечения больных, без жилья, — выброшенными, так сказать, под открытое небо. К тому же вся земля покрыта сне гом, впереди предстоит длительная зима с неизбежными силь ными морозами, у нас совсем нет дров. От таких тревожных мыслей немудрено дойти до отчаяния и усомниться в возмож ности нашего спасения. При подобных обстоятельствах не оставалось, однако, ничего другого, как запастись терпением и покориться неизбежному. Как перезимовать на этом пустын ном острове, было невозможно придумать, и приходилось только надеяться, что те из нас, кому удастся пережить зиму, по на ступлении весны найдут какое-нибудь средство спасти всех остальных.

Остров этот, южную оконечность которого мы назвали мыс С Манати (морской коровы), расположен на 54 37' северной широты и простирается к NWtN еще полностью на один гра дус к северу. Долгота его восточная от Петербурга, примерно, 130°;

в ширину он имеет в некоторых местах приблизительно около трех немецких миль, а в иных, в зависимости от распо ложения бухт, и того менее. От материка он удален примерно на тридцать немецких миль;

непосредственно к западу против него находится Камчатка. На нем имеется много высоких гор, состоящих из скалистых и песчаных камней, а между ними — многочисленные долины, в большинстве которых можно найти хорошую пресную воду. Долины поросли высокой травой, но никаких деревьев или кустарников в них не растет, если не считать имеющейся в некоторых долинах карликовой ивы тол щиной примерно с палец, а высотой в фут или полтора. Эта ива разветвляется на очень многочисленные тонкие и искри вленные ветви, довольно широко стелющиеся по земле, но ни на какое дело непригодные.

На всем протяжении побережья острова незаметно ни одною места, где можно было бы безопасно поставить судно, а к поис кам такого места мы приложили немалые усилия. Суда, кото рые кто-нибудь вздумал бы послать к этому острову для про мысла морскою бобра, должны иметь такое устройство, чтобы их можно было немедленно по прибытии на место вытащить на берег, а таких отлогих, вполне удобных для этого мест имеется достаточное количество на всем берегу, особенно в средней части острова по обеим его продольным сторонам, главным образом на западном берегу.

Приливы и отливы особенно высоко поднимаются при пол нолунии и новолунии;

приливная волна особенно сильна на восточном берегу, где она направлена от OtN к WtS, а на западном берегу направление ее — с WNW к OSO. Подъем воды достигает при этом семи или восьми футов, что, в част ности, может способствовать легкому причалу таких судов, так как ес.ш причалить к берегу в момент полного прилива, то с отливом судно останется на суше, а затем уже можно при нять меры к тому, чтобы до наступления следующего полного прилива убрать судно повыше, туда, где никакая волна его достигнув не может. О птицах и животных, которых мы там встретили, пока ничего говорить не буду, так как предполагаю описать в особой главе морских и сухопутных животных, а также и птиц, настолько подробно, насколько это позволят мои поз нания.

Возвратимся, однако, к рассказу о наших работах и образе жизни на острове. Когда мы все собрались, наконец, на берегу, то самой первой и главной нашей заботой было — обеспе чить себя продовольствием на зиму. Мы подсчитали оставшиеся у нас запасы провианта, который состоял из небольшого коли чества ржаной муки и крупы. Эти запасы, однако, находились еще на корабле и уже в течение нескольких дней были затоп лены соленой морской водой. Провизии предстояло пробыть еще несколько дней в воде, в ожидании, пока несколько чело век из числа нашей команды не оправятся настолько от своей болезни и не соберутся с силами, чтобы вытащить запасы из помещения, затопленного водой. Оказалось, что запасов продо вольствия было так мало, что на каждого человека к выдаче пришлось ежемесячно вначале по тридцати, затем по пятнад цати фунтов ржаной муки, которая, однако, вскоре совсем окон чилась, кроме того, было выдано пять фунтов подмоченной крупы и полфунта соли.

Решено было также, что с наступлением весны все должны перейти на питание травами и корнями диких растений, кото рые каждый должен был сам себе собирать с тем, чтобы сох ранить восемьсот фунтов ржаной муки в качестве запаса для нашего морского путешествия, — переезда с острова на материк.

Таким распределением (лучше которого при наших обстоятель ствах придумать было невозможно) все люди были вполне удовле творены, тем более, что было постановлено всем, без различия звания или чина, как высшим, так и низшим, выдавать одина ковый паек, не считаясь с лицами или положением.

Между тем больные продолжали умирать один за другим.

Столь велико было общее бедствие, что покойники остава лись в течение довольно долгого времени лежать среди живых, так как не находилось никого, кто был бы в силах убрать их из землянки, а живые также были не в силах отделиться от умерших. Так мы и оставались лежать вперемежку вокруг небольшого костра. Если бы нас мог увидеть в это время кто либо посторонний, тот безусловно оказался бы в затруднении и не сумел бы отличить живых от мертвых.

Мой товарищ, в то время лейтенант, впоследствии контр адмирал, ныне покойный, Софрон Хитрово находился со мной в одной землянке, а между нами был корабельный комиссар Иван Лагунов, который довольно долгое время лежал уже мерт вым, пока, наконец, нам не удалось добиться, чтобы его убрали и похоронили. Из числа немногих людей, еще державшихся на ногах, нужные люди не всегда были под рукой на месте. Нельзя было также и заставлять их оставаться с нами, потому что для полного излечения своего от цынги они стремились совер шать по возможности больше движений на свежем воздухе и по мере сил старались ходить. Нередко тот или иной из них при носил с собой морского бобра, мясо которого они съедали сами, а также уделяли его больным для поддержания сил тех, кто не в состоянии был самостоятельно ходить или держаться на ногах.

Капитан-командор Беринг скончался 8 декабря. Тело его привязали к доске и закопали в землю;

все остальные наши покойники похоронены были без досок.

Не могу не описать печального состояния, в котором нахо дился капитан-командор Беринг ко времени своей кончины, тело его было на половину зарыто в землю уже в последние дни его жизни. Можно было бы, конечно, найти средства помочь ему в таком положении, но он сам не пожелал этого и указы вал, что те части тела, которые глубоко спрятаны в земле, сохраняются в тепле, а те, что остаются на поверхности, сильно мерзнут. Он лежал отдельно в небольшой песчаной яме — зем лянке, по стенкам которой все время понемногу осыпался песок и заполнил яму до половины, а так как он лежал в сере дине землянки, то и полечилось так, что тело его на половину было засыпано песком.

После смерти командора мне, как старшему по рангу, при шлось принять командование. Хотя в то время я лежал совер шенно обессилевший от болезни, мне все же пришлось при няться за дело. Я решил руководить командой по возможности кротко и мягко, поскольку жесткость и строгость были бы при таких обстоятельствах совсем неуместными и не привели бы ни к каким результатам. Это было мне, между прочим, постав лено в вину некоторыми офицерами, которые говорили мне в лицо, что я, как командир, не соблюдаю регламентов и ука зов. Так, когда некоторые больные уже начали вставать и ходить самостоятельно, а иные еще только стали садиться, то они развлекались игрой в карты. Это обстоятельство и было пос тавлено мне в вину, как поступок, нарушающий приказ ее импе раторского величества. Мне, как командиру, надлежало, по их мнению, запретить игру в карты. Я возразил на это, сказав, что когда издавался указ о запрещении карточной игры, то не имели при этом в виду наш пустынный остров, потому что он в то время еще не был открыт. Я с уверенностью утверждал, что если бы в то время можоо было предвидеть наше нынешнее бедственное состояние, то, по всей вероятности, был бы уста новлен особый артикул, разрешающий всякие пристойные спо собы препровождения времени, и что этот артикул был бы введен в действие законным порядком. Я весьма далек от мысли запрещать команде игру в карты;

наоборот, весьма доволен тем, что люди нашли какой-то способ развлечься, провести время и преодолеть тоску и уныние, в котором большинство из них находилось. Пока я командую отрядом, я намерен по своему усмотрению руководить им и в любое время готов дать отчет в своих действиях. После моей смерти (ибо я не надеялся в то время остаться в живых) пускай те, к кому перейдет командование, распоряжаются и командуют, как им заблагорас судится.

Эпидемия цынги между тем продолжалась. Весь ноябрь и декабрь мы провели в величайших страданиях. За это время л мерло около тридцати человек, не считая тех, которые скон чались в о время плавания и были выброшены в море. Д о с так как (об этом уже упоминалось выше) большинство из нас лежали больными и были совершенно лишены средств для лечения и всего необходимого для поправки. Если бы даже все были совершенно здоровы и прибыли на место полные сил, то уже одной угрозы предстоящих жестоких страданий и испыты ваемых ежедневно бедствий было бы достаточно, чтобы свести нас в могилу.

К началу января следующего 1742 года некоторые из остав шихся в живых начали понемногу вставать и постепенно стали самостоятельно волочить ноги, а к концу этою месяца боль шинство из нас могло покинуть свои койки и немного бродить вокруг лагеря. Наша пища состояла, главным образом, из мяса морских бобров, за которыми охотились наши люди, не поте рявшие способности ходить: они добывали мясо как для своего пропитания, так и для лежачих больных. Порции, приходив шиеся на долю каждого, бывали, однако, иногда настолько малы, что мы были вынуждены употреблять в пищу и внутренности этих животных, даже кишки не выбрасывались вон, а варились в пищу больным и съедались ими с громадным аппетитом.

К этому же времени море выбросило, к нашей большой радости, мертвого кита утиной в восемь сажен. Хотя жир его уже несколько протух, так как, надо полагать, тушу этого кита в продолжение долгого времени носило по морю, мы все же с большой радостью любовались на кита и называли его нашим провиантским магазином, ибо если не оказывалось под рукой мяса каких-либо других морских животных, то здесь нам был обеспечен запас продовольствия. Приготовляли мы его в пищу следующим образом: приносили на своих спинах китовый жир (туша кита лежала примерно на расстоянии ipex четвертей немецких миль о г нашего лагеря), разрезали его на небольшие четырехугольные куски и долго кипятили их в воде, чтобы очистить от жидкого жира. Остальную часть, состоящею из жил и связок, мы глотали кисочками, не прожевывая, и, как оказалось, это не представляло никаких затруднений. Таким спо собом мы избавлялись от необходимости отделять вручную весь жир, содержащийся в кусках, и получали возможность целесо образно использовать все составные их части. Мясо морских бобров, составлявшее до марта главную часть нашей пищи, вначале тоже внушало всем большое отвращение, так как оно необычайно жестко и состоит почти целиком из сухожилий, напоминая по плотности кусок кожи. Приходилось его жевать, жевать и снова жевать без конца, пока оно, наконец, не ста новилось немного мягче и только затем можно было его прогла тывать кусочками. Ржаную муку, которую каждый из нас полу чал в небольшом количестве каждый месяц, мы не могли использовать для печенья хлеба, а приготовляли из нее лепешки следующим образом: муку замешивали с небольшим количест вом теплой воды в деревянной посудине, оставляли ее стоять два-три дня, пока тесто не начинало бурно бродить, то есть скисало. Затем несколько ложек теста клалось на сковородку и поджаривалось на китовом жире. Эти лепешки нам казались необыкновенно вкусными. Приходилось, однако, обходиться с ними экономно и не роскошничать, а рассчитывать свой запас так, чтобы дважды в день съедать понемногу.

Мне в особенности приходилось тяжелее, чем прочим, так как со мной был мой родной сын, мальчик двенадцати лет, служивший в то время волонтером;

теперь он лейтенант россий ского флота, имя ему — Лоренц Ваксель. Ему, конечно, хоте лось съедать такую же долю, как и мне;

и мы с ним договори лись, что тому из нас, кто за обедом получал три ложки этого теста, вечером доставалось всего две ложки.

Немалые страдания, вдобавок ко всем прочим бедствиям, мы переносили от того, что все время испытывали недостаток в топливе. Это побуждало нас иногда поедать наши «делика тесы» почти сырыми. Приходилось ходить по берегу как в север ном, так и в южном направлении по две три немецких мили в поисках, не найдется ли выброшенного морем бревна или другого какого-нибудь обломка дерева, словом, чего-нибудь при годного для топлива. Если кому-либо случалось найти плавник, он оставлял на этом месте знак, чтобы кто-либо не присвоил себе этой находки. Дело в том, что мы жили в различных зем лянках, а все, кто жил вместе в одной землянке, питались также сообща и старались, чтобы одна компания не обижала другую, ибо здесь говорили и поступали по правилу: каждый за себя, а бог за всех. Тот, кому удавалось найтр плавник, сразу бежал домой и извещал своих сожителей и товарищей по землянке;

те с громадной радостью вооружались топорами и веревками и отправлялись на место. Каждый нарубал себе вязанку такой величины, какую только в состоянии был унести н а спине, и доставлял е е домой в землянку, в которой по ся.

В этом милом занятии и я сам со своими товарищами по землянке всегда принимал деятельное участие, так как в этих обстоятельствах не приходилось обращать внимания на звание, или чин, а все руководствовались правил ом: «кто не хочет работать, тот да не ест». Иной раз выходили на поиски с пал ками и искали плавник, заваленный снегом, и если случалось нащупать под снегом какую-либо неровность, то это место раска пывали и иной раз находили отличный плавник. Вот с каким трудом приходилось нам в течение всего этого времени добывать себе топливо.

Что касается других условий нашего пребывания на острове, то погода там оказалась вовсе неблагоприятной. Хотя в про должение всей зимы нам не приходилось страдать от особенно сильных морозов или пронизывающего холода, но зато постоян ное беспокойство причиняли нам жестокие ураганы и штормовые ветры в сочетании с сильным снегопадом, густыми туманами и сыростью от близости моря, от которых паруса, составлявшие крыши наших землянок, быстро ветшали и не в состоянии были противостоять постоянным сильным ветрам;

они разлета лись при первом же порыве ветра, а мы оставались лежать под открытым небом. В эти моменты, кто обладал одеялом или шинелью, тот имел и дом, ибо единственным возможным сред ством укрыться от непогоды было натянуть на себя что-нибудь, покрыть все тело с головы до ног и лежать неподвижно до момента окончания пурги, которая иногда продолжалась до вольно долго. Когда же непогода кончалась, люди вставали, отряхали снег со своих одеял и приводили в порядок свое жилище в ожидании следующей непогоды.

Необходимо отметить при этом, что, когда мы оказывались покрытыми снегом, мы совершенно переставали ощущать холод.

Иногда ветер бывал так неистово силен, что один раз, напри мер, некоторых из наших людей, которым пришлось выйти из землянок за естественной нуждой, несомненно унесло бы в море, если бы они не догадались броситься на землю, изо всех сил ухватиться за камни и другие находившиеся на земле предметы и остаться лежать, не двигаясь с места до оконча ния шквала. Меня самого как-то раз перебросило ветром через крышу нашей землянки, которая была покрыта брезентом, установленным под углом примерно в 33 градуса. Я ухватился изо всех сил за что-то и закричал во весь голос, призывая на помощь товарищей. Тут из землянки вышли два матроса и с превеликим трудом доставили меня в землянку и сами еле еле туда забрались. Я считаю, однако, что в значительной степени эти перечисленные мной происшествия с людьми, едва не пострадавшими от ветра, следует отнести за счет нашей, общей слабости и истощения от болезни.

Нам пришлось также в течение зимы, проведенной на острове, пережить два довольно сильных землетрясения, от которых изрядно пострадали наши жилища, то есть землянки, вырытые в песке: они почти целиком заполнились осыпаю щимся песком. Многие наши люди, бессильные после перене сенной болезни, во время землетрясения крепко спали, а про снувшись, увидели, что засыпаны с ног до головы песком.

К счастью, их удалось быстро раскопать, так как землетрясе ние продолжалось недолго. Впоследствии, вернувшись с острова на Камчатку, я навел справки и узнал, что как раз в то же время и там наблюдалось землетрясение, а ведь мы находились в то время на расстоянии не менее тридцати немецких миль от Камчатки.

К марту количество морских бобров стало сильно умень шаться, оставшиеся весьма отощали и, в результате постоянной охоты на них. стали так пугливы, что не было никакой воз можности подобраться к ним на необходимое расстояние: как только им случалось увидеть человека хотя бы в ста саженях, они немедленно бросались в воду, между тем как в первое время легко было подходить к ним даже на десять или пять сажен, и они не проявляли никаких признаков страха. Мы нашли, однако, другой источник питания, а именно морских котов, ко торые в таком количестве выходили на западный берег острова, что весь он был, если можно так выразиться, вплотную ими по крыт. Мясо их, однако, тоже весьма отвратительная пища, так как оно обладает очень сильным и острым запахом, напоминаю щим запах старого козла. Жир их желтого цвета, а мясо жестко и жилисто. Как оно ни было противно, нам пришлось целых два месяца питаться исключительно им. Когда морские коты в начале мая исчезли, уйдя в открытое море, мы стали бить тюленей, которых на этих островах тоже водится превеликое множество. Затем, как и весной, прибило к берегу тушу еще одного кита, длиной она была семь сажен, а по сохранности оказалась в несколько лучшем состоянии, чем туша первого кита. Поэтому мы считали себя хорошо обеспеченными продо вольствием.

Я чуть не забыл упомянуть, что в числе морских животных, которых мы промышляли для пищи, было убито нами несколько молодых морских коров. Мясо их по сравнению со всеми прочими мы нашли самым лучшим, ибо оно очень приятно на вкус.

Оно также отлично действовало на наше здоровье, ибо от постоянного питания мясом других морских зверей все мы страдали запорами и тяжестью в желудке, а мясо морских коров действовало противоположным образом, так что мы от него почувствовали большое облегчение.

До сих пор я рассказывал о том, что именно мы употребляли в пищу в течение всей зимы. Расскажу теперь полноты ради также и о том, что мы потребляли в качестве питья. Пили мы большею частью чистую воду, которая, на наше счастье, в изобилии доставлялась небольшим ручьем, протекавшим в непосредственной близости от нашего лагеря. Вода из этого ручья оказалась довольно приятной на вкус и вполне здоро вой, что немало содействовало нашему излечению. Пока земля была покрыта снегом, мы раскапывали снег и искали бруснич ные листья. Найдя их, мы основательно отваривали их в ки пятке и пили этот настой вместо чая. Как только, однако, сошел снег и из земли стали показываться зеленые растения, мы стали собирать различные травы и варили из них чай. Большую услугу оказал нам при этом адъюнкт Стеллер, отличный бота ник, который собирал различные растения и указывал нам разнообразные травы;

из них мы приготовляли чай, а некото рые травы употребляли в пищу, что приносило заметную пользу нашему здоровью. Могу с полной достоверностью засвидетель ствовать, что ни один из нас не почувствовал себя вполне здоровым и не вошел в полную силу, пока не стал получать в пищу и вообще пользоваться свежей зеленью, травами и кореньями.

Между тем приходил к концу март 1742 года. Земля почти полностью очистилась от снега, все наши люди были на ногах, наступало, значит, время обсудить, каким способом или каким образом мы могли бы спастись из этого гиблого места Я приказал всей оставшейся в живых команде, числом сорок пять человек собраться, чтобы иметь возможность поговорить с ними всеми одновременно. Каждому из них не только было позволено, но.

даже предложено откровенно высказать свое мнение, с тем чтобы единодушно выбрать наиболее подходящее решение.

Я указал, что все мы терпим совершенно одинаковые бедствия и что последний матрос так же горячо желает избавиться от гибели, как и первый офицер, а потому следует нам всем, единой душой и единым сердцем дружно помочь в общем деле, а если только мы сами выполним все как следует, то бог не откажет в своей помощи, так как он помогает везде и всегда лишь тому, кто сам себе помогает. При обсуждении были высказаны различные мнения. Некоторые предлагали соорудить из паруса палубу для нашей открытой шлюпки и, насколько возможно, подготовить ее к походу в открытое море, а затем послать ее с командой в пять-шесть человек прямо к западу с тем, чтобы, добравшись до Камчатки, команда дала там знать, о нас и позаботилась послать нам суда, необходимые для нашего спасения. Другие полагали, что следует приложить все усилия к тому, чтобы снять с мели судно и вывести его на глу бокое место, а затем продолжать на нем наше плавание.

Я возражал против обоих предложений по следующим сообра жениям. Что касается предложения об отправке шлюпки, то я не считаю этого предложения совершенно неприемлемым и, быть может, если не удастся найти и осуществить другого, более надежного средства спасения, придется решиться на посылку шлюпки. Однако выполнение этого проекта связано с громадными трудностями и риском, так как шлюпка слишком мала по размерам для плавания в громадном открытом океане, причем мы вовсе не знаем в точности, какое расстояние отделяет нас от Камчатки. Между тем, при малейшем шторме, Это суденышко ни в коем случае не может уцелеть, а неизбежно погибнет вместе со всеми находящимися на нем людьми. К тому же судьба шлюпки будет внушать оставшимся на острове людям беспрестанную тревогу и сомнения, так как здесь не будет изве стно — дошла ли шлюпка благополучно до места своего назна чения или нет, а, между тем, здесь ничего другого предприни маться не будет и, следовательно, будет потеряно н, прасно много времени, которое мы могли бы использовать иначе для нашего спасения. К тому же остается под большим сомне нием, даже в случае, если шлюпке удастся вполне благопо лучно добраться до места своего назначения, — окажутся ли на Камчатке налицо необходимые перевозочные средства. Вполне вероятно, что суда, зимовавшие там, уйдут уже к этому времени в Охотск. Отсюда следует, что даже если вся эта операция пройдет счастливо и благополучно, нам все равно придется остаться здесь на вторую зимовку, а за это время все мы, от первого до последнего человека, успеем умереть. Вдоба вок, ведь мы уже и теперь замечаем, что морских зверей становится все меньше и меньше и к тому же они стали так боязливы, что никаким способом не удается подобраться к ним поближе. Не исключена возможность, что морские животные с течением времени совсем покинут этот остров, а тогда мы все неизбежно погибнем голодной смертью. Отправка шлюпки — мера, которую можно предпринять в любое время (если не представится ничего более надежного), а возлагать на это всю нашу надежду при наличии столь разнообразных опасностей и риска я считаю совершенно неразумным и опасным.

Такими и другими подобными соображениями я возражал против посылки шлюпки.

Что касается другого предложения, а именно — вытащить наше судно с берега на глубокое место, на чем некоторые недовольные по своему неразумию настаивали, то я считаю это предложение совершенно неосновательным и полагаю, что оно было выдвинуто совсем необдуманно. Во-первых, наше судно (как было указано выше) уже успело погрузиться в песок на семь или восемь футов, а для того чтобы извлечь его оттуда, потребовалось бы гораздо большее количество людей, чем то, которым мы могли располагать, а также нужно было бы иметь большое количество бревен, которых у нас не было ни еди ного. Во-вторых, нам было отлично известно, что подводная часть корпуса судна повреждена, ибо вода в трюме держалась на одном уровне с окружающей морской водой. Во время отлива воды в трюме не было, а во время прилива вода набиралась гуда и постепенно поднималась, все время сохраняя одинаковый уровень с водой за бортом. Отсюда следует, что сперва пришлось бы отремонтировать судно, в противном случае мы неизбежно, вольно или невольно, погубили бы совсем судно, как только вывели бы его на глубокое место, произвести же ремонт мы не имели решительно никакой возможности. В-третьих, откопать судно и провести к нему канал до самого моря, как указано в предложении, — это тоже дело совсем не выполнимое. Я уже не раз отмечал и было хорошо известно, что грунт в этом месте состоял из зыбучего песка, а потому все, что нам удалось бы выкопать за время отлива, неизбежно при ближайшем же приливе снова затянуло бы песком, а следовательно, мы стали бы копать и копать бесконечно, не продвигаясь ни на шаг ближе к конечной цели.

После обсуждения этих соображений мной и капитаном Софроном Хитрово, который во всем полностью держался одного мнения со мной, было сделано третье предложение: не удастся ли нам, разобрав наше старое судно, набрать из него такое количество теса, какое нужно для постройки меньшего судна, на котором мы все вместе и одновременно могли бы спастись из этого несчастного места. Не сомневаюсь в удаче нашего предприятия, если мы только все вместе будем помогать друг другу. Большим утешением для нас будет также то обстоятельство, что, претерпев вместе все бедствия, мы, таким образом, вместе же и одновременно придем к спасению или, если дело кончится неудачей, все вместе потерпим последствия такой неудачи, так что никто ни в чем не сможет упрекнуть своих товарищей.

Это предложение, видимо, показалось большинству наиболее разумным из всех, и в конце концов все единогласно пришли к решению принять его. Я приказал составить протокол, в кото ром было изложено все, что нами единодушно было решено.

Его подписали все без исключения. Сделано это по той причине, что я не мог быть уверен, счастливо ли окончится наше пред приятие или нет, ибо я никак не мог предусмотреть вперед, как пойдет у нас дело с разборкой судна чрезвычайно крепкой конструкции, сильно скрепленного железом и гвоздями. Я не хотел, чтобы, в случае неудачи, вся ответственность была возложена на одного меня, а поэтому и принял такую меру предосторожности. Я отлично понимал, что в таких случаях — сколько голов, столько появляется проектов, а впоследствии, в случае неудачи, начались бы толки, что если бы, мол, посту пили не так, а иначе, то дело пошло бы на лад, и следова тельно, мне пришлось бы опасаться за свою жизнь. Хотя некоторые недовольные как будто вполне согласились в конце концов со всеми нами и даже одновременно со всеми подписали упомянутый протокол, все же на следующий день с их стороны последовало на мое имя письменное представление, в котором заявлялось, что недопустимое дело ломать корабль ее величества и что ничего этим заведомо не удастся добиться, так как неслыханное дело строить новое судно из обломков старого, а следовало бы, согласно их первоначальному предложению, снять судно с мели и спустить его на глубокую воду.

Как видно из сказанного выше, хотя я уже отверг это предложение с надлежащим обоснованием и доказал его полную невыполнимость, все же счел нужным собрать всю нашу команду во второй раз, чтобы довести до ее сведения этот протест и заявление и вторично запросить мнение команды по этому вопросу. На собрании, однако, проект снятия судна с мели был полностью отвергнут и оставлено было в силе принятое перво начально решение — построить новое судно из частей старого.

Утвердившись таким образом, как описано выше, в нашем намерении, мы в начале апреля приступили к снятию такелажа с судна и к его разборке. При этой работе я сам и все прочие офицеры всегда первые подавали пример, с тем, чтобы, по возможности, еще более воодушевить команду. Группа недоволь ных продолжала, однако, роптать и прямо заявляла мне в лицо, что совершенно напрасно их заставляют выполнять такую тяжелую работу, что это никоим образом не может привести к нашему спасению. Я терпеливо выслушивал их заявления;

так как я был вполне уверен, что подавляющее большинство команды, а также упоминавшийся неоднократно капитан Хитрово, стоят на моей стороне и окажут мне полное содействие, то я мог по отношению к этой группе недовольных принять меры понуждения и заставить их, под угрозой применения силы, приняться за работу. В течение апреля мы продолжали работу по разборке судна с довольно большим успехом и к концу месяца почти закончили ее.

Приближался момент, когда следовало произвести закладк) нового судна. На пути к этому оказалось, однако, одно серь езное препятствие: дело в том, что в числе команды не было ни одного корабельного плотника или человека, знающего та кого рода работу. Хотя при выходе в плавание мы имели в составе команды трех отличных корабельных плотников, но во время плавания, а также в бытность на острове все трое умерли. Мои собственные познания в судостроительном деле были не особенно велики, и я никак не мог решить, кто бы мог мне в ртом деле помочь. В конце концов среди команды нашелся один сибирский казак, уроженец города Красноярска, ио имени Савва Стародубцев. Единственный раз ему пришлось видеть постройку судна в Охотске, при постройке обоих наших пакетботов, на которых он был занят простым рабочим. Он заявил однако, что если только я могу указать ему пропорции судна, то он берется под моим руководством построить такое судно и обеспечить его крепость настолько, что мы безопасно можем выйти на нем в море. Хотя я, конечно, не мог считать такого заявления вполне надежным, но чтобы иметь себе хоть какого-нибудь помощника, я с большой радостью ухватился за Это предложение и очень его благодарил. Должен заявить также, по справедливости, что этот человек оказал мне очень большие услуги, и едва ли удалось бы мне справиться с делом без его помощи. По возвращении нашем в Сибирь, по моем) представлению, он был награжден Енисейской канцелярией званием сына боярского, то есть произведен в сибирское дво рянство.

Так, во исполнение принятого решения, мы положили начало постройке судна 6 мая 1742 года: заложили киль, выте сали и укрепили форштевень и ахтерштевень. Это было сде лано утром, а в послеобеденное время я пригласил всю команду к себе в гости с просьбой, чтобы каждый принес с собой собственную посуду, из которой можно было бы пить, ибо в этом отношении я был обставлен очень плохо. Команда в полном составе незамедлительно собралась у меня, каждый со своей плошкой или кружкой. Угощение состояло из распро страненного в Сибири напитка, называемого там «сатуран», составными частями которого обычно является хорошее масло, пшеничная мука мелкого размола и хороший чай. Пшеничная мука основательно поджаривается в масле и заливается кипя щим чаем;

все это хорошо размешивается, получается прекрас ный напиток, напоминающий по густоте отвар шоколада и к тому же довольно сытный. За отсутствием, однако, всех не обходимых припасов пришлось пустить в ход вместо масла ки товый жир, взамен пшеничной — заплесневелую ржаную муку и вместо чая—отвар из брусничных листьев. Из этого я при готовил полный большой судовой котел напитка, и каждый выпил свою порцию с превеликим аппетитом. Все развесели лись и приободрились и притом без всякого опьянения. Таким образом мы провели этот день до самой полуночи.

На следующий день мы бодро принялись за работу. Меня благодарили за вчерашнее угощение, и все были в превосход ном настроении. Для работы мы отобрали двадцать человек, выбирая при этом тех, кто лучше всего умел колоть дрова, а следовательно, и лучше всего мог владеть топором;

эти люди должны были постоянно оставаться на работе по постройке судна. Прочая команда была разбита на три отряда, в которые не включили только одного меня, так как люди не желали, чтобы я сам ходил на охоту за морским зверем;

они говорили, что будут меня кормить, а я должен оставаться дома и руко водить работой по постройке судна;

это принесет большую пользу всем, чем тот небольшой запас пищи, который мне самому удалось бы раздобыть.

Ежедневно третья часть людей уходила на добычу мяса как для самих себя, так и для прокормления плотников, которые неотрывно должны были оставаться на своей работе. Такой порядок, однако, оказался вначале не совсем удачным. Oт плотников стали поступать ко мне многочисленные жалобы на то, что они очень страдают от голода, пищи им, очевидно, не хватало, и они просили меня о разрешении отправиться самим на охоту за морским зверем. Это положение меня очень тре вожило, так как грозило сильно затормозить нашу работу.

Я охотно разделил бы остальную команду на две части (а не на три), но это было бы слишком изнурительно для людей, потому что им приходилось проходить через высокие горы от двадцати пяти до тридцати верст и обратно тем же путем, без всяких дорог, чтобы дойти до места, где водился морской зверь:

иначе говоря, им пришлось бы через день совершать по шести десяти верст;

этого они, конечно, не могли бы выдержать долго, особенно потому еще, что большинство ходило босиком.

Я должен был найти другой способ, чтобы получить пропи тание, и я его нашел. Он состоял в следующем. Мы еже дневно могли наблюдать, как прямо против места нашей сто янки в море ходили довольно большие косяки морских коров.

или манатов в поисках морской травы, которой они литаются и которая растет в этих местах в громадных коли чествах. Морские коровы во время отлива отходят от берега, а во время прилива опять к нему приближаются. Эти живот ные никогда не выходят на сушу, а остаются постоянно в воде.

Это обстоятельство навело нас на мысль о том, каким спосо бом можно поймать или раздобыть животных. Я приказал изготовить железный крюк с загнутым назад зубцом, напо добие крючка для ловли рыб, весом примерно от пятнадцати до восемнадцати фунтов. К этому крюку мы прикрепляли перлинь толщиной в четыре дюйма, оставляя другой конец его на берегу. Пять или шесть человек брали в лодку крюк (предварительно очень остро отточенный) и совсем тихо под плывали к зверю, который, будучи поглощен поисками пищи, обращал свои взоры только на дно;

спина же его всегда видна над поверхностью воды. Один из самых сильных людей нашей команды становился на нос лодки, и когда она при ближалась к добыче, вонзал крюк между ребрами животного.

Тогда все мы, около сорока человек, ухватывались за перлинь, и случалось нередко, что нас по плечи втаскивало в воду.

Бывало также, что наш перлинь разрывался, и корова уходила в море, унося с собой крюк и все прочее и чуть не утопив всех нас. Мы тогда заново изготовляли все орудия лова и на чинали все дело сначала, только, вместо четырехдюймового перлиня, стали применять более тонкий гинлопарь, который зверь разорвать уже не мог. Люди, находившиеся в лодке, во оружены были также саблями, штыками и копьями;

они пре следовали корову и кололи ее, пока не протыкали кожу на сквозь;

тогда начинала фонтаном бить кровь, которая была очень горячей. Иной раз приходилось целый час возиться с коровой, пока силы ее не начинали ослабевать;

тогда мы понемногу подтягивали ее к земле, в ожидании пока наступит отлив и корова окажется на берегу. Тогда надо было как можно быстрее резать и свежевать корову и доставлять мясо ее домой, прежде чем наступит прилив, иначе плоды наших трудов могли пр пасть.

Из всех разнообразных видов пищи, которую нам пришлось употреблять во время пребывания на острове, мясо морских коров оказалось самым лучшим. Оно очень вкусно и весьма полезно для здоровья, так как морская корова ничем другим не питается, как только морской травой. После того как мы стали его есть, мы чувствовали себя несравненно лучше и со вершенно выздоровели. То, что мы начали бить этого зверя, было немалой удачей для нас, ибо, во-первых, мы были полно стью и постоянно обеспечены пищей;

во-вторых, если бы мне не удалось наладить добычу этих животных, то я не имел бы никакой возможности прокормить плотников, а следовательно, мы не поспели бы в срок с работой и вынуждены были бы оставаться на этом острове еще одну зиму;

в третьих, каждый раз, когда удавалось добыть одно из этих животных, мы ока зывались обеспеченными продовольствием для всей команды на целых две недели. Каждый готовил себе так часто и в таком количестве, как ему вздумается, а вследствие этого работа наша пошла настолько успешно, что к концу мая остов судна был совершенно готов, все шпангоуты укреплены на месте, и в начале июня мы могли уже приступить к укреплению наружной обшивки.

Так как работа приближалась к концу, то будет, пожалуй, уместно сообщить несколько подробнее о пропорциях нашего судна и о том, из каких частей мы его построили. Длина его по килю равнялась сорока футам, ширина—тринадцати фу там, высота—шести с половиной футам. В качестве киля мы использовали грот-мачту нашего старого судна, отпилив ее на высоте трех футов выше палубы, так как не располагали необходимыми силами и надлежащими приспособлениями, чтобы вынуть ее из судна целиком. Оставшийся отрезок мачты по служил нам в качестве форштевня, а ахтерштевень мы изго товили из целого шпиля, который был у нас на корабле. Мы сохранили еще грот-стеньгу, грот-марсель-рею, грот-брамсель стеныу и утлегарь для использования их на нашем новом судне, а все остальное распилили на полуторадюймовые доски,— как фок-мачту, так и все прочие стеньги и реи, равно как и все, что вообще возможно было распилить на доски. Мы хотели, чтобы новое судно от киля и до ватерлинии было обшито новым тесом, без отверстий от гвоздей. Этого осуществить полностью, однако, не удалось;

пришлось, к сожа лению, пустить в дело часть старой палубной обшивки.

Изнутри все судно было обшито старыми досками, взятыми из обшивки старого судна. Так как эти доски имели много численные отверстия от гвоздей и скоб, а при разборке судна сильно поломались и растрескались, то использовать их для наружной обшивки мы уже не могли. В качестве внутрен ней обшивки, однако, они оказались весьма полезны, усилив крепость нашего судна, так как каждая в отдельности доска при бивалась крепкими железными скобами и железными же гвоз дями. В кормовой части судна была устроена каюта, где во время пути помещался я вместе с тремя другими офицерами.

В носовой части был сделан камбуз, то есть помещение, в ко тором для всей команды приготовлялась пиша. Уложены были также палубные балки и палубный настил, и каждая балка, как это вообще принято, была прочно укреплена кницами или деревянными кронштейнами кривой формы. Было приспособ лено также восемь весел, по четыре с каждой стороны. Таким образом, в смысле успешности выполнения нашей работы мы, судя по всему, не имели оснований жаловаться. Когда группа недовольных убедилась, что вопреки их предположениям, дело идет успешно, они также исполнились радостью, стали усердно работать, и с этого времени приносили нам большую пользу.

В конце июля мы были готовы уже приступить к конопатке судна, а затем и к спуску его на воду.

Для конопатки судна мы имели в изобилии паклю или ста рые канаты, но смолы, необходимой для последующей про смолки пазов, нам нехватало. Чтобы выйти из этого затрудне ния, мы применили следующий способ. У меня был новый якорный канат, ни разу еще не бывший в воде. Этот канат я разрубил на короткие куски, длиной примерно в один фут или менее, и раздергал его на отдельные пряди. Ими я на полнил большой медный котел, закрытый крышкой, а в сере дине крышки проделал отверстие. Затем мы закопали в землю деревянный сосуд, также покрытый крышкой и с отверстием в ее середине, наконец положили медный котел на деревянный сосуд вверх дном так, что крышка пришлась на крышку, а от верстие одного пришлось против отверстия другого. Все это мы обложили землей на такую высоту, чтобы огонь не мог коснуться деревянного сосуда. Дно котла выступало теперь на ружу и возвышалось над землей больше чем на половину, а кругом него мы развели огонь со всех сторон. От жары смола из канатов вытапливалась и стекала из котла в деревян ный сосуд. Таким образом, я собрал столько смолы, сколько нужно было для просмолки подводной части судна. Пазы, на ходившиеся ниже ватерлинии, мы смазали топленым салом, некоторый запас которого у меня был.

Я построил также для нашего судна небольшую шлюпку.

На старом судне было два запасных якорных штока из бере зового дерева. Половину одного штока мы употребили для изготовления топорищ, а остальные три полуштока распилили на доски, толщиной в три четверти и полдюйма, и из нпх по строили шлюпку, которая могла поднять от восьми до десяти человек. Занимаясь постройкой судна, мы не забывали также и все прочие необходимые для плавания приготовления.

К тому времени, когда судно окажется вполне готовым, на сколько это было возможно сделать с нашими ничтожными средствами, необходимо было привести в полную исправность весь такелаж, мачты, паруса, бочки для воды и весь необхо димый провиант. Все наши бочки для питьевой воды были обиты деревянными обручами, а за предыдущие две кампании они развалились. За полным отсутствием леса на острове изгото вить новые обручи не было никакой возможности. Я приказал поэтому заново скрепить бочки при помощи стропов, то есть полос из канатов, и привести их в полный порядок.

Бочки получились чрезвычайно прочные и крепкие и во время всего дальнейшего плавания они не дали ни малейшей течи. Для питания нашего в пути мы засолили несколько бочек мяса морских коров, так как другим провиантом не располагали, С двадцатью пудами ржаной муки, которые нам удалось сохранить для нашего плавания, мы не знали как по ступить. Выпечь из нее хлеб не имело смысла: какое значение могло иметь такое небольшое количество для большой команды в сорок шесть человек. Поэтому мы единодушно решили не выпекать из нее хлеб, а взять муку с собой и во время плавания готовить два или три раза в неделю «бурду».

Последняя приготовлялась следующим образом: брали два дцать или больше фунтов муки, смотря по размерам запа сов, замешивали ее на теплой воде в деревянной посуде и оставляли стоять два или три дня, пока не начиналось броже ние и тесто не становилось совсем кислым. После того как тесто было приготовлено таким образом, ставили на огонь большой судовой котел, наполнив его на три четверти или больше водой, а когда вода начинала кипеть, то клали это кислое тесто в котел и давали ему основательно прокипеть, и очень вкусный суп был готов. У кого оставался еще китовый жир, тот добавлял его в свою порцию, а у кого ничего не было, тот ел его и так, и всем нам этот суп казался очень вкус ным. День, когда мы получали «бурду», считался у нас празд ничным, так как от одного котла мы все наедались досыта.

Возвратимся, однако, к нашей постройке. К концу июля судно было совершенно готово, и оставалось только сделать помост, на котором предстояло спустить его на воду. Эта работа отняла у нас много времени и стоила нам много труда, так как помост из-за большой отмели, прилегавшей к берегу, пришлось делать длиной свыше двадцати пяти сажен;

вслед ствие сравнительно большой высоты прилива мы не могли за ложить судно в непосредственной близости от береговой линии.

Главное, что меня беспокоило, это необходимость спустить судно в открытое море в таком месте, где на половине гори зонта от NNW до SSO нельзя было найти защиты от ветра.

Если бы ветер вдруг изменил направление и задул с некоторой силой от моря, то судно неизбежно выкинуло бы на берег В этом случае судно следовало бы считать обреченным на ги бель, все наши труды и старания пропали бы даром и послед няя надежда на спасение была бы потеряна. Никакого другого выхода, однако, не было, приходилось итти на риск, и 10 ав густа к концу дня, при полном приливе, мы, наконец, спустили судно на воду. Как и при закладке судна, о чем рассказано выше, в тот же вечер у меня было устроено угощение.

Половина наших людей была у меня в гостях, а другая по ловина была занята на судне, устанавливала мачту и крепила такелаж, польззясь полнейшим отсутствием ветра. Мы пировали недолго, а постарались, по пословице, ковать железо, пока горячо. Немедленно же мы приступили к погрузке на борт воды, всего нашего провианта и багажа. Мы погрузили в ка честве балласта сто восемьдесят семь болванок железа, два домкрата и несколько сот пушечных ядер. Между тем судно» было оснащено, поставлены паруса, подвешен руль, и все было подготовлено к выходу в открытое море. В этой работе нема лую помощь оказал мне тогдашний боцман, ныне младший лейтенант Алексей Иванов, очень расторопный человек и пре красный моряк.

Закончив все приютовления к походу и перейдя на Сорт судна, мы к вечеру 13 августа подняли якорь и подтянулись на варповом якоре до глубины пяти, семи и девяти сажен.

Затем мы пустили в ход наши восемь весел и стали отгребать от берега. Отойдя примерно на две немецкие мили, мы попали в полосу легкого попутного ветра и воспользовались им дл« продолжения нашего плавания. Особой удачей надо считать то обстоятельство, что за все три дня, пока наше новое судно стояло на якоре перед островом, ниоткуда не ощущалось ни малейшего ветерка, ибо даже самый слабый ветер мог бы крайне затруднить нам работу по оснащению судна и по погрузке. Новое судно мы назвали «Св. Петр». Это имя при надлежало нашему старому судну, из частей которого мы построили новое, поэтому, по справедливости, и ему надлежало присвоить то же имя. Оснастка его была сделана наподобие одномачтового гукера с большими реями и грот-парусом, лету чим топ-парусом, фоком и кливером. Бизань-мачты нам не требовалось, так как при большой величине грот-реи паруса хватало настолько, что грот-шкот приходился на самую корму.

Осадка его составляла пять футов, причем была возможность грузить его еще глубже;

мы, однако, не хотели слишком пе регружать судно, так как не могли быть вполне уверены в его крепости. Оно шло под парусом так хорошо, как только можно ожидать от судна такого типа, делало четыре, пять и до шести узлов и свободно маневрировало как по ветру, так и против ветра,—в общем, оно выполняло все, что только можно было от него требовать. Должен еще добавить, что, по достоверным известиям, это судно еще в 1752 году было в плавании, выполняя грузовые перевозки между Охотском и Камчаткой.

Мы взяли также с собой на буксир шлюпку нашего старого судна с таким расчетом, что пока будет стоять хорошая погода, она может нам пригодиться;

если же наступит сильная непо года, то мы в любое время можем бросить ее и оставить на произвол судьбы.

14 августа около полудня мы увидели южную оконечность острова Беринга, которою мы в нашей карте назвали мыс Манати (морской коровы), к N / O от нас примерно на рас стоянии двух немецких миль, и определили его северную ши роту по обсервации—54°55' и от этой точки начали счисление курса нашего судна.

15 августа мы встретили сильный противный ветер южных и западных румбов. Во избежание повреждения нашего судна тяжелой буксируемой лодкой, мы единодушно решили обрубить наш буксир и бросили шлюпку на произвол судьбы. В обеден ное время мы заметили сильную течь в судне. Пришлось не прерывно работать одним насосом, а к вечеру в судне набра лось столько воды, что были пущены в ход оба насоса;

все же этого было недостаточно, и мы должны были выкачивать воду ведрами через оба люка. В целях облегчения судна мы при нуждены были выбросить в море большую часть погруженных на судно пушечных ядер и картечи, а также часть нашего багажа. Это позволило начать поиски места течи, и действи тельно, вскоре удалось его найти. Оказалось, что вода проникла в судно через открытый паз, из которого конопатка была вы мыта волной. Мы снова законопатили паз изнутри, как только могли, забили его сверху деревянными планками и добились того, что при частом откачивании одним насосом уровень воды не повышался.

17 августа мы увидели землю к WNW от нас—берег Кам чатки, севернее Авачинской губы. Мы пошли вдоль этой земли к югу, встречая неоднократно противные ветры, по большей части южных румбов, и шли так до 26 августа, когда благо получно добрались до Авачинской бухты, а 27 августа бросили якорь в Петропавловской гавани.

Я не в состоянии описать радость и восторг, который каждый из нас испытал, убедившись в своем спасении. От вели чайшей нужды мы перешли к полному изобилию—целый склад, наполненный продовольствием, теплые и удобные квартиры и масса всяких удобств, без которых приходилось обходиться в течение всей прошлой зимы. Все это вызвало такую бурную радость, составило такой контраст с прошлым, что словами высказать это невозможно.

Таким вот образом, в настоящей главе моей книги я выполнил свое намерение и рассказал вкратце, как нам при шлось жить на острове, а также о путешествии оттуда обратно на Камчатку. Этим заканчивается в сущности и рассказ о Камчатской экспедиции, так как последняя вернулась, нако нец, в порт, из которого когда-то отправилась.

Известия, полученные нами по прибытии на Камчатку о наших товарищах с судна «Св. Павел», которым коман довал капитан Алексей Чириков, и о том, что с ними случилось в путешествии Отбившись от нас, как уже рассказано ранее в одиннад цатой главе, второе судно экспедиции «Св. Павел» с 48-го гра дуса северной широты поплыл прямо на восток, в то время как мы, преодолевая противные ветры, пробивались к югу до 45-го градуса, прежде чем также повернуть к востоку.

Поэтому «Св. Павел» и оказался на несколько градусов восточ нее нас. Он встретил землю лишь на 56-м градусе северной широты после того, как отошел на 60° к востоку по долготе от Авачинской бухты. Берег был совершенно ровный, без островов или шхер, и подойти на близкое расстояние «Св. Павел» не имел возможности. Он бросил якорь в порядочном рас стоянии от берега. Так как на судне испытывали большой недостаток в пресной воде, было решено послать за ней на берег лодку. Для этой цели был назначен офицер Абрам Дементьев г очень толковый человек;

с ним послали десять человек из числа лучших людей команды, хорошо вооружив их и снабдив бое выми припасами, а также пушкой и всеми к ней относящимися принадлежностями. Им была дана также подробная инструкция» как себя держать при различных возможных неблагоприятных случайностях и как пользоваться сигналами;

они взяли с собой Запасы провианта на несколько дней. Лодка отошла от корабля.

и видно было, как она завернула за мыс. Можно было совер шенно спокойно надеяться, что она благополучно достигла земли, тем более, что вслед за тем было замечено несколько сигналов различного рода огнями, как раз таких, как было условлено. Прошло, однако, два и три дня, лодка не возвраща лась, а тем временем сигнальные огни на берегу непрерывно продолжали гореть. Это навело на мысль о том, что, быть может, лодка, причаливая к берегу, потерпела какие-нибудь повреждения и что до ее исправления команда не может вер нуться на борт. Поэтому решено было послать на берег допол нительно небольшой ялик с плотниками, запасом пеньки для конопатки и всякой мелочью для ремонта лодки, если бы это потребовалось. Шесть человек было командировано в ялике, также с ружьями, припасами и всем необходимым в полном количестве, с приказом разыскать лодку, по нахождении ее, оказать ей необходимою помощь и возвратиться вместе с нею немедленно на борт.

На следующее утро было видно, как два судна отошли от берега, одно несколько больших размеров, чем другое. На борту корабля были уверены, что это — лодка и ялик, и по этому поводу была большая радость. Немедленно начата была подго товка корабля к выходу в море, снасти и реп спешно приво дились в порядок и делались все остальные необходимые приготовления. Вся команда была на палубе, каждый был занят своей работой. Когда же оба суденышка подошли ближе к кораблю, то пришлось убедиться, что это американские лодки, переполненные американцами. Они подошли к кораблю на рас стояние около трех кабельтовое, но, увидев на палубе много народа, американцы повернули обратно к берегу;

на судне же не оставалось ни одной шлюпки, на которой можно было бы последовать за ними. Конечно, пришлось немедленно сделать грустный вывод, что лодка и ялик со всеми находившимися на них людьми погибли. Я думаю, что если бы они во-время заме тили, что приближаются не их шлюпки, и спрятали бы всех:

людей в трюмах, а на палубе оставили бы только одного-двух людей, то американцы взошли бы на корабль, быть может, с намерением захватить судно, ибо, имея у себя семнадцать чело век пленных, они вполне могли полагать, что на корабле оставалось немного людей. Таким способом капитану Ч и р и может быть, и удалось бы выручить своих людей, если, конечно, их не убили при высадке, или во всяком случае от платить за гибель товарищей. На корабле, однако, слишком были уверены, что это их собственные суда, и не приняли необхо димых мер предосторожности, а сообразили только тогда, когда было упущено время. Таким образом, эти бедняги без всякой вины остались в руках диких американцев и погибли.

Можно предполагать с полным основанием, что, когда они подошли к берегу, американцы, вероятно, спрятались, и что люди, прибывшие на лодках, не подозревая о грозящей им при высадке на берег опасности, разошлись в разные стороны за во дой, за ягодами и плодами или по другим надобностям. Таким обра зом, они, надо полагать, были разобщены друг от друга, когда американцы, улучив, наконец, удобное время, появились вдруг между ними и лодкой, преградив обратный путь. Если бы около лодки осталось большинство людей или даже хотя бы шесть или семь человек, то, имея при себе столько оружия и пороха, они в течение долгого времени могли бы удерживать на рас стоянии даже несколько сот диких американцев, которые, вероятно, не обладали огнестрельным оружием (мне лично не приходилось встречать у них ружей), в крайнем случае, они могли и отчалить от берега. Между тем поднялся западный ветер такой силы, что «Св. Павел» не мог дольше оставаться ва якоре в открытом океане. Чтобы сам корабль не выбросило волной и ветром на берег, пришлось поднять якорь и уйти в открытое море. Шторм продолжался несколько дней, и в тече ние этого времени они не могли приблизиться к земле. Как только погода улучшилась и буря утихла, они снова подошли к земле в том месте, где оставили своих людей, но никого не услышали и не заметили каких-либо следов их пребывания.

Небольших судов или шлюпок, которые можно было бы послать к берегу на розыски и для расспросов, у них уже не оставалось;

итти же к берегу с большим кораблем было очевидно невоз можно. Поэтому принято было решение людей покинуть, а са мим возможно скорее возвратиться на Камчатку.

Они встретили в пути сильные противные ветры и испыты вали большой недостаток в пресной воде, так как ни одного раза после отхода из Камчатки им не удалось запастись свежей пресной водой. Когда случалось приставать к берегу, то не было малых судов, чтобы послать за водой, а их лодка и ялик пропали, и им пришлось весь обратный путь проделать € запасом воды, взятой еще на Камчатке. Чтобы несколько увеличить этот запас, они занялись перегонкой морской воды, добывая из соленой воды пресную;

получалась вода несколько горьковатая на вкус, но не соленая. Они смешивали ее пополам с камчатской водой, пока той еще оставалось немного, и каж дый получал ежедневно небольшую кружку, и так продолжалось в течение долгого времени. Они собирали также дождевую воду. Таким способом кое-как с большой нуждой пробились до конца плавания. Многие из команды также заболели цынгой;

два лейтенанта и один констапель умерли в плавании, капитан Чириков слег на долгое время и совсем обессилел. Из офи церов оставался только один—в то время штурман, ныне капи тан-лейтенант Иван Елагин. Он довел судно до Авачинской бухты, куда оно прибыло 17 октября 1741 года. Еще до при бытия в Петропавловскую гавань умер профессор Делакройер.

который также проделал с ними всю кампанию. Вот все, что я узнал про плавание «Св. Павла», о случившихся с этим судном происшествиях, и что я здесь вкратце изложил.

О наших занятиях после возвращения с острова Беринга на Камчатку и о нашем путешествии в следующем году оттуда в Охотск, с прибавлением справки для судоводи телей о навигации из Охотска на Камчатку и вокруг ее оконечности, называемой мысом Лопатка, в Авачинскую бухту, так как подробных карт этих мест еще не суще ству ст.

Так как по приходе на Камчатку я нашел там довольно большой запас продовольствия, то я решил в этот же год вер нуться в Охотск, чтобы иметь возможность скорее и подробнее доложить Адмиралтейств-коллегий о моем прибытии. Для этой цели я распорядился по мере возможности и со всей поспеш ностью, снабдить наше судно возможно лучше материалами для конопатки и прочим необходимым для его ремонта. Так как, однако, по вместимости нашего судна численность команды была чрезмерно велика, а осенняя пора уже приближалась, то я ре шился оставить половину команды на зимовку на Камчатке под командой артиллерийского офицера Берента Розелиуса, который так же проделал с нами весь поход, с инструкцией и приказом — следующей весной с первым судном, отходящим из Камчатки в Охотск, последовать туда за мной, не оставляя никого из остальных членов команды. Закончив все свои дела и запас шись полностью провизией и всеми прочими припасами. 2 сен тября 1742 года вышел из Авачинской бухты при благоприят ной погоде. Но не успел я, однако, пробыть в море и 24 часов, как поднялся сильный юго-западный ветер, который в нашем плавании не был нам попутным. Судно стало испытывать сильную качку, и обнаружилась сильная течь в трюме. Время года было такое, что с полным основанием можно было опа саться сильных штормов. Мы отлично знали, что наш гукер не обладает крепостью, необходимой для морского судна.

Я созвал совет, пригласив всю команду, бывшую со мной на судне, и мы единодушно решили снова вернуться в Авачинскую бухту и там провести зиму, с тем чтобы к будущей весне полностью отремонтировать судно и совершенно безопасно совершить на нем плавание по морю. Это и было приведено в исполнение. 3 сентября мы вернулись в Авачинскую бухту, где стали готовиться к зимовке.

Громадную разницу почувствовали мы между этой зимовкой и предыдущей, ибо, во-первых, все мы были вполне здоровы, а во вторых, не испытывали никакого недостатка ни в кварти рах, ни в продовольствии. Хлеб и крупа имелись в изобилии;

вдо бавок я распорядился доставить сотню северных оленей, таким образом, и в мясе мы не терпели никакого недостатка.

На Камчатке не водится лошадей, а следовательно, в летнее время невозможно предпринять путешествие сушей. Чтобы послать отчет о моем прибытии главному командованию и Адмиралтейств-коллегий, я должен был дожидаться санного пути, когда по здешнему обыкновению можно очень быстро передвигаться на собаках.

Между тем я занялся составлением рапортов и отчетных донесений, равно как меркаторских карт нашего путешествия, с тем чтобы немедленно по установлении санного пути послать их в надлежащие учреждения. Это и было выполнено 15 ноября 1742 года. В этот день я послал в то время боцмана, ныне млад шего лейтенанта Алексея Иванова, а с ним солдата для охраны его в пути. Как мне удалось впоследствии узнать, он лишь в августе следующего 1743 года прибыл в Санкт-Петербург.

В марте 1743 года мы приступили к ремонту нашего судна и к его укреплению. Так как у нас не имелось никакого дру гого дерева, кроме березы, которая вырастает на Камчатке до довольно большой толщины, но высотой не больше четырнад цати-пятнадцати футов, то я распорядился напилить из нее дюймовых досок, которыми почти полностью обшил все судно, а затем основательно проконопатил его так, чтобы оно стало водонепроницаемым, словно бутылка.

27 мая со всей командой я вышел из Авачинской бухты.

Обогнув южную оконечность Камчатки, называемую мысом Лопатка, и войдя в Пенжинский залив, зашел в устье реки Большой, так как мне было хорошо известно по прежнему опыту, что упомянутый залив зачастую до середины июня не очищается от пловучих льдов. Поэтому я переждал там время, пока явилась возможность плыть дальше, и 27 июня 1743 года прибыл в Охотск, который являлся начальной гаванью нашей экспедиции и где были построены все суда, принимавшие учас тие в Камчатской экспедиции. На этом заканчивается мой рас сказ о наших морских путешествиях и о том, что приключи лось с нами во время плаваний.

Полагаю совершенно излишним останавливаться здесь на наших дальнейших работах в течение тех шести лет, которые мне пришлось еще пробыть в Сибири, ибо это не имеет отно шения к морскому путешествию, а в начале настоящей книги по доводу нашего путешествия к Охотску я кое-что вкратце рассказал о нашем пути и о самой Сибири. Достаточно здесь сказать только, что в конце января 1749 года я вернулся в Санкт-Петербург и, следовательно, целых шестнадцать лет провел в составе Камчатской экспедиции.

Для сведения мореплавателей я сообщу некоторые подробно сти, касающиеся плавания между Охотском и Камчаткой, вокруг мыса Лопатки и до Авачинской бухты, так как никаких исправ ных карт этих вод не существует.

Фарватер выхода из Охотска описан быть не может, так как каждый год при сильном ледоходе он изменяется льдами, выно симыми из реки Охоты;

прошлогодние проходы затягиваются песком, а взамен их открываются новые. Прежде чем пуститься в плавание из Охотска, рекомендуется предварительно разве дать состояние песчаных банок при выходе из гавани и на самом глубоком найденном канале установить буй или другой какой либо знак, так как если пренебречь этой мерой предо сторожности, то очень легко можно погубить свое судно. Сле дует учесть также, что осадка судна не должна превышать десяти футов, причем необходимо тщательно следить за высо той прилива. При самом высоком приливе глубина на банках не превышает двенадцати футов. Это иным, быть может, пока жется совершенно излишним предупреждением, так как обязан ностью каждого моряка является соблюдение этих мер предо сторожности, то есть тщательное изучение фарватера со слов сведуюших лиц или по личному осмотру, прежде чем восполь зоваться им на деле. Все же я не поколебался снова дать здесь эти указания, так как фарватер в этих местах совершенно не изучен, а такое предупреждение может послужить для при нятия надлежащих мер предосторожности судами как при входе, так и при выходе из гавани.

После того как судно благополучно выберется из устья реки Охоты через песчаные банки в открытое море, следует взять курс на SO к устью реки Большой, а пройдя этим курсом приблизительно сто немецких миль, судно окажется на расстоя нии почти пятидесяти миль от Большерецка. Если бросить лот в этом месте, то глубина определяется в шестьдесят, пятьдесят и сорок сажен при песчаном грунте. Затем глубины начнут пос тепенно убывать, пока не покажется берег земли, а когда до берега останется около полумили, то можно бросать якорь на глубине от восьми до десяти сажен на хорошем прочном песчаном грунте;

берег здесь ровный и не слишком высокий. Если бы не удалось найти указанные выше глубины, то это знак, что судно отнесено южнее, чем было намечено курсом, а потому курс следует изменить на более восточный. По обсервации я определил, что Большерецк расположен на 52 40' северной широты, а по математическим расчетам на 13° восточнее Охотска.

( Примечание: следует помнить, что Охотск расположен на 50° 10' северной широты).

Если судно имеет намерение пристать в Большерецке, то следует поступать совершенно так же, как в Охотске: располо жение песчаных банок в устье реки меняется каждый год вслед ствие ледохода. Если же предполагается поход вокруг южной оконечности Камчатки в Авачинскую губу, то я бы советовал всякому, кто не знает тex мест по собственному опыту, взять с собой из Большерецка кого-нибудь, кто знает расположение Авачинской губы и вход в нее, так как все восточное побере жье состоит сплошь из крутых гор и многочисленных высоких вулканов, похожих на сахарные головы, и повсюду глубины очень велики, так что на всем побережье нет ни одного места, где можно было бы бросить якорь, кроме Авачинской бухты, которую мы уже описали в девятой главе. К тому же вход в бухту совсем не широк и притом закрыт высокими горами, и заметить его иногда бывает не совсем просто, а по тому свежему человеку бывает затруднительно ввести туда судно.

Возвратимся, однако, к Большерецку. Оттуда курс прокла дывается прямо на юг;

вскоре показывается направо высокий круглый остров, названный на нашей карте Алаид. Этот ост ров остается все время с правой стороны, а судно, как указано выше, направляется прямо к югу до Курильских островов, которые и действительно вскоре после этого показываются.

В дальнейшем следует держаться к проходу между двумя остро вами, которые к этому времени будут отчетливо видны, пока остров Алаид не окажется как раз к западу, К этому времени следует повернуть прямо на восток через пролив, в котором глубина составляет от восьми до десяти сажен, а пройдя по нему приблизительно одну немецкую милю или немного менее, судно выходит из Пенжинского залива в Великий или Тихий океан. Обратить внимание надо на следующее: при проходе пролива две трети его должны оставаться по левую сторону к Камчатке, а одна треть по правую сторону, к Курильским островам, а все расстояние между ними составляет приблизи тельно одну большую немецкую милю. Причина, почему необ ходимо итти таким курсом, следующая: на одной трети рассто яния от Камчатки расположен большой каменный риф, которого следует остерегаться. Можно пройти и между этим рифом и Камчатским берегом, где глубина составляет повсюду от семи до восьми сажен. Так как, однако, этот проход очень узкий и тесный, то предпочтительнее пользоваться более широким проходом. Приливная волпа при новолунии и полнолунии направлена здесь с востока на запад;

следует весьма остере гаться, как бы не попасть в узкую часть пролива в момент входа туда приливной волны, так как при этих условиях проход, крайне затрудняется. Я говорю это по собственному опыту, а подробнее об этом можно прочитать в девятой главе настоящей;

книги.

К северо-востоку от Авачинской бухты в море впадает река Камчатка. Устье ее расположено на 56° северной широты.

В эту реку суда также могут входить с моря, осадкой в восемь или девять футов, если точно улучить момент высшей точки прилива, который в этом месте направлен с юго-запада на северо-восток. Указать точнее входной фарватер в этом месте также не представляется возможным, так как он, как в Охотске и Болынерецке, часто меняется и при проходе его приходится применять те же меры, что и там. Вот и все, что я хотел ска зать для сведения мореплавателей о фарватерах в этих мест ностях.

Описание земли Камчатки, ее положения, современного уст ройства, природных богатств и прочих особенностей, а также об ее жителях, их промыслах, средствах существо вания и прочих, достойных упоминания, обстоятельствах.

Южная оконечность полуострова Камчатки расположена на 51°10' северной широты. Линия его западного побережья тя нется примерно в направлении от StO к NtW до 58°10' северной широты. Астрономическими наблюдениями установлено, что восточная часть Камчатки расположена на параллели 60° северной широты, на 130°40' восточной долготы от Санкт-Петербурга, который нами принимается здесь в качестве первого меридиана.

На Камчатке имеется три острога;

это большие деревни, огороженные палисадами, т. е. тыном. Четвертым поселением является Петропавловская гавань. Все они населены русскими и управляются комиссарами, которые ежегодно присылаются из Охотской канцелярии. Первое и самое крупное селение—это Болыперецкий острог, являющийся одновременно и гаванью для судов, прибывающих из Охотска;

комиссары остальных острогов подчинены Большерецкому комиссару. Второе селение— Верхний острог на реке Камчатке;

оно расположено на сере дине пути между Большерецком и Нижним острогом. Жители этого селения вынуждены заготовлять свои зимние запасы рыбы на морском побережье, так как рыба не поднимается так высоко по реке, хотя, говорят, и у себя они вылавли вают немало рыбы. В этих краях, как передают, растет в некотором количестве лиственница—дерево, пригодное для судостроения;

на морском же побережье из деревьев растут только толстые, но невысокие березы. Третий острог— Нижне-камчатскии;

он стоит в устье реки Камчатки, где она впадает в Тихий океан. Здесь капитан-командор Беринг в 1727 году построил свои первые суда. Здесь с давних пор устроена также церковь. Так как в то время по всей Камчатке был всего один поп на четыре церкви, то по представлению нашей экспедиции в 1744 году послано в эти места несколько священников, которые понастроили много церквей. В каждую церковь назначили сведущего попа, и, как полагается, были устроены приходы. Этими благими мерами удастся распростра нить христианство в этом крае. В Нижне-камчатском остроге находится также капитан Якутского полка с ротой солдат и тремя сотнями казаков, которые, по всей вероятности, и по настоящее время составляют весь гарнизон Камчатки.

Почва по всей стране—чернозем и, видимо, весьма плодо родна. Между тем там не вырастают растения, плоды которых находятся над поверхностью земли, хотя в этом направлении делались многочисленные опыты. Причина, вероятно, та, что Камчатский полуостров имеет небольшое протяжение в ширину, а вытянут в длину и узок, и с обеих сторон окружен боль шими океанами, а именно—с востока Тихим океаном, с запада Яенжинским заливом, а с юга омывается громадным Южным океаном, простирающимся до самой равноденственной линии и «еще дальше. Отсюда возникают постоянная влажность и густые туманы, подымающиеся от моря, а потому и солнце не может оказать своего действия на почву;

следовательно, ничего не может созреть, и все растения, выросши на половину, засыхают и погибают, не принеся плодов. Подземные же растения, как репа, редька и тому подобные корнеплоды, отлично разви ваются;

мне самому попадались там репы весом в два и три фунта и притом весьма хорошего вкуса. Тем не менее, в Нижне-камчатском остроге, около находящейся там церкви, удавалось несколько раз в виде опыта доводить до полной зрелости ячмень. Это, однако, происходит далеко не каждый год, но только в те годы, когда выпадает сухое лето, а с моря не слишком часто набегают туманы. Такое состояние погоды случается, однако, очень редко и бывает, кажется, один раз в десять лет. Влажность в этих местах настолько велика, что камчадалам иной раз приходится по три или четыре раза на чинать снова лов рыбы для изготовления зимних запасов, так как им не удается высушить рыбу. От постоянней сырости мясо пропадает, и от рыб остается одна только кожа, по этой причине, как указано выше, им по три и четыре раза прихо дится выходить на лов рыбы.

Но и здесь видна неизмеримая щедрость и благость бога.

Он не оставляет свои создания и не дает им умереть голодной смертью, ибо хотя он и лишил их хлеба и других обычных предметов питания, но дал им в избытке прекрасную ценную рыбу, а также другие необходимые для поддержания жизни предметы, о которых скажем ниже. Иной раз даже кажется, что Камчатка как бы нарочно предназначена для рыбного про мысла, ибо, в особенности по западному побережью, по всему его протяжению, от юга до севера, в море впадают многочи сленные небольшие речки;

в этих местах камчадалы устраи вают свои поселения. Каждой весной из моря вверх по рекам поднимается такое громадное количество рыбы, что они не рискуют ставить свои сети во всю ширину рек, часто достигаю щей двадцати сажен, а ставят только четыре или пять сажен сетей, иначе от массы попадающей в них рыбы сети рвутся.

На Камчатке растет также особый вид крапивы высотой в восемь или девять футов. Из нее они приготовляют сети, для чего при ходится собирать крапиву с осени и обрабатывать ее наподобие льна, то есть трепать, чесать и прясть, и из пряжи плести сети. Их приходится делать каждый год заново, так как сети, изготовленные из волокон этой крапивы, не выдерживают больше одного лета.

Рыба, которая там ловится,—лосось различных сортов.

Первый и лучший сорт называется у них чавычей. Мясо этой рыбы белое, весит каждая рыбина от семидесяти до восьмиде сяти фунтов, она нежна на вкус и очень жирна. Эта порода рыб ловится от середины мая до конца июня, а после этого в течение всего года не попадается больше ни единой рыбы этой породы. Ее по большей части солят, так как она слишком мясиста и не поддается поэтому сушке. Другой сорт—тоже из породы лососей,—называемая у них няркой. Она весит от семи до восьми фунтов, мясо ее красное и жесткое, на вкус оно, правда, недурно, но люди нашей команды заметили, что сразу, когда начинаешь питаться ею, образуются сильные запоры.

Камчадалы, однако, ничего подобного не знают, они сушат эту рыбу на солнце и делают из нее так называемую юколу.

Третий сорт называют кетой, рта рыба по величине немного больше нярки, мясо ее белое и мягкое, из нее также приго товляют юколу. Четвертый сорт—мальма. Она гораздо меньше, чем оба описанных раньше сорта, и так как эта рыба очень жирна, а мясо ее тоже совсем мягко, то из нее камчадалы готовят свои запасы рыбьего жира, что делается следующим образом. Рыбой заполняют доверху большой чан, затем бросают в него раскаленные камни и плотно закрывают;

в резуль тате из рыбы вытапливается жир. Затем продолжают кидать в чан раскаленные камни, пока весь жир не вытопится. Таким образом получают из двух-трех тысяч рыб большую бочку чи стого и прозрачного рыбьего жира, который в продолжение всего года употребляют в пищу вместо масла.

Я едва не забыл указать, что самая первая рыба, которая приходит весной в громадных количествах, это сельдь. Как-то раз в Петропавловской гавани мы бросили сеть и не могли ее вытащить обратно на берег. Пришлось подъехать на лодках и черпать из сети рыбу ведрами. Я уверен, что за этот един ственный завод сети, длиной приблизительно в двадцать пять сажен по обоим ее крылам, мы выловили свыше пятисот бочек.

Невидимому, это очень недурной сорт сельди, и я думаю, что если бы иметь на месте испанскую соль и засаливать ею эту сельдь, то она ничем не уступала бы голландской селедке.

Сельдь, однако, остается в этих водах лишь недолгое время, по всей вероятности, потому, что ее очень сильно преследуют киты;

некоторые из них гнались за сельдью даже в нашей га вани.

Вот еще один способ, каким камчадалы обеспечивают себя продовольствием на зимнее время: они выкапывают в земле большие и глубокие ямы и засыпают эти ямы доверху све жей живой рыбой всяких пород до двадцати—тридцати тысяч штук. Затем яма покрывается дерном, а чтобы песцы и другие животные не подобрались к запасу, поперек, поверх ямы, кладется несколько бревен. Здесь рыба остается лежать, гниет и превращается в какую-то слизь. Это для камчадалов лучшее лакомство, а так как запасы его очень велики, то из них варят также пищу для собак. Называется это у них юко лой. Когда приближаешься к тому месту, где имеется такая яма с рыбой, то по запаху чувствуешь ее за добрую четверть мили. Мне самому никогда не приходилось пробовать юколу, но некоторые из наших людей ели ее с большим аппе титом.

Солью они обеспечивают себя таким же способом, как и жители Охотска, о чем рассказано подробно в седьмой главе.

Рыба, которую они ловят, той же породы, как у камчадалов, но так как способы приготовления ее отличаются, то я и счел необходимым описать здесь все это для обрисовки образа жизни камчадалов.

Что касается других источников пропитания у камчадалов, то следует отметить, что они собирают большие запасы раз личных ягод, которые в изобилии растут на Камчатке, как то:

бруснику, голубику и клюкву и в течение всей зимы употреб ляют их в пищу.

На Камчатке растет также один из видов лука или, точнее сказать, чеснока, так как он по вкусу и запаху весьма на него походит. Жители собирают его ранней весной, как только с земли сойдет снег;

в это время года он еще сочен, а потом становится деревянистым. Они засаливают его целыми бочками и в течение всего года употребляют в пищу: кладут его в рыбный суп и другие свои блюда, которым он придает очень приятный вкус. Этот лук камчадалы называют черемшей. Они выкапывают также луковицы желтых лилий, которые в тех местах растут в изобилии и носят название сараны. Они сушат луковицы этого растения и затем толкут в муку, которой они обычно заправляют свои жидкие супы до полной густоты. Если камчадал хочет особенно тонко полакомиться или угостить особенно желанного гостя, то из этой муки с водой замеши вается тесто, вроде как для блинов, и запекается на рыбьем жиру в виде оладьев, которые мне неоднократно приходилось есть и которые очень приятны на вкус. Далее приготовляется сушеная рыбья икра, которая предназначается, главным образом, для мужчин, отправляющихся в лес для добычи диких зверей.

Имея при себе один-единственный фунт этой сушеной икры, камчадал обеспечен провиантом на целый месяц, ибо когда ему хочется поесть, он срезает кору с березы (а они растут здесь везде во множестве), снимает верхнюю мягкую кору, а твердую ее часть, прилегающую ближе всего к стволу дерева, намазывает неболь шим количеством взятой с собой рыбьей икры, а затем поедает ее, как сухарь или как бутерброд, что и составляет всю его пищу.

Наполнив, кроме того, свой желудок чистой водой, он снова на целые сутки становится работоспособным. Туши пойманных зверей они также не выбрасывают: будь то соболь, горностай, лисица, выдра или крыса,—все равно, мясо добычи идет в пищу охотнику.

В летнее время они обнаруживают отличные познания в ботанике, так как употребляют в пишу разнообразные дикие коренья, и хотя на Камчатке произрастают многие виды кореньев, крайне вредных для человеческого организма, но камчадал никогда к таким кореньям не притрагивается, так как очень хорошо знаком со всеми их свойствами. Употребление в пищу хлеба—вовсе непривычное для них дело, а многие из них даже утверждают, что заболевают от него. Поэтому они особенно и не стремятся его получить. Если угостить их ку ском хлеба, то они сначала съедят рыбу или другое какое-ни будь свое блюдо и лишь потом хлеб.

Вопрос об одежде разрешается у них тоже чрезвычайно просто, ибо, заметив, что старая одежда пришла в ветхость и что нужна новая, они убивают трех или четырех собак, в первую оче редь старых, уже не могущих служить ездовыми, и выделывают их шкуры — таким образом, материал для нового платья готов.

Затем из одного куска сшивается верхняя одежда вместе с шап кой, мехом наружу;

такое платье у них называется кухлянкой;

в нем они ходят круглый год, зимой и летом, в течение трех или четырех лет.

Зимой они ездят на собаках;

никаких других средств пере движения по суше они не знают. Поэтому собаки находятся у них в большом почете и пользуются хорошим уходом. О пи гании своих собак в течение зимы они заботятся так же, как о собственном своем пропитании, если не больше. Сани их— очень легкой и тонкой конструкции, связаны ремешками и по весу не должны превышать пятнадцати, самое большее шестна дцати фунтов. В них впрягаются четыре собаки, а груза на та кие сани кладут до двухсот фунтов, причем, если дорога ров ная и прямая, то хозяин сам тоже садится на эти сани;

если же дорога идет в гору, то хозяину приходится помогать соба кам. Собаки эти ростом невелики, но хорошо сложены и ши рокогруды. Управляют ими следующим образом: одна из собак передней пары (ибо они впрягаются в сани попарно) приучена слушаться известных слов команды, которые ей кричит хозяин, и она знает, следует ли ей бежать вправо, влево или вперед;

остальные же собаки никогда не противятся вожаку и смотрят на него вроде как на командующего офицера. Если случится, однако, что в лесу встретится на пути соболь, лиса или дру гой какой-нибудь лесной зверь, то всякая дисциплина и респект как по отношению к хозяину, так и по отношению к вожаку немедленно забываются, и удержать собак можно лишь с чрез вычайно большим трудом. Самое лучшее средство в таких случаях—это, если возможно, немедленно опрокинуть сани, тогда собаки не могут бежать дальше. Мне самому случалось ездить как на собаках, так и на оленях, и по моему мнению, из обоих этих видов передвижения езда на собаках предпочти тельнее, так как их постоянно можно держать при себе.

Ночью приходится спать с ними в одной и той же яме, так что пользуешься их теплом, а в дальнейшее путешествие можно отправляться в любую минуту, по желанию. Оленей же приходится отправлять пастись, а на это теряется очень много времени, так как всякий раз приходится их ловить. Летом камчадалы не имеют никаких средств передвижения, кроме как по воде на лодках (там, где это возможно);

там, где нет водного пути,—по способу апостолов, то есть, пешком, неся мешок за плечами.

О камчадалах, живущих на восточном побережье, необхо димо добавить, что они отправляются летом на своих лодках, зимой просто по льду в открытое море, нередко за три-четыре немецких мили от берега, чтобы бить там морских бобров и других морских зверей. Это, конечно, связано с большой опас ностью для жизни, и очень многие из них при этом погибают.

Помимо этого, на Камчатке имеются еще и другие источ ники питания, которыми камчадалы умеют пользоваться. На Камчатке зимует множество лебедей и диких гусей, которые весной снова улетают на север;

зимой же местные жители извлекают из них немалую пользу. На вершинах самых высо ких гор водится также порода диких горных баранов, охота на которых сопряжена с большими трудностями и с опасностью для жизни, так как они обитают на самых высоких и крутых вершинах. Нам приносили несколько раз убитых горных бара нов, и я должен сознаться, что они чрезвычайно приятны на вкус. Весят они от ста двадцати до ста пятидесяти фунтов, очень жирны, мясо их очень мягко;

к сожалению, однако, их нельзя добыть в большом количестве.

Весной местные жители выезжают на своих лодках в море и плывут вдоль берега, обследуя прибрежные горные пещеры в поисках яиц морских птиц — чаек и всяких пород диких уток.

Эти птицы водятся здесь в громадном изобилии. Случается иногда, что удается набрать полную лодку яиц. Они привозят их в свои становища, укладывают в бочки и поливают обильна рыбьим жиром так, чтобы яйца были совершенно им покрыты.

Таким путем яйца могут сохраниться в течение целого года и совершенно не подвергаются порче. Мы испытали этот спо соб, когда отправились в плавание из Камчатки в Америку.

Мы взяли с собой довольно большой запас яиц и, как ска зано уже, законсервировали их в рыбьем жиру. Это оказа лось для нас крайне полезным: хотя яйца были собраны нами в апреле и мае, мы до самого ноября пользовались ими, пока не кончился весь запас;

в течение всего времени не оказа лось ни одного тухлого яйца, а ели их все с большим аппетитом.

Все эти подробности об образе жизни камчадалов я привел для того, чтобы показать, что они живут совсем не в таких скверных условиях, как многие склонны думать. Если они не будут лениться, то им не придется страдать от голода, тем более, что с юных лет они не приучены ни к чему иному и не имеют представления о лучшем образе жизни. Существует на востоке много других народов, которые далеко не располагают такими богатыми средствами к жизни и все же не помирают от го лода.

Камчадалы ведут, кроме того, довольно оживленную торговлю с русскими купцами, приезжающими туда, торгуют мехом со болей, чернобурых и красных лисиц, выдр и других морских и сухопутных зверей и получают от этого немалый доход.

Охота дозволяется им без всяких ограничений, сколько бы они ни были в состоянии добыть. После взноса в первую очередь положенной на них подушной подати — ясака, (он пла тится за каждого мужчину, ибо женщины дичего не платят) в размере одного соболя или одной лисы, которые здесь рас цениваются по три рубля (курильцы же вносят по одному мор скому бобру), они вправе остальную свою добычу продавать купцам за наличные или выменивать на другие товары.

Камчадалы имеют также еще один источник дохода, которым соседние с ними народы не располагают. Дело в том, что на Камчатке растет в изобилии сладкая трава, из которой в этих местах гонится водка. Камчадальские женщины собирают эту траву и очищают ее следующим способом. Каждый стебель разрезается ножом по длине, а затем удаляется наружная зеле ная оболочка. Обычно эта операция производится просто зубами, отчего губы сильно распухают — показатель той едкости, кото рой обладает это растение. Очистив растения таким образом, их связывают в небольшие связки, а когда они начинают вы сыхать, то из них начинает выделяться какое-то дурманящее вещество. В таком виде его сдают в казну, которая за каждые сто фунтов уплачивает наличными десять рублей;

собрать, однако, в течение лета сто фунтов подсилу только очень при лежной женщине. Из ста фунтов травы можно выгнать ведро водки — первача, а следовательно, из трехсот фонтов — бочонок, который казной продается за шестьдесят рублей. Необходимо отметить, что первая порция водки, которая выделяется при перегонке, называется здесь водкой-первачом. Если же ее пе регнать во второй раз, то получается напиток такой жгучей крепости, что ею невозможно пить, не разбавив водой. Вкус Этой водки отнюдь недурной. Я очень сомневаюсь, однако, чтобы она была особенно полезна для здоровья, в особенности для тех, кто к ней еще не привык. Что касается местных жи телей Камчатки, то они выпивают ее в невероятных количе ствах и валяются ежедневно пьяными, если только могут ее раздобыть. Дело в том, что не удается изготовлять ее в нео граниченном количестве вся наличная водка немедленно рас продается и выпивается. Многие даже настолько предусмотри тельны, что дают под нее деньги вперед, чтобы не пропустить момента продажи и не остаться без водки. И все же большин ство этих людей доживает до довольно глубокой старости и маю знакомо с каким-либо болезнями. Я проделал сам такой опыт: бросил в штоф с такой водкой-первачом серебряную монету и оставил ее там на ночь, а на следующее утро я уви дел, что монета сделалась черной, как уголь, и не так-то легко удалось снова ее отчистить. Отсюда я заключаю, что этот напиток не может быть особенно полезен для здоровья.

Должен отметить еще одно замечательное свойство этой водки.

Если, например, человек с вечера напьется пьяным, ляжет ве чером в постель и хорошенько выспится, то на следующее утро, проснувшись, стоит ему выпить один или два стакана чистой холодной воды, и он оказывается таким же пьяным, как был накануне, хотя не выпил после этою ни капли водки.

Это совершенно достоверный факт, в котором я убедился соб ственными глазами и не на одном примере, а на самых раз личных людях, впрочем, только на местных жителях. Эта водка приносит казне довольно большой доход. В то время, когда я жил на Камчатке, там находилась команда в триста казаков, и все они получали свое жалованье, а также кормовые деньги исключительно из тех сумм, не говоря уже о нескольких арес тантах и полагающейся для них страже, которые все доволь ствовались также из ртого источника. Таким образом, собира емый ясак полностью поступает в доход казны без вычета каких-либо накладных расходов на его сбор. Больше того, нередко случается, что после покрытия всех расходов образуется еще излишек в несколько тысяч рублей. Эти деньги пере сылаются Охотской канцелярии, в ведении которой находится Камчатка. Уже из этого видно, какие доходы приносит казне водка.

Не будет, пожалуй, излишним сообщить кое-что и об уст ройстве жилищ камчадалов. Живут они преимущественно в ямах, выкопанных в земле, размером в восемь—десять сажен в окружности, если семья велика;

ямы бывают обыкновенно глубиной полторы—две сажени. Яма покрывается сверху брев нами, а в середине крыша выводится несколько выше и засы пается слоем земли толщиной в фут или полтора. В середине такой крыши вырубается четырехугольный люк, размером примерно в три фута по каждой стороне, который служит им вместо трубы, так как во всякое время года как раз под этим отверстием горит огонь, причем дым выходит через этот люк.

Этот же люк служит вместе с тем и дверьми, через которые входят и выходят из этих роскошных хором (камчадалы называют их юртами), пользуясь при этом лестницей, проходящей в люк непосредственно над горящим снизу огнем. Такого рода устрой ство жилища, пожалуй, вполне подходит для камчадалов с их одеждой из собачьих шкур, но для морского офицера, одетого в белый шитый золотом мундир, оно представляет известного рода неудобство. С одной стороны юрты имеется также не большое отверстие, через которое выпускается дым, если по чему-либо он не пожелает уходить через предназначенный для Этого дымоход. Когда зимой, погасив огонь, наглухо закрывают люк и крышу, то в течение всей ночи в юрте бывает тепло, точно в бане.

Описав, таким образом, положение Камчатки, образ жизни и питание местных жителей, произведения земли и устройство жилищ, я, в дополнение к этому, займусь описанием их внеш ности, черт характера и умственных способностей.

Не буду описывать прежней их безбожной религии, так как прекрасно известно, что еще примерно десять — двенадцать лет тому назад большинство из них коснело в самом темном язычестве и было предано отвратительным лжеучениям. Так как все они в последние годы благодетельной материнской Заботой нашей великой государыни Елизаветы Петровны обра щены в христианскую веру и сподобились святого крещения, то мы не будем поминать старых их грехов, но обойдем их молчанием с сердечным пожеланием и молитвой, чтобы все вышний укрепил и сохранил их в христианской вере и чтобы они проявили к ней еще большее рвение, а также верность богу и нашей всемилостивейшей государыне и матушке, нежели в прежнее время, когда они упорствовали в своих безбожных заблуждениях, которые очень часто приводили их к бунтам и восстаниям, отчего с их стороны происходило много крово пролития.

Камчадалы обычно невысокого роста, имеют очень неболь шие руки и ноги, цвет кожи темный, волосы и глаза черные.

Лица их широкие и плоские, но не в такой степени как л калмыков. По природе они вовсе не тупы, но отлично схва тывают все, что приходится им объяснять. Они преданы тому, кому служат. О воровстве у них не приходилось слышать.

Очень склонны они также к услужливости по отношению к чу жим, так что обижаются, если прибывает приезжий и не при казывает им ничего делать для него. Это, — говорят они, — знак, что он нас не любит, иначе он приказал бы нам что-ни будь сделать. Приезжие стараются обыкновенно заключить дружбу с самым знатным камчадалом с тем, чтобы называть его другом. Камчадал же обычно не так легко идет на это, а отвечает, что, мол, он еще не знает его как следует, а потому и не знает, может ли быть ему другом, так как ведь недоста точно только называться другом, а нужно на самом деле сде латься другом и оставаться им навсегда. Такими словами они часто отклоняют мн< гие предложения дружбы или просят пре доставить некоторую отсрочку для размышления.

Насколько предупредительны они по отношению к посторон ним, настолько ленивы они в отношении самих себя. Они ни сколько не заботятся о том, чтобы создать какие-нибудь запасы.

Добыв причитающийся для уплаты ясака мех, многие из них в те чение всей зимы не отправляются больше в лес, чтобы промыслить что-нибудь, а рассуждают так, что, дескать, мне больше не надо, пускай остальные звери бегают в лесу до будущего года, тогда они станут еще лучше. И так во всем их обиходе:

они не стремятся ни к какому излишку, но стараются добыть только необходимое к существованию, а если имеют столько, сколько им надо для удовлетворения насущных потребностей, то большего не ищут, а ценят только свою свободу.

Камчадальские женщины, напротив, очень трудолюбивы, и могу сказать по правде, что нигде на свете не встречал та ких прилежных женщин, ибо они никогда не остаются празд ными. Вся их работа распределена в зависимости от времени года, а от мужчин они получают только ту помощь, что те ловят для них рыбу и доставляют ее домой, в то время как женщины проводят целые ночи в работе, чистят рыбу, а днем заняты подготовкой ее к развеске и сушке, а также к засолке;

я все это продолжается до следующего вечера, когда вся работа начинается с начала. Так продолжается в тече ние всего мая, июня и июля. В августе и сентябре они соби рают ягоды и копают луковицы желтых лилий (сараны), на капливая запасы на зиму. Далее идет работа по сбору, резке и очистке сладкой травы. Эту работу женщины стараются не упустить, так как это их собственный доход, и много ли мало ли они наработают, а за каждый фунт получают по десять копеек. В октябре начинается сбор крапивы, и в течение всего ноября они заняты ее обработкой, чтобы привести ее в состо яние, пригодное для прядения. В декабре и январе они прядут пряжу, а в феврале и марте заняты плетением сетей, в чем им немного помогают мужчины. В апреле они отправляются в лес за сбором черемши или дикого чеснока, а также иногда выезжают с мужчинами на сбор яиц и помогают варить соль.

В мае весь этот круг работ начинается с начала и продолжается так в течение всей их жизни. Женщины немного толще муж чин, но руки и ноги у них также очень малы. Волосы и глаза у всех черного цвета;

они очень любят густые прически, так что если им случается где-нибудь раздобыть чужие волосы, они вплетают их в свои собственные волосы, и в конце кон цов образуется густая и плотная прическа наподобие войлока — и это, по их мнению, чрезвычайно красиво. Женщины также весьма покорны своим мужьям и очень покладисты;

очень редко приходится слышать, чтобы они жили в несогласии с семьей.

Во времена язычества мужчины имели по нескольку жен, э в настоящее время только по одной. Это удерживало многих в течение долгого времени от перехода в христианство, ибо они говорили, что им жаль оставить своих жен, которым после этого, быть может, будет грозить нужда.

Как и мужчины, женщины носят одежду из собачьих шкур, сделанную по одному и тому же фасону. Только главы родов — тойоны и тойонки, что у них значит — князь и княгиня, — носят одежду из оленьих шкур, кое-где немного вышитую и увешанную со всех сторон кусочками меха бобров, соболей, черных и белых лисиц и других животных;

это их самая празд ничная одежда. Вот все, что я хотел рассказать о камчадалах.

В заключение я хочу сообщить, что во время моего пре бывания на Камчатке там было не более четырех тысяч камча далов мужского пола, в то время как за сорок лет до того и еще ранее их насчитывалось, по крайней мере, вдвое больше.

Такое заметное уменьшение их произошло по различным при чинам. Во-первых, лет тридцать тому назад между ними жестоко свирепствовала оспа, от которой умерло несколько тысяч че ловек, так как у них, как и у других восточных народов, если появится эпидемия оспы, то после нее мало кто остается в живых. Во-вторых, они сами несколько раз устраивали бунты восстания и волнения, так что пришлось добрую долю их пере бить, чтобы привести остальных к благоразумию. В-третьих, назначавшиеся из Якутска на Камчатку и часто сменявшиеся комиссары очень многих увезли, а, попросту говоря, украли и похитили, пока это не стало известно. В 1733 году последо вало запрещение, чтобы никто, под страхом тяжкого наказания, не смел ни одного из них оттуда вывозить, и с этого времени действительно число камчадалов стало снова расти. На этом сообщение мое заканчивается.

Описание некоторых морских и сухопутных животных, а также птиц на острове Беринга, большинство которых мы употребляли в пищу, чтобы не погибнуть с го году.

В двенадцатой главе я уже говорил о морских живот ных, которых в 1741 и 1742 годах, во время нашего пребыва ния на острове Беринга, мы использовали для нашего питания.

Я не привел, однако, описания их внешнего вида и свойств, а потому, согласно обещанию, я подробно изложу все, что мне удалось наблюдать там, полагая, что это читателю не будет неприятно.

Кит, которого вследствие громадной величины его тела мы считали как бы провиантским магазином, о чем уже выше мною было сказано, все же остался для меня загадочным живот ным, и о нем я, пожалуй, ничего больше не могу сооб щить, кроме того, что его мясо и жир я очень часто употреб лял в пищу и утолял ими свой голод. Так как киты, которых прибивало к берегу и выбрасывало морем, по всей вероятности, уже в течение продолжительного времени после своей смерти носились по морю, то, возможно, они потеряли частично свой нормальный вид, а мясо и жир их успевали уже приобрести ки словатый вкус, но, тем не менее, мы с удовольствием и аппе титом его поедали. Это морское животное уже с давних времен отлично известно в Европе, а потому особого описания его вовсе не требуется.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.