WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

?

Обращение к милитарным метафорам при описании политичес кой борьбы, равно как и в самой политической борьбе, является для нас настолько привычным, что мы обычно не задумываемся слишком глу боко об истоках подобной практики. Использование же милитарной риторики в отечественной политике вообще считается естественным следствием нашей истории. В частности, А.П.Чудинов отмечает: «Так сложилась российская история, что на судьбу едва ли не каждого поко ления приходилась война, а поэтому военная лексика — это один из основных источников метафорической экспансии на самых разных этапах развития русского языка. Богатый военный опыт традиционно находил свое отражение и в национальной ментальности, военные ме тафоры как бы показывали наиболее эффективный путь для решения сложных проблем общества <

..

.> Активное использование военной метафоры, видимо, отражает особенности национального самосозна ния наших современников, имеющиеся в нем мощные векторы тревож ности, опасности и агрессивности, а также традиционные для русской ментальности предрасположенность к сильным чувствам и решитель Чудинов 2001: ным действиям, уважение к военной силе и боевой славе»1.

104, 112.

Однако если причины постоянного использования милитарных метафор заключаются в том, что в российской истории было очень много войн, то какой же тогда должна быть, например, политическая риторика Древнего Рима или Древней Греции? У них на поколение приходилась зачастую даже не одна война. Более того, согласно М.Ве беру, античный полис в своей основе был прежде всего «цехом воинов».

Впрочем, откровенно говоря, мы имеем довольно слабое представление о том, к какой политической риторике прибегали вожди античной ули цы, апеллируя к массам. История сохранила для нас речи Демосфена, обращенные к народному собранию, или речи Цицерона, обращенные к сенату. Но нам трудно судить о содержании обращений демагогов к афинской толпе или трибунов к римской: насколько широко в них ис пользовалась милитарная риторика, мы сказать не можем.

Далее, если взять историю любой крупной или даже не очень ев ропейской страны, в ней наверняка обнаружится не меньше войн, чем в аналогичный период истории России. Поэтому и причин для формиро вания милитарной политической риторики там найдется не меньше.

Из этого следует, что такого рода риторика есть если не общечело веческое, то общеевропейское явление. Причем явление естественное для публичной политической жизни, свойственной демократическим “” № 2 (53) 2009 “” “” “” “” (или с элементами демократии) режимам. При этом надо отметить, что военные метафоры в принципе допустимы в какой угодно политиче ской культуре. Хотя бы потому, что политика вообще вторичное явле ние и в ее риторике присутствуют метафоры из многих областей челове ческого бытия, начиная с торговли и религии и заканчивая природой, спортом, театром и т.д. Так, уже у Гераклита мы находим высказывания:

«Война — отец всех вещей», «Народ должен защищать закон как крепо стную стену».

Но проблема заключается не столько в милитарной риторике как таковой, сколько в превращении войны в один из главных архетипиче ских прообразов (своего рода «гештальт»), используемых для осмысле ния политической сферы. Самого по себе наличия в истории цивилиза ции многочисленных войн недостаточно для формирования до такой степени глубоко укорененной в политических процессах милитарной риторики, как в России и в Европе.

Даже сегодня, когда ни Россия, ни Европа уже более полувека не вели крупных судьбоносных войн, в их политической риторике остают ся многочисленные военные метафоры, обычно связанные с борьбой партий в парламентах и на выборах, давно ставшей основой политиче ской жизни. Партии сталкиваются как армии в политических сражени ях, в которых одерживают победы и терпят поражения;

они мобили зуют избирателей, рекрутируют сторонников, ведут предвыборные кампании, поддерживают внутри себя строгую дисциплину, сохраняют верность знамени;

политический генералитет в них руководит рядо выми членами, и т.д.

В лекциях, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975—1976 гг., М.Фуко связывает этот «дискурс войны» со сложившейся в XVII в.

практикой «контристории» как антитезой «индоевропейской форме ис Фуко 2005: 95. торической практики, ориентированной на власть»2. «Контристория», которую он затем называет дискурсом «политического историцизма»3, Там же:125.

оперирует понятиями борьбы рас, завоевателей и порабощенных, вос стания вторых против первых, классовой борьбы и т.д. Фуко замеча тельно описывает зарождение и перипетии этого дискурса, но остается неясным, почему он возник именно в XVII в. и именно в Европе. (Для него интереснее вопросы: когда возник этот дискурс? почему решили, что гражданское устройство базируется на борьбе? «кто вообразил, что Там же: 64. гражданский порядок основан на битве?»4) И это неудивительно: с тем же основанием можно было бы ожидать возникновения подобного дис курса в иные времена и в иных культурах. В конце концов, вся чело веческая история есть история завоевания одних другими, а также гражданских войн. Фуко и сам косвенно признает уязвимость своей концепции, когда замечает, что историко политический дискурс о вой не «появился вовсе не как результат констатации или анализа граждан Там же: 66. ских войн XVI в.»5. Иначе говоря, его стратегия объяснения генезиса одного дискурса с помощью другого не способна ответить на интересу ющий нас вопрос.

“” 28 “” № 2 (53) “” “” “” Лишь частично объясняет формирование милитарной риторики и теория военных революций, вплоть до военной революции XVII в., произошедшей в Европе. Эта теория, сформулированная М.Робертсом, Дж.Паркером и др., дает правдоподобное объяснение трансформациям политических режимов и социально классовой структуры до XVII в., но вряд ли позже. Ведь если между рыцарской военной техникой и феода лизмом, фалангой и полисной демократией, мушкетом и абсолютной монархией (или, шире, централизованным государством) действитель но прослеживается достаточно четкая связь, то применительно к XIX и — тем более — XX вв. мы можем только с определенностью утверж дать (вслед за Мао Цзедуном), что «винтовка рождает власть», не имея при этом возможности говорить, что, к примеру, винтовка Маузера рождает национал социализм, а винтовка Мосина — советский ком мунизм.

Чтобы объяснить, каким образом война в европейской полити ческой культуре смогла стать едва ли не архетипическим прообразом, «гештальтом» описания политической борьбы, военные революции, по видимому, нужно рассматривать как революции не столько в воору жении, сколько в социальных технологиях. Начиная с XVII в. техноло гическая революция выводила на поле боя все более многочисленные массы народа, и само наличие этих масс (в сочетании с новой военной техникой) порождало потребность в новых социальных технологиях.

Эти технологии, в частности новое понимание дисциплины, практика муштры, выдвижение по заслугам, обеспечение идеологической спайки солдатских масс при сохранении места для старого военного сословия (аристократии), в каком то смысле опережали свое время, предвосхи щали социальные технологии, которые впоследствии были вырабо В связи с этим таны в гражданской жизни6. Армии Нового времени первыми столк интересно замеча нулись с массой — и с проблемой превращения ее в общность, связан ние У.Мак Нила:

ную едиными целями и ценностями;

в гражданской (политической) «Искусственно созданное сообще жизни эта проблема во всей остроте встала гораздо позже.

ство хорошо вы Но чтобы осмысление политики как войны приобрело определя муштрованных взводов и рот быс ющее значение, разумеется, требовалось уникальное стечение исто тро сменило тра рических обстоятельств: обилие не просто войн, а войн гражданских;

диционную иерар хию доблести необходимость для политических режимов легитимировать себя резуль и общественного татами этих войн;

участие в политической борьбе субъектов, аналогич положения, сфор мировавшую евро ных армиям. Более того, даже войны между государствами должны пейское общество были носить квазигражданский характер и восприниматься прежде и наделившую его всего как войны между разными режимами. Только тогда война начи способностью к самообороне нает ощущаться как нечто имманентное для политики. Отчасти такая в дни расцвета ситуация имела место в классический период античности;

аналогичная, рыцарства» (Мак Нил 2008: 156).

но еще более выраженная сложилась в Новое и Новейшее время в Ев ропе и США.

Весьма показательно поэтому, что осмысление политики в свете «гештальта» войны происходило по мере формирования так называемо го либерального идеологического консенсуса. Вместе с тем едва ли “” № 2 (53) 2009 “” “” “” “” верно утверждать, что осмысление политики как войны вытекает исключительно из либерализма. Не менее справедливо и обратное ут верждение — сам либерализм был вызван к жизни философским ос мыслением описанной выше уникальной ситуации, в которой война с необходимостью стала восприниматься как явление, определяющее глубинную природу политики.

Обоснование Так или иначе, но предтеча либерализма Т.Гоббс7 в начало челове такой трактовки ческой истории поместил «естественное состояние», которое квалифи Гоббса см. Поляков цировалось как «война всех против всех»: «Отсюда очевидно, что, пока 2009: 87.

люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии Гоббс 1936: 115. войны всех против всех»8.

Чтобы прийти к миру, гарантировать свое право на жизнь, люди должны были отказаться от всех своих естественных прав или хотя бы их части в пользу государства суверена. В результате само государство приобретало черты индивида — единственного, кто продолжал жить по естественному закону войны всех против всех, ибо отдельным людям это запрещалось. Тем самым была заложена субъектная парадигма внешней политики, в которой сверхсильные государства Левиафаны естественным образом боролись с такими же Левиафанами: «Хотя ни когда и не было такого времени, когда бы частные лица находились в состоянии войны между собой, короли и лица, облеченные верховной властью, вследствие своей независимости всегда находятся в состоянии непрерывной зависти и в состоянии и положении гладиаторов, направ ляющих оружие один против другого и зорко следящих друг за другом.

Они имеют форты, гарнизоны и пушки на границах своих королевств и постоянных шпионов среди своих соседей, что является состоянием Там же: 116. войны»9.

Гоббсовское представление о естественности «войны всех против всех» позднее многие оспаривали (в частности, уже Дж.Локк, А.Смит и ряд французских просветителей), доказывая, что в начале человеческой истории была не всеобщая война, а та или иная степень сотрудничества между людьми. Однако Гоббс как свидетель гражданской войны имел преимущество очевидца — он знал на собственном опыте, как начина ют вести себя люди в условиях крушения «общей власти»: «Во всяком случае, какова была бы жизнь людей при отсутствии общей власти, вну шающей страх, можно видеть из того образа жизни, до которого люди, жившие раньше под мирной властью правительства, обыкновенно Там же. опускаются во время гражданской войны»10.

Этого оспорить уже было нельзя, тем более что гражданская война в Англии была отнюдь не первой и не последней в Европе;

и какой бы альтернативный миф о естественном состоянии либералы ни клали в дальнейшем в основу своих теорий, им фактически приходилось отве чать на гоббсовский вопрос: как избежать «войны всех против всех», в которую погружаются индивиды (даже если «по природе» они добры и склонны к сотрудничеству) во время гражданских войн? Вроде бы “” 30 “” № 2 (53) “” “” “” цивилизованные люди, особенно низшего звания, тогда превращаются в «варваров», а значит, надо позаботиться о том, чтобы закрыть им путь в политику — в противном случае «война всех против всех» неизбежна.

Впрочем, на практике все имплицитно признавали глубинную правоту Гоббса и поступали так, как если бы война всех против всех дейст вительно являлась естественным состоянием людей. Из этой веры вы росли многочисленные ограничения (вроде имущественного, образо вательного и прочих цензов), призванные не допустить в политику мирного времени «опасные элементы», которые поначалу составляли большинство населения.

Как бы то ни было, в либеральной парадигме само общество явля ет собой отложенную (гражданскую) войну, и война эта откладывается в той мере, в какой она переносится вовне — в область соперничества государств Левиафанов на международной арене.

Вторым ключевым моментом формирования «гештальта» полити ки как войны является возникновение политических партий — органи заций, непосредственно обязанных своим происхождением как граж данским войнам, так и институтам представительного правления. Это добровольные объединения, более или менее массовые, более или менее идеологически спаянные, достаточно централизованные. Их бю рократия правит как бы с согласия партийной массы, и на этом же со гласии основана партийная дисциплина. Партии борются друг с дру гом, а иногда и с государством.

Принципиально здесь то, что партии — незапланированный, по бочный продукт функционирования либерально демократических по литических режимов. Партии — неожиданно возникшие посредники между гражданином (и гражданским обществом) и государством, кото рые многим вначале казались уродливыми наростами на теле демокра тии. Если в теории общественного договора граждане отказались уже от части своих прав в пользу государства, которому одному только дозво лено жить по естественному закону войны, то где тут место для партий?

Ведь партии в определенной степени узурпируют права суверена и тем самым возвращают во вроде бы демилитаризированное общество эле менты войны. Таким образом, партии, как бы их ценность и необходи мость ни пытались потом обосновать, объективно выступают в качестве организаций, предназначенных для все той же войны, но уже граждан ской. Если либеральное гражданское состояние есть следствие отло женной гражданской войны, то партии — армии этой войны, призван ные поддерживать себя в боеспособном состоянии.

Поэтому неудивительно, что милитарная риторика проникает в политическую жизнь, что партии воспринимают и описывают себя как сражающиеся армии, что в сфере идеологии появляется представление о борющихся классах и классовой войне и т.д.

Но дальше возникает вопрос: следует ли выводить дух партийной борьбы из сущности армий Нового времени в целом, то есть армий как инструментов Левиафана, предназначенных преимущественно для “” № 2 (53) 2009 “” “” “” “” внешней войны, или же нужно сосредоточить внимание на армиях гражданских войн, которые в изобилии случались в Европе еще до от носительно недавнего времени? Первый аспект нельзя игнорировать не только по «техническим причинам» (армии гражданской войны — на следницы армий мирного времени), но и потому, что армии государ ства Левиафана изначально были едва ли не важнейшим (и последним) гарантом гражданского мира и порядка. Мак Нил называет их «новым Левиафаном» и замечает, что «хорошо вымуштрованная армия

..

. стала самым дисциплинированным и эффективным из всех инструментом Мак Нил 2008: претворения политических задач»11. Не в последнюю очередь благодаря 141.

образованию регулярных и достаточно профессиональных армий госу дарства классической Европы достигли такой внутренней стабильнос ти, которая обеспечила им возможность быстрого экономического и научного развития.

С другой стороны, армия, которая в нормальной ситуации не дол жна быть политическим субъектом, дает этим субъектам образцы орга низации, стоит им только вступить в борьбу друг с другом. И это касает ся не только политических, но и экономических субъектов, ведущих между собой конкурентную борьбу. Прежде всего речь идет о дисцип лине, обеспечивающей подчинение низших высшим ради достижения каких то целей. С определенного момента (возможно, с эпохи «возрож дения пехоты» на закате средних веков или со времени перехода от на емных армий к регулярным) армия начинает поставлять образцы раци ональной бюрократической организации «капиталистического пред приятия» (войны). Вне зависимости от того, были ли прототипы такой организации взяты из гражданской жизни (практики капиталистиче ского ведения дел), в армии они достигают наивысшего воплощения.

В рациональном предприятии ведения войны армия организует массы людей ради достижения единой цели, заставляя каждого «знать свой маневр», приучая, как на мануфактуре, четко выполнять некий круг операций и т.д. (В этом отношении характерен научный подход Морица Оранского к процедуре заряжения мушкета, которая была поделена на сорок с лишним операций.) Как справедливо замечает В.Зомбарт, до стижение дисциплины в цехах промышленного предприятия облегча лось тем, что многие управленцы уже прошли школу армейской дис циплины: «Нужно ли сомневаться в том, что именно люди, в свое время занимавшиеся на плацу, позднее применяли на фабриках новое искус ство управления

..

.». Не следует забывать, что хронологически армей ские дисциплина и муштра появились раньше промышленных: подан ный армией пример «уже оказывал свое воздействие

..

. и царивший в Зомбарт 2008: ней дух распространялся в остальных слоях населения»12.

281.

Не менее важно, что армия, наверное, первой в Новое время стал кивается с проблемой «восстания масс» и первой же вырабатывает про цедуры их организации и укрощения: она научается делать из человека функциональное существо — солдата. Впоследствии данная практи ка стала неотъемлемой частью процесса становления национальных “” 32 “” № 2 (53) “” “” “” государств Европы, формировавших своих граждан посредством школы и армии.

Но, пожалуй, более непосредственное отношение к политике и партиям имеет опыт армий эпохи гражданских войн.

Армии гражданской войны обычно представляют собой (хотя бы в основе) добровольные военные формирования. Авторитет командиров в них носит не только бюрократический и традиционный, но и сугубо политический характер. Спайка и дисциплина солдат, не говоря уже об их моральном духе, здесь в огромной степени зависят от преданности идее.

Если гражданская война усугубляется еще и религиозными разно гласиями или даже разгорается по их причине, как это неоднократно случалось в Европе, то идеологическая спайка становится еще более крепкой в силу ее религиозной природы;

религия органически вплета ется в гремучий сплав войны и политики. Тогда армии гражданской войны начинают напоминать в равной степени как современные партии, так и религиозные секты.

Яркие примеры подобных армий партий сект мы встречаем уже в гуситской Чехии, где «феодальная революция», проходившая под рели гиозными лозунгами, создала новый тип идеологически сплоченной ар мии. Этой армией руководили вожди, вместе с тем выступавшие в роли политических лидеров и священников, а ее моральный дух был на столько высок, что гуситы нередко обращали в бегство своих противни ков одним только пением боевых хоралов. Табор являлся одновременно и полевой общиной, и полевым войском, которым командовал гетман, решавший военные и религиозные вопросы. Постепенно из чисто во енной организации Табор превратился в самостоятельную и суверен ную корпорацию, где «военную субординацию и добровольную религи озную принадлежность в политико гражданской сфере регламентиро Гаркуша 2007. вали федеративные альянсные отношения»13.

Иными словами, в ходе гуситской революции возникла своего рода армия партия секта во главе с военно религиозно политическими вождями, в которой подчинение военной дисциплине сочеталось с под чинением дисциплине политической и конфессиональной.

Аналогичный синтез (причем в гораздо более широких масшта бах) мы встречаем и во времена Реформации. Так, во Франции XVI в.

вожди католической и гугенотской партий почти сплошь принадлежали к военным: у католиков — коннетабль Монморанси и Антуан де Бур бон, у протестантов — адмирал Колиньи. Помимо прочего, гугенотская партия состояла в основном из представителей мелкого и среднего дво рянства — все того же военного сословия. Известно, как истерзала Францию борьба этих двух армий партий сект. Уже современник этой борьбы Филипп Дюплесси Морнье призывал: «Пусть у нас больше не говорят ни о гугенотах, ни о папистах» — и замечал, что лучше всего Цит. по: быть просто «добрым французом»14.

Карпантье и др.

Развитие в этом направлении породило не только религиозно спа 2008: 225.

янную армию французских гугенотов, но и воспитанную в протестантском “” № 2 (53) 2009 “” “” “” “” духе армию Густава Адольфа, по поводу которой А.Свечин писал:

«Представительство крестьян в рейхстаге, устраняя феодальное средо стение между государством и крестьянством, позволило шведским ко ролям использовать национальное и религиозное одушевление и ввести в дополнение к добровольной вербовке рекрутский набор. Таким обра зом, шведская армия получила еще более сильное национальное ядро, чем испанская армия, и по своему составу существенно превосходила Свечин 2002: случайный материал, наполнявший армию Морица Оранского»15.

175.

И, конечно, особенно показательно, что именно в стране класси ческого парламентаризма, Англии, «революция выдвинула облик такого гениального милитариста, как Кромвель, создала столь оригинальный процесс милитаризации целой революционной партии, открыла нам картины таких крупных военных достижений, что историк военного Там же: 180. искусства не может обойти ее молчанием»16.

Ряды «железнобоких» комплектовались Кромвелем из «людей религии», ибо только они по своему духу могли противостоять «людям чести» — младшим сыновьям джентльменов, составлявшим армию короля. «

..

.Кромвель с самого начала войны начал вербовать в свой эс кадрон, а затем и в свой полк своих религиозных и политических еди номышленников

..

..

Солдат шел в „железнобокие“ Кромвеля для того, чтобы служить идее, идеальные побуждения и партийный состав резко отличали „железнобоких“ от других наемников XVI и XVII вв. В части, составленной из пуритан, которые видели в жизни одно неумолимое выполнение долга, естественно, сложилась суровая дисциплина, кото рая еще увеличивала сплоченность партийных единомышленников.

Политические, экономические и религиозные идеалы, являвшиеся дог матами пуритан, оказались в силах создать нового человека, нового со знательного бойца.

..

.Кромвель стремился всю „новую“ армию создать по образцу своих „железнобоких“. Армия Кромвеля должна была полу Там же: чить отпечаток рыцарского ордена, партии, секты»17.

182—183.

Эта «партийная армия», как известно, выступала со своей полити ческой программой, и наряду с назначенными офицерами в ней были солдатские советы, интересы которых учитывал Кромвель.

Между тем, и это надо отметить особо, армии партии секты времен гуситской революции и Реформации далеко не всегда представ ляли собой исключительно местечковые образования. Зачастую речь шла об интернациональных движениях, объединенных своего рода иде ологической общностью, что роднит их с партиями более позднего периода.

Эпоха Французской революции и наполеоновских войн потребо вала бы отдельного разговора, поэтому ограничимся тем, что отметим:

именно в эту эпоху на арену вооруженной и политической борьбы выш ли широкие массы, что сразу же изменило облик войны и политики.

Революционные комитеты, Национальная гвардия и в значительной степени регулярная армия — все они в равной мере были как полити ческими, так и военными организациями, в которых выдвижение на “” 34 “” № 2 (53) “” “” “” руководящие должности осуществлялось в зависимости от преданности революции и народу, а также от профессиональных качеств. «В период Республики, — констатирует А.Форрест, — и особенно при якобинцах существовала тенденция рассматривать армию как объединение рево люционных активистов, добровольцев, избранных за свой патриотизм Форрест 1998. и революционную энергию»18.

Главное заключалось в том, что массовым армиям Революции (а затем Наполеона) ее противники могли противопоставить только та кие же армии, поскольку относительно немногочисленные профессио нальные армии классической Европы раз за разом оказывались биты.

Враги Революции тоже должны были вооружать массы, а следователь но — хотя бы отчасти перенимать военно социальные технологии Рево люции, превращавшие подданного в гражданина, который вдохновлял ся если не прямо революционной идеологией, то близкой к ней идеоло гией националистической. Не менее важным было то, что в эту эпоху межнациональные войны начали приобретать характер гражданских.

Именно тогда войны в Европе стали вестись под либеральными и наци оналистическими лозунгами: одни воевали за свободу и республику, другие — за старый порядок, третьи — за независимость, четвертые по могали третьим и т.д.

Таким образом, когда в Европе стали возникать собственно поли тические партии, особенно массовые, с цементирующими их идеологи ями, при попытке осмыслить их организацию, деятельность, структуру тут же обнаруживалось удивительное сходство с армиями многочислен ных европейских гражданских войн, прежде всего религиозных, а за тем — революционных и национально освободительных. И, конечно, противоборство этих партий стало описываться в военных и религиоз ных терминах. Более того, философская мысль Просвещения еще до Великой французской революции именно потому с опаской, а то и с су ровым осуждением относилась к партиям и «кликам», что отлично улавливала их прямую связь с состоянием гражданской войны: слиш ком свежо было воспоминание о первой «европейской гражданской войне» — Реформации.

Показательно, что, когда эти связи между войной и политикой вполне сформировались, первая и вторая мировые войны уже осмыс ливались как «европейские гражданские». Они велись внутри одной цивилизации, с одними базовыми ценностями, но под разными идео логическими лозунгами. И, главное, это были невиданные доселе по масштабу схватки не правителей, а народов, которые поначалу кину лись в них радостно и добровольно.

Символично, что в десятилетия, предшествовавшие первой миро вой войне, развернувшийся в странах Европы и в США «процесс де мократизации» был чрезвычайно насыщен милитарной символикой.

В немалой степени это было обусловлено тем, что сложившиеся демократические или с элементами либеральной демократии полити ческие режимы сами являлись плодами революций и гражданских “” № 2 (53) 2009 “” “” “” “” войн, а также войн за независимость. Так, во Франции государственным праздником стал день взятия Бастилии, в США — день обретения неза висимости от Британской империи, даже маленькая Голландия празд новала освобождение от Наполеона.

В тот же период немцы отмечали объединение Германии путем дипломатии и войн, причем особый упор делался на ее впечатляющую военную мощь и, как следствие, глобальные амбиции. В Англии появи лись «вновь изобретенные традиции, основанные на использовании как старых испытанных средств эмоционального возбуждения — блеска королевской власти, славы военных побед, так и новых — мощи импе Хобсбаум 1999: рии и романтики колониальных завоеваний»19.

154.

Немалый вклад в милитаризацию политической жизни внес и бурно расцветший национализм: сформировался ряд национальных движений, члены которых провозглашали превосходство своей нации и расы над другими. Но еще более важным был возникший тогда же сплав националистических и социалистических движений (в Польше, Австро Венгрии, Британской и Российской империях и т.д.). Движе ния, по необходимости нацеленные как на классовую борьбу, так и — в перспективе — на гражданскую и национально освободительную вой ну, были особенно восприимчивы к милитарной символике. Да и не на ционалистические партии, прежде всего левого толка, на фоне давно уже ставшего привычным представления о политике как об отложенной гражданской войне столь же привычно пытались «мобилизовать» «ар мию промышленных рабочих» для борьбы за свои цели.

Вся эта милитарная символика и риторика были естественны в ус ловиях политических режимов, легитимировавших себя результатами прошедших гражданских и внешних войн и ожидавших войн будущих.

Поэтому едва ли приходится удивляться тому, что «прогресс политики демократизации в период 1880—1914 гг. не стал предвестником ни по Там же: 162. стоянства демократии, ни ее всеобщего и полного торжества»20. Еще менее удивительно, что после Великой войны широкое распростране ние получили политические организации, объединявшие ее ветеранов.

«Вслед за профсоюзами, философскими обществами, церковью в каче стве внешних организмов, способных породить партии, следует назвать объединения ветеранов. Они сыграли очень большую роль в возник новении фашистских и псевдофашистских партий сразу после войны 1914 г., — констатирует М.Дюверже. — Общеизвестно влияние тра диций прежних балтийских „вольных цехов“ на истоки национал со циализма, так же как и подобная взаимосвязь объединения бывших итальянских участников войны с фашизмом. Еще более яркий феномен в этом отношении — Франция 1936 г., где союз бывших фронтовиков — „Боевые кресты“ — просто напросто превратился в политическую Дюверже 2000: организацию, став французской Социальной партией»21. Однако еще 32.

бльшую роль играли собственно партии, имевшие в своей осно ве структуру милиции, или ячейки, либо создававшие такие структу ры в качестве дополняющих. Наибольшего успеха в этом достигли “” 36 “” № 2 (53) “” “” “” коммунисты и фашисты, но аналогичные структуры создавали и со циал демократы.

Очевидно, что в промежутке между мировыми войнами милита ризация политической жизни достигла, вероятно, своего пика. Некото рые видные философы уже после первой мировой даже заключили, что война настолько пронизала мирную жизнь, что между войной и миром больше нет четкой границы, да и «мира» как такового больше нет. Так, согласно Хайдеггеру, отмечает А.Михайловский, мировые войны — это «миро войны», «предварительная форма устранения различия между войной и миром», каковое неизбежно, поскольку «мир» стал не миром вследствие потери сущим истины бытия. Иными словами, в эпоху, ког да правит воля к власти, мир перестает быть миром. «Война стала раз новидностью того истребления сущего, которое продолжается при мире

..

. Война переходит не в мир прежнего рода, но в состояние, когда военное уже не воспринимается как военное, а мирное становится бес Михайловский смысленным и бессодержательным»22. Э.Юнгер выдвинул концепцию 2002.

тотальной мобилизации, в соответствии с которой «картина войны как некоего вооруженного действа

..

. вливается в более обширную картину грандиозного процесса работы.

..

.Для развертывания энергий такого масштаба уже недостаточно вооружиться одним лишь мечом — воору жение должно проникнуть до мозга костей, до тончайших жизненных нервов. Эту задачу принимает на себя тотальная мобилизация, акт, по средством которого широко разветвленная и сплетенная из многочис ленных артерий сеть современной жизни одним движением рубильника Юнгер 2000: подключается к обильному потоку военной энергии»23.

449—450.

Ведущая роль «гештальта» войны в осмыслении политики под тверждается, в частности, тем, что милитарная риторика, риторика «ла герей» и «тотальной мобилизации» настолько прочно вошла в полити ческую жизнь, что лидеры ведущих демократий до сих пор не знают бо лее действенного средства политической мобилизации.

Но самое странное заключается в другом. В то время как Европа, Россия и США постепенно отказываются от военно социальных техно логий эпохи массовых армий (призывные армии заменяются професси ональными), их потенциальные противники по «войне цивилизаций» только проходят стадию господства этих технологий. И они проявляют себя хорошими учениками. Удивительно ли, что как только закончилась «холодная война», почти сразу же начались «столкновения цивилиза ций», «война с терроризмом» и иные подобные войны, постоянно под питывающие милитарную политическую риторику вроде бы демилита ризирующихся обществ? А как иначе ответить на вызов своего соб ственного вчерашнего дня, эхо которого все громче долетает извне?

Гаркуша Л.М. 2007. Современная гуситология в Чехии. Состоя ние и основные направления исследований. Автореферат дисс. на соис кание уч. степени канд. ист. наук. — М. (http://www.hist.msu.ru/Science/ Disser/Garkusha.pdf).

“” № 2 (53) 2009 “” “” “” “” Гоббс Т. 1936. Левиафан, или Материя, форма и власть государ ства церковного и гражданского. — М.

Дюверже М. 2000. Политические партии. — М.

Зомбарт В. 2008. Война и капитализм // Зомбарт В. Собрание со чинений в 3 х томах. Исследования по истории развития современ ного капитализма. Т. 3. — М.

Карпантье Ж. и др. (ред.) 2008. История Франции. — СПб.

Мак Нил У. 2008. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в XI—XX веках. — М.

Михайловский А. 2002. О войне и мире // Отечественные за писки. № 8.

Поляков Л.В. 2009. О понимании свободы. Перечитывая Исайю Берлина // Полития. № 1.

Свечин А.А. 2002. Эволюция военного искусства. — М.

Форрест А. 1998. Французские солдаты и распространение рево люции в Европе // Исторические этюды о французской революции. — М. (http://liberte.newmail.ru/Forrest.html).

Фуко М. 2005. «Нужно защищать общество». Курс лекций, про читанный в Коллеж де Франс в 1975—1976 учебном году. — СПб.

Хобсбаум Э. 1999. Век империи. 1875—1914. — Ростов на Дону.

Чудинов А.П. 2001. Россия в метафорическом зеркале: когни тивное исследование политической метафоры (1991—2000). — Ека теринбург.

Юнгер Э. 2000. Тотальная мобилизация // Юнгер Э. Рабочий.

Господство и гештальт. — М.

“” 38 “” № 2 (53) “” “” “”




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.