WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

При описании изменений, которые претерпевает в последние годы российский режим, все чаще используется метафора «белорусиза ции». Правда, это относится скорее к публично политическому, чем к научному дискурсу, причем к дискурсу политизированному: полностью 1 Бурдье 2001. в духе зафиксированной П.Бурдье закономерности1 контрэлиты стре мятся закрепить эту метафору в качестве легитимной дефиниции на правления российских трансформаций, тогда как правящие элиты от вергают (и совершенно искренне) саму ее возможность, воспринимая разговоры о «белорусизации» в лучшем случае как нонсенс, а в худ шем — как явное оскорбление. Думается, однако, что проблема суще ственно глубже, нежели отдельно взятый сюжет российской внутрипо литической борьбы, и им только выявляется, но отнюдь не исчерпыва ется. Вопрос о степени близости векторов движения двух стран выходит далеко за рамки сиюминутной прагматики уже по той очевидной при чине, что сегодня на уровне как научного, так и — тем более — публич но политического дискурса отсутствует консенсус по куда более фунда ментальным вопросам о природе и обусловленной ею логике развития и российского, и белорусского режима, а существующие интерпретации варьируют в недопустимо широком диапазоне.

Действительно, в обоих случаях дальнейшие шаги режима почти не поддаются прогнозированию. Еще не успевшая забыться интрига с президентскими выборами в России, когда вся страна оказалась вовле чена в спекуляции по поводу структуры возможного преемничества, хотя и является наиболее показательной, вполне типична для нынешне го российского режима. Все сколько нибудь серьезные его акции, на чиная со всегда внезапных кадровых перестановок и заканчивая реше ниями, реально трансформирующими систему, как то отказ от прямых выборов губернаторов или пресловутое «дело ЮКОСа», заставали врас плох экспертное сообщество, не говоря уже об обычных гражданах.

Предсказуемость действий белорусского президента немногим выше — резкие повороты от «союзного строительства» к построению нацио нального государства и обратно, свободный дрейф по всему идеологи ческому спектру, от социализма до капитализма, неизменно оказыва лись сюрпризом если не для экспертов, то для внешнеполитических партнеров Беларуси, равно как и для значительной части собственно белорусского общества. При этом доступная официальная репрезентация “” № 3 (50) 2008 обоих режимов скорее маскирует, нежели раскрывает подлинные прин ципы принятия решений и на ее основе крайне сложно построить реле вантные прогнозы. И дело здесь даже не столько в том, что реальная практика часто идет вразрез с провозглашаемыми властями принципа ми, сколько в том, что случаи соблюдения и нарушения этих принци пов не выстраиваются в последовательную систему. Мировоззренчес кие же основания политики властей по большому счету остаются не прозрачными и, как представляется, осознанно скрываемыми — ничуть не менее тщательно, чем это делала в свое время венецианская аристо Сергеев 1999. кратия2.

Немало общего, заметного невооруженным взглядом, и в полити ческой структуре российского и белорусского режимов. Как в одном, так и в другом чрезвычайно велика роль личностного фактора, намного превосходящего по своему значению факторы институциональные. Оба настороженно относятся к западным демократическим механизмам, расценивая их в первую очередь как инструмент внешнего влияния, пусть и содержащий в себе некие универсальные ценности. И там, и там существенное место в экономике занимает государственная соб ственность, причем контролируемые государством активы обеспечива ют весомую часть национального дохода — с той только разницей, что в Беларуси не было приватизации, тогда как Россия прошла через этап «дикого капитализма», и сегодняшняя реальность сложилась в резуль тате огосударствления ряда ранее переданных в частные руки предпри ятий. Пожалуй, единственное различие, которое бросается в глаза при поверхностном сравнении, — это экономическая самодостаточность России и несамодостаточность Беларуси. Впрочем, если принять во внимание высокие мировые цены на нефть, то и это различие перестает восприниматься как критическое, достаточно лишь посмотреть на структуру российского экспорта.

При более пристальном взгляде, впрочем, обнаруживаются и дру гие, действительно значимые, различия, свидетельствующие о несовпа дении онтологических установок российских и белорусских правящих элит, что, в свою очередь, указывает на возможность принципиально разных сценариев дальнейшего развития этих стран — при всей потен циальной ситуативной схожести. Выясняется, в частности, что ключе вые мероприятия власти, так или иначе затрагивающие основы ее взаи моотношений с обществом, интерпретируются там в прямо противопо ложной логике. В России любая конфронтация между режимом и той или иной группой интересов неизменно трактуется как разовый, ни в коей мере не системный случай, зачастую имеющий своей подоплекой либо личную фронду конкретных акторов, либо грубое и очевидное на рушение ими правил игры, как это было и в «деле ЮКОСа», и в эколо гическом конфликте вокруг «Сахалина 2», и в «деле Русснефти». Ника ких изменений в принципах функционирования системы по факту по добных конфронтаций не предполагается, во всяком случае на уровне официальной риторики, хотя в действительности сдвиги, в том числе и 126 “” № 3 (50) весьма радикальные, бесспорно, имеют место — достаточно вспомнить об изменении самого духа правоприменительной практики после «дела ЮКОСа». В Беларуси, напротив, любой политический маневр подается как судьбоносный и кардинальный, а личная фронда отдельных инди видов — а иного, за отсутствием структурированных и сколько нибудь самодостаточных групп интересов, здесь быть и не может — преподно сится как системный конфликт с вытекающей отсюда трансформацией правил функционирования режима. Однако никакой трансформации, по сути, не происходит, и любой очередной «судьбоносный разворот» неизбежно оказывается слабо подкрепленным реальными действиями пиар проектом.

Другими словами, в России декларируется неизменность правил игры, при том что эти правила непрерывно меняются. В Беларуси де кларируется постоянное изменение правил — но на деле они остаются неизменными, если, конечно, полагать правилом всепроникающее и безусловное доминирование власти. Разумеется, это различие может быть объяснено личными особенностями первых лиц данных стран, что, учитывая их вес в системе, будет вполне теоретически релевант ным, а также институциональной спецификой — в России сохраняется множественность групп интересов, в то время как в Беларуси таковая отсутствует. Соответственно, в российском случае открытый систем ный конфликт между режимом и группами интересов в целом чреват системным кризисом, и потому режим пытается представить любую конфронтацию в качестве ситуативной. В белорусском же случае, где такого рода ограничений не существует в принципе, «системную» реак цию режима могло бы оправдать лишь стремление предотвратить саму возможность структурирования групп интересов: в условиях постоянного изменения правил игры их структуризация исключена по определению.

Тем не менее подобное объяснение представляется недостаточ ным, поскольку практически ничего не говорит нам ни о ценностных основаниях рассматриваемых режимов (кроме «узкой» ценности само сохранения), а такие основания, несомненно, есть, ибо иначе режимам не удавалось бы сохранять свою легитимность, ни о предполагаемой данными ценностями «телеологии» режимов, понимание которой име ет критическое значение для выделения совокупности потенциальных сценариев их дальнейшего развития. Думается, что этот вопрос заслу живает более глубокого рассмотрения.

- Ценностная интеграция российских правящих элит не вызывает сомнений. Ни правительство, ни парламент не демонстрируют сколь ко нибудь существенных ценностных расколов — наблюдаемые разно : гласия носят, как правило, сугубо тактический характер при явном кон сенсусе по стратегическим вопросам.

Правда, создается впечатление, что эти ценности изначально скла дывались в экономическом дискурсе, а потом были просто перенесены в “” № 3 (50) 2008 дискурс политический и адаптированы к нему. Риторика первого лица (в первую очередь в путинской его ипостаси), равно как и официальных спикеров, изобилует экономической терминологией и неизменно под разумевает наличие экономического смысла у любого политического решения, идет ли речь о монетизации льгот, об энергетической экспан сии или о «газовых» принципах взаимоотношений с ближним и даль ним зарубежьем. Главной и едва ли не единственной корпорацией, чьи интересы безусловно отождествляются с государственными, является «Газпром». Пролонгация газовых контрактов на очередной год стала уже привычной новогодней интригой, за которой следит вся страна, а вопрос о вхождении «Газпрома» в европейские газораспределительные сети с завидным постоянством всплывает в повестке дня самых разных визитов первых лиц РФ за рубеж.

Более того, экономический инструментарий явно мыслится как средство управления политикой и сферой политического, что особенно отчетливо стало проявляться после неудачной попытки России повли ять на исход президентских выборов на Украине в 2004 г. С этого момента российская внешнеполитическая риторика начала активно из бавляться от ряда сформировавшихся в 1990 е годы мифологизирован ных терминов, в первую очередь от термина «пророссийскость» и по рождаемого им «ельцинского» семантического ряда, предполагавшего обязанность России дотировать «пророссийскость» за сам факт ее про возглашения той или иной постсоветской страной, не задаваясь вопро сом, что на практике под ней подразумевается, и не обретая взамен ни каких реальных дивидендов. Однако адекватного политического кон цепта, который позволил бы переосмыслить «пророссийскость» в духе новой эпохи, так и не возникло. Экономический дискурс, подведенный в качестве фундамента под взаимоотношения на постсоветском про странстве, не породил «надстроечных» этажей и пока не принес ничего, кроме издержек в виде углубления изоляционизма как парадигмы мыш ления внутри страны и всплеска антиимперских фобий за ее пределами, когда Россию стали подозревать в новой имперской экспансии, осуще ствляемой путем экономического диктата.

Аналогичная ситуация наблюдается и в сфере внутренней полити ки. При четкой артикуляции экономических приоритетов и императи вов политические приоритеты остаются весьма размытыми. Довольно общие и в изрядной степени декларативные национальные проекты яв ляются, пожалуй, максимальной степенью концептуализации внутрен них приоритетов, которую позволила себе российская власть;

концеп ция «суверенной демократии» хотя и затрагивает как внутренний, так и внешний контекст, все же описывает преимущественно внешнеполити ческие установки и нацелена скорее на объяснение уже предпринятых шагов, нежели на обоснование идеологии последующих;

«план Путина», выдвинутый «партией власти» в качестве предвыборной программы на выборах 2007 г., так и остался абстрактной декларацией, открывающей 128 “” № 3 (50) поле для широкого спектра интерпретаций, но в целом подразумевающей воспроизводство наличествующего status quo.

На практике, конечно, речь вряд ли идет об осознанном курсе на изоляционизм или об имперских внешнеполитических замыслах.

Более того, возникают обоснованные сомнения в самой возможности собственно политического, а не экономического замысла. Ведь эконо мическая парадигма мышления, к которой открыто либо подспудно апеллирует российская власть, носит не столько общеэкономический, сколько финансовый, монетарный характер. Логика же финансиста предполагает крайнюю нежелательность инвестирования в «стартапы» по причине высокого риска таких вложений — они осуществляются только при отсутствии более надежных альтернатив и в условиях вы нужденности. Иными словами, российский правящий класс попросту избегает порождения новых сущностей как ненадежных и рисковых вложений, предпочитая действовать в уже сложившихся рамках с извес тной «нормой доходности». Управление при таком подходе сводится в первую очередь к администрированию, то есть к перераспределению ресурсов в пределах существующей реальности, которая мыслится как относительно стабильная и неизменная, но никак не к воздействию на эту реальность.

Последняя тем не менее постоянно меняется — и в первую оче редь в силу реализации «административной» управленческой парадиг мы, нацеленной на воспроизводство ее в неизменном виде. Логика прагматической целесообразности требует ситуативной реинтерпрета ции норм и правил, которые таким образом становятся не причиной и «рамкой» деятельности власти, но объектом воздействия, с неизбежнос тью приобретая все более общие формы.

Разумеется, подобные реинтерпретации вполне осознаются пра вящей элитой в качестве таковых. Но вместо того чтобы как то их кон цептуализировать, российские элиты предпочитают делать вид, что ни чего не происходит, пытаясь легитимировать осуществленные измене ния через эвокацию призрака Советского Союза. При этом эвокация, по большому счету, ограничивается возвращением ряда символов со ветской эпохи, например мелодии гимна, риторикой, а также частич ным возрождением публичной конфронтации с Соединенными Штата ми и — в меньшей мере — Западом в целом, никоим образом не пред полагая восстановление собственно СССР.

В результате возникает довольно эклектичная система. Логика принятия решений в ее рамках схематически отображена на рис. 1, где В — властная система, Н — нормативные системы, институционализи рованные и неформальные, М — меритократические структуры (груп пы интересов);

верхняя стрелка указывает на вторичность, то есть под чиненность норм прагматике;

сплошные стрелки ниже обозначают каналы реальной, пунктирные — низкой или сугубо потенциальной вертикальной и горизонтальной мобильности.

“” № 3 (50) 2008 1 В Н М Общество В принципе на уровне принятия решений мы получаем чисто про Коктыш 2002. тестантскую архитектуру политической системы3, в наиболее закончен ном виде присутствующую в США — с той, впрочем, критической раз ницей, что политическая архитектура Соединенных Штатов не содер жит табу на модификацию нормативного свода, которая приобретает там форму адвокатской практики в рамках прецедентного права, в то время как в России подобная деятельность крайне затруднена. Ее осу ществлению препятствует не только система права, но и фактическая монополия властных элит на легитимную интерпретацию реальности, сложившаяся вследствие доминирования в парламенте «партии власти» и отсутствия иных, внепарламентских, но при этом легитимных для общества нормативных институтов. Соответственно, российская архи тектура неизбежно порождает серьезные проблемы с вертикальной мобильностью. Поскольку при такой конструкции властная система выражает интересы в первую очередь крупнейших меритократических структур (или структуры) и действует с изрядной долей бизнес логики Известное («что хорошо для General Motors, хорошо для Америки»4), она по опре высказывание, делению не в состоянии генерировать в достаточном количестве карь неоднократно ерные перспективы, не обусловленные рыночными соображениями.

цитировавшееся в 1990 е годы неко Одновременно ввиду подчиненности нормативного контекста прагма торыми нынешни тике она блокирует и возможность их массового самовозникновения, ми представите лями российских ибо интересы менее крупных меритократических структур могут быть властных элит.

реализованы лишь в той степени, в какой они не противоречат интере сам доминирующей структуры. Так, доминирование сырьевой эконо мики оборачивается в России неразвитостью экономики перерабатыва ющей, то есть собственно промышленности, которая в лучшем случае отчасти восстановилась, но уж никак не качественно развилась, и прак тическим отсутствием постиндустриального сектора.

130 “” № 3 (50) Иными словами, сама система, в силу специфики собственной институциональной структуры, создает условия для «оранжевой рево люции», и опасность такой революции, по природе своей представляю щей прежде всего поколенческую реакцию на дефицит вертикальной мобильности, со временем может только нарастать. Не в последнюю очередь «разряжению» этого постоянно усиливающегося поколенчес кого давления «снизу» и служит система легитимации принятых реше ний (см. рис. 2) — в той своей части, где речь идет об эвокации призра ка СССР.

2 В Н М Общество В данном случае нормативный контекст, безусловно, первичен по отношению к прагматике: достаточно вспомнить, что в СССР роль нор мативной иерархии, определявшей правила игры, исполняла КПСС, в то время как решения в рамках установленных правил принимались и реализовывались через структуру исполнительной власти. Эта архитек тура предполагает принципиально иную логику принятия решений, когда главное — не прагматическая эффективность, а соответствие пра вилам, вне зависимости от степени их корреляции с современной ре альностью, поскольку, как показала, в частности, перестройка Горбаче ва, модификация даже явно устаревших правил при такой конструкции чревата серьезными потрясениями.

Отметим, что подобный тип архитектуры, будучи реально вопло щен, не испытывает проблем с вертикальной мобильностью. Более того, в отличие от архитектуры принятия решений, наиболее привлека тельной здесь становится карьера в нормативной иерархии, которая из легитимирующего уже принятые решения фантома превращается в “” № 3 (50) 2008 реальную силу. Думается, что именно использование этой архитектуры и позволило правящим элитам «разминировать» потенциал «оранжевой Казанцев 2006. революции»5, стимулировав появление массовых молодежных прокрем левских движений и бюрократическое разрастание «партии власти».

Однако тактическая эффективность породила серьезную стратегичес кую проблему, и со временем система неизбежно встанет перед дилем мой: либо каким то образом дезавуировать те карьерные перспективы, на которые рассчитывают «новые комиссары» во всех возрастных груп пах, от молодежных движений до «партии власти», либо на самом деле передать власть новой нормативной иерархии. Первый сценарий может повлечь за собой весьма нетривиальные сложности;

второй с высокой степенью вероятности обернется той же неэффективностью экономи ки, какая наблюдалась в СССР, и прямой зависимостью социальной стабильности от мировых цен на нефть — по той простой причине, что технологического рывка за постсоветский период так и не произошло, новые легитимные нормы и правила по большому счету так и не сложи лись, и легитимным «образцом» могут быть только советские нормы и правила. В результате возникнет угроза возвращения в 1986 г. — без ка ких либо особых приобретений, но с существенными потерями.

- Ценностная интеграция белорусских правящих элит также не под лежит никакому сомнению. Белорусский режим демонстрирует высо кую степень консолидации правящего класса: вплоть до недавнего вре мени в последнем не было значимых расколов, которые носили бы не :

личный, а системный характер. Да и сегодня правящий класс выглядит вполне монолитным и единым.

Ценности эти, впрочем, весьма специфичны и по природе своей относятся преимущественно к публично политическому дискурсу.

Складывается впечатление, что пропаганда является здесь не только метаязыком коммуникации власти и широких слоев общества, но и во многом языком мышления собственно власти. В противном случае трудно объяснить ту легкость, с какой белорусский режим включается в разнообразные, часто взаимоисключающие внутри и внешнеполити ческие проекты: это логично лишь при условии, что реальность на са мом деле представляется простой и односложной. И действительно, бе лорусский режим неоднократно демонстрировал свою способность сво бодно перемещаться по всему идеологическому спектру, переходя от вполне советской социалистической риторики к риторике госкапита лизма и национального государства и обратно, одновременно претен дуя на вхождение в самые разные геополитические комбинации, от тес ного альянса с Россией до вступления в Движение неприсоединения и интеграции в ряд европейских структур.

Судя по всему, публично политический инструментарий воспри нимается белорусскими правящими элитами как универсальное средст во управления социальной жизнью вообще и экономикой в частности.

132 “” № 3 (50) Публично политическая целесообразность неизменно выступает ос новным, если не единственным, аргументом для принятия внутри и внешнеполитических решений, зачастую без какого бы то ни было уче та их экономической цены. До недавнего времени у такого политиче ского поведения были весомые причины: союз с Россией, который, безусловно, являлся главным успехом белорусского режима, почти де сятилетие бесперебойно обеспечивал президента Беларуси ресурсом (в виде льготных цен на энергоносители и возможности использовать фактор отсутствия границ), вполне достаточным для того, чтобы под держивать приемлемый уровень жизни в республике безотносительно к реальной эффективности ее экономики. Более того, с повышением ми ровых цен на нефть белорусская система в течение нескольких лет, вплоть до нефтегазового конфликта конца 2006 г., представляла собой, при отсутствии собственных энергоносителей, чуть ли не классическое «петрогосударство».

Разумеется, популизм белорусского режима имеет и свои констан ты. Выше уже отмечалось, что этот режим постоянно генерирует «изме нения без изменений», и каждая очередная идеологическая доктрина неизменно оборачивается сохранением наличествующего status quo. Ду мается, что дело здесь в степени популизма: любые идеологические конструкты в белорусском властном дискурсе могут существовать лишь в наиболее общем, упрощенном виде и, соответственно, неизбежно оказываются «переменными», то есть аксессуарами, которые при необ Коктыш 1999. ходимости без труда можно заменить6. Константой же является власт ное качество белорусского президента как источника и демиурга ны нешней политической системы и единственного в ней реального субъ екта: при любой комбинации он остается причиной всех вещей (что, пока Россия демонстрировала готовность приобретать дружественную риторику за энергоресурсы, было вполне логичным). Собственно, эта константа и определяет логику принятия решений: последние прини маются безотносительно к экономической, социальной и политической цене вопроса.

Примечательно, что принятые решения легитимируются отнюдь не соображениями высшего порядка, а декларируемой прагматической целесообразностью. Практически каждый маневр белорусской власти представляется в публично политическом пространстве как очередное подтверждение высокой конкурентоспособности белорусской продук ции и эффективности белорусской экономики. При этом сама конст рукция системы принятия решений, по сути, исключает возможность эффективного экономического замысла, поскольку в принципе не мо жет гарантировать стабильных правил игры.

Логика принятия решений в рамках белорусской системы отобра жена на рис. 3, где Н — нормативная иерархия, В — исполнительная власть, М — меритократические иерархии;

верхняя стрелка указывает на вторичность прагматики по отношению к базовым, «константным» нормам;

сплошные стрелки ниже обозначают каналы реальной, пунк “” № 3 (50) 2008 тирные — низкой или сугубо потенциальной вертикальной и горизон тальной мобильности.

3 В Н М Общество Таким образом, на уровне принятия решений мы получаем квази советскую модель архитектуры. «Квази» — поскольку правила и нормы в СССР были институционализированы через структуру КПСС и выс тупали в виде безусловных и относительно прозрачных констант, выст роенных в единую логичную систему, в силу чего вертикальная мобиль ность носила неимитационный характер: прервать чью либо карьеру можно было только в случае явного нарушения заранее зафиксиро ванных и известных правил. В современной же Беларуси нормативный институт подменен фигурой президента, опирающегося на властную вертикаль. Последняя, конечно, создает условия для высокой верти кальной мобильности, однако мобильность эта, по большому счету, имитационная, поскольку связана с воплощением в жизнь «переменно го», а не константного массива норм — с очередным ситуативным пере смотром этого массива естественным образом пресекаются и карьерные перспективы. Преимущественно имитационной оказывается и верти кальная мобильность в меритократических структурах — как вследствие неразвитости автономных по отношению к государству групп интересов и отсутствия стабильных правил игры, так и в силу дефицита карьерных предложений и общей деградации принадлежащих государству активов, от которых в течение многих лет требовалась в первую очередь соци альная, а не экономическая эффективность. Столь же условной являет ся мобильность и в собственно правящей элите, сосредоточенной в органах исполнительной власти: возможности избавиться от «техниче ского» статуса у нее просто нет.

134 “” № 3 (50) Легитимируются же принятые решения в соответствии с совер шенно иной логикой (см. рис. 4), которая, как и в России, носит сугубо фантомный характер.

4 В Н М Общество Правда, если в российском случае «перевернутая» легитимация вызвана опасениями в отношении низкой вертикальной мобильности, то в Беларуси ее причина кроется именно в «переменном» характере идеологических конструктов: общество не будет воспринимать их мо дификации как актуальные ровно столько, сколько система сможет де монстрировать прагматическую эффективность, то есть способность приемлемым образом решать экономические проблемы. Эта способ ность, уже существенно сократившаяся, в перспективе неизбежно будет падать — после того как белорусский режим лишился значимой доли Судя по цифрам, потребляемых ресурсов7, динамика ухудшения вполне предсказуема.

прозвучавшим Реальный же переход к политической архитектуре протестантского в выступлении типа, сегодня используемой в качестве легитимирующей, выглядит со В.Путина по ТВ во время нефтегазо мнительным и маловероятным даже при дальнейшем обострении ситу вого конфликта ации с ресурсным обеспечением, к которому белорусская система по декабря 2006 г., если два года назад понятным причинам повышенно чувствительна. Неразрешимой про Россия дотировала блемой здесь являются базовые онтологические установки правящих около 60% бюдже та Беларуси, то элит, требующие постоянной модификации правил игры вследствие в прошлом году — политической, а не прагматической необходимости, причем назревшей лишь 41%.

не «снизу», но «сверху»: института, гарантирующего стабильность и не эксклюзивность правил игры, при такой конфигурации просто не воз никает.

Для того чтобы «легитимационный фантом» превратился в реаль ность, необходима смена ключевых игроков. В сегодняшней ситуации на эту роль могут претендовать разве что приходящие извне меритокра “” № 3 (50) 2008 тические структуры, достаточно крупные, чтобы самостоятельно обес печивать исполнение контрактов в условиях фактического отсутствия институционализированных правил.

Итак, проведенный нами анализ показывает, что ценностно ми ровоззренческие установки российских и белорусских правящих элит при всей своей асимметричности (монетарный контекст в качестве ми ровоззренческой основы в России и публично политический — в Бела руси) вполне симметричны на уровне макроконструкции: в обоих слу чаях налицо своеобразный симбиоз взаимоотрицающих логик приня тия и легитимации решений. При этом логика узаконивания принятых решений сущностно отрицает логику их принятия, и потому ее исполь зование неизбежно ведет к эрозии самой системы принятия решений, которая таким образом делегитимирует сама себя, — ситуация, типич Зорин, Кузьмин ная для постсоветского пространства вообще8.

2006.

Напрашивается вопрос: почему и российские, и белорусские пра вящие элиты построили столь противоречивую и — в рамках такой кон струкции — явно временную политическую систему? И хотя в данном случае мы можем основываться преимущественно на предположениях, как минимум одна из причин лежит на поверхности и сводится к тем онтологическим конструктам, которыми в силу особенностей своего происхождения и предыдущего опыта могут оперировать и российские, и белорусские элиты.

В частности, совершенно очевидно, что управление государством ни при каких условиях не может строиться исключительно на монета ристской логике, ибо при таком подходе «нерентабельными» оказыва ются не только все социальные проекты, но и производство в целом:

сроки окупаемости в случае инвестиций в промышленность выглядят слишком долгими, а в случае социальных проектов — сверхдолгими.

Открытая реализация монетаристских принципов в ельцинскую эпоху поставила Россию на грань социального взрыва. В путинский период вместо ожидавшегося пересмотра парадигмы управления произошла виртуальная реставрация «идеологического отдела ЦК» — как если бы партхозактив, чьим духовным наследником являются нынешние рос сийские элиты, обнаружив собственную нелегитимность, просто поро дил его призрак для посредничества между собой и обществом. От име ни этого виртуального «идеологического отдела» стал осуществляться ряд социальных мероприятий, в первую очередь с целью «разряжения» напряженной ситуации и лишь в качестве побочного эффекта — ради решения собственно социальных проблем. Концептуализировать же «проект России» правящие элиты так и не решились.

Тот же сценарий, только в «перевернутой» относительно России ло гике, был реализован и в Беларуси, где имитироваться стало наличие партхозотделов, на деле не менее фантомных, чем российский «идеологи ческий отдел». Публично политический дискурс мог казаться достаточным 136 “” № 3 (50) для управления лишь при наличии стабильного рынка, готового приоб ретать риторику, — и то обстоятельство, что такой рынок в лице России на протяжении десятилетия существовал, придало ситуации «запущен ные» формы. Правящие элиты не только не решились сформулировать «проект Беларуси», но даже не двинулись в этом направлении, посколь ку просто не осознали потребность в подобном «проекте» как вызов и как проблему.

Использование российскими и белорусскими правящими элита ми «легитимационных фантомов» указывает на то, что ни те, ни другие в принципе не считают себя в полной мере легитимными, а свои миро воззренческие установки — самодостаточными. При таком раскладе об щество неизбежно воспринимается ими как малопрозрачный и непо нятный потенциальный политический субъект, который, структуриро вавшись, может нести в себе серьезную опасность. В силу этого мероприятия власти оказываются направлены в первую очередь на де консолидацию общества и обеспечение его пассивности, то есть на под держание его политической субъектности в латентном состоянии, а его развитие становится лишь одним из следствий реализации этой по литики.

Такая ситуация не может быть устойчивой сама по себе — ее устойчивость зависит исключительно от умения правящих элит балан сировать между обществом и «легитимационным големом» в условиях постоянно нарастающего ощущения собственной нелегитимности.

Конечно, речь здесь не идет ни о какой «белорусизации» России или, напротив, «обрусении» Беларуси — корректней будет говорить об оди наковой незавершенности «перехода», о межпроектном состоянии и о расширившемся спектре вариантов провала ввиду упущенности ряда более благоприятных сценариев.

Бурдье П. 2001. Практический смысл. — М.

Зорин М.А., Кузьмин А.С. 2006. Политологические миражи и со циологическая действительность (Политическая социология постсовет ского пространства) // Полития. № 1.

Казанцев А.А. 2006. Три сценария «цветной» революции в РФ (Моделирование сетевой динамики российской политии) // Полис. № 1.

Коктыш К.Е. 1999. Трансформация политического режима Рес публики Беларусь. — М.

Коктыш К.Е. 2002. Социокультурные рамки институционализа ции политических практик и типы общественного развития // Полис.

№ 4—5.

Сергеев В.М. 1999. Демократия как переговорный процесс. — М.

“” № 3 (50) 2008




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.