WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

.

50 лет назад Исайя Берлин опубликовал свое знаменитое эссе о двух пониманиях свободы. С тех пор разделение свободы на «негатив ную» («свободу от

..

.») и «позитивную» («свободу для

..

.») превратилось почти в канон или даже трюизм политико философского дискурса. И, как всегда бывает с самоочевидными истинами, как раз очевидное в нем не просто перестало восприниматься как истинное, но перестало восприниматься вообще.

Теперь уже практически никто не вспоминает, зачем Берлин ввел и тщательно отрефлексировал дуалистическое понимание такой клю чевой категории политической философии, как «свобода». А об этом стоит вспомнить не только потому, что политический смысл интеллек туального предприятия полувековой давности может (п)оказаться по прежнему актуальным. Не менее интересная задача — попытаться уста новить сами истоки брлинского анализа. Ведь именно в истоках может быть имплицитно заложена и его конечная цель.

* * * Почти завершая свое эссе, Берлин писал: «Плюрализм, с вытека ющей из него долей „негативной“ свободы, представляется мне более верным и более гуманным идеалом, чем цели тех, кто ищет в авторитар ных структурах идеал „позитивного“ самоопределения классов, наро Берлин 2001а: дов или человечества»1. Казалось бы (учитывая все биографические 183.

реалии), абсолютно ясно, что это говорит британский интеллектуал, приверженец либерализма в духе Джона Стюарта Милля, современник глобальной постсталинской «оттепели». И даже почти что «предтеча» постмодернистов. Во всяком случае, нотки отказа от всякого Grand Narrative в этом кредо слышатся весьма отчетливо.

Но, уже действительно завершая свое эссе и расставляя все точки над i, Берлин цитирует Йозефа Шумпетера: «Осознать относительность своих убеждений и все же твердо отстаивать их — вот что отличает циви Там же: 185. лизованного человека от варвара»2. И эта цитата заставляет задуматься

..

.

Дело, конечно, отнюдь не в мнимой неполиткорректности проти вопоставления «цивилизации» — «варварству». Шумпетер писал эти слова в 1942 г., еще понятия не имея ни о постмодернизме, ни о мульти культурализме — как и цитировавший его через 16 лет Берлин. Вопрос, требующий уточнения, таков: чего не умеет «варвар» — осознавать относительность своих убеждений или отстаивать их? «Варвар» — это “” 78 “” № 1 (52) “” “” “” «абсолютист» или «релятивист»? Тот, кто осознает относительность своих убеждений, но не умеет их твердо отстаивать, или же тот, кто не осозна ет относительности своих убеждений, но умеет их твердо отстаивать?

И последний — но не по значимости — вопрос: каким образом из отчетливо плюралистического либерального кредо получается миро воззрение, открыто центрированное вокруг столь же отчетливо нелибе ральной бинарной оппозиции «цивилизованный человек — варвар»?

Все эти вопросы задаются не для того, чтобы поставить под со мнение качество рефлексивной аналитики Берлина. Скорее речь идет о «количестве»: о том, что в ее истоках может обнаружиться не только персонаж, охарактеризованный выше, но и некто другой, думающий и говорящий не в парадигме британской интеллектуальной культуры, а в какой то иной. Например, в культурной парадигме русской интелли генции, первостатейным знатоком и неподражаемым исследователем которой являлся сам Берлин.

Именно в этой парадигме плюрализм неизбежно стремится обер нуться антиномичностью, и эта отнюдь не кантовская «оборачивае мость» противостоящих полюсов порождает всю ту «загадочность» рус ской души, которую впервые так убедительно раскрыл Николай Бердя См. Бердяев 1990. ев3. И нет ли той самой «оборачиваемости» в шумпетеровском мотто, ставшим кредо Берлина? Попробуйте логически объяснить, почему из множества разных истин вы выбираете лишь одну? Не означает ли этот шаг отказа от «негативной» свободы в пользу ее ранее блестяще изобли ченного самим же Берлиным «позитивного» самоопределения?

Из биографии Берлина известна его непосредственная связь с Россией и русской культурой. Но гораздо важнее его включенность в русскую «ментальность» как культурно детерминированный способ мыслить «немыслимое» — то есть взаимоисключающее, находить тож дественное в различном и различающееся в тождественном.

Существенно то, что сам Берлин, по видимому, вполне отчетливо осознавал эту свою «двойственность» — свою англоязычную русскость.

Иначе зачем бы своему эссе о двух, говоря по английски, «чемпионах» политической свободы в русской политической философии XIX в. он предпослал вот такой эпиграф:

— Жизнь человека — великий социальный долг, — сказал Луи Блан, — человек должен постоянно приносить себя в жертву обще ству.

— Зачем же? — спросил я вдруг.

— Как зачем? Помилуйте: вся цель, все назначение лица — бла госостояние общества.

— Оно никогда не достигнется, если все будут жертвовать и Диалог А.Герцена никто не будет наслаждаться.

и Л.Блана как — Это игра слов.

эпиграф к эссе «Герцен и Бакунин — Варварская сбивчивость понятий, — говорил я, смеясь4.

о свободе лич Преимущество «варвара» (а именно в качестве варвара с Востока ности» (Берлин 2001б: 85). позиционировал себя Александр Герцен в диалоге с «цивилизованным» “” № 1 (52) 2009 “” “” “” “” западным интеллектуалом) — иметь «сбивчивость понятий». Как бы смеясь, варвар сбивает с толку — заставляет усомниться в несомнен ном, заподозрить в завершенном возможность недосказанного. В при ложении к самому Берлину — необходимость дополнить его феномено логию (в гегелевском смысле) свободы, реконструированную в качестве доминирующего западноевропейского политического дискурса, опы том античной Греции, с одной стороны, и России XIX в. — с другой.

Не потому только, что в обоих случаях свобода непосредственно сталкивается со своим антиподом — «рабством», демонстрируя неиз бывную ценность своей «негативной» ипостаси. Но, главным образом, для того, чтобы попытаться выявить возможность иного дискурса о сво боде, обходящегося без введенного Берлиным разделения либо каким то образом дополняющего его.

* * * Для начала стоит отметить, что предлагаемые дополнения — вовсе не намек на гипотетическую «неполноту» эссе «Two Concepts of Liberty».

Как раз с точки зрения логической полноты в нем все в порядке.

И стартовая точка анализа выбрана безупречно, и финал (середина ХХ в.) — лучше не придумаешь. В каком то смысле Берлин попытался осуществить генерализацию опыта аналитики Теодора Адорно, который вскрыл парадоксальную диалектику трансформации Просвещения в кро мешную тьму Освенцима. То есть установить, в какой момент базовая ценность новоевропейской цивилизации — свобода, аутентично пони маемая как отсутствие насилия, — незаметно сама становится наси лием во имя неважно какого, но непременно тотализирующего идеала.

Разумеется, начинать нужно было там, где Берлин и начал, — в За падной Европе середины XVII в. Ибо именно там и тогда эмпирически давным давно известный факт «негативной свободы» как альтернативы «рабству» (тотальной подчиненности чужой воле) стал концептом принципиально нового философско политического дискурса. И случи лось это потому, что впервые в человеческой (скажем аккуратнее — ев ропейской) истории стали появляться сообщества относительно равно правных индивидов, которым ради установления «порядка» пришлось договариваться об условиях добровольного ограничения своей изна чальной данности — «свободы от».

Собственно поэтому Берлина и не мог заинтересовать опыт ан тичных полисных «демократий». Ведь в отличие от Томаса Гоббса, взяв шего в качестве исходной точки политической философии самодоста точного индивида, Аристотель сформулировал всеобщую презумпцию античной философско политической классики: «Человек есть существо политическое». Принудительная (встроенная в саму «человеческую природу») социальность человека избавляла любого античного полити ческого мыслителя от необходимости логически обосновывать сам факт «социальности». Людей до общественных, то есть до политических, “” 80 “” № 1 (52) “” “” “” согласно этой логике вообще не бывает. А потому вопрос о том, как че ловеку совершить максимально эквивалентный обмен первичной «сво боды» на гарантирующий ему безопасность социальный «порядок», в принципе не может быть задан. Его просто некому задавать.

В терминах Марксова анализа ситуация может быть интерпрети рована как типичный пример классовой идеологии, блокирующей саму возможность постановки таких вопросов, которые противоречат клас совому интересу. Например, как солидарная позиция античных мысли телей, репрезентирующих рабовладельческую общину vis vis массы рабов. Позиция, кстати, подкрепленная известным рассуждением Ари стотеля о рабах «по природе».

Берлин хорошо знал марксизм, но сам марксистом не был. В том числе и потому, что видел в марксизме тот самый пагубный пример превращения «негативной» — освобождающей — свободы в свою «по зитивную» — порабощающую — противоположность. Но его отказ на чинать феноменологию свободы с политической философии Платона и Аристотеля не становится от этого менее основательным. Просто осно ву он искал не в редукции к формам (способам) общественного произ водства, а в логике, говоря кантовским языком, аналитического a priori.

В самом деле, зачем Платону или Аристотелю задаваться вопро сом о том, не лучше ли было бы в одиночестве наслаждаться «дикой свободой», чем вступать в неизбежно ограничивающий ее обществен ный союз. Разве не очевидно, что только в сообществе равных друг дру гу «свободных» можно противостоять численно превосходящей массе «несвободных»?! А это значит, что «свобода от», то есть от наглядно воплощенной в персоне «раба» тотальной зависимости от чужого про извола, изначально встроена в ту самую социальность, с проблематиза ции которой как раз и начинала новоевропейская политическая фило софия. Не «негативная свобода» — проблема для античных классиков, а то, каким содержанием ее наполнить, к какой цели устремить.

И здесь Берлин оказался чрезвычайно чувствительным в отноше нии той тонкой грани, которая разделяет строго научный анализ и цен ностно идеологический синтез. А это весьма редкое качество, как пока зывает поучительный пример другого блистательного ума ХХ в. — Карла Поппера. Да, читая первый том «Открытого общества и его врагов», не нужно, конечно, забывать, что рождалась эта книга хотя и буквально на краю земли (в Новой Зеландии), но все же в 1938—1943 гг. — в эпоху глобального нацистского триумфа. И по человечески понятно стремле ние Поппера докопаться до корней тоталитарной идеологии, чтобы раз и навсегда покончить с роковым интеллектуальным соблазном.

Но ведь попперовский Платон как отец тоталитарных учений — всего лишь карикатура на реального исторического Платона. И карика тура тем более прискорбная, что выполнена она интеллектуалом вирту озом, прочитавшим и перечитавшим все известные платоновские тек сты в подлиннике. Правда, у Поппера есть, если можно так выразиться, некоторое оправдание. Окарикатуренный Платон, Платон почти как “” № 1 (52) 2009 “” “” “” “” современник, которого нужно во что бы то ни стало разоблачить, — не причуда мыслителя отшельника. Поппер «осовременил» Платона от нюдь не потому, что на дух не переносил гегелевско марксистский «ис торицизм». Просто он попытался создать собственную универсальную социологическую теорию, в рамках которой Платон неизбежно оказы вался «здесь и сейчас». Поппер ведь действительно утверждал, что «гре ки начали величайшую революцию, которая, по видимому, все еще на ходится в начальной стадии, а именно — в стадии перехода от закрытого Поппер 1992: 220. общества к открытому»5.

Берлин, не обремененный верностью столь универсальной докт рине, оставляет и Платона, и Аристотеля за пределами своего анализа.

Не в качестве врагов попперовского «открытого общества», а в качестве политических философов, мыслящих в парадигме, полагающей неиз бежным целесообразное воплощение (опредмечивание) свободы чело века в некую идеальную (у Платона — в буквальном смысле) форму со циальности. Можно сказать, что Платон и Аристотель для Берлина (в явном отличии от Поппера) максимально дистанцированы не столь ко в историческом времени, сколько в логическом пространстве.

Но, с другой стороны, на политическую философию античных классиков можно взглянуть и как на некое логическое «из за такта».

Ведь чтобы первооткрыватель «негативной свободы» Гоббс мог начать выстраивать принципиально новый дискурс, он должен был оттолк нуться от аристотелевской презумпции человека как «по природе» об щественного существа. И вообще: чтобы новоевропейские политиче ские философы начали строить «двухколейку» негативной и позитивной свобод, требовался опыт построения как бы уже по определению «сво Напомню хресто бодной социальности»6. Именно для того, чтобы в самой этой непосред матийное: «Госу ственной данности увидеть всего лишь задание — причем выполнимое.

дарство есть об Если для Платона и Аристотеля свобода в государстве изначально щение свободных людей» (Аристо дана, то важно найти ответ на вопрос: зачем она дана? Ответы мыслите тель: 1279, лей разнятся, и разнятся таким образом, что образуют некую завершен 10—20).

ность в «огосударствленном» целеполагании свободы. Платон как хо лист видит цель государства в воплощении справедливости. А «справед ливостью будет — и сделает справедливым государство — преданность своему делу у всех сословий — дельцов, помощников и стражей, причем Платон: IV, 434.

каждое из них будет выполнять то, что ему свойственно»7. Аристотель же как плюралист утверждает обратную платоновской телеологию госу дарства. Не построение справедливого целого, не постоянный взнос каждого в непреходящую вечность совершенного (как подлинное Бла го) государства, а создание такой общности, из которой каждый ее соз дающий непременно получит свою долю — счастье. «Государство созда ется, — настаивает Аристотель, — не для того только, чтобы жить, но Аристотель: преимущественно для того, чтобы жить счастливо»8.

1280а, 30—35.

Государство свободных — это либо справедливое, либо счастливое государство. Почему же новоевропейские политические философы (прежде всего Гоббс) предпочли вернуться к исходному пункту своих “” 82 “” № 1 (52) “” “” “” античных предшественников и поставить под сомнение саму возмож ность соединения «свободы» и «государства»?

* * * Во имя логической точности и исторической справедливости сле дует уточнить, что как раз Гоббс не только не ставил под сомнение такую возможность, но прямо настаивал на том, что «свобода» и «госу дарство» — вещи полностью совместимые. Но при этом он считал не обходимым радикально отречься от наследия античных классиков — Аристотеля и Цицерона (как латинского эквивалента Платона) в осо бенности — именно потому, что они пытались классифицировать госу дарственные формы по степени свободы. В частности, утверждали, что Ср.: «Свобода в демократиях люди более свободны, чем в монархиях9.

одинакова как Строго говоря, Гоббс отрекается не столько от аутентичных Арис в монархическом, тотеля и Цицерона, сколько от тех образов «свободолюбцев» и «тирано так и в демокра тическом государ борцев», с которыми эти имена оказались связаны в политической стве» (Гоббс 1991:

мысли и политической практике Европы Возрождения и Нового време 167).

ни. А эта связь отнюдь не безобидна: «Благодаря чтению греческих и латинских авторов люди с детства привыкли благосклонно относиться (под лживой маской свободы) к мятежам и беззастенчивому контроли рованию своих суверенов, а затем и контролированию этих контролеров, вследствие чего было пролито столько крови, что я считаю себя вправе утверждать, что ничто никогда не было куплено такой дорогой ценой, Там же: 168. как изучение западными странами греческого и латинского языков»10.

Казалось бы, этот «кровавый навет» может быть легко дезавуиро ван ссылкой на известную аристотелевскую классификацию правиль ных и неправильных государственных форм, в которой к числу после дних отнесена и «демократия». А среди правильных форм у Аристотеля царит то же равенство относительно свободы, что и у Гоббса, так что она одинакова и в монархии, и в аристократии, и в политии. Но дело в том, что в Гоббсовой «гражданской философии» (то есть теории госу дарства) сама возможность разделения государственных форм на пра вильные и неправильные принципиально исключена. Он ведь специ ально оговаривает: «Не следует думать, что правление имеет одну фор му, когда оно нам нравится, и другую, когда оно нам не нравится или Там же: 144. когда мы подвергаемся притеснению со стороны правителей»11.

Государство или есть, или его нет. А если оно есть, если договор ным путем учреждено полновластное лицо, суверен, обеспечивающий учредителям внешнюю безопасность и внутренний мир, то любая по пытка квалифицировать его как «неправильное», по Гоббсу, хуже, чем преступление, — ошибка.

Здесь опять мы можем ощутить реальную близость мысли Гоббса и Аристотеля, ибо de facto автор «Левиафана» следует логике своего ан тичного антагониста. Суверен, по сути, одинаков в любой форме, будь то монархической или парламентской, и само предпочтение той либо “” № 1 (52) 2009 “” “” “” “” другой обусловлено лишь степенью «практичности» — так сказать, политического удобства. Но есть один пункт, в котором Гоббс и Арис тотель расходятся радикально. И это вопрос о том, возможно ли в госу дарстве утратить свободу. Или иначе: может ли власть/суверен оказать ся тираном?

Аристотель, как известно, включал «тиранию» в свою классифи кацию государственных форм, а следовательно, полагал, что государ ство как «общение свободных людей» не исчезает и там, где появляется фигура правителя, не ограниченного в своем произволе. То есть, где свобода одного потенциально становится несвободой (но, что важно, не «рабством»!) всех остальных.

У Гоббса же в рамках его учения о государстве фигура «тирана» изначально и полностью исключена. «Тирания» для него есть противо речие в терминах, логическая невозможность. Либо — идеологическая аберрация, возникшая в результате чтения «политических и историчес «Благодаря чте ких книг древних греков и римлян»12. Ведь суверенитет как высшая и нию таких книг

..

.

постоянная власть (по неотменяемой формуле Жана Бодена) всегда люди дошли представлен конкретным сувереном. А тот, в свою очередь, является до убийства своих королей, так как лишь представителем государства, то есть, согласно знаменитому опре греческие и латин делению, единого лица, «ответственным за действия которого сделало ские писатели в своих книгах себя путем взаимного договора между собой огромное множество лю и рассуждениях дей, с тем, чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их о политике объяв ляют законными так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты»13.

и похвальными Вот здесь и возникает та тема «негативной свободы», которая, как такие действия, убедительно показал Берлин, превращается в лейтмотив политической если только, преж де чем их совер истории сначала Европы, а затем и всего мира. Но Гоббс вводит ее та шить, человек ким образом, что не всегда просто различить негативный и позитивный назовет свою жертву тираном» аспекты свободы в государстве.

(там же: 255).

Начинает он с определения, которое однозначно отождествляет Там же: 133.

свободу с негативностью: «Под свободой

..

. подразумевается отсутствие внешних препятствий»14. И тогда оказывается, что именно такая свобо Там же: 98. Бер лин отдает пред да — «свобода от» — и реализуется в государстве, которое Гоббс называет почтение Гоббсо «политическим», то есть основанным на договоре всех его участников.

вой формуле сво Прежде всего, в таком государстве свободен суверен. Его свобода бодного человека:

«Свободный чело никак не может быть ограничена подданными, он в буквальном смысле век — тот, кому свободен от них. Ведь из самого способа организации государства сле ничто не препят ствует делать дует, что подданный ответствен за действия своего суверена, и «все, что желаемое» бы последний ни делал, не может быть неправомерным актом по отно (Берлин. 2001а:

127, прим. 7). шению к кому либо из его подданных»15. Единственное, что ограничи вает свободу суверена, — это те естественные законы, которым каждый Гоббс 1991: 137.

человек как творение Божье обязан подчиняться и которые суммируют ся в универсальном правиле: «Не делай другому того, чего ты не желал Там же: 122. бы, чтобы было сделано по отношению к тебе»16.

Ограничивает ли свобода суверена свободу подданных? Вопрос может показаться странным настолько, что невольно хочется спросить иначе: а оставляет ли суверен своим подданным хоть какую то свободу?

“” 84 “” № 1 (52) “” “” “” Но, вопреки ожиданиям, это совсем не риторический вопрос. Дело в том, что подданные в «политическом государстве» Гоббса пользуются свободой практически не меньшей, чем сам суверен. Ибо они обладают той самой «негативной» свободой, не обремененной никакими «пози тивными» определениями, которую как самую суть либерализма выде лил и бережно отстаивал Берлин. Ее формула проста: «Там, где суверен не предписал никаких правил, подданный свободен действовать или не Там же: 171. действовать согласно своему собственному усмотрению»17.

Эта свобода, проистекающая из «умолчания закона», фактически уравнивает подданного с сувереном. И, в каком то смысле, даже наде ляет подданного большей свободой! Ведь действия суверена регулиру ются естественными законами и еще той целью, которая заложена в самой идее государства, — целью обеспечения безопасности. Поэтому сфера «негативной» свободы суверена существенно сужена: в каждый момент выбор того или иного действия определяется бльшим или меньшим его соответствием постоянно присутствующей цели.

А подданный как частное лицо обязан ограничивать свою свободу лишь в том случае, когда некое действие предписано или запрещено законом. И, по сути, именно Гоббс впервые выдвинул и обосновал ключевой принцип либерального государства: разрешено все, что не запрещено.

И он же четко определил ключевое различие между античным и собственным пониманием политической свободы. Для греков и римлян в государстве «свободных людей» символом и воплощением «несвобо ды» являлся раб. Или — тиран, от которого исходит угроза порабоще ния. Зажатая между этими экстремумами, античная свобода по необхо димости представлялась как ничем не ограниченное право на все. Не быть рабом и не быть ограниченным в своих действиях чужой волей — вот античный идеал свободного человека.

Гоббс, утверждая, что именно такое понимание политической свободы обычно извлекают из книг греков и римлян, открывает в нем фундаментальную ошибку. Она состоит в смешении свободы «государ ства» и свободы «частного лица». Только в до политическом состоянии «войны всех против всех» (State of Nature) частная свобода есть право на все — прежде всего «естественное право» на защиту своей жизни любы ми средствами. Но с переходом людей в государственное состояние (Civil Society) право на все обретают государства (суверены), а поддан ным гарантирована свобода жить по своему разумению за пределами регулятивной деятельности суверена.

* * * Из этого изложения политической логики Гоббса можно сделать вывод, что для него подданный всегда — пусть и по разному — свобо ден. Следуя закону, установленному сувереном, подданный хотя и при нужден действовать определенным образом, не воспринимает это как “” № 1 (52) 2009 “” “” “” “” принуждение в точном смысле слова. Ведь суверен — это как бы соб ственная воля подданного, а действовать в соответствии с собственной волей и значит быть свободным. Такую свободу можно обозначить как подлинно политическую, или, имея в виду ее источник, как свободу «опосредованную».

Действуя же в частном пространстве, которое образуется не вслед ствие активного утверждения его воли, а лишь в результате «умолчания закона», подданный свободен «негативно». Свободен от своей соб ственной (хотя и выражаемой через действие суверена) политической воли. И такую — частную — свободу можно было бы обозначить как «непосредственную».

Однако в подобной логике имплицитно заложено расщепление человека на две ипостаси — публичную (политическую) и частную.

Каждый обитатель Гоббсова государства Левиафана — за исключением суверена! — одновременно и находится в политическом пространстве, и не находится в нем. И Гоббс даже предусматривает возможность конф ликта между этими ипостасями, возможность их взаимного вторжения на, казалось бы, автономные территории. Так, подданный может всту пить в правовой спор с сувереном относительно имущества, требуемой от него службы, штрафа и т.д., «и если все это имеет своим основанием ранее изданный закон, то подданный так же свободен добиваться свое го права, как если бы это была тяжба с другим подданным, и он может Там же. добиваться своего права перед судьями, назначенными сувереном»18.

В свою очередь, и суверен обладает правами на территории «умол чания закона», то есть в частном пространстве подданного. И тут уже спор невозможен — именно потому, что судебная инстанция не может действовать там, где нет регулирующего закона. Поэтому «если суверен требует или берет что нибудь на основании своей власти, то такие слу чаи не подлежат обжалованию. Ибо все, что суверен делает в силу своей власти, он делает в силу полномочий, данных ему каждым подданным, а, следовательно, тот, кто подает жалобу на своего суверена, подает жа Там же. лобу на самого себя»19.

Похоже, именно Разумеется, в намерения Гоббса отнюдь не входило построение этот силлогизм шизофренического политического дискурса. Его интенция была прямо и побудил Бенжа мена Констана противоположной: посредством неразрывной идентификации поддан заявить, что ного с сувереном обеспечить каждому участнику Civil Society полный Гоббс — это «чело век, остроумней душевный комфорт как альтернативу дискомфорту State of Nature. Но, шим образом воз как блистательно показал Карл Шмитт, решить задачу полного отожде ведший деспотизм ствления публичного и частного, суверена и подданного, государства и в систему» (Кон стан 2000: 31).

человека Гоббсу все же не удается. По причине, которая может по казаться смехотворной (выражаясь научно — иррелевантной) с точки зрения позднейших секулярных политических доктрин. Но на самом деле — абсолютно фундаментальной для самого Гоббса.

Довольно давно утвердилась привычка читать, так сказать, «упо ловиненного» Гоббса — принимать во внимание лишь первые две части его «Левиафана», а часть III «О христианском государстве» и часть IV «О царстве тьмы» рассматривать как некий довесок, простительный “” 86 “” № 1 (52) “” “” “” «пережиток прошлого» или «чудачество» первооснователя современной политической философии. Для такого подхода есть основания. В своем анализе человека и государства Гоббс предстает аутентичным ученым, строящим всесторонне аргументированный и отчетливо «посюсторон ний» дискурс. Но поэтому то необходимо крайне внимательно отнес тись к тем местам, где Гоббс вводит (причем строго аналитически) фи гуру Бога. А это — ключевые точки всей его конструкции.

Бог есть причина того, что человек смог пережить до государ ственное состояние, открыв (для себя) 19 естественных законов. Бог дал человеку первый опыт государственности, выступив сам в качестве суверена в государстве древних евреев. Бог остается конечным гарантом того, что ни в одном государстве, где суверенитет воплощен в монархе, суверен не превратится в бесчеловечного деспота, не ведающего о су ществовании естественных законов. Наконец, Бог есть источник и смысл бытия каждого человека, и личное отношение с Богом становит ся тем самым организующим моментом частного пространства.

Не случайно, выстраивая тотальную логику своего «смертного Бога», Гоббс оставляет (тут уместно было бы сказать — попускает) все го один, но решающий «зазор» — дистанцию между публичным и част ным в вопросе об исповедании веры. Публично подданный обязан сле довать государственно установленному культу, но наедине с собой он отвечает только перед Богом. И это четко и недвусмысленно прописано Гоббсом: «Государственное поклонение является свободным в отноше нии государства в целом, но не отдельных лиц. Частное свободно лишь Гоббс 1991: 281. тогда, когда оно происходит втайне»20.

По весьма аргументированному мнению Шмитта, именно тут Гоббс и закладывает, говоря языком русских сказок, «Кащееву смерть» своего «искусственного человека» — Левиафана. Подданный земного суверена всегда (хотя и тайно) абсолютно свободен в главном — в само определении себя по отношению к своему Творцу. Так «в политическую систему вводится оговорка относительно внутренней, частной свободы совести и мысли. Она то и стала зерном смерти, изнутри разъевшей Шмитт 2006: грозного Левиафана и погубившей смертного Бога»21.

191.

Именно поэтому подлинным родоначальником либеральной тра диции нужно считать не Джона Локка, а того самого Гоббса, чей Левиа фан впоследствии стал отождествляться с тоталитарным государством.

А ведь констатация Шмитта безупречна: «Различия между частным и публичным, верой и исповеданием (fides и confessio, faith и confession) вводятся, стало быть, таким образом, что в течение следующих веков все остальное, вплоть до либеральной идеи правового и конституцион Там же: 190. ного государства, логически отсюда вытекает»22.

* * * После того главного, что сделал Гоббс, все остальное, по известному выражению Альберта Эйнштейна, — детали. В самом деле, ну что прин ципиально новое мы можем извлечь из «Двух трактатов о правлении» “” № 1 (52) 2009 “” “” “” “” Джона Локка или трактата «Об общественном договоре» Жан Жака Руссо, по сей день составляющих, так сказать, «столп и утверждение ис тины» всего новоевропейского и североамериканского либерализма?

Да, разумеется, Локк придумал, как защитить «народ» (совокуп ность «подданных») от того, что логически невозможно в Гоббсовом го сударстве, — от произвола суверена. Он разделил самого суверена на за конодателя и исполнителя, лишив первого возможности непосред ственно действовать, а второго — законодательствовать. Только нужно учитывать, что конструкция «парламент — король», который reigns but not rules, — это отнюдь не логика создания «безопасной» (для народа) власти, а всего лишь конкретно английская условность — основание неписаной конституции. Это с присущей ему проницательностью отме тил И.Берлин: «В Великобритании такая легальная власть, конечно, конституционно воплощена в абсолютном суверене — „короле в парла менте“, и эту страну делает сравнительно свободной то, что данное теоретическое всевластное образование сдерживается обычаем или об щественным мнением от всевластия. Ясно, что важен здесь не фор мальный способ осуществления этих ограничений — юридических, мо Берлин 2001а: ральных или конституционных, а их практическая эффективность»23.

178, прим. 58.

Руссо зашел с другой стороны — он сувереном сделал сам «народ».

Но и тут принципиально новой логики не получилось24. А получилось На практически полную зависи именно то, на что не посягал сам Гоббс, — действительно завершенный мость Руссо Левиафан, в котором истинно свободен не тот, кто следует своей воле, от Гоббса указы вал еще Луи Аль а тот, кто подчиняет ее решению большинства. Через большинство го тюссер (подробнее ворит «общая воля» суверена народа (подобно тому, как у Гоббса через см. Ямпольский 2004: 371—372).

волю суверена выражал себя договорившийся о создании государства народ). И желать чего либо вопреки ей — значит просто не понимать собственное желание. «Если бы мое частное мнение возобладало, — разъясняет Руссо, — то я сделал бы не то, чего хотел, вот тогда я не был Руссо 1998: 292. бы свободен»25.

Если Руссо хотел создать вечно изумляющий парадокс, то он до стиг своей цели. Но если он хотел доказать, что общественная свобода состоит в том, чтобы действовать так, как предписывает большинство, то добился лишь того, что, по сути, открыл бесконечный ряд примеров «позитивной свободы», столь блистательно дезавуированной Берли ным. И можно предположить, что сделать это Берлину отчасти помогли те самые Герцен с Бакуниным, эссе о которых он опубликовал еще за три года до «Two Concepts of Liberty».

* * * Собственно, основная помощь (в кавычках, разумеется) могла прийти прежде всего и главным образом от Михаила Бакунина. Имен но он всегда был и остался верен до конца той самой «негативной сво боде», воскресить первородную ценность которой (и уберечь от любого «позитива») попытался полвека назад Берлин.

“” 88 “” № 1 (52) “” “” “” За Бакуниным закрепился имидж идеального «бунтаря радикала», превращающий его в прототип всех анархистов террористов — вплоть до Бен Ладена. Надо признать, что его биография дает к тому немало поводов. Но в данном случае важнее то обстоятельство, что свою борь бу за свободу Бакунин сумел обосновать не только, так сказать, «пря мым действием», но и с помощью весьма изощренной и доказательной логики. А ведь оппонентами его здесь выступали отнюдь не сотрудники и тайные агенты Третьего отделения Е.И.В. собственной Канцелярии или соответствующих учреждений европейских государств. В своей борьбе за свободу Бакунин бросил вызов всей европейской философс ко политической классике — от Гоббса до Маркса включительно.

Насколько это было для него важно, показывает тот факт, что именно в разгар своей борьбы с Марксом за лидерство в мировом рабо чем движении Бакунин, намереваясь создать «Лигу Мира и Свободы», пишет своего рода манифест «Федерализм, социализм и антитеоло гизм», в который включает — в качестве центральной части! — полеми ку и опровержение теории «общественного договора». Разумеется, эту теорию он берет в ее наиболее законченном и наиболее пронизанном либерально демократическими интенциями руссоистском варианте.

И дело здесь отнюдь не в том, что Руссо был духовным и теорети ческим «отцом» якобинства и, соответственно, кровавого революцион ного террора. Террористическая война против «старого режима» — это ведь профессия (сначала — призвание) и самого Бакунина, воплотив шего своей жизнью формулу: «Страсть к разрушению — творческая страсть». Руссо стал его мишенью потому, что нужно было выиграть теоретическую войну у основателя самой губительной, как полагал Бакунин, иллюзии Современности — иллюзии «свободного государ ства». Опровергнув парадокс Руссо о «свободе в подчинении» (как ис тинной свободе!), Бакунин надеялся подорвать все еще «старый поря док» в самом его основании — в консенсусе относительно необходимости государства, объединявшем все цвета политического спектра XIX в. — от радикальных консерваторов (Жозеф де Местр, Доносо Кортес) до ра дикальных революционеров (Карл Маркс).

В основу своей легитимирующей государство как таковое теории Руссо положил презумпцию свободного отказа всех его участников от индивидуальной свободы. Имея в виду (как специально разъяснял по том Иммануил Кант), что акт учреждения государства не нужно «нату рализировать», представлять как реальный «договор» реальных дика рей. Это — чисто рациональная конструкция, предпосылка, имеющаяся в «чистом разуме» как пространстве, порождающем любую (политиче скую в том числе) прагматику.

Бакунин, однако, начинает свою полемику именно с этого пункта, очевидно усматривая тут возможность опровергнуть опорный тезис руссоистско кантовской политической философии, так сказать, есте ственнонаучным, антропологическим аргументом. «Последним преде лом, высшей целью всего человеческого развития, — утверждает он, — “” № 1 (52) 2009 “” “” “” “” является свобода. Ж. Ж.Руссо и его ученики ошибались, ища ее в нача ле истории, когда человек, еще лишенный всякого самосознания и, сле довательно, неспособный заключить какой бы то ни было договор, на ходился под игом той фатальной естественной жизни, которой подчи Бакунин 1989: няются все животные

..

.» 87.

Но дальше он развертывает систему аргументов, которые должны, по его замыслу, обеспечить ему победу и на собственно философском поле. Точнее — на поле логики. Если, следуя договорной теории, мы определим государство как «отрицание свободы каждого во имя сво Там же: 88. боды всех или общего блага»27, то получим сразу две проблемы. Во пер вых, что означает «свобода всех» и, во вторых, что есть «благо» вообще?

Свобода всех неизбежно оборачивается правом данного государ ства вести ради свободы своих граждан войну против других государств.

Это — тот конкретный пример реальности «естественного состояния» (в смысле «войны всех против всех»), на который указывал еще Локк, а затем и Кант. Но нет ли противоречия в том, что, создавая государство ради обеспечения свободы одной группы людей, мы неизбежно получа ем подавление свободы и просто уничтожение других групп людей?!

Причем на совершенно легитимном основании — во имя «патриотиз ма» и «государственного блага»!

Так свобода, добровольно уступленная каждым ради превращения ее в «свободу всех», становится злом. И тогда мы явно приходим к про тиворечию. Договорная теория строится на презумпции, что обще ственное состояние лучше естественного, поскольку мир — лучше вой ны («всех против всех»). Значит, говоря в относительных терминах, эта теория показывает, как из исходного «зла» — естественной свободы — Бакунин это получается «благо» — ее отрицание в государстве28. Но почему же тогда формулирует пря полученное через отрицание «благо» снова превращается в «зло» — в мо: «С точки зре свободу вечно воюющих и уничтожающих человечность как таковую ния государства добро рождается государств?

не из свободы, а, Как знаток и ценитель Гегеля Бакунин мог усмотреть здесь отри наоборот, из от рицания свободы» цание отрицания, но его влечет иная — не диалектическая — логика. Он (Там же: 98).

задается основным вопросом политической философии — вопросом о Во всяком случае, том, что есть «благо», или «добро»29. Ведь все ограничения индивиду именно так ее по альной свободы, предполагаемые договорной теорией, имеют смысл нимал Берлин:

только при условии, что в результате мы получим не «зло», а

..

. хотя бы «Политическая теория — это «меньшее зло», то есть относительное «добро». Но принципиальная ветвь моральной ошибка договорной теории в том и состоит, что в ней не решен вопрос философии, начи нающаяся с приме о благе — добре. Поэтому она допускает, как полагает Бакунин, запре нения моральных щенную трансакцию: обмен части личной свободы на коллективную категорий к поли тическим отноше безопасность. Однако «свобода неделима: нельзя отсечь ее часть, не ниям» (Берлин убив целиком. Малая часть, которую вы отсекаете, — это сама сущность 2001а: 124).

моей свободы, это все»30.

Бакунин 1989:

Для Бакунина в этом нет ничего парадоксального, поскольку его 89.

ответ на основной вопрос политической философии таков: «Не сущест вует добра вне свободы, а свобода является источником и абсолютным “” 90 “” № 1 (52) “” “” “” условием всякого добра, которое поистине достойно этого слова, ведь Там же: 123. добро есть не что иное, как свобода»31.

Именно в этом радикальном тезисе можно почувствовать бли зость Берлина к Бакунину, поскольку именно здесь последний четко формулирует предостережение против смешения свободы «негативной» и «позитивной». «Может ли, — спрашивает Бакунин, — в свою очередь избыток добра или то, что обычно называется добром, породить зло?

Да, когда добро выступает как деспотический, абсолютный закон, рели гиозный, доктринерски философский, политический, юридический, социальный, — одним словом, когда, каким бы хорошим оно ни было или ни казалось, оно предписывается как отрицание свободы, а не яв Там же. ляется ее продуктом»32.

Но, только, конечно, близость, а отнюдь не тождество33. Оставаясь Сам Берлин вы либералом в самом лучшем смысле этого слова (то есть тем, кто подвер делял в личности и наследии Баку гает рефлексии, сомнению прежде всего свои собственные посылки), нина весьма несим Берлин никогда не присоединялся к той тотальной войне против госу патичную ему «ипостась» — дарства, которая была смыслом жизни Бакунина. Пожалуй, ему ближе «Ставрогина был поздний Герцен, который незадолго до смерти в письмах «К старо в обличье Рудина» (см. Берлин 2001б:

му товарищу» предупреждал: «Нельзя людей освобождать в наружной 126).

жизни больше, чем они освобождены внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя раб Герцен 1986: 544. ства, чем дар излишней свободы»34.

Ибо что иное, как не явный приоритет интериоризированной ценности свободы, означают эти слова: «Независимо от законов, мы признаем моральную значимость неких абсолютных запретов, когда Берлин 2001а:

177. речь идет о том, чтобы одни люди навязывали свою волю другим»? Аристотель. Политика.

Бакунин М.А. 1989. Философия. Социология. Политика. — М.

Бердяев Н.А. 1990. Душа России // Бердяев Н.А. Судьба Рос сии. — М.

Берлин И. 2001а. Философия свободы. Европа. — М.

Берлин И. 2001б. История свободы. Россия. — М.

Герцен А.И. 1986. Сочинения в 2 х томах. Т. 2. — М.

Гоббс Т. 1991. Сочинения в 2 х томах. Т. 2. — М.

Констан Б. 2000. Принципы политики, пригодные для всякого правления // Классический французский либерализм. — М.

Платон. Государство.

Поппер К. 1992. Открытое общество и его враги. Т. 1. — М.

Руссо Ж. Ж. 1998. Об общественном договоре. Трактаты. — М.

Шмитт К. 2006. Левиафан в учении о государстве Томаса Гобб са. Смысл и фиаско одного политического символа. — СПб.

Ямпольский М. 2004. Физиология символического. Кн. 1: Воз вращение Левиафана. Политическая теология, репрезентация влас ти и конец Старого режима. — М.

“” № 1 (52) 2009 “” “” “” “”




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.