WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

, « » Постсоветский этап развития России — несомненно, один из наи более драматичных в отечественной истории. Государство с имперской идентичностью и великодержавным прошлым вживается в реалии «ма лодержавия» и «национального государства». При этом едва ли не самый болезненный процесс — трансформация идентичности государ ствообразующего и нациеобразующего великорусского этноса, прохо дящая к тому же на фоне социальной демодернизации, острого демо графического кризиса славянского населения и окончательной гибели традиционной великорусской народной культуры и деревни как есте ственного ареала ее существования. Многомерное и нелинейное поня тие «русскости» получило мощного конкурента в виде линейной и вполне конкретной «российскости» и пребывает в поиске новых смыс ловых доминант. При этом вокруг идентичности великорусов, да и всей этнокультурной и национальной проблематики, в России идет не то что дискуссия — настоящая информационная война. Не случайно даже су губо этнологические вопросы — категории этноса, нации, цивилиза ции, понятие национального, критерии национальной культуры — за последние полтора десятка лет стали факторами общественного мани пулирования, факторами разрушения старой картины мира и конструи рования новых социальных связей и общностей.

Идентичности современного общества и современного человека претерпевают серьезную трансформацию по большинству значимых со циокультурных параметров. Глобализация пытается нивелировать мно гие актуальные идентичности и упростить символическое пространство личности. Этнокультурная, национальная, расовая идентичности часто не вписываются в навязываемый современному обществу дискурс по литкорректности.

Тем не менее не вызывает сомнений, что этничность может стать важным средством заполнения смыслового и символического вакуума, технологией моделирования обновленной картины мира. Кроме того, 80 “” № 1 (48) этничность — действенный инструмент социальной консолидации и политической мобилизации, то есть явление вполне актуальное и эмпи рически осязаемое.

Национальную и этнокультурную проблематику в России целесо образно рассматривать на трех различных уровнях — субэтнической, этнической и сверхэтнической идентичности. На каждом из этих уров ней свое соотношение «почвы» и «духа», своя пропорция частного и универсального, свой «микс» имманентного и трансцендентного.

Применительно к современной России актуальными представля ются следующие группы вопросов.

1. Насколько важна для великорусов субэтническая идентичность?

Продуктивно ли ее развитие и углубление? Не несет ли ее усиление угрозу целостности великорусского этноса и единству российского государства?

2. Каково оптимальное соотношение между россиянами как полити ческой нацией и великорусами как этнокультурной и расовой общ ностью?

3. Что такое «русскость» для сегодняшней России и россиян? Каковы перспективы развития этой идентичности?

: Специфика великорусского этно и нациогенеза проявилась в - том, что великорусы изначально формировались именно как полити — ческая нация — вокруг набирающего силу централизованного москов - ского государства, вокруг мобилизационной, эсхатологически ориен — тированной государственнической идеологии Москвы (Московского царства) как Третьего Рима и ее представления о своей великой исто рической миссии как «последнего оплота православия». При этом ос новным «строительным материалом» служили славяне, угро финны и тюрки.

Среди харизматических личностей, повлиявших на становление этноса и придавших ему определенный исторический вектор, были не только князья Андрей Боголюбский, Иван Калита, Александр Невский и Дмитрий Донской, но и великий православный святой — преподоб ный Сергий Радонежский. Тем не менее центральным субъектом отече ственной истории всегда выступало государство, а не народ: именно го сударство оказало решающее влияние на формирование великорусов.

В родственных Украине и Беларуси было наоборот: там решающую роль в формировании государства сыграли народы и национальные элиты.

Возможно, именно государствоцентричностью этно и нациогене за обусловлена такая особенность русской культуры, как неразделен ность принадлежности к этносу, политической нации, государству, конфессии и цивилизации. Так, в эмиграции великорусы достаточно быстро утрачивают национальную солидарность и ассимилируются, а при переходе в иную веру окончательно теряют свою этническую иден “” № 1 (48) 2008 тичность. Все это, в свою очередь, предопределило маргинальность су бэтнического дискурса в русском культурном сознании: региональные варианты русской культуры и языковые диалекты воспринимаются как изначально ущербные, провинциальные, не представляющие само стоятельной ценности. «Нормативный» канон русской культуры — это москво либо петербургоцентричная городская культура образованного сословия. В подобной системе координат все иные варианты культуры и культурные сферы — крестьянская культура в целом, мещанская культура, культура старообрядцев, казаков, поморов, сибиряков вели корусов, ассимилированных тюрков и угро финнов, а также украинцев и белорусов — рассматриваются как «региональная экзотика», как вто ричные явления, имеющие лишь прошлое, но лишенные полноценного будущего.

Для российского политического и культурного сознания характер на гипертрофированная склонность к централизации, поэтому субэт ническая и региональная неоднородность великорусского этноса, иног да переходящая в геокультурную, очень редко принимается во внима ние и в социально политическом, и в хозяйственном, и в культурном, и в научном контекстах. Между тем внимание к этому фактору позволило бы смягчить многие внутренние проблемы России, помогло бы ей гра мотно и эффективно выстраивать отношения с другими государствами, прежде всего соседними.

Великорусы могут считаться достаточно целостным этносом, внутри которого нет цивилизационного раскола, как в Украине. Однако великорусский этнос, как известно, состоит из трех больших и доволь но сильно различающихся между собой субэтнических групп: северове ликорусов, южновеликорусов (включая донских и терских казаков) и сибиряков. Некоторые исследователи даже видят в северо и южнове ликорусах два отдельных восточнославянских народа — наряду с укра Зеленин 1991: инцами и белорусами1. Если в этногенезе северовеликорусов значитель 30—32.

ную, иногда решающую роль сыграли угро финские народы балтийско го и волжского анклавов, то в этногенезе южновеликорусов — тюркские народы и украинцы (не случайно один из современных великорусских субэтносов называется «украинским»), а в этногенезе сибиряков — або ригенные народы Сибири, Алтая и Дальнего Востока.

Несомненно, глобальные социальные процессы и исторические события XX в. (войны, революции, национальная и культурная полити ка советского государства, временами принимавшая форму геноцида по отношению к собственному народу, уничтожение традиционного села и крестьянской культуры, индустриализация, урбанизация, массовые миграции, рост числа смешанных браков) уменьшили субэтническую дифференциацию внутри великорусского этноса. Тем не менее регио нальные различия населения России, обусловленные не только особен ностями этногенеза тех или иных субэтносов, но и геокультурными, климатическими, историческими, ландшафтными и прочими фактора ми, отчетливо просматриваются и сегодня.

82 “” № 1 (48) В XV—XVI вв. имелись достаточные основания для формирования на территории европейской части нынешней России двух и даже более самостоятельных восточнославянских этносов, территория расселения которых, помимо прочего, почти совпадала с изоглоссами северове ликорусских и южновеликорусских говоров и характерными фоне тическими особенностями («аканьем» / «оканьем», «г» фрикативным / «г» взрывным), а также с хозяйственным укладом, традициями земледе лия (плуг на Юге / соха на Севере) и базовым ландшафтом (Степь / Лес). Однако процесс централизации государства и образования единой политической нации ослабил субэтническую поляризацию, усилив ас симиляцию неславянских этносов.

Разгром Твери в 1327 г. и последующее возвышение Москвы, за хват и присоединение Новгорода Великого Иваном III в 1477—1478 гг.

с вывозом вечевого колокола, окончательное подавление города Ива ном Грозным в 1570 г. способствовали централизации российского го сударства и создавали препятствия для дифференциации и дробления великорусского этноса. Но такая централизация уменьшала культурное разнообразие и вариативность российского исторического пути. При мечательно, что альтернативу московскому сценарию развития, пред полагавшему жестко централизованную верховную власть, некоторые историки и политологи видят как раз в новгородской боярской респуб См., напр. Ште лике и вечевой демократии2.

па 2004;

Неклесса Во время гражданской войны оплотом сопротивления советской 2006.

власти и местом, где формировалось Белое движение, стали именно ка зачьи регионы и Сибирь: идеологическое неприятие большевизма здесь наложилось на отторжение Москвы как гегемонистского центра с его в целом чуждой казакам и сибирякам политической культурой. С точки зрения Москвы и московского понимания идеального государственно го устройства, казацкая вольница, постоянно пытавшаяся «уйти от го Алексеев 1998: 75. сударства», неизбежно представала самым большим злом3. Не случайно выявленные полицией в середине 1860 х годов сибирские сепаратисты, выступавшие за создание самостоятельного государства на простран стве от Урала и до Тихого океана, были наказаны значительно более су Mohrenschild рово, нежели сепаратисты украинские4.

1981: 104—105.

Некоторые этнологи интерпретируют внутрироссийский полити ческий процесс 1920—1980 х годов как жесткую, иногда даже жестокую борьбу южновеликорусских и северовеликорусских региональных пар тийно хозяйственных элит. И в такой интерпретации, безусловно, есть рациональное зерно. К примеру, только во времена политического до минирования южновеликорусской элиты могла проводиться хищни ческая политика по отношению к «неперспективным» регионам и «ма лым» деревням, только тогда мог возникнуть и войти в официальный лексикон термин «Нечерноземье». По многим социально политиче ским вопросам позиции населения южных и северных регионов России диаметрально противоположны. Это отчетливо проявилось, в частно сти, в ходе парламентских выборов 1990 х годов и президентских выбо “” № 1 (48) 2008 ров 1996 г., на которых региональное распределение «либеральных» и «красных» электоральных предпочтений почти соответствовало (в евро пейской части страны) субэтническому делению на «северян» и «южан». С экономической точки зрения европейская часть современ ной России также имеет два самодостаточных ареала хозяйствования — южное и северо западное.

К сожалению, российские политики, политологи, политтехноло ги, этноконфликтологи и демографы не учитывают фактор этнической и субэтнической комплементарности, понимаемой — в соответствии с теорией этногенеза Льва Гумилева — как подсознательное ощущение взаимной симпатии или антипатии членов этнических коллективов, Гумилев 1993: определяющее деление на «своих» и «чужих»5.

501.

Этнические великороссы, населяющие южные регионы России, в целом комплементарно относятся к украинцам (хотя в пограничных об ластях — Воронежской, Белгородской, Курской, Брянской — полевые исследования до сих пор фиксируют в великорусской среде тенденцию к ограничению числа браков с украинцами), некомплементарно — к выходцам с Кавказа и к евреям. Так, в Краснодарском крае и Ростов ской области «неполиткорректные» высказывания в адрес «лиц кавказ ской национальности», а иногда и на «еврейскую» тему повышают по пулярность политика, тогда как в центральных и северных регионах ксенофобская риторика чаще всего не работает — нелюбовь к «чужа кам» (обычно не очень выраженная) имеет там скорее социальную, не жели этническую окраску. Весьма показательны в этом плане массовые столкновения между славянской и кавказской общинами в карельской Кондопоге в начале сентября 2006 г.: в основе данного конфликта лежа ли не столько складывающиеся веками негативные этнические стерео типы и отрицательная комплементарность между великорусами и че ченцами, сколько социальная напряженность и ситуативная невротиза ция — ощущение социальной несправедливости, а также сознательное раздувание взаимных претензий и прямое провоцирование стычек за интересованными политическими силами.

Миграционные процессы последнего десятилетия, захват этни ческими диаспорами привлекательных экономических ниш и постоян ный передел собственности и сфер влияния демонизировали уроженцев северокавказских республик и Закавказья в глазах среднестатистиче ского обывателя из центральных и северных областей России. Однако изначально лозунг «Россия для русских» и его завуалированные моди фикации вызывали в северных районах страны (включая Москву и Санкт Петербург) значительно меньший отклик, нежели в южных.

Северовеликоруссы, к каковым Л.Гумилев относил также субэт носы петербуржцев и отчасти москвичей, по своим стереотипам пове дения, мироощущению и базовым ценностям комплементарны с бело русами и народами протестантской Западной Европы, прежде всего с немцами. Не случайно приход к власти Владимира Путина и питерской элиты повлек за собой полуофициальное германофильство. Вместе с 84 “” № 1 (48) тем северовеликорусы некомплементарны с украинцами — в этом, ви димо, и кроется объяснение кризиса российско украинских отноше ний, длящегося с начала 1990 х годов.

Судя по всему, главная причина этого кризиса — вовсе не газовые конфликты (которые, в свою очередь, являются следствием борьбы раз личных финансово промышленных кланов, бюрократических элит и преступных группировок) и даже не экзистенциальное оцепенение рос сийского политического класса, вызванное украинской Оранжевой ре волюцией 2004 г. и гипотетической угрозой аналогичных событий в России. Главная причина — в различии мироощущения и стереотипов политической культуры, программируемых на субэтническом и этни ческом уровне. Именно здесь истоки подсознательного отчуждения между «коллективным Путиным» и «коллективным Ющенко», а такие факторы, как личная антипатия, политические расхождения и клано вые интересы, лишь усиливают его.

Южновеликорусам Хрущеву, Брежневу и Горбачеву, которых в России нередко ошибочно принимают за украинцев, было достаточно просто найти общий язык с украинской республиканской политиче ской элитой. При Хрущеве УССР были переданы Крымская область и Севастополь, за республикой закрепился статус «второй среди равных» и об украинцах стали говорить как о «великом народе», в то время как Сталин был особенно жесток именно к украинцам и признавал «вели ким» только русский народ. Не нашел общего языка с украинской эли той и выходец с Урала Борис Ельцин, любивший говорить, что каждое утро начинает с мыслей о том, что хорошего он сделал для Украины.

Зато с белорусской политической элитой (за исключением немногочис ленной оппозиции из БНФ) и прорежимными «лидерами мнений» и у Ельцина, и у Путина было и есть полное взаимопонимание, несмотря на российско белорусскую информационную войну начала 2007 г., свя занную с увеличением цен на газ. Союзное государство России и Бела руси существует как виртуальный проект, однако в политических кру гах эта структура рассматривается как запасной вариант для решения внутрироссийских политических проблем — для имитации «имперских амбиций» России, для демонстрации живучести интеграционной моск воцентричной модели, для переформатирования политической ситуа ции «под Путина» после его ухода с поста президента РФ.

В сознании путинской элиты Украина занимает периферийное место, поэтому и отношения с ней строятся на сугубо прагматической, а не ценностной основе. Поскольку судьба Российской империи, СССР, а теперь СНГ и всех других масштабных геополитических про ектов на постсоветском пространстве зависела и зависит главным обра зом от отношений по линии «Москва — Киев», а в нынешних условиях смены доминирующих на федеральном уровне группировок и кланов не предвидится даже в связи с избранием в марте 2008 г. нового прези дента (тем более что им стал еще один коренной петербуржец — Дмит рий Медведев), украинскую политику России целесообразно выстраи “” № 1 (48) 2008 вать с помощью выходцев с Украины (Валентина Матвиенко, Дмитрий Козак и др.) или из южных регионов страны (Белгородская, Кур ская, Воронежская, Брянская, Ростовская области, Краснодарский край), где базовые стереотипы поведения и мировосприятия компле ментарны с украинскими.

О принципах этнической и субэтнической комплементарности и региональной идентичности не следует забывать и при поиске баланса интересов на постсоветском пространстве и в мире в целом. Представи телям южных элитных группировок гораздо проще добиться взаимопо нимания с элитами не только Украины, но и Молдовы, Азербайджана, Грузии (в случае доминирования там западногрузинских элит, к кото рым принадлежит и мингрел Михаил Саакашвили), центральноазиат ских стран, Италии, Франции, Испании, Румынии, Греции, тогда как отношения с Белоруссией, Арменией, Германией, Англией и сканди навскими странами разумнее доверить «северянам».

Открывая поле для маневра во внешнеполитической сфере, субэт ническое разнообразие России может стать основой и для новой кон цепции «официальной народности». В СССР таковой было представ ление о «пятнадцати республиках — пятнадцати сестрах» со своими стереотипными формами этнокультурной репрезентации и государ ственными атрибутами — флагами, гербами, гимнами, национальными костюмами и т. п. В культурной политике современной России велико русскому этносу, принадлежность к которому декларирует свыше 80% россиян, соответствует один образ этнокультурной и региональной ре презентации — на фоне нескольких десятков иных этносов.

Поморы, донские, кубанские, терские, некрасовские, астрахан ские, оренбургские, уральские, семиреченские, забайкальские и прочие казаки, алтайцы, сибиряки, старообрядцы различных согласий и сек танты, которые уже давно превратились в отдельные историко этногра фические группы, русифицированные угро финны, мещеры, кержаки, чалдоны, касимовские татары и много кто еще — все это разноликие проявления «великорусскости». Субэтнический фактор может стать важным ресурсом при разработке новой российской национальной по литики. В ходе очередной общенациональной переписи населения не обходимо исследовать структуру субэтнического сознания великорус ского народа, включив в анкету и в результаты отчетности соответству ющий пункт. Кроме всего прочего, это позволит снизить конфликтный потенциал процесса этнического самоопределения во многих регионах России, где во время последней переписи жители отказывались иденти фицировать себя в качестве «русских», называясь «казаками» или «по морами».

Вопреки высказываемым иногда опасениям, такое акцентирова ние субэтнической идентичности ничем не угрожает единству вели корусского этноса, тем более что российские регионы не оспаривают «абсолютный» статус Москвы и не выдвигают модели альтернативного политического развития на субэтнической основе. Даже в 1990 е годы, 86 “” № 1 (48) в период резкого ослабления государства, автономистские проекты ве ликорусских регионов РФ строились исключительно на региональном политическом самосознании либо на представлении о собственном экономическом могуществе, но никогда — на субэтническом самосоз нании. В российских условиях развитие субэтнической идентичности не несет в себе ни сепаратистской, ни автономистской угрозы для цело стности государства. На нынешнем этапе великорусского этно и наци огенеза субэтносы не являются достаточной базой для раскола этничес кого поля и образования новых этносов. Ни донские казаки, ни помо ры, ни сибиряки, ни иные субэтносы или группы субэтносов не способны стать самостоятельными этносами и противопоставить себя великорусам, украинцам и белорусам (в XIX — начале XX в. подобные метаморфозы были еще возможны). Напротив, развитое субэтническое самосознание позволяет сделать этническую и гражданскую идентич ности более устойчивыми, опереть их на принцип «единства в разнооб разии».

Субэтническая идентичность содержит в себе то, что в любой эт нической идентичности отходит на второй план, а в великорусской и вовсе исчезает с горизонта: регионализм, связь с почвой и традицион ной культурой, укорененность в органическом бытии, ощущение себя частью своеобразной «большой семьи» — локальной группы, основан ной на антропологической близости и биологическом родстве, то есть на тех имманентных факторах, которые не выбирают, которые даются людям в силу рождения, которые связаны с особыми нерационализиру емыми интимными переживаниями и которые нельзя заменить граж данской солидарностью.

После распада СССР и появления Российской Федерации наибо vs. : лее болезненным в плане «национализации» стал процесс обретения новой идентичности именно великорусами. Волжские татары так и ос тались татарами, чеченцы — чеченцами, осетины — осетинами. Вели корусы, именовавшиеся в СССР «русскими» и бывшие основой, глав ным стержнем, скелетом «советского народа», вроде бы так и остались великорусами. Однако значительная часть этноса оказалась за предела ми России — в государствах СНГ. Это было и при советской власти — тогда великорусов за пределами РСФСР жило значительно больше (многие вернулись в Россию в начале 1990 х годов). Великорусы, а так же часть русифицированных украинцев, белорусов и представителей некоторых других этносов ощущали себя прежде всего «операторами» большого имперского проекта, строителями Нового Мира, гражданами мировой сверхдержавы. Поэтому в великорусской советской идентич ности на первом месте стояли универсальные символы, лишенные эт нокультурной привязки, их «маркерами» были такие понятия, как «кос мос», «Гагарин», «победа в Великой Отечественной войне», «строитель ство светлого будущего», «стройки коммунизма», «освоение Крайнего “” № 1 (48) 2008 Севера», «всемирная отзывчивость» и т. п. Факторы же народной куль туры, любви к «малой родине», родному краю (ареалу традиционного обитания этноса), национального уклада и традиционных ценностей были вытеснены в конец перечня этнодифференцирующих признаков.

Даже русский язык, став языком межнационального общения народов СССР, утратил свою исключительность в качестве атрибута великорус ской идентичности.

Изделия русских народных промыслов — Хохломы, Палеха, Фе доскино, Жостово, Гжели — были не более чем сувенирным лубком, рассчитанным на иностранцев. Сами по себе великорусская этничность и народная культура не культивировались, табу было наложено и на многие проявления духовной культуры, за чем ревностно следили идео логические ведомства. Своеобразными «заповедниками» народной культуры, этнокультурной идентичности и «русской идеи» в ее легаль ном виде в 1970—1980 х годах были некоторые творческие союзы, прежде всего Союз писателей РСФСР и его органы — ежемесячные «толстые» литературные журналы «Москва» и «Наш современник».

Примечательно, что именно в этих кругах предпринимались попытки концептуального отделения «подлинно русской» культуры от культуры «русскоязычной». В иных же советских идентичностях (скажем, в гру зинской или украинской) на первое место в качестве этнодифференци рующих признаков выходили доведенные до лубка или даже карикату ры элементы этнической материальной культуры, одежды, кухни, иног да музыки и танца.

Советская национальная политика была направлена на огосудар ствление этничности «титульных» народов, при этом великорусская этничность отчасти маргинализировалась, отчасти приобретала гро тескный гипертрофированный облик. С одной стороны, великорусы превращались во «всечеловеков», «интернационалистов», главных но сителей советского имперского дискурса. С другой — РСФСР и велико русский народ оказались лишены некоторых атрибутов государственно сти, которыми обладали другие советские республики: у них не было ни республиканского отделения коммунистической партии, ни республи канской академии наук, ни даже собственного гимна;

столица РСФСР совпадала с общесоюзной, и т. д. Великорусский народ был одновре менно и чем то большим, и чем то меньшим, нежели остальные совет ские народы, имевшие свои союзные или автономные республики.

Многим в самой России тогда казалось, что это — изощренный вид унижения, что национальные интересы великорусов, представляющих собой «хребет» и главную «тягловую силу» Советского Союза, игнори руются, подменяются невнятным советским «патриотизмом» и «интер национализмом». Другие, особенно в союзных республиках, трактовали сложившуюся ситуацию как проявление «великорусского имперского шовинизма» и следствие засилья русской культуры, доказывая, что на самом деле все вокруг определяет воля «старшего русского брата», что состояние иных национальных культур и навязанный им статус «фоль 88 “” № 1 (48) ` клорной экзотики» лишь подчеркивает их униженное и даже угнетен ное положение. Получалось, что у великорусского человека есть «боль шая родина» — СССР, но нет родины «малой».

В политическом сознании великорусов границы «идеальной Рос сии» оказались размыты, именно поэтому после распада СССР они на чали ощущать себя «разделенным народом». В максимальном объеме «идеальная Россия» совпадала с СССР (иногда даже в эти воображае мые границы включались Польша и Финляндия, некогда входившие в состав Российской империи), в минимальном — была значительно меньше Российской Федерации: гипотетическая «республика Русь» ох ватывала собой лишь великорусские ее области.

В эпоху Бориса Ельцина государство Российская Федерация вмес те с новым гербом, флагом, гимном и политическим устройством пред ложило населению и новую идентичность — россияне. Ее конструкто ры исходили из французского представления о гражданской нации как о совокупности всех граждан государства, объединенных общей судь бой и гражданской солидарностью. И хотя доля великорусов в населе нии России составляет 80—85% (цифра колеблется в зависимости от методики подсчета), идеологи нового общероссийского патриотизма рассматривали российский народ как негомогенное в этнокультурном отношении целое и считали, что этничность не просто не имеет ника кой самостоятельной ценности, но является фактором, стимулирую щим конфликты и непонимание внутри государства, а потому должна быть вытеснена за пределы политкорректного дискурса.

Предполагается, что «россияне» как новая идентичность объеди няет людей не только формальной принадлежностью к единой граж данской нации (граждане Российской Федерации), но и общей истори ческой судьбой — общим настоящим и общим будущим. Впрочем, у различного рода этнических сепаратистов по поводу общего будущего иное мнение. Кроме того, следует напомнить, что категории «россий ский народ», «россияне», «российская нация» ввели в оборот вовсе не идеологи ельцинского режима: подобные формулировки употреблялись в Российской империи на протяжении всей ее истории — от Петра I до Тишков 2007: 36. Николая II6.

Не заставила себя ждать и ответная реакция. Некоторые эксперты сочли политоним «россияне» контрпродуктивным порождением ель См., напр. Рус цинской эпохи, «навязанным неверным ориентиром»7;

в печати появи ская доктрина лись и саркастические производные: «россиянцы», «россиянский», 2007: 61—62.

«россияния», «эрэфия» и т. п.

Думается, однако, что это достаточно удачный и этически нейт ральный термин, призванный обозначать политическую нацию — сово купность всех граждан РФ. Он не несет ни этнического, ни какого либо провиденциального содержания (в отличие от этнонимов «великорус» и «русский»);

это не более чем юридически корректный синоним граж данства.

“” № 1 (48) 2008 Иное дело, что некоторые идеологи и политики (преимуществен но либеральной ориентации) считают, что понятие «россияне» должно полностью заменить собою этническую и этнокультурную идентич ность, вытеснить ее из общественного пространства в пространство частной жизни. Этим обусловлено не только исчезновение графы «на циональность» из новых российских паспортов и метрик, но и соответ ствующие «послания» власти.

Логика трансформации представлений государства о значимой для него национальной идентичности граждан такова: от советского примордиального, расово биологического понимания нации, когда в графу «национальность» записывалось этническое происхождение од ного из родителей (и принадлежность к той или иной «национально сти» могла означать привилегированный либо ущемленный соци альный статус), через этнокультурное понимание начала 1990 х, когда каждый мог указывать в документах «национальность» по своему выбо ру, к концепции гражданской нации, под которой фактически понима ется гражданство.

Концепты великорусского этноса как этнокультурной и биологи ческой общности и российской политической нации изначально не конфликтны и вполне могут совмещаться — уже хотя бы потому, что обозначают идентичности различного порядка. Однако с их помощью можно моделировать как социальную гармонию, так и социальные кон фликты. В этих условиях едва ли приходится удивляться тому, что неко торые современные идеологи великорусского этнического национализ ма отвергают концепцию «россиянства» именно в связи с тем, что она, по их мнению, наделяет россиян неславянского происхождения допол нительными преимуществами и правами.

: Одним из классических вопросов загадок русской интеллектуаль ной культуры, наряду со «Что делать?» и «Кто виноват?», является воп «» рос о конструкции идентичности: почему «белорус», «армянин», «ру мын», «немец», «бурят» — это существительные, а «русский» — прила гательное? И к чему оно должно прилагаться?

Вопрос действительно небанальный, ибо на протяжении всей ис тории употребления этого то ли этнонима, то ли политонима и произ водных от него, начиная со времен Киевской Руси, содержательное на полнение данного слова эволюционировало. Так, в XII—XV вв. термин «русьскии» фиксировал принадлежность не к этнической и не к поли тической, а к суперэтнической и конфессиональной (православной, шире — восточнохристианской) общности. Точно так же топонимы «Русь», «Русьская земля» имели не этническую и не государственную, а конфессиональную привязку (ареал распространения православия у Данилевский славян, ареал распространения церковнославянского языка и т. д.)8.

2004: 209—211.

В XIX в. «русский» обозначал принадлежность к восточным славя нам, «триединому русскому народу» — великороссам, малороссам и бе 90 “” № 1 (48) лорусам. Подобный смысловой акцент особенно усилился после польского восстания 1831 г., когда политический режим сделал его час тью доктрины «официальной народности». Предполагалось, что суще ствует некое универсальное идеологическое и этнокультурное про странство «общерусскости», а три субэтнических начала (великорус ское, малорусское и белорусское) суть регионально местнические разновидности единого «общерусского» целого.

Конструкторы «общерусской» идентичности надеялись, что она будет нейтрализовать сепаратистские настроения, разжигаемые поляка ми, и противодействовать культурному обособлению украинцев и бело русов. Но, сохраняя свое доминирующее положение в официальной идеологии вплоть до Октябрьской революции, доктрина «триединой русскости» уже в царствование Александра III дала заметную трещину.

В среде украинской интеллигенции начала активно формироваться соб ственная национальная идентичность, в рамках которой украинцы рас сматривались не как малороссийский субэтнос, а как отдельный само достаточный этнос (приблизительно тем же путем, но чуть позже и с меньшей интенсивностью развивалась и самостоятельная белорусская идентичность). Теория «триединого русского народа» не сработала вов се не из за «козней» Габсбургов, германского Генштаба, католической церкви и коммунистического режима, запустившего в 1920 х годах про екты украинизации и белорусизации, как полагают многие современ ные идеологи «общерусскости» и «триединства». Она не сработала по той причине, что в сконструированном ею национально культурном универсуме «общерусское» почти отождествилось с великорусским.

В нем не осталось места ни для украинского, ни для белорусского наци онально культурного компонента, хотя во второй половине XVII — на чале XIX в. в «высокой» светской и православной культуре дискурс «русскости» складывался именно как синтез великорусских, украин ских и белорусских культурных реалий.

После Октябрьской революции Советское государство приступи ло к институционализации этничности и масштабному национальному строительству, создавая новые и переформатируя существующие иден тичности. «Русскими» стали называть исключительно великорусов;

ук раинцы и белорусы, считавшиеся до начала XX в. субэтносами «триеди ного русского народа», приобрели статус самостоятельных этносов.

В 1980—1990 х годах академик Дмитрий Лихачев, а также некото рые украинские историки медиевисты предлагали ввести в литератур ный язык (или хотя бы в научный оборот), наряду с устоявшимся ис кусственным термином «древнерусский», то есть относящийся к куль турным реалиям Древней Руси (Киевской, Московской и Литовской) вплоть до эпохи Петра I, аутентичное прилагательное «руський» — в ка честве производного от «Русь». Однако это предложение поддержки не получило — судя по всему, по политико идеологическим соображени ям. Подобным же образом на рубеже XIX—XX вв. сторонники концеп “” № 1 (48) 2008 ции «триединой русской нации» по идеологическим причинам писали См. Миллер 2006: «малоруссы» и «белоруссы» через два «с»9.

194.

Крах СССР и поиски новых идентичностей вновь актуализирова ли вопрос о содержательном наполнении этого этнонима. Возникли концепции «Русского мира» и «Русского архипелага» как единства, ос нованного на русском языке, общих ценностях и единой ментальности, появилась концепция «Русской цивилизации», опирающейся на евра зийскую поликультурность и православие. Возродились идеи «большой русской нации» и «триединого русского народа», вбирающего в себя всех восточных славян — за исключением западноукраинских униатов и белорусов католиков.

Но эти концепции в большинстве своем оказались неэффектив ными и практически не повлияли на этнокультурные идентичности ни в России, ни в странах СНГ. Как и в XIX в., под цивилизационным, сверхнациональным и «общерусским» в них фактически понималось этническое великорусское, а заявленный масштаб «русскости» как не коей универсальной категории вновь занижался: ее в очередной раз нередко противопоставляли «украинскости», «белорусскости» и т. д.

Кроме того, говорить о «русской цивилизации» не совсем корректно в методологическом отношении: более уместны словосочетания «восточ нохристианская», «восточноевропейская» или «греко славяно право славная» цивилизация.

Украинцы и белорусы как часть «большой русской нации» — идентичность, возможная для украинцев и белорусов восточной диас поры, прежде всего России, а также тех стран СНГ, в которых все сла вянское население дискриминируется или, по крайней мере, чувствует себя некомфортно. Но для украинцев и белорусов, проживающих в сво их государствах, подобная идентичность не актуальна. В нынешних культурно политических условиях действительно актуальной с точки зрения нахождения общего культурного «знаменателя» России, Украи ны и Беларуси способна стать скорее не «общерусскость», а принадлеж ность к единой восточнохристианской цивилизации.

Этнология оперирует термином «суперэтнос» в значении этничес кой системы, состоящей из нескольких этносов и противопоставляю Гумилев 1993: щей себя всем иным аналогичным целостностям10. Однако «русскость», 522.

судя по всему, точнее трактовать как сверхэтничность. «Русскость», если не отождествлять ее с принадлежностью к великорусскому этно су, — категория довольно зыбкая, не имеющая жестких идеологических и этнокультурных контуров. На протяжении всей отечественной исто рии она соотносилась не столько с кровью и почвой, сколько с духом, не столько с материальной культурой, сколько с глобальными государ ственными начинаниями и мессианскими утопическими проектами.

Это особого рода сверхрациональная идентичность, в которой сконцентрировались все складывавшиеся веками — начиная с автора «Слова о Законе и Благодати» митрополита Иллариона Киевского — универсальные аспекты русской культуры и «русской идеи». Из за раз 92 “” № 1 (48) мытости определения понятием «русскость» легко манипулировать:

каждый «оператор» дискурсивного процесса пытается наполнить его выгодным для себя содержанием: геополитическим, геокультурным, цивилизационным, языковым, этническим и т. д.

Тем не менее в большинстве интерпретаций и истолкований пря мо либо косвенно присутствует имманентное представление о некой универсальной миссии «идеальной Руси» и исторической избранности народа (народов), идентифицирующего себя с ней. В «Повести времен ных лет» и многих других древнерусских источниках это представление о «Русьской земле» как о «богоизбранной» связывается с приближаю Данилевский щимся Страшным Судом и Концом света11. То есть, в ожидании «после 2004: 226.

дних времен» «идеальная Русь» понимается как «Центр Мира»: «како Цит. по: Дани Бог избьра страну нашю на последнее время»12.

левский 1997.

На нынешнем этапе развития российского государства и русской культуры «русскость» пока еще не наполнилась никаким концептуаль но новым содержанием, по поводу нее не было сформулировано ни од ной внятной и оригинальной неманипулятивной историософской или социально философской концепции. Возможно, это следствие постмо дернистской культурной, идеологической и политической ситуации, в контексте которой наиболее продуктивной интеллектуальной техноло гией оказывается «апгрейд» и перетасовка уже существующих идей и концепций. Возможно, причина в ломке привычного для российской политической культуры государственнического дискурса и адаптации к формату «национального государства» и «государства корпорации», когда на первый план выходит концепция «россиянства» как квинтэс сенции новой политической нации.

Идеологи современной России, говоря о перспективах развития российской национальной идентичности и федерализма, любят повто рять: «Единство в разнообразии». Несомненно, один из залогов един ства России как государства — это осознанное и отрефлексированное субэтническое и культурное многообразие великорусского этноса. Ведь субэтническая идентичность, наряду с этнической, национальной, язы ковой, религиозной, региональной, соотносит индивида с высшими мотивациями существования личности. Уменьшение количества акту альных идентичностей и их объема упрощает и обедняет мотивации че ловека, тогда как их умножение ведет к углублению и усложнению лич ности, делает более осознанным ее ценностный и политический выбор.

Россия, в которой субэтническая идентичность будет актуализирована и введена в культурный оборот, перестанет быть одномерной «Россией Москвы и не Москвы» (своеобразной «Moscow and the Rest» — по ана логии с мессианской формулой «The West and the Rest», то есть «Запад и все остальные»), где столица презирает провинцию, а провинциалы на эмоциональном уровне ненавидят столицу, мечтая при этом туда пере браться, и превратится в «многоголосую» страну, в которой все прояв ления метафизической «русскости», политической «российскости» и этнокультурной «великорусскости» окажутся обращены в будущее.

“” № 1 (48) 2008 Подобно тому, как опытный звукорежиссер при записи музыки выставляет баланс низких, средних и высоких частот, подобно тому, как химик для проведения химической реакции смешивает реактивы в точной пропорции, социальный инжиниринг в России требует при вы страивании этнокультурной идентичности верной пропорции идентич ностей различного уровня: субэтнической, региональной, этнической, гражданско национальной, сверхэтнической, конфессиональной, ре лигиозной, цивилизационной. Если одна из них будет доминировать в ущерб другим, если какие то уровни не будут простроены, Россия как социальный организм рискует оказаться заложницей их разбалансиров ки, внутренних этнических, социальных и культурных конфликтов либо жертвой технологий «управляемого хаоса».

Поэтому в качестве вектора, моделирующего будущее России, крайне актуальны формулы «цветущей сложности» и «единства в разно образии» — пускай они и не слишком любимы в контексте российской политической культуры. Актуальным становится и обновленное пони мание национального и этнокультурного единства — как многоуровне вого разнообразия при общем универсальном единстве. Развитие вели корусской этнокультурной идентичности в таком направлении способ но придать ей устойчивые и духовно углубленные формы и измерения, что особенно важно в ситуации размывания традиционных и моделиро вания искусственных идентичностей в условиях глобального мира эпо хи «после модерна».

Алексеев Н.Н. 1998. Русский народ и государство. — М.

Гумилев Л.Н. 1993. Этносфера: История людей и история при роды. — М.

Данилевский И.Н. 1997. Загадки «Русьской земли» // Знание — сила. № 11.

Данилевский И.Н. 2004. Повесть временных лет: Герменевти ческие основы источниковедения летописных текстов. — М.

Зеленин Д.К. 1991. Восточнославянская этнография. — М.

Миллер А. 2006. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. — М.

Неклесса А. 2006. Норд Вест // АПН.ru. 4.12. (www.apn.ru/ publications/article11071.htm).

Русская доктрина (Сергиевский проект). 2007. — М.

Тишков В. 2007. Что есть Россия и российский народ // Pro et Contra. № 3.

Штепа В. 2004. RUТОПИЯ. — Екатеринбург.

Mohrenschild D. von. 1981. Toward a United States of Russia. Plans and Projects of Federal Reconstruction of Russia in the Nineteenth Centu ry. — Rutherford.

94 “” № 1 (48)




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.