WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

, Одной из наиболее ярких особенностей России начала XXI столе тия является мощнейшее «ностальгическое» настроение, охватившее подавляющее большинство сфер и областей социальной жизни1 — от 1 Дебаты 2007. стилистики политических шоу, «старых песен о главном», «дискотеки 80 х» и взлета популярности радио «Ретро» до разговоров бабушек на скамейке перед домом. Но если последнее более или менее понятно и не требует дополнительных объяснений, то с политической ностальгией имеет смысл разобраться подробнее. Я оставляю в стороне популярный ныне довод о «психологических» корнях «ностальгии по 70—80 м го дам». Они, бесспорно, имеются. После трудного периода 1990 х годов, когда подавляющей части населения страны пришлось резко и ради кально поменять стратегии поведения, значительная, а главное, соци ально важная группа сорока пятидесятилетних пытается «выстроить себя», протягивая «ниточки из прошлого». Однако тот факт, что матри цей для такого выстраивания оказывается не вполне успешное настоя щее, а прошлое, заслуживает иного, не психологического рассмотре ния — особенно когда эта «матрица» становится основой политики и идеологии страны, претендующей на статус нового центра силы.

Почему вдруг страна, в 1990 е годы совершившая невероятный, сравнимый, быть может, только с петровскими временами рывок на Запад, вернулась в «сладкие объятия» прошедшей и отринутой эпохи?

Какие неявные механизмы функционирования российской политики здесь проявились? Поиску ответов на эти вопросы и посвящена настоя щая статья. Но прежде чем переходить к решению центральных задач работы, представляется целесообразным обозначить методологическую позицию и смысловой контекст, в рамках которого будут анализиро ваться поставленные в ней проблемы.

Констатация двойственного (западно восточного, духовно мир См. Ахиезер 1991;

ского или какого то иного) положения России стала уже трюизмом2.

Пастухов 1994;

Не ставя под сомнение и не развивая это положение, хочу обратить Пивоваров внимание на одно методологическое следствие из него. Двойственная и др.

реальность не поддается фиксации с помощью одного исследователь ского инструмента. Используемые в современной политологии и поли тической философии методы позволяют раскрыть лишь какую то часть этой реальности. Стремление охватить целое чаще всего приводит к “” № 3 (50) 2008 полной методологической эклектике, подаваемой как «знание жизни» или актуализация «истинных ценностей».

Если существующие методы совсем не адекватны исследуемой ре альности, как, скажем, при анализе ситуации в Иране или Туркменис тане, их можно просто отбросить, заменив на этнологические или ка кие нибудь еще. При изучении казусов, ближе стоящих к теоретически мыслимому инварианту, этими методами можно пользоваться, рассмат ривая каждый случай как модус общей модели. Однако в России ни Не исключено, первый, не второй вариант не срабатывает3.

что аналогичным В первом случае аномалией оказывается наличие относительно образом дело развитой индустрии, а также мощных «западнических» традиций в по обстоит в Японии и Индии, но этот литике, культуре и праве, вплоть до христианства как краеугольного вопрос требует камня не только русской, но и общеевропейской цивилизации. В ре специального изучения.

зультате история России от Владимира Святого до Петра и Ленина на чинает восприниматься как череда тотальных ошибок, и ностальгия на правляется уже не на «добрые, старые 70 е», а на легендарную эпоху дохристианской Руси.

Во втором за пределами анализа остается «почва» русской культу ры, ее «чтойность», и исследование превращается в бесконечную кон статацию «отсутствия» при невозможности зафиксировать «наличие».

Мы легко обнаруживаем, чего в России нет, будучи не в состоянии от ветить на вопрос: а что же в ней есть? Проблема заключается еще и в том, что методологический аппарат политологии и философии в прин ципе плохо приспособлен для фиксации «своеобразностей». Здесь при Ковалев, ходится опираться на ту самую этнологию4 или использовать «экзоти Штейнберг 1999.

ческие» для европейского обществоведения концепции. Возможно, именно с этим и связан взлет интереса к неоинституционализму, в Олсон 1995. частности к модели Олсона Макгира5. Вместе с тем внедрение подоб ных моделей производит впечатление эклектики, отсутствия четко уста новленного предмета исследования. «Чтойность» остается в непоиме нованном.

Думается, что анализ движения «ностальджи» в российской поли тике позволяет если не дать ответ на вопрос о «чтойности» российской политии, то хотя бы приблизиться к нему. Эмпирическим объектом, на который будут направлены мои размышления, является ход последних думских и президентских выборов в России. Отправной же их точкой Бляхер 2003. станет представление о «многослойности» российской реальности6, каждый из слоев которой способен в определенных условиях репрезен тировать целое, скрывая от взгляда наблюдателя остальные слои.

Многое в представленных ниже рассуждениях инициировано кон Пивоваров, цепцией Русской Системы Ю.Пивоварова и А.Фурсова7. Правда, если Фурсов 2001;

А.Фурсова и Ю.Пивоварова занимал в основном генезис и формы Пивоваров 2002.

саморазвертывания Русской Системы, то меня в первую очередь ин тересует то, что получается «на выходе» из нее. Существенное влия ние на эти рассуждения, особенно в методологической части, оказа ли идеи, изложенные в книге С.Каспэ, посвященной исследованию 8 “” № 3 (50) Каспэ 2007. макросоциальных центров8. Собственно говоря, из принципа организа ции и субстанциональных характеристик Центра я и попытаюсь «выве сти» специфику политического пространства России. Ведь если в Евро пе светская и духовная сферы, взаимодействуя друг с другом, «оставля ли» сам Центр в трансценденции, то в России обе они оказывались Успенский 2002. слиты и персонифицированы в фигуре Правителя9, который, будучи наделен высшей мирской властью и одновременно сакрально религи озным статусом, выступал главным посредником между посюсторон ней реальностью и трансцендентальной областью. Наличие такого мо нолитного Центра и структурировало политическое пространство, зада вая смысловой контекст политического поведения.

В отличие от работы С.Каспэ, где описывались прежде всего структурные свойства «Империи Запада», в настоящей статье делается упор именно на российское политическое пространство. Но поскольку особенности этого пространства могут быть обнаружены только в срав нении, я начну свое исследование с краткого анализа процессов, раз вертывавшихся в Европе и в странах так называемой мировой пери ферии.

: Общей чертой эпохи, известной как Новое время, стало углублен ное разделение труда, которое, возникнув в промышленности (ману фактура), постепенно охватило все сферы общественного бытия, поро див относительно автономные социальные локалы — экономику, поли тику, культуру и т.д.10, — то есть, казалось бы, ту же многослойность.

Однако многослойность на самом деле была весьма относительной. Си Фуко 1999. стема статусов, представление о целостности Божьего мира и многое другое, унаследованное от средневековья, продолжали скреплять соци альную ткань. Главной же скрепой, создававшей небывалое единство, правда, уже не в пределах Божьего мира, а на ограниченной террито рии, выступала нивелировавшая все различия сила государства и госу дарственной бюрократии. Смысл этого единения, как убедительно по казал С. Каспэ, заключался в возможности поставить под контроль проходившие по территории ресурсные потоки. «Забрезжившая перс пектива утоления объективного ресурсного голода стала мощным субъективным мотивом для постановки принципиально новых целей и использования новых методов их достижения». И поскольку «в услови ях феодальной системы с ее переплетением личных зависимостей и гос подством нормы «вассал моего вассала не мой вассал»» ресурсные пото ки «распределялись между слишком большим числом получателей и потому быстро истончались», идея «монополизации доступа к этим по Каспэ 2007: токам

..

. была

..

. естественна и вряд ли могла не возникнуть»11.

132—133.

Важно подчеркнуть, что такого рода монополизация была призва на обеспечить сохранение традиционной статусно иерархической структуры. Ведь и католический король Испании, и христианнейший король Франции, да и (первоначально) английский монарх ни на какую “” № 3 (50) 2008 иную легитимность, кроме имперской и церковной, не претендовали.

Будучи держателями локальной, а потому ограниченной, «технической» власти, они должны были заботиться о духовном благополучии поддан ных и, следовательно, располагать необходимым для этого ресурсом.

Иначе говоря, большая часть радикальных, революционных измене ний, произошедших в XVI и «длинном XVII» вв., была связана с жела нием сохранить в неизменном виде общество и мир его сакральных представлений.

Не вдаваясь в перипетии становления территориального государ ства эпохи Модерна, остановлюсь лишь одной из возникавших в ходе данного процесса проблем. Для утверждения территориального госу дарства в качестве локального «центра силы» и организующего начала требуется не только силовой ресурс, но и наличие в обществе матери ального ресурса, который можно изъять без фатальных для этого обще ства последствий. Соответственно, необходимы люди, которые бы со здавали добавочный ресурс, а также люди, способные контролировать его изъятие и организовывать само однородное государственное про странство. Другими словами, нужны предприниматели и бюрократия.

Однако в структуре феодальной монархии как локального центра су бимперского уровня ни первых, ни вторых не было. Королевские «уп равляющие» в округах (графы, сенешали, бальи, шерифы и др.) по са мой сути своего правления не были пригодны для единообразного осу ществления государственного правосудия, поскольку ориентировались на «высшую» справедливость и «Божий», а не королевский суд. Главное же, через контроль над округом они оказывались в известном смысле «равными» королю, получали доступ к тем самым ресурсным потокам, которые следовало монополизировать. Кроме того, ресурсные потоки, идущие от крестьян, были слишком неопределенными, чтобы на их Например, в основе можно было строить хозяйственный расчет12. Особенно остро Южной Франции, проблема добавочного продукта, а также инструмента его изъятия и по подсчетам поддержания «порядка» встала в XVII столетии, когда хозяйственный Ф.Броделя, на один урожайный год подъем, длившийся более двух веков, сменился тяжелейшим кризисом.

приходилось три Но если таких предпринимателей и администраторов не было в неурожайных (Бродель 2002:

системе феодальной монархии, это не означает, что их не существовало 273).

в принципе. В городских центрах, особенно южных, в избытке имелось и то, и другое. Не были ими обделены и королевские города — Лион, Бордо, Неаполь и т.д. «

..

.Территориальные государства, присоединяв шие к себе все, что попадется под руку, оказывались неспособными са мостоятельно использовать приобретенные ими богатейшие экономи ческие ресурсы, — констатирует Ф.Бродель. — Это бессилие оставляло Бродель 2002: лазейку для городов и купцов»13. Указанная лазейка открывалась еще и 469.

потому, что и предприниматели, и представители городской бюро кратии, перешедшей на службу государству, были людьми «не благо родными», то есть по определению не выступали альтернативными «си Волков 2005: 19. ловыми предпринимателями»14 и конкурентами государства. Ведь даже подеста итальянских городских республик был наемным слугой, а не 10 “” № 3 (50) властителем, не говоря уже о должностных лицах королевских городов и, тем более, купцах или промышленниках. Описывая французских (королевских) купцов, венецианский посланник XVI в. М.Суриано от мечал: «Никакими преимуществами и достоинством они не пользуют ся, потому что всякая торговая деятельность считается предосудитель Цит. по: Волгин ной для дворянства»15. Подобных людей и привлекало государство. Они 1950: 156.

не правили, но исполняли.

Становление экономики как ведущей сферы общественного бы тия происходило довольно медленно — и по «театральному принципу» («те же и Софья»). Постепенно из нужной, но второстепенной отрасли, из проворной служанки экономика превратилась в величавую госпожу, подмяв под себя все другие социальные сферы, обессмыслив преж де значимые деяния и стратегии поведения. Изменения XIII—XVI вв.

привели к появлению в период «длинного XVII в.» еще одной шкалы социальной мобильности, связанной не с церковной или придворной карьерой (власть от Бога и власть по рождению), но с деньгами, промышленностью и торговлей, а также с местом в государственной бюрократической структуре. Ее возникновение и дало возможность го сударству и государю утвердиться в качестве «императора в своем коро левстве», преодолеть кризис. Наиболее выраженные формы этот про цесс принял в северных странах — Англии, Нидерландах, Франции.

Впрочем, Юг, родина сильных торговых городов государств, тоже не миновал кризиса. К судьбе этих городов — Венеции, Генуи, Флорен ции — стоит приглядеться особенно внимательно. Именно там проис ходят важнейшие статусные изменения, ставшие образцом для всей ев ропейской Ойкумены, задается «матрица» изменений статусной мо бильности. Сама хозяйственная деятельность, прежде обладавшая лишь функциональной нагрузкой, наделяется здесь значимым и ценностно окрашенным социальным статусом. Богатство «новых итальянцев» ин вестируется в статус (патриции). По свидетельству мыслителя XVI в.

Себастьяна Франка, «в могущественных и свободных городах» населе ние делится на две категории: «простые горожане и родовитые, стремя щиеся быть в некотором роде знатью и живущие на дворянский манер Там же: 90. со своих рент и чиншей»16. Патрициат постепенно получает доступ к «настоящим» дворянским титулам. Аристократия крови и аристократия денег сближаются. Экономическая деятельность, ранее выполнявшая сугубо техническую функцию, обретает (правда, не совсем «чистый») статус. При этом возникает новая хозяйственная «подпитка» традици онной социальной структуры. Более того, заработанные в ходе торгово промышленных операций средства в ряде случаев вкладываются не в новый хозяйственный цикл, а в гораздо менее доходные земельные рен ты, вливаясь в традиционные формы хозяйствования. Таким образом, богатство, хотя пока и не вполне явно, оказывается социальным лиф том, способным качественно изменить статус его обладателя.

Несмотря на уникальность итальянского опыта, определенное взаи мопроникновение аристократии крови и денег мы можем обнаружить, “” № 3 (50) 2008 пусть в меньшем масштабе, и во Франции, Испании, Англии. Знамени тые английские огораживания и французские откупа тоже были фор мой такого взаимопроникновения. Однако между Севером и Югом имелось и принципиальное отличие. Население южных городов не со здавало новых статусов и не стремилось присвоить статусную структуру дворянства. Воспроизводилась традиционная цеховая структура с при сущим ей набором статусов. Если же городской патрициат оказывался достаточно сильным, он «вливался» в дворянство. То есть, само по себе богатство еще не являлось источником статуса, но лишь позволяло его приобрести.

На Севере дело обстояло сложнее. Новый предприниматель, свя занный с «мировыми» рынками, был сильнее цеха, но не дотягивал до уровня венецианского или даже гамбургского патриция, способного влиться в дворянство. Не менее важным было и то, что его деятельность в минимальной степени регулировалась местным сообществом. Он не занимал в нем какой либо статусной позиции и не стремился его воз главить. Он ломал или игнорировал его, ориентируясь на иные террито риально хозяйственные объединения и связи. В результате он не мог приобщиться ни к одной из существовавших в тот период статусных шкал, повисая в безвоздушном пространстве и тем самым лишаясь «со циальной видимости», жизненного мира, возможности повседневной коммуникации. Его коммуникация ограничивалась сугубо профессио нальной, то есть технической. Он оказывался Робинзоном Крузо, даже не попадая на необитаемый остров. Но именно это его положение создавало в конечном итоге ресурс, позволявший обществу воспроиз водить себя. Мануфактура и международная торговля становились средством не только личного обогащения, но и выживания общества.

Там же: 203. Богатея, новый предприниматель обеспечивал «работу тысячам»17, в то время как все остальные формы хозяйствования в лучшем случае под держивали существование самих работников.

Но, являясь совершенно необходимыми для общества, новые предприниматели попадали в коммуникативную ловушку. Професси ональная коммуникация и коммуникация социальная существовали для них в непересекающихся пространствах. Не случайно в документах той эпохи купцы, промышленники чаще всего представали странными Волгин 1950. либо даже враждебными «добрым людям» персонажами18. В ходе про фессиональной коммуникации они обретали средства к существованию и давали их другим. Для обретения статуса, видимости и понятности для других требовалась социальная коммуникация. Однако поскольку новые слои тратили все свои силы на хозяйственную деятельность, на социальные контакты их просто не оставалось. Чтобы преодолеть соб ственную бесстатусность, предприниматель должен был

..

. прекратить предпринимательскую деятельность или, по крайней мере, резко ее ограничить. В период появившегося досуга он мог, используя фи нансовый ресурс, вписаться в одну из имеющихся иерархий. Но этот путь был доступен для меньшинства. Ведь прекратив деятельность, 12 “” № 3 (50) предприниматель лишался этого ресурса, одновременно лишая ресурса (налогов) и общество.

Невозможность без потерь остановить производственный цикл и без его остановки вписать предпринимателей в существующую статус ную иерархию постепенно превратилась в одну из серьезнейших про блем, стоявших перед «северными обществами». Слишком большая часть данных обществ была задействована в процессе жизнеобеспече ния, чтобы эти люди пребывали в положении социальных невидимок, маргиналов. Слишком много времени им приходилось посвящать хо зяйственной деятельности, чтобы они могли «вписаться» в какую то иную систему отношений, кроме производственных. Соответственно, необходимо было ценностно и статусно нагрузить то, что прежде было нагружено лишь функционально. Выходом стала описанная выше «мат рица» конвертации богатства в статус. И хотя «северные» предпринима тели, по уровню благосостояния заметно уступавшие «южным», редко могли напрямую приобретать статус, наличие такой «матрицы» статус но окрашивало богатство. Присваивая себе «отраженный свет» тради ционных статусов, богатство постепенно вызывает к жизни новую иерархию — имущественную. Иными словами, оно формирует самосто ятельную статусную шкалу, причем максимально простую и безличную, а потому в наибольшей мере отвечающую обезличивающей природе территориального государства.

Таким образом, параллельно с промышленной и научной револю цией происходит революция статусов. Появляется система статусов, производных от хозяйственной деятельности (с доходом и потреблени ем в качестве критериев), и ее религиозное оправдание (протестан тизм). Конечно, связь протестантизма с капитализмом отнюдь не линейна, но сама возможность наделения социальным статусом имуще ства укоренена именно в нем. Нельзя забывать, разумеется, и о фило софских обоснованиях этой революции (Гоббс, Локк и др.). Однако по добные обоснования знаменуют собой не столько статусную револю цию, сколько рефлексию над ее последствиями.

Несмотря на все существовавшие между ними качественные раз личия, статусы эпохи средневековья обладали единой ценностной шка лой, базировавшейся на идее Спасения, понимаемой одинаково во всех Гуревич 1972. социальных группах19. Формирование новой шкалы дестабилизирует общественную структуру. Возникает множественность статусных пози ций, общество распадается на сообщества (цеха, гильдии, союзы горо дов, купеческие компании, маноры и т.д.), Божий мир — на миры Джордано Бруно. Именно для согласования статусов и понадобились и «общественный договор», и Левиафан. Божий мир нуждался в подпорке в лице Земного бога — государства. Превращение хозяйства в автоном ную сферу, то есть в экономику, сделало необходимым выделение в та ковую и политического.

Выделение политического в качестве автономной сферы, с одной стороны, стабилизировало общество, но, с другой, породило потребность “” № 3 (50) 2008 в некоей столь же автономной площадке, где могли бы вестись перего воры с Левиафаном. Ведь если Божий мир пребывал в гармонии и неиз менности, то посюсторонний мир, начиная с эпохи Просвещения, по стулировал свою изменчивость, развитие. Будущее осмыслялось в нем как некий идеал проект, по отношению к которому настоящее — лишь переходящая ступень. Изменчивость реальности требовала изменяемо сти и Левиафана, а соответственно, пространства, где такое изменение могло бы происходить. Этим пространством и становится публичная сфера. В условиях воспроизводящегося общества в ней, строго говоря, нет необходимости. При динамизме и постоянном изменении форм об щественной жизни — она жизненно важна.

Другими словами, экономика взращивает для себя политику и единую шкалу статусных позиций, основанных на богатстве. Из эконо мики вырастает система статусов, легитимируемых уже не религиозно, но политически. Сама же политика легитимируется, по крайней мере в идеале, через публичность, делегирование.

«» Сложившаяся в Европе система хозяйствования, ориентирован ная на развитие и посюсторонность, оказалась наиболее эффективной.

Причина очевидна: в гонке она участвовала в одиночку. Экономика как автономная сфера в иных обществах не выделилась20. Несмотря на за Поланьи 2002. интересованность в торговле с Западом, Восток не создал ничего анало гичного европейскому производству и европейской политике. Его това ры были в целом дороже, чем европейские, что позволяло ему просто покупать блага технологического развития, не меняя социальной струк туры. Политика на Востоке тоже согласовывала интересы, но значи тельно более стабильные: интересы родовых и соседских хозяйственных объединений, которые выделяли из себя «политический класс» — или включали его в себя, если он отличался в этническом отношении.

Наиболее яркие примеры того, как чужеродный политический класс (кочевники) «осваивался» местным (оседлым) населением, дает, пожа луй, Центральная Азия. Хозяйство там — способ обеспечить нужды со циальной организации, которая, в свою очередь, «завязана» на родовую и/или соседскую общину (авлод, махалля, племя, клан и т.д.). Несколь ко иной тип организации можно обнаружить в Индии или Китае. Но архетипическим во всех этих случаях выступает то обстоятельство, что социальная реальность пребывает здесь в нерасчлененном единстве, фундированном этническим, территориальным, религиозным или эти ческим компонентом.

Заинтересованность Запада в восточных товарах и организации неэквивалентного обмена привела к усилению его натиска на страны Востока. С созданием колониальных империй и системы полуколоний этим странам «в нагрузку» была навязана экономика, как Канарским Бродель 2002.

островам — сахарный тростник, а Кипру — виноградники21. Новая эко номическая структура опиралась на подавляющую воинскую силу, 14 “” № 3 (50) основанную на технологическом превосходстве. Однако статусно она в рамках захваченных обществ не осмысливалась, так как противоречила всему их укладу.

В результате перед колониями, особенно обладавшими собствен ным культурным опытом и историей, встала задача приручить свалив шуюся на них экономику. Способ такого приручения оказался очень простым: в экономику включились элиты. Они получали европейское образование, делали европейскую карьеру. Но в элиты их превращала местная социальная структура. Они же выполняли по отношению к ней предельно важную функцию: перекачивали ресурсы из мировой экономики в традиционное общество, подпитывая тем самым разру шенное хозяйство своих стран. Извлеченные из «экономики» средства инвестировались в бессмысленные с экономической (европейской) точки зрения сферы: традиционное земледелие и скотоводство, поддер жание родоплеменной структуры и др. Мировая Империя Запада адап тировалась к местным условиям.

Именно эти приобщившиеся к европейской экономике элиты и стали основой антиколониального движения. До начала их политической активности массы были вполне индифферентны к колониальной «экс плуатации». Ведь это К.Маркс или европейский торговец знал, что бусы и зеркальца — ничтожные безделушки по сравнению с золотом и алмазами, а ружья или топоры в целом стоят много дешевле, чем меха или прянос ти. Абориген знал другое. За совершенно ненужные или не очень нуж ные кусочки металла или камня он приобретал жизненно важные пред меты, позволявшие ему подняться статусно в настоящей жизни.

Пока колонизаторы обеспечивали необходимый для поддержания жизнедеятельности местной социальной структуры ресурс, их присут ствие не вызывало ни чувства попранной справедливости, ни протеста.

В противном случае (как это было, например, в Северной Америке) местная структура просто уничтожалась, уходила в субстрат новой структуры, отличной и от колонизаторской, и от колонизируемой.

С появлением европеизированных элит ситуация изменилась. Вхожде ние в экономику дало им понимание истинной стоимости имевшихся в их распоряжении ресурсов: золота, леса, алмазов, пряностей, нефти и т.д. Соответственно, торговля с метрополией стала восприниматься ими как неэквивалентная. Возникшая депривация и вызвала к жизни представление о том, что владычество «белых» («длинноносых» или ка ких то еще) не отвечает идеям справедливости (божьим нормам, заве там предков). Отсюда стремление к освобождению от «колониального ига». И поскольку основная масса населения никакого особого недо вольства сложившимся положением не проявляла, элиты это недоволь ство создали и направили. Они сравнили два социальных пространства и постулировали их несоотносимость. Началась эпоха антиколониаль ного движения.

Примечательно, однако, что, освободившись от власти метро полий, ни одно из бывших колониальных обществ не отказалось от “” № 3 (50) 2008 участия в мировой экономике. Даже те из бывших колоний, чьи ресур сы были крайне невелики, включились в международное разделение труда, мировую торговлю. Причин здесь несколько.

Колониальные власти существенно трансформировали местную хозяйственно политическую систему, лишив ее автаркичности. Как уже говорилось, еще в колониальный период традиционное хозяйство стало испытывать потребность в «подпитке» извне. С распадом колониальных империй эта потребность не только не исчезла, но и возросла. Во пер вых, при проведении новых политических границ в рамках одного госу дарства зачастую оказывались враждующие племена, что повышало из держки на поддержание мира. Во вторых, развитие здравоохранения и внедрение некоторых элементов гигиены привело к резкому усилению демографического давления. В новых демографических условиях для сохранения прежней (традиционной) социальной организации необхо димы были принципиально бльшие средства. В сходной ситуации Ев ропа и «придумала» экономику.

Вместе с тем ситуация, в которой оказалась мировая периферия, качественно отличалась от той, что сложилась в Европе XVI в. Дело происходило четыре столетия спустя, когда экономика с адекватной ей политикой была уже «придумана». Более того, несмотря на глобальное противостояние «капитализма» и «социализма», обе конкурировавшие в XX в. модели общественного устройства определяли себя в рамках за падной культуры. Крах колониальной системы, возникновение и рас цвет (не говоря уже о распаде) «социалистического лагеря» не отменили ни мировой Империи Запада, ни мировой экономики. Для второй «ми ровой экономики» места в мире не оставалось, а значит, нужно было использовать имеющуюся, эксплуатировать наличные ресурсы глобаль ных экономико политических сетей. Но для этого семантически и цен ностно нагруженное традиционное статусное общество должно было стать государством среди государств с набором обязательных для него элементов и, желательно, демократической атрибутикой (выборы, пре зидент, парламент и т.д.). И многие бывшие колонии и полуколонии мимикрируют под демократии.

Меркель, При всей своей очевидной имитационности22 подобные «демокра Круассан 2002.

тии» играют важнейшую роль в поддержании жизнеспособности тради ционных обществ. Именно через такие государства имитации и их имитации институты в эти общества перетекают ресурсы мировой эко номики. Формы «перекачивания» ресурсов варьируют от «взаимовы годных» до предельно неэквивалентных. «Взаимовыгодный» характер носит, в частности, экспорт природных ресурсов: энергоносителей, драгоценных камней, металлов и т.д. Здесь повторяется ситуация с же лезными топорами и ружьями, за которые отдавались меха, пряности, алмазы или рабы. Крайне ценное для европейцев сырье «обменивается» на ресурс, позволяющий традиционному обществу воспроизводить себя. Нечто похожее происходит и при эксплуатации местных трудо вых ресурсов. Возникает своеобразная эквифинальность — мировая 16 “” № 3 (50) экономика расширяет сферу своего охвата, мировая политика получает еще одну страну «победившей демократии» или вставшую на путь демократизации, а местное сообщество обретает дополнительные сред ства к существованию, зачастую требующие гораздо меньших трудоза трат, чем традиционные формы хозяйствования. К менее «равноправ ным» относится строительство военных баз на территории некогда под властных государств, причем, вопреки сложившемуся стереотипу, в «ущемленном» положении в данном случае оказываются отнюдь не бывшие колонии, а западные державы, которые практически ни за что платят дань местному владыке (царю, вождю, президенту). И уж совсем неэквивалентными выступают разнообразные займы, гуманитарная по мощь и т.д.

Описанная ситуация особенно интересна тем, что участники взаи модействия воспринимают его совершенно по разному. И дело тут не только в объективной неоднозначности разворачивающихся процессов, которые могут трактоваться и как результат работы глобальных эконо мических, политических, информационных сетей, и как приручение мировой экономики местным сообществом, использование ее в мест ных интересах. Дело в том, что для включения в международное разде ление труда, мировую торговлю и т.п. традиционная социальная струк тура, продолжающая пребывать в нерасчлененном единстве мифа эко номики политики повседневности, «переводится» местной элитой на язык глобальной «Империи Запада». В этом то «переводе» и появляют ся демократия, авторитаризм, диктатура, по отношению к которым вы страивается политика мирового Центра. Характер этой политики во многом зависит от важности ресурса, которым обладает соответствую щая страна, и ее геостратегического положения. Носителю особо цен ного ресурса могут простить и «неправильный политический курс». То, что неправильность данного курса есть следствие неаккуратности «пе ревода» с настоящего на «симулякровый», не рефлексируется. Реальные противоречия возникают лишь в двух случаях, на которых имеет смысл остановиться особо.

Один из таких случаев связан с ситуацией, когда источник под держания традиционного сообщества оказывается нелегитимным в гла зах мирового Центра. Пожалуй, наиболее яркий пример — производ ство и экспорт наркотиков. По отношению к наркотикам возможны два варианта нарушения эквифинальности. Во первых, в рамках ряда куль тур потребление психоделиков определенного типа признается вполне нормальным. Те же листья коки для индейцев Латинской Америки или опиаты для пуштунов столь же естественны, как алкоголь для европей цев. Объяснить представителю данной культуры, почему экспортиро вать их нехорошо и чем это отличается от экспорта, скажем, хлопка, до вольно сложно. Теоретически он может с этим согласиться, но в каче стве «проблемы» не осознает, воспринимая подобный запрет как своего рода эмбарго. Во вторых, настоящей реальностью для жителей миро вой периферии выступает местное сообщество (племя, род, соседская “” № 3 (50) 2008 община и т.д.). Соответственно, «внешние» ресурсы, которые перека чиваются в него, не имеют ценностной нагрузки: их главная и един ственная функция — поддерживать существование области, кишлака, семьи. Весьма показательна в этом плане «борьба с наркотрафиком» в Таджикистане, которая ведется по совершенно четкой схеме. Таможен ники и пограничники задерживают ровно столько «наркокурьеров», сколько требуется, чтобы не лишиться должности (она — тоже ресурс общины). Основная же масса «наркокурьеров» беспрепятственно пере секает границу, обеспечивая выживание разваленного за почти столе тие иноземного владычества и десятилетие гражданской войны хозяй ства. Сходная схема просматривается и в «торговле людьми».

Другой случай — когда глобальному проекту Запада противостоит столь же глобальный альтернативный проект. На сегодняшний день единственным артикулированным альтернативным проектом является Вполне возможен Всемирный Халифат23. Примечательно, что наибольшей поддержкой он также проект пользуется в странах, по тем или иным причинам «выпавших» из миро Великого Китая, вой торговли ресурсами, а значит, не получающих подпитки извне однако пока он существует толь (Афганистан, лишенный нефтяного Эльдорадо, Иран, истощивший ре ко в потенции.

сурсы в многолетней войне с Ираком, и т.д.). В связи с отсутствием та кой подпитки, необходимой для поддержания традиционного обще ства, весь жизненный мир населения этих стран оказывается под угро зой, что и вызывает бурную ответную реакцию. И здесь совершенно не случайна риторика «крестовых походов», отчетливо звучащая, в частно сти, в речах Дж.Буша младшего. Подобный конфликт интерпретаций нельзя снять посредством перевода на язык мирового Центра, посколь ку конфликтующие стороны почти не соотносимы между собой. В рам ках проекта Всемирного Халифата государствам и надгосударственным образованиям Запада противостоят сетевые структуры, завязанные на традиционные общинные отношения и не имеющие жесткого центра, а потому неуязвимые для силовых акций.

Таким образом, не только мировой Центр эксплуатирует мировую периферию, но и наоборот. Локальные сообщества «приспосабливают» мировую экономику к себе, ставя ее на службу собственным интересам.

Соответственно, политическое устройство этих локалов весьма сильно отличается от политического устройства мирового Центра.

По мнению М.Ильина, специфика политического устройства стран мировой периферии заключается в «двойственности» складываю щихся в них политических структур, что, в свою очередь, является зало гом постепенной трансформации традиционных обществ в демократи ческие, а их государственного устройства — в современное государ Ильин 1993. ство24. Это, бесспорно, так, если речь идет о монархе, объявившем себя не монархом, а президентом, а своих советников — парламентом.

Но совсем иной трактовки заслуживает ситуация, когда роли монарха и президента расходятся ситуативно. А именно эту ситуацию мы и на блюдаем в реальности. Правитель (носитель высшей власти) принимает обличье президента при взаимодействии с мировой экономикой и 18 “” № 3 (50) мировой политикой, оставаясь монархом для своих подданных. При этом, пока мировая экономика выполняет свои функции по отноше нию к местному сообществу, а то не взрывается по каким то собст венным, внутренним причинам, эквифинальность сохраняется (и ста бильность инвестиций тоже). То есть, возникает не «двойственная» политическая система, а система, состоящая из «социального ядра», оп ределяющего суть данного общества, его самосознание и ценностную шкалу, и «защитного слоя», рассчитанного на взаимодействие с внеш ним окружением, прежде всего с мировым Центром.

В отличие от «ядра», пребывающего в относительно стабильном состоянии и обладающего мощными механизмами религиозной или культурно мифологической регуляции, «защитный слой» весьма дина мичен, так как в противном случае он не смог бы взаимодействовать с динамичной внешней средой, обеспечивая ресурсы для жизнедеятель ности общества. Этот «слой» вполне может включать в себя использова ние высоких технологий, активную коммуникацию со всем миром и многое другое. Важно то, что носители «прогрессивных тенденций» (ученые, инженеры, военные, дипломаты и т.д.) точно так же укорене ны в местном сообществе, как и любые другие его члены. Именно оно выступает основой их самоидентификации, и именно его интересы они представляют и отстаивают.

Принимая на себя внешние импульсы, «защитный слой» поддер живает стабильность «ядра», ограждая его от потрясений. В обществе, где хозяйство, принадлежность к локальной общине и власть неразде лимы, взаимодействие внешних акторов непосредственно с «ядром» чревато катастрофой, поскольку неизбежно изменяет расстановку сил, приводит к власти новые группы, представляющие другие территори альные или родовые объединения. Оттесненные от власти традицион ные лидеры вступают в вооруженную борьбу, которая может длиться десятилетиями, ведь на кону стоят не амбиции, а честь всего объедине ния, и столь же внезапно (для внешнего наблюдателя) завершиться, когда «ядро» обретет новую «точку равновесия».

Другими словами, ответом на наступление мировой экономики и мировой политики стала не столько демократизация, сколько возник новение двухслойной структуры («ядро» — «защитный слой»), позволя ющей поставить ресурсы глобальных экономических сетей на службу традиционному обществу. Но даже на этом фоне казус России выглядит весьма своеобразно.

На протяжении большей части отечественной истории главной проблемой России была проблема власти. В.Волков настаивает на тес ной семантической связи между словами «дано», «дань» и «поддан ный» — в том смысле, что «дан» (существует) лишь тот, кто находится Волков 2005. «под данью», является подданным25. Иначе говоря, пространством, где человек наделялся статусом, выступало пространство власти. Власть, “” № 3 (50) 2008 соотносимая с высшей ценностью, задавала основания аксиологичес кой шкалы, структурировала общество, обеспечивала его «нерасчлени мое единство».

Чтобы подобная структура могла сформироваться, нужен ряд ус ловий. Первое из них — острая потребность в единстве при невозмож ности «естественного» объединения. Возникновение такой потребности обычно связано с необходимостью совместных усилий для защиты от внешнего врага, в равной степени угрожающего всем потенциальным Перефразируя участникам объединения26 (Австрийская империя), или для контроля М.Олсона (см. Ол над торговыми путями (империя Тамерлана). При этом сама террито сон 1995), такого рия должна быть достаточно гетерогенной, чтобы противиться «естест врага можно на звать «стационар венному» слиянию, и не иметь явного гегемона, способного это слия ным агрессором».

ние осуществить. В этой ситуации власть выступает интегрирующим каркасом, без которого общество просто рассыпается.

Второе условие — наличие внешнего ресурса, значительно пре восходящего местные, который власть может распределять, тем самым наделяя статусом подданного, чья способность осуществлять дальней шее распределение зависит от объема распределенного в его пользу ре сурса. Опираясь на этот ресурс (силовой, символический или хозяй ственный), власть подавляет нежелательную активность низовых соци альных групп и гармонизирует социальные отношения в подходящей для себя форме.

Наконец, третье условие — дистанцированность власти. Чтобы легитимировать общество, власть должна быть сакральной («выведен Бахтин 1975. ной из зоны фамильярного контакта», говоря словами М.Бахтина27).

Легитимация власти из трансценденции задает смысловой контекст су ществования общества, напрямую связывая причастность к высшей ценности с причастностью к власти. Опирающаяся на «трансценден цию» власть не нуждается в признании со стороны общества (все пре тензии — к «источнику легитимности»), ее основания и принципы не могут быть предметом переговоров. Это не тема для обсуждения, а кон текст, позволяющий договориться о чем либо, «объективные условия», в рамках которых должен жить и действовать социальный субъект.

Это — социальная онтология.

В случае России потребность в объединении была обусловлена постоянной угрозой со стороны «стационарного агрессора» — кочевни Андерсон 2007. ков28. Имелся и необходимый внешний ресурс — путь «из варяг в греки» и торговые пошлины. С его помощью княжеская власть победила лидеров общины (волхвов), лишив их через принятие христианства и идеологи ческой власти. После монгольского завоевания и установления систе мы, при которой ярлык на великое княжение мог был получен только из рук золотоордынских ханов, возникла и дистанцированность власти.

Пивоваров 2002. Как показывает Ю.Пивоваров29, именно в монгольский период власть превратилась в действительно абсолютную. Наличие внешнего источника легитимности и подавляющего силового ресурса (в виде монгольских боевых отрядов) позволило ей стать сильнее общества.

20 “” № 3 (50) Свержение монгольских ханов не повлекло за собой принципи альных изменений в модели взаимодействия власти и общества. В рам ках концепции «Москва — третий Рим» сложился еще более дистанци рованный механизм легитимации власти: власть от Бога. Изменился лишь характер распределяемого ресурса. Из силового он стал хозяй ственным, торговым и символическим. Россия начала «прирастать Си бирью», Дальним Востоком, южнорусскими степями, а с ними — уни кальной пушниной и «рыбьим зубом», земельными угодьями и рудами.

Механизм и цель такого «прирастания» были весьма специфическими.

Поскольку после свержения монгольской власти силовой ресурс заметно сократился, а символический еще не сформировался, возникла потребность в расширении ресурсной базы за счет привлечения хозяй ственного ресурса. Получить этот ресурс можно было только путем уве личения изъятий у населения, то есть концентрации в своих руках мест Андерсон 2007. ного ресурса и повышения нагрузки на общество30. В Европе подобная ситуация породила великие крестьянские войны. В России же реакцией на нее стали не «жакерии», а уникальное переселенческое движение.

По существу, освоение новых земель было бегством подданных от влас ти и погоней власти за убегавшими подданными. Догоняя, власть при сваивала наиболее ценные из обретенных ресурсов (мех, чай, серебро, железо, золото и т.д.), тем самым получая новые силы и новую возмож ность перераспределять.

Одновременно с погоней за подданными власть формирует и са кральный, символический ресурс, придающий смысл акту присвоения и распределения. Сами по себе перераспределение и захват (освоение) суть не более чем технические средства. Они необходимы, чтобы под чинить все общество единой ценности (трансценденции), земным мо дусом которой и выступает власть. Именно для этого и нужны распре деляемые блага.

«Остров Русь», Москва, как убедительно продемонстрировал Цымбурский В.Цымбурский31, — это не просто третий (по счету) Рим, это мир, остав 1993.

шийся после гибели мира, спасшийся. Подобная установка предопреде ляет двойственный (локально глобальный) характер основанного на ней проекта. С одной стороны, Русь есть остров, а значит, часть мира.

В силу этого проект оказывается локальным, соотносимым с террито риальными монархиями Европы. С другой стороны, «остров Русь» — единственная часть мира. Весь остальной мир не просто «погряз в гре Отсюда, кста хе» — он морок, кажимость32. Это делает проект глобальным, вселен ти, и восприятие ским, соотносимым с империей. Из той же установки с неизбежностью осваиваемых вытекают сакральные задачи власти, главная цель которой — Спасение, земель как «пустых».

противостояние Антихристу. Материальные же блага требуются для того, чтобы локальная хозяйственная деятельность и самостоятельность локальных сообществ не вводили в соблазн иного выбора, нежели тот, что предписан сакральной властью последнего Рима.

Такого рода блага обретают в глазах власти подлинный, связан ный с сакральной целью смысл только в том случае, если обеспечивают “” № 3 (50) 2008 возможность привлечения внешнего ресурса, контроль над доступом к которому и позволяет жестко структурировать общество. Для подавле ния местной хозяйственной активности недостаточно чисто силового ресурса (хотя без ружей, сабель, офицеров на жаловании и т.д. тоже не обойтись) — необходим и «добавочный» хозяйственный ресурс, суще ственно превосходящий по объему или, по крайней мере, по значимос ти внутренний. Только тогда распределение поддерживает абсолютную власть. Ведь и сама абсолютная власть тоже «средство». Она выступает посредником между повседневностью и высшей реальностью. Не слу чайно определяющим для русских царей был не «управленческий» или См. Скрынников «воинский», но сакральный статус33.

1975.

Именно потому, что власть сакральна, сакрализуется и ресурс, ко торый она распределяет. Однако ресурс этот внутренне парадоксален.

Как уже говорилось, получить его можно только извне. Ресурс, постав ляемый изнутри, ведет к появлению самостоятельных хозяйствующих субъектов, способствует развитию принципиально посюсторонней, а значит — греховной деятельности. Но поскольку весь мир, кроме «ост рова Руси», морок, то внешний ресурс a priori греховен. Греховен даже Успенский 2002. сам латинский язык, на котором говорят и пишут «в мороке»34. Для его «очищения» и возникает особое медиаторное пространство. Таким пространством становится карнавал.

О карнавальной природе русской культуры, начиная с Московс См., напр. кого царства, писали уже немало35, поэтому я не буду здесь подробно на Бахтин 1986.

этом останавливаться. В данном случае принципиален лишь один смысл карнавала — его неподлинность по отношению к настоящей, сакральной реальности. В неподлинный «защитный слой» и поступает «рыбий зуб», пушнина и т.д. В нем происходит обмен. И так как обо лочка эта создана сакральным деятелем (властью), то ресурс, подобно упоминаемой Б.Успенским книге на латыни, очищается. Медиаторное пространство «маскирует» империю под государство среди госуда рств, облегчает получение ресурса и решение главной — сакральной — задачи.

Для обретения и удержания ресурса российское «ядро» при Алек сее Михайловиче, царевне Софье и Петре Великом создает европей скую «защитную оболочку». Карнавал институционализируется. Ре гулярная армия, чиновничество, государственная и контролируемая частная торговля, полугосударственная промышленность, а главное — уникальные сырьевые запасы и трансконтинентальные торговые пути обеспечивают условия, необходимые для сохранения онтологии влас ти, обессмысливания любой посюсторонней активности, протекающей вне властного пространства.

Первоначально «защитная оболочка», как и в описанном выше случае стран мировой периферии, в минимальной степени затрагивала суть социальных отношений, способ наделения статусами и ценност ную шкалу. «Образованная публика», «мыслящая часть нации», к кото рым апеллировали ведущие представители русской общественной 22 “” № 3 (50) мысли, даже в конце XIX в. состояла из «лишних людей», выпадавших Примечательно, из общества36. Само же общество было жестко структурировано влас что эти люди тью. Табель о рангах и купеческие гильдии сверху, общинные старосты, выглядели коми приказчики и т.д. снизу детерминировали все легальные социальные чески и в Европе, на которую ориен проявления. Вместе с тем наличие огромной территории и персонифи тировались («рус цированность власти создавали почву для возникновения дополнитель ский европеец» Карамзина).

ной структуры, обозначаемой сегодня термином «неформальные отно шения».

Поскольку ни принцип распределения ресурса, ни даже принцип обретения высшей власти (до принятия в 1797 г. закона о престолона следии) не были кодифицированы, борьба за власть и ресурс переноси лась в приватную и сакральную сферы. В сакральной сфере происходи ла легитимация высшей власти, полномочия которой могли быть post factum подтверждены и иным образом. Как показывает проведенный Б.Успенским анализ феномена самозванчества на Руси, самозванцы появлялись только в том случае, если возникало сомнение в подлинной (от Бога) избранности царя. Если царь был «от Бога», все остальные его черты не имели принципиального значения. Карнавальный Иван Гроз ный и «антихрист» Петр признавались подлинными царями, а вот, ска Успенский 2002. жем, Борис Годунов воспринимался как «самозваный» (не от Бога)37.

О народной вере в «царские знаки» на теле вспоминают многие писате Там же. ли и этнографы38. Критерием подлинности, избранности в данном слу чае служили не какие то формальные характеристики, а ощущение, переживание: правитель соответствует существующему балансу сил, высшей ценности. Дальнейшее распределение власти и, следовательно, статуса осуществлялось в неформальной (квазиприватной) сфере:

пиры, охота, позднее различного рода игры и т.п.

Отношения общинности, разрушенные еще княжеской властью, заменялись отношениями «приятельства», выполнявшими ту же функ цию: от «скажи мне, кто твой друг

..

.» до названия официальной долж ности — «товарищ министра». Они создавали соразмерные личности микросоциальные группы взаимоподдержки. Не менее важную роль здесь играло и то обстоятельство, что, в отличие от самой власти, кото рая вследствие своей дистанцированности была закрыта для «фамиль ярных контактов», ее носитель вполне мог оказаться доступным для та Бахтин 1975. ковых39. А так как в сакральной сфере пребывала не только власть, но и ее носитель, контакт с ним позволял контрагенту приобщиться к са кральности, высшему смыслу. В сфере «приятельства» складывалась система статусов, дающая право распределять. Оно же являлось инди катором степени причастности к сакральной сфере.

Между тем само это «приятельство» было не совсем приватным.

О.Малинова справедливо называет данную сферу приватно публичной, Малинова 2007. подчеркивая ее двойственный характер40. Возникнув как имитация, карнавальное действо, система «европейских» институтов постепенно трансформировалась в пространство, где закреплялись результаты не формального взаимодействия. Карнавальное пространство все активнее “” № 3 (50) 2008 прорастало в «ядро» общества, делая и его двухслойным. Весьма показа тельна в этом смысле двойственность именования монарха (император, самодержец) в одних и тех же текстах, в том числе и официальных.

Но прорастание карнавального (антисакрального) пространства вело к десакрализации общества, по крайней мере, его части — той самой «мыслящей части нации», которую называли «разночинцами». Приме чательно и само название «разночинцы», то есть люди, живущие в мире формальных статусов, в карнавальном пространстве «защитного слоя», которое все больше становилось сущностным элементом культуры и общества. Такая десакрализация, помимо всего прочего, обессмыслива ла общество, превращая сакрального властителя в тирана. Не случайно на рубеже XIX—XX столетий начались напряженные поиски трансцен денции, сакральности и основанной на них справедливости. И, по есте ственной логике, победила трансценденция, наиболее «оппозицион ная» по отношению к господствующей, — трансценденция «объектив ных законов истории».

Отвергнув и Бога, и монгольского хана, большевики вместе с тем не отвергли сам принцип сакральности, дистанцированности власти от общества (равно как и принцип распределения). Их проект приобрел действительно вселенское измерение — ведь революция мыслилась именно как мировая перспектива. Будучи вполне сакральной, власть большевиков тоже получала легитимацию за пределами общества — в упомянутых выше «объективных законах истории». Соответственно, большевистское правительство и взяло на себя роль универсального ме диатора между посюсторонним обществом и смысловой трансценден цией. Постепенно сформировался и «защитный слой». Вселенский проект замкнулся в рамках одной страны («Родины победившего соци ализма»). Существуя как государство среди государств, Советский Союз (Большая Россия) вынужден был обзавестись атрибутами суверенитета.

Уже в 1920 е годы (точкой отсчета здесь, по видимому, может служить Генуэзская конференция) «защитный слой» стал активно прорастать в толщу сакрального пространства общества. На границе «слоя» и укоре Леденева 1999. нялся блат, который оказывался «сильнее Совнаркома»41. Неформаль ные отношения определяли реальный статус формально равных «пер вых секретарей» и «капитанов производств». Даже само назначение на должность (наделение статусом) основывалось на неформальных отно шениях. Сырье и оружие выступало основой для распределения, а идео логия давала возможность снизить общий уровень потребления.

Непосредственной причиной кризиса власти онтологии в конце XX в. было исчерпание ресурса, связанное с падением цен на нефть. Но его глубинная причина заключалась прежде всего в разрушении вселен ского (имперского) проекта, который задавал смысл обществу. Застой 1970 х — первой половины 1980 х годов касался отнюдь не экономики.

Как раз здесь, как показывают исследования экономистов, все было более или менее в порядке. Производительность труда медленно, но повышалась. Даже в самые «застойные годы» рост ВВП оставался в 24 “” № 3 (50) Дебаты 2007. пределах 4%, что по мировым меркам вполне прилично42. Кризис носил в первую очередь смысловой характер. Государство (пусть в форме сверхдержавы) победило империю — проект Мировой революции.

С крахом этого проекта «Родина победившей революции» превратилась не более чем в одно из агрессивных государств, захвативших значитель ную территорию. Само существование сверхдержавы потеряло смысл.

Отсюда — стремление найти новый источник легитимации, столь же внешний, как и «объективные законы истории».

Новым вариантом внешней легитимации власти стала власть от «мирового сообщества», современный вариант власти от Бога или от монгольского хана. Однако на этот раз на характеристики трансценден ции накладывались достаточно жесткие ограничения. Трансценденции предстояло легитимировать уже сложившиеся властные практики.

Здесь то и возникло фундаментальное противоречие. Для того чтобы быть самовластной, непогрешимой, дистанцированной от общества, власть должна была быть

..

. демократической. Разрешить это противоре чие можно было только путем «приручения» демократической процеду ры, что позволило бы соотнести ее с традиционным набором властных практик, приспособить к традициям дистанцированной от общества власти.

В 1990 е годы демократия обрела сакральный статус. Вместе с тем сакральность эта была весьма своеобразной. Она базировалась не на идее «народного суверенитета» и даже не на идее «построения града Божьего на Земле», но на традиционном идейном комплексе Высшей Печерская 2001. справедливости43. Соответственно, сакрализована была не столько сама демократия, сколько набор формальных электоральных процедур и «имена» институтов.

Но даже получив легитимацию от «мирового сообщества», власть не получила искомого ресурса. Советский трофей быстро закончился, а больше распределять оказалось нечего. Неформальные отношения (статусное распределение в квазиприватном пространстве) многократ но ускорили этот процесс. Результатом стало формирование локальных территориальных объединений, где власть (губернаторов) обладала все ми тремя составляющими Русской Власти: абсолютностью, дистанци рованностью и возможностью распределять. Региональная мифология, стремительно возникшая в 1990 е годы, в гораздо большей степени со относилась с идеями Высшей справедливости, нежели растерянная фе деральная власть. Политический каркас государства начал явственно трещать.

Перед властью, желавшей сохранить себя и общество, основанное на властной онтологии, стояли две неотложные задачи: ей необходимо было «приручить» демократию и обрести ресурс, подлежащий распре делению. Иными словами, ей нужно было создать «защитный слой» вокруг «ядра». Особенность этого нового «защитного слоя» заключалась в том, что создавался он для защиты не от морока или «враждебного ок ружения», а от источника легитимации.

“” № 3 (50) 2008 Способом «приручения» демократии и обретения ресурса стала Подробнее «презумпция виновности»44. Образование законодательного переиз см. Бляхер 2003.

бытка, когда один и тот же социальный акт регулировался сразу не сколькими, нередко противоречившими друг другу законодательными нормами, лишило экономических и социальных агентов возможности действовать в рамках закона. Практически каждому из них приходилось совершать действия, попадавшие под санкцию. Санкция следовала не всегда (в противном случае экономическая жизнь в России полностью бы угасла) — ее применение / неприменение зависело от того, насколь ко «правильно» ведет себя гражданин или организация в ситуации по литического взаимодействия, прежде всего в ситуации выборов.

Возможность уличить любого социального и экономического агента в нарушении закона и внутреннее согласие граждан с тем, что для применения по отношению к ним санкций есть основания, обеспе чили власти «правильное» (то есть устраивающее ее) поведение электо рата. Но далеко не только его. «Презумпция виновности» медленно, но верно превращала хозяйствующих субъектов в государственных аген тов, являющихся источником дополнительного (распределяемого дан ным властным лицом) ресурса. Независимые субъекты, возникшие на волне спекуляций 1990 х годов, вытеснялись как криминальные. Новая экономика России не породила новой политики, поскольку изначально базировалась главным образом на распределяемом ресурсе (советском трофее). Тем, кто пытался об этом забыть, напомнили с помощью «бас манного правосудия». Изменение принципа распределения налогов между муниципальной, губернской и федеральной властью подготови ло почву для воссоздания статусно распределительной структуры, а с нею — и властного каркаса. Отмена выборности губернаторов, восста новление информационного контроля над обществом завершили этот процесс. Регионы превратились в «дотационные», и их выживание ста ло прямо зависеть от «трансфертов». Региональная мифология была вы теснена на периферию политических смыслов «единым информацион ным пространством». Взлет цен на энергоносители сделал внешний ре сурс принципиально бльшим (и более доступным), нежели тот, что давало «внутреннее производство». Казалось бы, власть онтология вос становлена.

Однако в ходе построения властного каркаса оказалась частично утрачена трансцендентная (внешняя) легитимация. Кроме вполне по нятных экономических (а значит, не основных) противоречий между Россией и «мировым сообществом», существовало и ключевое, полити ческое. Это — противоречие между заявленным стремлением Рос сии войти в «цивилизованный мир» и невозможностью под угрозой утраты абсолютности власти принять суть демократических практик.

Попытки «мирового сообщества» помочь, научить «молодую демокра тию», что в целом отвечало сложившимся практикам по отношению к большинству «новых» демократий, вызывало мгновенную и болезнен ную реакцию.

26 “” № 3 (50) В какой то мере такая реакция была связана с тем обстоятель ством, что ресурс, который могло предложить «мировое сообщество», существенно уступал по объему нефтегазовому, а советы «цивилизован ного мира» затрудняли использование последнего. Но главное, «поуче ния» высказывались публично, что ставило под сомнение истинность власти. Ведь только власть может и должна быть посредником между трансценденцией и обществом. Наличие иных посредников лишает ее сакральности, а тем самым — смысла. Поэтому за публичными «поуче ниями» следовали столь же публичные ответные действия, воспри нимавшиеся противоположной стороной как немотивированные, не адекватные. Эквифинальность, сложившаяся в начале 1990 х годов и укрепленная антитеррористической риторикой, была нарушена, при чем каждая сторона считала, что нарушена она по инициативе другой.

«Защитный слой» становился все менее необходимым для «ядра» и в силу этого истончался. Соответственно, нарастала потребность в иной «внешней легитимации», не связанной с «мировым сообществом», ко торое «предало Россию». Пожалуй, впервые за все историю государства «самозваным» оказался не царь, а трансценденция.

Нарушенная легитимность отчасти была восстановлена за счет ха ризматической легитимности лидера и

..

. отсылки к идейному блоку, более всего напоминающему классическую народность образца начала XIX или середины XX в., которая, в свою очередь, сама была отсылкой к идейному комплексу третьего Рима. Архаизация риторики позволила перейти к иному типу практик и иному источнику легитимации.

Легитимация через «самозваную» («предавшую») трансценденцию была невозможна. Значит, требовалась другая трансценденция. Ввиду отсутствия иных кандидатов в этой роли выступила история, но не в виде «объективных законов», а в форме ностальгического образа Совет ского Союза, наследника Великой России. Конфликтность традиций при этом игнорировалась. В рамках новой мифологии «Возрожденной России» российская история представала единой линией величия. Тра диция сакрализовалась и трансцендировалась от повседневности.

Возможность утверждения ностальгической трансценденции была обусловлена как поверхностностью «критики советского режима» в 1990 е годы, так и неотрефлексированностью разрыва с прошлым Бляхер 2006. (революции)45. Радикальный социальный скачок, смена всей смысло вой структуры общества произошли, но ни оценены, ни осмыслены не были. Посткатастрофические 90 е создали психологическое основание для поэтизации 70 х. В странах «народной демократии», где революци онность события осознавалась, тяжелые последствия распада, сниже ние уровня жизни сглаживались революционным воодушевлением масс, существенно облегчавшим их переживание. В России же, где со временность мыслилась как продолжение Советского Союза, они на кладывались на комплекс поражения и национального унижения.

Но народность в ее советско ностальгическом варианте предпо лагает в качестве существенного элемента «всенародное одобрение», “” № 3 (50) 2008 которое тоже приобретает сакральный характер. Такое одобрение и конструировалось в ходе электорального цикла 2007—2008 гг. Избыточ ность искусственно организуемой электоральной поддержки, бросав шаяся в глаза уже на думских выборах 2007 г., на президентских стала совершенно явственной. Спущенные сверху «нормативы» никак не со относились с «технически» необходимыми процентами. Доходившая до абсурда «гонка процентов» прокатилась по стране. Довод, что тем са мым страна поднимает свой авторитет «на Западе», не только не выдер живает никакой критики по существу, но и содержит в себе отсылку к уже отброшенному источнику легитимности. Между тем сверхвысокие проценты (до 99% и даже выше) отвечают как раз новой, ностальгиче ской трансценденции, в которой «народ и партия едины», и именно в этом и заключается их смысл. В рамках ностальгической традиции «народа легитиматора» всякое несогласие с всенародно избранным парламентом или президентом есть несогласие с самим народом. Соот ветственно, власть оказывается в своем привычном положении — в трансценденции по отношению к обществу. Всенародно избранные парламент и президент в любой ситуации остаются «истинными», а их критики и противники — «самозваными».

Однако здесь возникает довольно серьезное отличие и от двух слойной модели, сложившейся в странах мировой периферии, и от са кральной Русской Власти. Распределительно властные отношения все в меньшей степени охватывают общество. Слой распределителей замы кается. Кроме того, что, возможно, еще важнее, «ностальгическая трансценденция» не вполне отвечает представлениям о сакральной сфере. Россия, русское государство традиционно выступали в качестве символа и воплощения высшего смысла (не так важно — какого). В но стальгическом варианте Россия оказывается символом

..

. Советского Союза или, в лучшем случае, «России, которую мы потеряли», то есть символом утраченных высших ценностей. Ответом на это становится уход населения страны в частную жизнь (уже действительно частную, а не квазиприватную). До тех пор, пока внешний ресурс остается зна чительным, а распределение, при всей его неэквивалентности, позволя ет населению существовать, между властью и не властью сохраняет ся неустойчивое равновесие. Но достаточно даже небольшого ухуд шения условий жизни, чтобы это равновесие рухнуло и легитимность власти вновь «повисла в воздухе». Какие события за этим последуют, сказать сложно. В любом случае это будет уже совсем совсем иное общество.

Андерсон П. 2007. Переход от античности к феодализму. — М.

Ахиезер А.С. 1991. Россия: критика исторического опыта.

Т. 1. — М.

Бахтин М.М. 1975. Слово в романе. — М.

Бахтин М.М. 1986. Эстетика словесного творчества. — М.

28 “” № 3 (50) Бляхер Л.Е. 2003. Властные игры в кризисном социуме: преобра зование российской институциональной структуры // Полис. № 1.

Бляхер Л.Е. 2006. Бремя рефлексии, или Революция, которой не было // Полис. № 5.

Бродель Ф. 2002. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. — М.

Волгин В.П. (ред.). Хрестоматия по социально экономической истории Европы в новое и новейшее время. 1950. — М.

Волков В.В. 2005. Силовое предпринимательство: экономико социологический анализ. — М.

Гуревич А.Я. 1972. Категории средневековой культуры. — М.

Дебаты о политике и культуре. 2007 // Неприкосновенный запас.

№ 2 (52).

Ильин М.В. 1993. Ритмы и масштабы перемен (О понятиях «про цесс», «изменение» и «развитие» в политологии) // Полис. № 2.

Каспэ С.И. 2007. Центры и иерархии: пространственные мета форы власти и политическая форма Запада. — М.

Ковалев Е.М., Штейнберг И.Ф. 1999. Качественные методы в полевых социологических исследованиях. — М.

Леденева А.В. 1999. Теневой бартер: повседневность малого биз неса // Шанин Т. (ред.) Неформальная экономика. Россия и мир. — М.

Малинова О.Ю. 2007. Идеологический плюрализм и трансформа ция публичной сферы в постсоветской России // Полис. № 1.

Меркель В., Круассан А. 2002. Формальные и неформальные ин ституты в дефектных демократиях // Полис. № 1—2.

Олсон М. 1995. Логика коллективных действий: Общественные блага и теория групп. — М.

Пастухов В.Б. 1994. От государственности к государству: Европа и Россия // Полис. № 2.

Печерская Н.В. 2001 Метаморфозы справедливости: историко этимологический анализ понятия справедливости в русской культуре // Полис. № 2.

Пивоваров Ю.С. 2002. Русская политическая культура и Political Culture // Pro et contra. Т. 7. № 3.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. 2001. «Русская Система» как по пытка понимания русской истории // Полис. № 4.

Поланьи К. 2002. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. — СПб.

Скрынников Р.Г. 1975. Иван Грозный. — М.

Успенский Б.А. 2002. Этюды о русской культуре. — СПб.

Фуко М. 1999. Надзирать и наказывать: Рождение тюрь мы. — М.

Цымбурский В.Л. 1993. Остров Россия (Перспективы российской геополитики) // Полис. № 5.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.