WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

:

1 Ключевые слова: мигрант, трансграничные миграции, этнофор, гас тарбайтер, принимающее общество, стереотип, фобия 1 Статья выполне Современные масштабы притока трудовых трансграничных миг на в рамках проек рантов и их роль в экономической жизни — совершенно новое явление та «Миграции для России. Она постепенно становится страной мигрантов. Это не и диаспоры в со циокультурном, только неотвратимый, но и необычайно болезненный процесс. В страну экономическом и приходят новые люди, приобретают новое качество «старые», форми политическом про странстве Сиби руются новые группы в сложной и динамично меняющейся палитре ри, XIX — начало общественных отношений. Стремительное и неожиданное появление XXI века». Проект реализуется на нового элемента в культурной, этнической, социальной картине мира базе научно обра неизбежно нарушает прежние равновесия, создает почву для возникно зовательного цен вения сложнейших проблем и конфликтов.

тра Межрегио нального институ Это ставит перед государством и обществом принципиально но та общественных вые и очень сложные задачи. Крайне важно, в частности, оценить факт наук при Иркут ском госунивер присутствия мигрантов, выработать стратегию и практики отношения ситете (НОЦ к ним, модели собственного поведения. Ведь за два минувших деся МИОН при ИГУ) в рамках федераль тилетия не просто пришли в движение миллионы людей — сам факт та ной целевой про кого движения вошел в массовое сознание. В публичной сфере идет граммы «Научные и научно педагоги интенсивный процесс осмысления данного феномена, призванный за ческие кадры инно полнить это «белое пятно» в радикально трансформирующейся карти вационной России» не мира.

на 2009—2013 гг.

(государствен Осмысление и выработка отношения происходят на разных уров ный контракт нях: в обыденном сознании, в идеологии и политике, в научных иссле № 02.740.11.0347) и программы ин дованиях. Между этими уровнями нет непреодолимой границы, налицо ституционального эффект сообщающихся сосудов, активное взаимодействие, взаимовли развития НОЦ МИОН при ИГУ. яние. Самый яркий пример — гигантское количество геополитических «исследований», где чисто научные, эвристические задачи оттесняются на второй план идеологической оценочностью и целеполаганием.

Эти процессы чрезвычайно важны, ибо от того, как будет осмыс ливаться роль и место мигрантов в обществе, во многом зависит траек тория развития России: темпы экономического роста, уровень социаль ной и политической стабильности, характер политического режима.

Одной из стратегий осмысления проблемы мигрантов и выработ ки отношения к ним становится мигрантофобия. Мигрантофобия — “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” неизбежная составляющая адаптационной реакции принимающего об щества. Она стремительно и мощно вошла в уже существовавший ксе нофобский комплекс, придала ему новый смысл и размах. Иногда она приобретает форму давно известных этнических, расовых или культур ных фобий и часто отождествляется с ними. Однако в образе «чужаков» могут выступать не только представители этнически или культурно иных групп. Как убедительно показала Галина Витковская, возможна и мигрантофобия в ее «чистом виде» — отторжение, восприятие в каче стве «чужаков» русских беженцев и вынужденных переселенцев рус Витковская1999. ским же принимающим обществом2.

Неизбежный и необходимый механизм социального осмысле ния — формирование стереотипов. Стереотип — это прежде всего выра ботка отношения, то есть не столько эвристический, сколько оценива ющий взгляд и способ упорядочения социальной информации. Это сфера априорного до и вненаучного знания. Стереотипы по определе нию не нуждаются в критике источников, в верификации, во внутрен ней логике и непротиворечивости отдельных постулатов. Но именно они, а не позитивное научное знание формируют отношение общества и властей к процессу миграции и к мигрантам. Отражая преобладающее сейчас отношение к мигрантам, стереотипы структурируются по пре имуществу вокруг ксенофобских комплексов.

Стереотипы — это сложная система, развивающаяся во времени и в пространстве. Поэтому так важно рассмотреть их изнутри, постарать ся проследить, как они меняются, каковы их региональные варианты, как воспринимаются и оцениваются мигранты из разных стран. Прин ципиально важно выяснить, какое место в их структуре занимают ка тегории, относящиеся к этнической («китаец», «таджик», «киргиз», «уз бек», «казах») и политико правовой («гражданин КНР», «гражданин Таджикистана» и т.д.) сферам, как они соотносятся с категориями, характеризующими миграционную ситуацию («мигрант», «трудовой мигрант», «гастарбайтер»), как часто и в каком контексте используется лексика, имеющая оскорбительные, негативные или иронически сар кастические коннотации.

Важную роль в понимании стереотипов, их содержания и оценоч ной насыщенности может сыграть изучение их генезиса, описание той почвы, из которой они выросли, и процесса освоения новых слов и смыслов. Такая постановка задач не предполагает каких либо коли чественных оценок, что позволяет сосредоточиться на качественном анализе.

«

..

. Феномен массовой трансграничной миграции и повседневного,

..

.» рутинного общения с мигрантами нов для российского общества;

соот ветственно, новы и стереотипы. Однако мало что возникает на пустом месте. Массовое сознание инертно и предрасположено пользоваться имеющимися образцами и моделями для встраивания новых феноменов “” 122 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” в сложившуюся картину мира. Новое явление осмысливается с позиций старого опыта, новые стереотипы и фобии прорастают из старых. В свя зи с этим при изучении генезиса нынешних стереотипов необходимо обратиться к традиции, в первую очередь советской, поскольку за со ветские годы сменилось несколько поколений и был истреблен це лый ряд социальных слоев и профессиональных групп, являвшихся но сителями традиции дореволюционной.

Советская эпоха породила беспрецедентные потоки внутренних миграций и беспрецедентную же закрытость от миграций внешних, тем самым вызвав к жизни специфический набор стереотипов и фобий.

В немалой степени их формирование было результатом целенаправлен ной политики власти.

В закрытом советском обществе ксенофобия служила инструмен том идеологической и политической мобилизации и контроля со сторо ны властей. Она выполняла огромную консолидирующую функцию и операционально использовалась в этих целях. Власть приобрела огром ный опыт в деле сознательного взращивания ксенофобских установок и регулирования этой сферы общественного сознания. Но в качестве механизма психологической компенсации подобные установки были востребованы и населением, обычным человеком. Поэтому их генери рование шло и сверху, и снизу. Иногда это было движение в одном на правлении, иногда в разных.

Гигантскую роль в жизни советского общества играл «образ вра Гудков 2004. га»3. Собственно, общество мобилизационного типа без «образа врага» просто не могло существовать. Мобилизация непредставима без врага, который и является главным ее оправданием, легитимацией.

Враги, как известно, бывают внешними и внутренними. В совет скую эпоху их поиск велся на «классовом» поле. Сформировался комп лекс «пролетарского интернационализма» — до войны мощный и дей ствующий, после нее — выхолощенный, ритуальный, но важный как часть традиции, как одна из основ легитимации политического строя и режима. Даже при скептическом отношении к нему среди элиты он должен был учитываться. Этим значительно ограничивалось поле офи циально признаваемых, созидаемых и разделяемых ксенофобий. За пре делами этого поля (а чем ближе к завершению советской эпохи, тем уже оно становилось) существовала ситуация лицемерного «взаимного под Фурман 1994: мигивания» (по Дмитрию Фурману)4. Поэтому при конструировании 155.

внутреннего врага традиционно использовались социальные и поли тические основания: «кулак», «буржуй», «троцкист», «оппортунист».

Позднее — «торгаш», «спекулянт», «тунеядец», «мещанин».

Особого внимания заслуживает массовый и глубоко укорененный комплекс «торгаша». В его формировании и функционировании сомк нулись и дали мощный эффект официальная пропаганда и массовые традиционалистские антирыночные настроения. При всей развитости (особенно в период застоя) теневых рыночных отношений («черный рынок», «спекуляция», «блат»), многочисленности и влиятельности “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” ` акторов этих отношений, тотальной зависимости от них практически всего населения, их статус, престиж и место в социальной иерархии (как официальной, так и неофициальной) были крайне низки. Возмож ностям и богатству «торгашей» завидовали, но к ним самим относились свысока и часто презрительно. Не исключено (хотя это требует специ ального изучения), что в некоторых республиках СССР, особенно на Кавказе, отношение к торговле и предпринимательству было иным.

Но в целом доминировало моральное осуждение этих феноменов, со впадавшее с идеологическим их осуждением и правовыми запретами и ограничениями.

«Заграница» была внешним врагом. Но и там преобладал «классо вый враг». Это был «мир эксплуатации и угнетения», где злодействова ли «мистер Твистер, бывший министр» и прочие «буржуины» и где то на втором плане страдал пролетариат. В период разрядки и застоя «за граница» стала обретать новые черты и коннотации. Ситуация дырявого «железного занавеса» формировала в закрытом, бедном обществе слож ный комплекс вражды и зависти, высокомерного превосходства (идео логического и державного) и неполноценности. Квинтэссенцией этого отношения стала фраза из классического советского анекдота: «Запад гниет — но как пахнет!». Отсюда — сложный синдром «иностранца».

«Мистер Твистер» и «шпион» эволюционировали в «интуриста» — сложившийся в советские времена устойчивый и богатый смыслами стереотип. «Интуриста» мгновенно отличали по облику, одежде, раско ванной манере поведения. Это был «человек с Луны», из другого изме рения, выходец из иного — благополучного и вызывающего зависть — мира, обладающий правами и возможностями, несопоставимо более высокими, чем у советского человека. «Хорошо иностранцу, он и у себя дома иностранец», как заметил когда то Михаил Салтыков Щедрин.

Инструментальное использование властью в качестве внутреннего врага этнических групп практиковалось, но в виде исключения. Этого стеснялись. Общеизвестен государственный антисемитизм после вто рой мировой войны, стыдливо прикрывавшийся «борьбой с сиониз мом». Он опирался на массовые настроения, фиксировавшиеся и рань ше, но особенно выросшие во время войны как часть низовых ксено фобских комплексов на этнической основе. Кризисные и конфликтные ситуации демонстрировали, что под слоем «пролетарского интернацио нализма» залегал мощный слой бытовой ксенофобии. Однако в 1960— 1980 е годы, несмотря на широкое распространение антисемитизма среди правящей элиты, он утрачивает свою значимость на массовом уровне. На смену ему приходит, условно говоря, антиазиатский комп лекс, который постепенно приобретает вид кавказофобии, ставшей на краткий, но чрезвычайно важный для постсоветской истории России период 1990 х годов преобладающей.

Поддержанию и укреплению этностереотипов и этнофобий спо собствовал ключевой для господствовавшей идеологии дискурс «нацио “” 124 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” нальных отношений» и «национальной политики». Он воплощался как на политическом уровне, так и в практиках обыденной жизни. Под уг лом зрения «национального» рассматривалась и оценивалась гигантс кая совокупность социальных связей и отношений («национальные республики», «пятый пункт» и т.д. и т.п.). «Национальная политика» была органической частью государственной политики и государствен ного строительства, а взгляд на мир через призму «национального» (то есть примордиально этнического) — естественным и привычным для подавляющего большинства советских людей.

С началом массовых трансграничных миграций, потребовавших осмысления, а значит — и выработки соответствующих стереотипов, именно эти блоки и стали первоначальным строительным материалом.

« Массовые миграционные процессы развернулись в 1990 е годы, »

..

. которые по своей значимости для России являются целой эпохой.

Эпохой слома прежнего уклада жизни и медленного, мучительного формирования нового. Эпохой распада прежних идеологических и цен ностных «скреп» и лихорадочного поиска того, что может прийти им на смену.

Не случайно сейчас активно формируется миф «лихих девянос См. Зверева 2008. тых» — «великих и ужасных»5. Образ «смуты» культивируется властями и правящей элитой как оправдание, легитимация «вертикали власти», «поднимающей Россию с колен», решающей проблемы стабилизации, наведения порядка, возрождения государства.

«Девяностые» уникальны по стремительности перемен, в том чис ле и в массовом сознании. По концентрации событий, их динамике и плотности — это действительно революционные годы. Здесь год шел не за два, а за десять. Появлялись новые феномены, приобретали совер шенно новое качество старые — необходимо было их осмыслить, а для этого стереотипизировать. Роль государства как ключевого актора дан ного процесса ослабевала. Печальна, например, судьба проекта созда ния «национальной идеи» усилиями правительственной команды экс пертов и по правительственному заказу. Зато радикально повысилась роль масс медиа, политических группировок и т.д.

Резко возрастает роль массовых фобий как инструмента консоли дации, переформатирования общества, орудия идеологической и поли тической мобилизации и формирования нового политического дизай на. Огромное значение в условиях всеобщей фрустрации и распада пре жних основ приобретает консолидация вокруг образа «общего врага».

В силу конкуренции стратегий консолидации начинается и конкурен ция фобий. «Красно коричневые», «ельцинский оккупационный ре жим», «дерьмократы», «грабительские реформы», «Чубайс» — этот ряд можно продолжить.

Огромное место в этом ряду занимают ксенофобии. И если образ «внешнего врага» на некоторое время отступает (наблюдается, например, “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” явный спад американофобии), то значение ксенофобии внутренней лишь усиливается.

Несколько слов о контексте событий. Это фрустрация общества из за стремительных и во многом катастрофичных перемен (распад СССР, потрясения осени 1993 г. и т.д.). Это разгар кризиса, разложение старой системы отношений, устоявшихся связей и ценностей, крах пре жней экономической системы. Это первые шаги к выстраиванию новой государственности, новых экономических механизмов, новых прин ципов взаимоотношений, начальная стадия адаптации к кардинально изменившейся ситуации людей, прежней жизнью к этому не подготов ленных. Для многих — огромные материальные трудности и непрелож ная необходимость поиска новых сфер занятости и средств к существо ванию, то есть путей элементарного выживания. Это потеря прежних статусов, утрата ориентиров и места в обществе, общий кризис идеоло Гудков 1999.

гии и системы ценностей, массовая политизация.

Умланд, Шехов И это — актуализация национальных претензий и конфликтов.

цов 2010: 245;

Они существовали и в советские времена, однако господствовавший Ben Dasan 1982.

тогда «пролетарский интернационализм» делал неприемлемой их от Это, кстати го крытую вербализацию. Бытовой шовинизм присутствовал, но его часто воря, подрывает стеснялись. Говорить публично о национальных проблемах считалось логику оригиналь ной, смелой и по не очень приличным, и для большинства людей это был внутренний тому чрезвычайно запрет. Теперь же национальные конфликты и противоречия обрели спорной концепции Эми Чуа (Chua открытый характер, начали свободно проговариваться и включаться 2003). Эта амери в политическую практику как инструмент мобилизации.

канка китайского Однако в их конфигурации произошли заметные сдвиги. Сразу происхождения рисует впечатля рухнул миф об извечности и мощи российского антисемитизма. Это ющую и яркую первыми почувствовали идеологи и практики национал патриотиче картину вечного противостояния и ского движения, которые на первых порах сделали на него основную непримиримой не ставку. Многочисленные попытки инструментального использования нависти бедного большинства и этого конструкта в целях идеологической мобилизации особого эффек богатых, высоко та не дали6. И дело не в массовом отъезде и резком сокращении числен мерных мень ности евреев. Известны случаи, когда антисемитизм существует и без шинств, контро лирующих рыноч них. «Общественная патология» в форме «антисемитизма без евреев» ную экономику, зафиксирована Андреасом Умландом и Антоном Шеховцовым во мно причем в роли та ких меньшинств гих послевоенных европейских государствах. И уж тем более показате могут выступать лен экзотический пример с антисемитизмом в Японии7. В постсоветс как традиционные «торговые мень кой России евреи перестали восприниматься массовым сознанием как шинства» (типа группа — и даже феномен еврея олигарха (вернее, его образ) не смог китайцев в Юго Восточной Азии), придать синдрому жизненную силу. Нет группы — нет и коллективной так и — по мере ответственности8.

глобализации — Зато бурно растет кавказофобия, элементы которой, как уже гово целые государства, например совре рилось, формируются еще в советскую эпоху. Комментируя пробле менная Америка му антисемитизма в стране, главный раввин России Адольф Шаевич (как «global market dominant грустно констатировал: «Сейчас на первое место выходят представители minority»).

Кавказа. Но нас это нисколько не радует»9. В силу важности данного Адольф 2010. феномена ему будет посвящен отдельный раздел статьи. Здесь же важно “” 126 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” отметить, что росту кавказофобии способствовало несколько факторов:

превращение значительной части выходцев с Кавказа в «граждан ближ него зарубежья», мощный приток оттуда новых мигрантов, их концент рация в секторе нарождающегося легального бизнеса, преимуществен но мелкого и среднего, — и все это на фоне актуализации национально го дискурса, снятия внешних ограничений и внутренних барьеров, существовавших ранее.

Нетрудно заметить, что в этом перечне впервые возникает пробле ма трансграничных мигрантов. А уж когда одновременно в страну хлы нул поток трудовых мигрантов из Китая, острота и значимость пробле мы стали очевидными. Равно как и необходимость ее осмысления и стереотипизации.

Заграничное происхождение и статус иностранных граждан ос мысливались по разному. По отношению к «кавказцам» комплекс «иностранца» практически не работал. На протяжении нескольких лет после распада СССР «ближнее зарубежье» воспринималось массовым сознанием как продолжение России, а не «заграница» в советском ее понимании. Поэтому граждане республик Закавказья никак не подпа дали под стереотип «иностранца», тем более «интуриста». Да и не так много россиян в 1990 е годы различало этнические и правовые характе ристики выходцев с Кавказа, что отразилось и в обобщающей термино логии: «кавказцы», «лица кавказской национальности», «граждане кав казской национальности».

Попытка осмыслить китайских трудовых мигрантов в категориях «иностранцев» также наталкивалась на серьезные ограничения. Мелкие торговцы челноки, рабочие на стройплощадках и в теплицах, бедно одетые, крестьянского облика и поведения, совершенно не отвечали представлениям об «интуристах». И дело не в расовых характеристиках и коннотациях — японцы уже давно в эту категорию включались. Дело в тогдашнем отношении к Китаю и к китайцам — отношении снисхо дительном и часто высокомерном.

К началу же «нулевых» годов потерял прежнее значение и сам комплекс «иностранца». Он поблек после открытия границ и массового освоения «заграницы», ставшей доступной не только для завсегдатаев Куршевеля и владельцев особняков в Лондоне, но и для демократичес кого туриста в Египте и Турции. Массовый туризм, трудовая и учебная миграция, браки и прочее стали привычными для представителей низ шего среднего класса. Теперь уже не вызывают гомерического хохота (и причины такой реакции непонятны новому поколению) слова Миха ила Жванецкого: «В Париж, по делу, срочно». Нет «заграницы», нет «иностранца», нет и соответствующих комплексов. Почти нет.

Намного сложнее обстояло дело с комплексом «торгаша». Проис ходила чрезвычайно болезненная «сшибка» ценностей. В советской иерархии ценностей и статусов «торгаш» был внизу социальной лестни цы. Теперь он превратился в хозяина жизни. И этот сдвиг, практиче ски переворот, произошел почти мгновенно. Трудовые мигранты как из “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” «дальнего», так и из «ближнего зарубежья» искали себе применение в сфере растущей и законной теперь рыночной экономики. Очень мно гие — в торговле. И все они безоговорочно становились «торгашами» в общественном мнении — причем не в индивидуальном качестве, а как группа. Это чрезвычайно уязвимая и опасная позиция в социуме, деся тилетиями воспитывавшемся в антирыночном и эгалитаристском духе, верящем в справедливость, необходимость и практическую возмож ность построения общества материального равенства. По мере при общения бывших советских людей к рыночной экономике начинает работать и мотив конкуренции. И когда «торгашами» оказываются представители инородных этнических групп, а сами эти группы вос принимаются как природные корпорации, частью которых человек является по факту рождения, возникает феномен «торговых мень Дятлов 1996. шинств»10.

В связи с этим стоит вернуться к «национальному дискурсу». Рас пад СССР и сопряженные с ним конфликты, появление этнократиче ских государств, кризис советской идеологии и идентичности привели к радикальному его усилению как в массовом сознании, так и в госу дарственной политике. О придаваемом ему значении свидетельствовало образование специального Министерства по делам национальностей и особых структур на местах, интенсивная работа по созданию соответ ствующих концепций, формирование бюрократических практик и про цедур. В качестве национальных рассматривались самые разнообразные проблемы и конфликты переходного периода, в том числе и новая миг Трансграничные рационная ситуация11.

миграции 2009:

Однако уже к концу 1990 х годов и на официальном, и на бытовом 81—94.

уровне стало очевидным разочарование в «национальном дискурсе», в комплексах «иностранца» и «торгаша». Они оказались мало функцио нальными, не были насыщены необходимой энергетикой, плохо объяс няли новые феномены миграции. Власти явно потеряли практический интерес к инструментальным возможностям «национальной полити ки», и ликвидация соответствующего министерства в этом смысле со бытие знаковое. Обывателя же сейчас больше волнует не этническое происхождение, а соблюдение или несоблюдение «норм общежития».

Принципиально важен стиль жизни, манера поведения, способы и ме ханизмы социальной адаптации. Происходит постепенная «приватиза ция этничности».

На фоне бурно растущего национализма это утверждение может показаться слишком смелым, даже парадоксальным. Достаточно по смотреть на энергичную деятельность и немалые ресурсы политических партий и группировок националистического толка, масштаб организуе мых ими акций, бесчинства скинхедов, заставляющие предполагать су ществование националистического подполья, гиперактивность в интер нете. Явно сформировалась массовая база для националистических взглядов, организаций и действий.

“” 128 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” Тем не менее имеется немало симптомов того, что основания для поиска «чужого» и «врага» и их стереотипизации постепенно меняются.

Налицо эволюция от иностранца и инородца к пришельцу — «мигран ту», «гастарбайтеру».

« Как уже отмечалось, наиболее острой и массовой ксенофобией 1990 х годов была кавказофобия. Это фиксировали социологи разных, »: часто конкурирующих структур и школ. «Основную массу этнического «» негативизма по прежнему образуют антикавказские установки», — из года в год констатировали эксперты ВЦИОМ12, наиболее авторитетного тогда центра по изучению общественного мнения. Это подтверждали См. Экономиче наблюдения ученых, об этом постоянно писали журналисты, говорили ские 1994: № 1—2;

политики. Напряженность прорывалась серией инцидентов, прокатив 1995: № 5.

шихся по всей России. Регулярные погромы на городских рынках пре вратились, по выражению одного журналиста, в «национальный вид спорта», и в профессиональные праздники десантных войск рынки ста ли закрываться «на санитарный день». Газеты пестрели заголовками типа: «В хакасском поселке начались „кавказские погромы“», «Погро мы выходцев с Кавказа», «В Иванове — расовые беспорядки», «В Сара тове тоже разгорается кавказская война», «Граждане „кавказской наци Известия.

ональности“ могут быть выдворены из Костромы в 24 часа», «Разборки 10.08.1994;

Рос в Приморье», «ОМОН устроил облаву на персики», «Беспредел с помо сийская газета.

9.07.1997;

Комсо щью законов: Ярославские чиновники успешно воюют с гражданами мольская правда.

России из ближнего зарубежья»13.

27.12.1995, 14.05.1997;

Неза Механизм возникновения беспорядков был стандартен. Конф висимая газета.

ликт на бытовой почве в раскаленной атмосфере неприязни и стра 31.07.1993, ха мгновенно перерастал в более или менее масштабное национально 26.10.1996;

Сегодня. 8.04.1997;

окрашенное столкновение. Власти, не имевшие ни опыта решения по Номер один.

добных проблем, ни необходимых для этого ресурсов и структур, отмал 11.04.1997.

чивались. А иногда шли на поводу у погромных настроений или прово Осипов 1996;

цировали их. Классический пример — Краснодарский край, где были Вынужденные мигранты 1998:

приняты законодательные акты, прямо направленные против мигран 139—198.

тов с Кавказа14. Активно обсуждалась в прессе политика московских Гессен 1996;

властей, которые ввели для приезжих, прежде всего из стран СНГ, осо Арифджанов 1997.

бый режим пребывания в столице. Здесь регулярно проводились про Независимая верки документов и другие мероприятия, именуемые журналистами не газета. 2.06.1996.

иначе как «облавы», «зачистки». На неофициальном, а иногда и офици См. также Комсо мольская правда. альном уровне не скрывалось, что основной их объект — «лица кавказ 24.11.1993;

Извес ской национальности». Представители диаспор постоянно жаловались тия. 6.01.1995, 10.02.1995, на притеснения со стороны властей, особенно милиции15. Дискримина 24.07.1996, ция приняла такие масштабы и формы, что вызвала официальный про 26.07.1996, 29.05.1997;

тест посла Азербайджана. Он охарактеризовал ситуацию как «жандарм Правда. 20.06.1996;

ский произвол, унижение человеческого достоинства, гонения по этни Сегодня.

ческим признакам»16.

27.06.1997.

“” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” В этой обстановке приобрел новое качество сформировавшийся на закате советской эпохи образ «кавказца» — временного мигранта из входившей в состав страны, но культурно иной провинции, человека, активно занимающегося осуждаемой общественным мнением полуле гальной предпринимательской деятельностью, к тому же выделенного обликом, особенностями поведения и бытовой культуры. «Торгаши», «чужие», «черные» (как маркер культурной чужеродности) — вот основ ные, как видим — негативные, составляющие этого стереотипа.

Это был результат массового контакта российского населения с выходцами с Кавказа. В 1960—1980 е годы оттуда хлынул поток трудо вых мигрантов, в значительной своей части ускользавших от государ ственного контроля и регулирования: «шабашники», рыночные торгов цы овощами, цветами и фруктами. Они олицетворяли не только иной тип поведения, но и иную мораль, иной образ жизни, не одобряемые как официальной идеологией, так и общественным мнением, — то, что квалифицировалось как «торгашество». Массовый отдых на Кавказе породил «курортный синдром». Как пишет в своем замечательном ис следовании Артур Цуциев, «тревожный, угрюмый и разбойничий Кавказ, „Кавказ вызов“ уступает место Кавказу курортному, прирученному.

Любовник грузин был последним советским романтическим образом Цуциев 2005. кавказцев, уже почти целиком анекдотическим»17. Подспудное раздра жение открыто прорвалось в вызвавшем огромный скандал на заре пе Астафьев 1986. рестройки рассказе Виктора Астафьева «Ловля пескарей в Грузии»18.

Но это было именно раздражение, копившееся тогда у всех — и против всех — по причине общего кризиса советской системы. Новое качество и размах этой ксенофобии придали 1990 е годы, когда бытовое ворчанье переросло практически в паранойю.

За последнее время появилось немало работ, посвященных кавка Мамедов 1999;

зофобии19 (хотя и существенно меньше, чем можно было ожидать, учи Нетерпимость тывая масштаб проблемы). Наличие этой историографической тради 1999;

Дятлов ции позволяет сосредоточиться на некоторых важных в контексте дан 2000, 2008;

Карпенко 2004;

ной работы проблемах, прежде всего на причинах накала кавказофобии Цуциев 2005;

в России 1990 х. Но прежде чем приступать к их рассмотрению, хочу Левинсон 2005;

Шнирельман 2008.

подчеркнуть, что предметом моего анализа является именно образ, а не соответствие его объективной реальности. Выяснение степени соответ ствия образа «кавказца», сложившегося в российском массовом созна нии, реальным жителям Кавказа, гигантскому и противоречивому ком плексу их свойств, связей и отношений — задача иных исследований.

Мало того, у меня есть большие сомнения относительно того, решаема ли она в принципе.

Итак, образ «кавказца». Это «гости», «наглые чужаки», не желаю щие уважать порядки и обычаи «хозяев». «Торгаши», навязывающие враждебную систему ценностей. Люди, связанные круговой порукой общинных отношений и поэтому несущие коллективную ответствен ность. Новое качество этим свойствам придал контекст эпохи. Фрустра ция, растерянность и потеря прежних жизненных ориентиров и опор “” 130 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” у основной массы населения. Острота проблемы выживания. Неизбеж ная озлобленность. Поиски того, «кто виноват», острый спрос на «козла отпущения». Национальные конфликты с эпицентром на Кавказе, раз гул насилия и жестокости, острое ощущение полной незащищенности человека. Распад страны по модели «скандального развода», формиру ющий отношение подозрительности и ревности. Образование новых независимых государств и неизбежное переформатирование представ лений о том, кто «свой», кто «чужой». Двусмысленность «нового зарубе жья» и его граждан, которые еще не воспринимаются в качестве полно ценных «заграницы» и «иностранцев», но уже и не признаются «свои Гусейнов 2005: ми». Чечня20.

15.

В этих условиях — «залповый» выброс с Кавказа (как российско го, так и получившего независимость) сотен тысяч, если не миллионов новых мигрантов. Массовая миграция оказалась чрезвычайно сжатой во времени, что не давало возможности постепенной взаимной адаптации.

Повседневные массовые контакты с новыми мигрантами порождали ситуацию острого контраста и конфликта культур, типов и манер пове дения — тем более что облик этой миграционной волны определяли выходцы из традиционалистской деревни. Различия между деревенской и городской культурами оценивались в привычных «национальных», то есть примордиально этнических, категориях. Добавим к этому ориен тацию основной массы мигрантов на занятость в мелком и среднем бизнесе, где и без того существовала жестокая конкуренция;

видимый успех некоторых из них, особенно тех, кто занимался предпринима тельством в советскую эпоху и приобрел в результате заметные старто вые преимущества — деньги, связи, опыт и психологию;

и, наконец, со знательное формирование из выходцев с Кавказа «образа врага» частью элиты, причем не только той, что относила себя к национал патриоти ческому лагерю. Впрочем, мобилизационный потенциал антикавказс ких настроений был оценен ею не сразу, а только после разочарования в иных «национально» окрашенных фобиях.

В силу этих причин кавказофобия была неизбежна. Однако от нюдь не они предопределили кажущийся иррациональным накал и масштабы неприязни и даже ненависти 1990 х годов. Истоки такой не приязни я бы искал в мощном комплексе унижения и страха, в ощуще нии того, что именно отсюда исходит реальная угроза базовым ценнос тям и основам безопасности. В образе «кавказца» сконцентрировались все страхи переходной эпохи: чувство беззащитности перед «разгулом рынка», перед массовым индивидуальным насилием, пришедшем на смену насилию государственному, перед распадом прежней иерархии ценностей и социальных отношений. Это был страх людей, лишивших ся привычной патерналистской защиты «большого брата» и внезапно очутившихся в мире, где ранее преследуемые, осуждаемые и презираемые качества и способности (индивидуализм, общинность и общинная со лидарность, предпринимательские навыки) оказались ключевым ресур сом для выживания и процветания;

обида на бросившее их государство, “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” в которой терпеливое равнодушие к номенклатурной приватизации причудливо сочеталось с бессильной ненавистью к «олигархам» и «Чубайсу».

Как справедливо замечает Цуциев, «сама проблема идентичности возникает лишь тогда, когда народ ущемлен, ослаблен: в паре большин ство — меньшинство уделом именно меньшинства является (часто бо лезненная) рефлексия по поводу своей идентичности и связанной с нею судьбы. Однако в нынешнюю эпоху мы застаем парадоксальную смену ролей. Русское большинство в стране начинает переживать свою иден Цуциев 2005. тичность в стиле „minorities at risk“»21. Одним из факторов, обусловив ших эту смену ролей, он считает «парадоксальный „центральный характер“ расположения Кавказа в России (проявляющийся, в частно сти, в активности диаспоры, в экспорте в Россию не сырья, а важней шего символического продукта — территориальной целостности Рос сии, даже более того — символов ее состоятельности как государства Там же. и нации)»22.

Для простого человека, обывателя защищенное и защищавшееся прежде государством общество превратилось в джунгли. Теперь, когда патерналистское государство фактически исчезло, выживал и добивал ся успеха тот, кто имел опыт жизни вне его или в противостоянии ему.

Тот, кто мог использовать ресурс семьи, клана, в чьей культуре сохра нились элементы племенной морали: «то, что недопустимо в отноше нии своих, допустимо в отношении других». Тот, кто был готов и мог явочным порядком присвоить монопольную собственность государст ва — право на применение насилия. Преимущество теперь оказалось у тех, кто был способен лучше и эффективнее задействовать эти ресурсы.

Наличие данных ресурсов делало «кавказца» страшным конкурен том в мире российского бизнеса — бизнеса образца 1990 х годов, осно ванного на игре без правил, без закона и без государства. В мире, кото рый строился в лучшем случае на понятиях, но прежде всего на силе, готовности и умении ее применять, то есть на том, что Вадим Волков Волков 2002. описал в категориях «силового предпринимательства»23. Ключевой ха рактеристикой «кавказца» становится агрессивность и брутальность.

Он не просто «торгаш», что само по себе уже плохо, — он брутальный захватчик и насильник. Для него нет норм, правил, законов и даже по нятий. Он претендует не только на деньги, но и на власть, господство.

Претендует, используя силу — физическую и силу денег. Мощный фак тор силы — опора на клан и племенная мораль, это санкционирующая.

Это жестокий и беспощадный хищник, поджидающий и пожирающий жертву. «Мы» ощущаем себя полем «его» охоты.

Ярко и талантливо это ощущение передано в серии «экономиче Латынина ских триллеров» Юлии Латыниной24, где видное место занимают чечен 2005а, 2005б, цы и «кавказцы» вообще — люди с племенной моралью. Племенная мо 2007, 2009.

раль — их преимущество и ресурс в мире, испытывающем дефицит мо рали как таковой. Важнейшая составляющая этой морали — готовность применить силу к чужаку и пожертвовать собой ради интересов клана.

“” 132 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” Хотя чуть выше я писал о том, что не ставлю перед собой задачу соотнести «образ кавказца» с реальными жителями Кавказа, позволю себе все таки процитировать рассуждения Цуциева об особенностях кавказских культур: «Кавказские культуры являются (или конструиру ются) культурами выраженного мужского доминирования

..

. Сердцеви ной этих культур являются маскулинные ценности. Большинство кав казцев в качестве „самых положительных кавказских черт“, в качестве того, что „более всего определяет особенность кавказского характера“, называют именно мужественность и все, что с ней связано. Большин ство русских также указывают на это фокусное, центральное качество.

И здесь кавказский автостереотип совпадает с русским восприятием „канонического“ кавказского характера. <

..

.> Агрессивность поведения (либо в явной, демонстративной форме, либо в форме скрытой угрозы или готовности к силовому противоборству) является одним из элемен тов „настоящего мужского канона“. Маскулинность кавказских культур выражается отчасти в том, что агрессивность становится тем стандар том, который сознательно воспитывается, поддерживается во взросле Цуциев 2005. ющих мальчиках»25.

Немного о терминах, которые играли (и играют) вполне самостоя тельную и важную роль в развитии стереотипа, в формировании отно шения. С оскорбительными «черные», «хачики», «баклажаны» и т.д. все понятно и без комментариев. Властно бюрократический дискурс «от лился» в монструозную формулу «лицо кавказской национальности».

Еще в 1994 г. Судебная палата по информационным спорам при Прези денте Российской Федерации признала ее «некорректной и неэтич Решение 1994. ной»26. Сейчас благодаря дружному осуждению в СМИ она почти иско ренена, а если и встречается, то обычно в ироническом или саркасти ческом контексте. Словосочетание «лицо кавказской национальности», изобретенное в советские времена то ли армейскими политработника Левинсон 2005;

ми, то ли чиновниками лагерной системы или служб МВД27, пытавши Пальвелева 2008.

мися осмыслить и формализовать в национальных категориях сложней шую систему социальных отношений и связей, неожиданно для них оказалось перенасыщенным смыслами, причем смыслами пейоратив ными. Этому способствовало как наложение значений «лицо — персо на» и «лицо — физиономия», так и очевидная абсурдность выделения «географической национальности», переводившие словосочетание в ра совое, если не расистское поле. При всем том, и здесь я согласен с ди ректором Института лингвистики РГГУ Максимом Кронгаузом, это был пусть бюрократически неуклюжий, но все таки способ снять ос корбительный подтекст при назывании этнонимов — подобно тому как одновременно возникшая конструкция «лицо еврейской национально сти» была способом избежать употребления слова «еврей», которое в годы советского государственного антисемитизма приобрело в глазах многих обидный оттенок.

Широко, но с долей сомнения в его политкорректности употреб ляется слово «кавказец» (в кавычках и без). Теоретически оно находится “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” в одном смысловом ряду, например, с «европейцем», включая не только географические, но и социокультурные и иногда даже расовые коннота ции. Однако слово «европеец» протеста не вызывает и используется широко и свободно. С «кавказцем» сложнее

..

. Однако попытки найти адекватную и полностью нейтральную замену пока не увенчались успе хом. Обнадеживает только то, что все больше пишущих и публично вы ступающих людей стало вдумываться в значение слов и, как говаривали в «лихие девяностые», «фильтровать базар».

В «нулевые» годы интерес к кавказофобии со стороны исследова телей и СМИ пошел на спад. То есть пишут о ней не меньше и по пре жнему оценивают как основной ксенофобский синдром в российском обществе, но больше по привычке и в связи с явным ростом национа листических и фашистских настроений в стране. Из субъекта насилия «кавказцы» постепенно становятся его объектом. При сохранении мас совой неприязни к ним снижается накал чувств. Уже нет того нерва, той общественной напряженности и даже истерии, что раньше. Это уже не паранойя, как в 1990 е годы.

Главную причину такого поворота событий я вижу в том, что со стороны «кавказцев» уже не ждут прямой угрозы базовым ценностям, исчезло или существенно уменьшилось ощущение непосредственной и повседневной опасности у обычного, массового человека. Резко сокра тилось преобладавшее раньше чувство унижения. В результате нена висть трансформируется в равнодушное недоброжелательство. Это обусловлено рядом важнейших сдвигов в российском обществе. На ме сто войны всех против всех, когда сильный пожирает слабого, пришла восстановленная мощь государства. Государство решительно возвраща ет себе монополию на насилие. Оно — главный хищник и создатель правил игры. Индивидуальный хищник оттесняется на периферию.

Закончилась большая война в Чечне, и, что еще важнее, она почти ушла с телевизионных экранов и перестала быть раздражающим фактором.

Миграционная волна с Кавказа потеряла прежний «залповый» харак тер. Следствием стал далеко зашедший процесс интеграции мигрантов.

Они перестают выделяться своим поведением и образом жизни. Все больше выясняется, что тревожили, стимулировали страх и вражду не «кавказская этничность», не облик и не расовые характеристики («чер ные»), а модель поведения, образ и стиль жизни. И хотя кавказофобия, повторю, по прежнему оценивается как основная этническая фобия в стране, можно предположить, что за ней скрывается уже совсем дру гой феномен — мигрантофобия.

Внезапное появление массы мигрантов из Китая в начале 1990 х годов стало для подавляющего большинства россиян полной неожидан « ностью, более того — огромным шоком. Последний раз российское об » щество сталкивалось с феноменом теснейшего контакта с Китаем и ки тайцами через миграции, мигрантов и диаспору в конце ХIХ — первой “” 134 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” трети ХХ в. Промежуток был достаточно велик и настолько насыщен событиями и катаклизмами, что китайцы как люди и как проблема были прочно забыты, ушли из общественного сознания. Послевоенные перепады во взаимоотношениях между СССР и КНР (от «русский с ки тайцем братья навек» до вооруженных приграничных конфликтов и подготовки большой войны) остро переживались, особенно жителями Дальнего Востока и Сибири, но именно в контексте межгосударствен ных отношений.

Прервалась интеллектуальная традиция изучения проблемы, до революционные тексты, физически оставаясь в библиотеках, фактичес ки ушли в небытие. Радикально изменилась идеологическая атмосфера, в том числе и набор фобий. Старая китайская диаспора, бывшая пред метом глубокой озабоченности российского общества, при советской власти исчезла, была вытеснена или уничтожена. Этот сюжет отошел на далекую периферию исторической памяти, и массовый приток граждан КНР был воспринят общественным мнением как событие не просто неожиданное, но и абсолютно новое.

В процессе контактов формировался образ китайских мигрантов.

Изначально пристальный интерес к ним не был ни нейтральным, ни, тем более, позитивно окрашенным. На рубеже ХIХ—ХХ вв. крайне не многочисленное, остро ощущавшее свою оторванность и незащищен ность российское население Дальнего Востока опасалось китайцев, видя в них конкурентов и передовой отряд чужой цивилизации. Власти боялись «китаизации» региона с перспективой потери его для России.

Понимание полной зависимости от труда мигрантов симпатий к ним не добавляло.

Это и выстроило структуру образа. Его основными чертами были:

(а) неприхотливость, непритязательность, нищета и антисанитария, за искивающее поведение;

(б) высокий конкурентный потенциал за счет сочетания работоспособности, трудовой дисциплины и минимальных требований к оплате труда;

(в) культурная чужеродность и стремле ние ее сохранить, противостояние культурной интеграции в местное общество, сильная связь с родиной, массовость, общинность, корпора тивный дух, взаимопомощь, предприимчивость;

(г) присутствие за спи нами мигрантов пока «дремлющего», но обладающего огромной потен циальной мощью Китая, а главное — неисчислимых миллионов «сопле менников».

В современном образе воспроизводится набор традиционных компонентов — трудолюбие, неприхотливость, адаптивность, предпри имчивость. Однако эти в принципе позитивные качества зачастую ок рашены негативно: трудолюбивы — но в ущерб нам, патриоты — соот ветственно, нелояльны России, помогают своим — значит, клановые (опять же в ущерб нам). Это не удивительно, ибо оценочность — несу щая конструкция образа, который необходим даже не столько как эври стический инструмент, сколько как помощь, опора в формировании от ношения.

“” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” Массовое присутствие китайских мигрантов не породило пока обстановки повседневного, привычного, рутинного человеческого кон такта с ними. Контакта хотя бы относительно индивидуализированно го — через слуг, лично знакомых торговцев, через совместную трудо вую деятельность. Общение происходит только через прилавок. А это весьма специфическая позиция, особенно в постсоциалистическом об ществе, до сих пор отягченном мощными антирыночными предубежде ниями.

Поэтому, возможно, пока нет особого стимула к тому, чтобы фор мировался индивидуализированный образ китайца. Это кажется стран ным на фоне огромного количества газетных материалов, публицисти ки, заявлений политических деятелей и чиновников, увеличивающего ся числа научных исследований. Китайские мигранты — регулярные герои телепередач, как хроники, так и специальных фильмов. Тем не менее даже в телевизионных видеорядах практически нет лиц. Нет ин тереса к отдельному человеку, его жизни и судьбе. Есть интерес к функ ции, к массе.

В связи с этим можно выдвинуть гипотезу, что сейчас в России интересуются не китайцем и даже не китайским мигрантом, а вопло щенной в них китайской проблемой. Жизнь еще не заставила задумать ся над тем, кто такой китайский мигрант, какой он. Преобладает дру гое — сколько их, что они нам несут, исходит ли от них угроза, а если да, то какая. И это относится не к отдельному человеку, а к массе, сово купности. Отсюда абстрактность образа, его схематичность и прими тивность. До революции он был куда более богат, насыщен красками, деталями и подробностями. Тогда были клички «ходя», «китаеза», «купеза» — это обидно, унизительно, оскорбительно, но хоть немного индивидуализировано. Сейчас же это китайский мигрант — функция, абстракция.

При всех этих отличиях главное сохраняется — отношение к ки тайцам как к нерасчлененной массе. Именно массы опасаются, именно масса, количество лежит в основе различных построений о «демографи ческой экспансии» и «желтой угрозе». Метафора «муравья», столь рас пространенная до революции, используется и сегодня — правда, реже.

Сместился, однако, акцент при оценке характера групповой ло яльности. Во многом это связано с радикально изменившейся ролью Китая. Если на рубеже ХIХ—ХХ вв. он рассматривался скорее как про странство, а не реальный носитель державной мощи, то сейчас такой взгляд невозможен в принципе. Теперь в рассуждениях идеологов и в массовом сознании это сверхдержава, чья экономическая и военная мощь имманентно направлена вовне — хотя бы под давлением гигантс кого и стремительно растущего населения и общей ограниченности собственных ресурсов. Мигранты расцениваются как инструмент, «щу пальце» этого государства гиганта. В построениях рубежа ХIХ—ХХ вв.

китаец выглядел куда менее этатизированным, растворенным не в госу дарстве, а в группе, в «расе».

“” 136 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” Почти вышел из употребления эпитет «желтый», принципиально важный для рубежа ХIХ—ХХ вв. Он сохранился лишь в словосочетании «желтая опасность» — в качестве компонента устоявшегося термина.

Вряд ли это следствие возросшей политкорректности. Скорее — резуль тат оттеснения на периферию при анализе социальных отношений и проблем мощного, возможно, преобладавшего в конце ХIХ — начале ХХ в. расового дискурса. Расизм, конечно, сохранился, расовые разли чия фиксируются и реально отражаются на характере человеческих свя зей и отношений, но массовые представления о непреодолимой пропа сти между расами, взгляд на представителей иной расы как на инопла нетян в целом ушли в прошлое. Переход от «желтого» к «китайскому», как мне кажется, свидетельствует о принципиальных различиях в са мых фундаментальных составляющих образа китайца двух рассматрива емых эпох.

Трансформация «желтой опасности» в «китайскую угрозу» не оз начает исчезновения или ослабления фобии как таковой. Анализ боль шого количества самых разнообразных текстов позволяет выделить в качестве ее «краеугольных камней» концепты «экспансия», «эксплуа тация» и «криминал».

Начну с экспансии. Широко распространено представление о ки тайской миграции как составной части, важнейшем инструменте целе направленного, спланированного и организованного процесса экспан сии, осуществляемого государством и тотально мобилизованным и организованным через государство населением. Сами мигранты в этой конструкции предстают не отдельными людьми, частными лицами со своими мотивациями и свободой воли и выбора, а неотъемлемой орга нической частью, «щупальцем» государства. По целям выделяется тер риториальная, демографическая и экономическая экспансия.

О «китайских В этом контексте работает старая метафора «муравьи»28, подразу муравейниках» мевающая массовость, невычлененность, организованность и подчи писал, например, ненность китайцев общей воле. Эта метафора имеет и другое измере Александр Герцен (см. Герцен 1967:

ние: муравьи, возможно, и разумные существа, но не люди. У них иная 67—68).

логика и мораль, поэтому и отношение к ним может строиться вне «че ловеческих» законов. Крайнее выражение такого подхода — рассужде ния о проблеме китайских мигрантов и китайцев вообще в категориях «биомассы».

«У них есть план». Немалую популярность приобрел тезис о том, что миграционная экспансия в Россию осуществляется в соответствии с «планом» китайских властей, который реализуется посредством при нуждения и стимулирования (вплоть до финансового вознаграждения осевшим на постоянное жительство в РФ мигрантам). Этот тезис широ ко представлен и в масс медиа, и в заявлениях чиновников и полити ков, и в работах ученых. Огромную роль в формировании подобного взгляда сыграла книга о китайской миграции в современную Россию, выпущенная в 1994 г. такими авторитетными экспертами, как Лео нид Рыбаковский, Ольга Захарова и Владимир Миндогулов, в которой, “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” в частности, говорилось: «Китай, имеющий огромные территориальные претензии к России, всячески стимулирует проникновение своих граж дан на ее территорию и создание базы для легального существования.

Одновременно экономическая деятельность китайских граждан прино сит и колоссальные доходы

..

. Главной целью китайского проникнове ния в Россию вне зависимости от форм и каналов является интеграция в хозяйственную деятельность, приобретение недвижимости и земли, то есть создание экономических и правовых предпосылок для легально го захвата территории

..

. Несмотря на то что иммиграция китайцев на Дальний Восток России в настоящее время носит преимущественно не легальный характер, существующая система проникновения обеспечи Рыбаковский, вает процесс оседания и легализации нелегальных мигрантов»29.

Захарова, Миндо «Небольшими группами по сто тысяч человек в каждой». Эта гулов 1994: 35—36.

фраза из анекдота времен советско китайского военного противостоя ния — одна из основ представлений о демографической экспансии Ки тая. Китайских мигрантов не может быть мало по определению, ибо ки тайцев в принципе не бывает мало. Но раз так, то ввиду немногочис ленности населения России вообще и ее восточной части в особенности китайцы просто поглотят местных жителей и станут большинством.

Собственно говоря, уже поглощают. И чем дальше живут носители та ких представлений от китайской границы, тем плотнее заселены в их глазах китайцами сибирские и дальневосточные города. Все эти годы самый обсуждаемый миграционный вопрос: а сколько у нас в России китайцев? Точной статистики здесь нет и пока не предвидится. Причи ны очевидны: нелегальная составляющая, неэффективность госструк тур, призванных вести учет мигрантов, незаинтересованность многих в получении реальной информации. Разброс оценок: от 300 тыс. до 5— 6 млн. человек. Причем максимальные оценки как появились в начале 1990 х годов, так и гуляют по страницам не только газет, но и научных изданий до сих пор. Подсчеты серьезных ученых, заявления погра ничных властей о том, что цифры въезда выезда расходятся всего на несколько процентов (а значит, и нелегальная составляющая не так ве лика, как часто считается), просто игнорируются. Многомиллионные оценки численности мигрантов уже «схватились», застыли, легли в ос нову целого ряда идеологических построений и властных решений. Они подтверждены авторитетом научных и властных экспертов. Они необ ходимы — поэтому неискоренимы, принципиально выводятся из сфе ры научного анализа, критики источников, научных процедур работы со статистикой.

«От китайца может родиться только китаец» (тезис популяр ного писателя советской эпохи Петра Проскурина). Частью смертельной угрозы предстают смешанные браки, «брачная экспансия китайцев» как инструмент демографической экспансии. Особенно опасной выглядит стратегия «брачной натурализации», при которой многочисленные не легальные мигранты (а также их дети и родственники) обретают легаль ный статус через браки, в том числе фиктивные. О последствиях этого “” 138 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” Рыбаковский и его соавторы пишут несколько косноязычно, но совер шенно недвусмысленно: «Исторический опыт свидетельствует, что спе цифика населения Дальнего Востока и не менее специфичная политика сопредельных государств, в том числе Японии, на различных этапах развития Дальнего Востока дают реальный шанс на положительный ис ход этих долгосрочных, хорошо просчитанных акций по естественной Там же: 23. ассимиляции населения»30. Между тем имеющиеся подсчеты говорят о ничтожном количестве таких браков. Главное же — никто не доказал, что «кровь» лежит в основе культуры, что китайцы не адаптируются и не ассимилируются и что те, в ком течет китайская кровь, по опреде лению несут в себе мощный ген «китайскости». Ссылки на дореволю ционный опыт здесь не очень корректны, так как подавляющее боль шинство китайских мигрантов были тогда сезонниками и не обзаводи лись семьями, не оседали. Значит — и слабо ассимилировались.

«Косовский вариант». Еще в начале 1990 х годов стал формиро ваться устойчивый миф о компактных поселениях китайцев на Дальнем Востоке, о том, что там есть уже немало мест с преобладающим китай ским населением. Чем дальше от Дальнего Востока, тем устойчивее та кие представления. Масса вполне серьезных людей пишет и говорит о по добных поселениях (не приводя, правда, их названий) как о чем то оче видном и несомненном. А далее рисуется стройная и леденящая душу картина того, как эти китайские анклавы потребуют себе автономии, а затем и «воссоединения» с Китаем. Две произвольно выбранные ил люстрации на этот счет. В 1996 г. Константин Сорокин отмечал как не преложный факт «растущую неконтролируемую „ползучую“ миграцию китайцев в Россию (их в нашей стране насчитывается до 2 млн. чело век), образование, особенно на Дальнем Востоке, не подчиняющихся российским законам „чайнатаунов“, массовую незаконную скупку ки тайскими предпринимателями недвижимости к востоку от Урала при Сорокин1996: бездеятельности местных и центральных властей»31. В 2005 г. Александр 107.

Храмчихин не менее твердо утверждал, что «восток России (в лучшем случае пространство к востоку от Байкала, возможно — к востоку от Енисея, в худшем — к востоку от Урала) за пару десятилетий превратит ся в гигантское „Косово“

..

. Он будет заселен китайцами и в экономи ческом, финансовом и административно политическом отношении станет частью Китая. При этом формально он будет числиться россий ским (до тех пор, когда в Кремле не появится президент, который от даст де юре то, что уже потеряно де факто), в отдельных гетто будут жить немногочисленные граждане России

..

. В Китае прекрасно видят, что Россия сама сдает свой восток, хотя живет за его счет. В Китае пре красно знают, что их собственная страна не проживет, не забрав сосед ние территории. Нация хочет жить и решает вопрос выживания единст Храмчихин 2005. венно возможным путем»32.

Эксплуатация. Здесь китайская тема вливается в общий комп лекс представлений о том, что мигранты неизбежно претендуют на ре сурсы принимающего общества. При этом подразумевается, что объем “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” ресурсов заведомо неизменен, поэтому с появлением новых людей ста рожилы автоматически лишаются их части. В этом контексте достаточ но перечислить несколько наиболее распространенных клише, касаю щихся именно китайских мигрантов:

— они отбирают у россиян рабочие места;

— они вывозят (воруют) наш лес, металлы и другие природные ре сурсы;

— они вывозят капиталы из России.

Криминал. Не выбивается из общего комплекса миграционных мифов и представление об изначальной и тотальной криминализирован Витковская, ности китайских мигрантов, как и мигрантов в целом33. Специфика лишь Панарин 2000:

267—328. в том, что преступный мир здесь олицетворяют зловещие «триады».

«»- Масштаб притока трудовых мигрантов из Китая и стран Цент «» ральной Азии количественно сопоставим (хотя, конечно, при этом есть « существенные различия в пропорциях между отдельными городами и регионами). Первопроходцами, «пионерами» массовой трудовой мигра » ции из Центральной Азии стали жители Таджикистана, таджики по эт нической принадлежности. Их подтолкнула к этому краткая, но чрез вычайно кровопролитная гражданская война начала 1990 х годов. Мас совый поток беженцев (около миллиона человек только для стран СНГ) Дятлов 2003: проложил дорогу для трудовых мигрантов34. Послевоенная экономиче 152.

ская разруха и общая экономическая отсталость создали теперь уже долговременный и мощный выталкивающий фактор. Беженцы орга нично трансформировались в трудовых мигрантов. Они довольно быст ро сформировали миграционную инфраструктуру — от организации трафика до оказания посреднических услуг в российских городах.

Обрели они и свою «нишу» на рынке труда. В качестве новичков они были лишены тех стартовых возможностей, которыми обладали выходцы с Кавказа, массово осваивавшие Сибирь и другие регионы страны еще с советских времен и накопившие значительные материаль ные средства, опыт, деловые и социальные связи. Первые же таджик ские трудовые мигранты начинали все с нуля, практически на пустом месте. Поэтому они могли рассчитывать только на самые непривлека тельные, грязные и низкооплачиваемые профессии и сферы занятости.

Служащие, врачи, ученые, преподаватели, квалифицированные рабо чие становились чернорабочими. Таджикский грузчик на рынке, сезон ный строительный рабочий отходник превратились в типичные, даже знаковые фигуры. Горожане, люди с образованием и профессией, опы том жизни и учебы за пределами родных мест, первыми прокладывали пути, по которым затем двинулись их родственники и земляки.

Через несколько лет, отчасти опираясь на созданную таджиками миграционную инфраструктуру, пришли в движение жители соседне го Узбекистана, миграционный потенциал которого много выше, чем у Таджикистана. Во многих сибирских городах (например, в Иркутске) “” 140 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” они занимают сегодня первое место по числу официально зарегист рированных трудовых мигрантов, опережая ранее преобладавших ки тайцев.

Первопроходческая роль таджиков, их массовое, повседневное и постоянное присутствие в жизни принимающего общества сформиро вали образ «таджика». Само это слово наполнилось новыми смыслами.

С одной стороны, оно осталось привычным этнонимом, обозначением жителя Таджикистана (то, что сложилось еще в советские времена).

С другой стороны, его распространяют теперь на всех выходцев из Цен тральной Азии, приезжающих в Россию в поисках работы, преимуще ственно временной, сезонной. Фактически оно стало синонимом слова «гастарбайтер», которое стремительно ворвалось в массовую языковую практику и стало общепринятым. Появились устойчивые словосочета ния: «таджикский труд», «таджикская зарплата», «работать как таджик».

И даже — «работать таджиком».

И причина этого не только в том, что в принимающем обществе мало кто отличает таджика, скажем, от узбека. «Таджик» стал массовой фигурой, частью обыденной жизни, повседневности. О нем вспомина ют, когда нужно за небольшие деньги нанять человека для временной работы (отремонтировать квартиру, например). Сведения о «надежных таджиках», то есть о тех, кто может выполнить работу не просто дешево, но и квалифицированно, без брака, распространяются по неформаль ным каналам, через знакомых и родственников. Это предполагает лич ные контакты с мигрантами, а значит — формирование отношения.

Соответственно, формируется и образ, стереотип «таджика». Есте ственно, это выходец из Центральной Азии, совсем не обязательно собственно таджик. При численном преобладании узбеков они в дан ном качестве в общественном сознании практически отсутствуют (хотя о существовании Узбекистана и узбеков знают, конечно, все). Это ни в коем случае не русский или, по распространенному определению, «русскоязычный». Подразумевается при этом — не европеец. Однако и не кореец. Здесь явственно присутствуют расовые характеристики, хотя это не вербализируется, а часто и не осознается. Впрочем, в ксено фобских текстах слово «черные» употребляется повсеместно.

Иногда за рамки категории «таджик» выводятся этнические кир гизы и казахи. Причины могут быть разными. Для формирования обра за киргизов (а в России, по некоторым оценкам, находится около 700 тыс. трудовых мигрантов из этой республики) существенно то, что многие из них активно и довольно успешно занимаются торговым биз Куртов 2003;

несом35. В качестве рыночных торговцев киргизы стали в последние Петрова 2008;

годы заметной частью городских сообществ. На розничных и мелкооп Agadjanian, Nedoluzhko, товых рынках многих городов, прежде всего сибирских, появились спе Kumskov 2008.

циальные киргизские ряды. Это фиксируется местными жителями и соз дает стимул для отношения к этой части выходцев из Киргизии имен но как к киргизам. Но когда они занимаются неквалифицированным “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” физическим трудом (особенно в сфере коммунального хозяйства) этого не происходит, здесь они — «таджики».

Отдельная проблема — казахи. Это сюжет, важный главным обра зом для Западной Сибири. Там есть классические трудовые мигранты, но немало и коренных жителей (в Кулунде, Горном Алтае). В крупных сибирских городах (особенно в Омске) много казахов, осевших там еще в советские времена. Они уже коренные горожане, люди, глубоко ин Садовская 2001;

тегрированные в российскую культуру, российские граждане36. Это ме Дятлов, Рязанцев шает сформировать по отношению к ним единый стереотип и рассмат 2005;

Бондаренко 2007;

Ларина, ривать их всех через модель «таджиков»37.

Наумова 2008.

Таким образом, стереотип «таджика» формируется не только, а возможно, даже и не столько этническими коннотациями. Принци В рамках фор мирующейся в Ка пиально важно, что это трудовой мигрант, «гастарбайтер». Человек не захстане пост просто приезжий, но временный, «перелетная птица». Подобному вос колониальной и постимперской приятию не препятствует то, что многие мигранты приезжают в одно историографиче и то же место на протяжении многих лет, врастают в систему местных ской традиции данная ситуация социальных связей и отношений, а иногда и остаются жить постоянно, осмысляется через перевозят туда свои семьи или (чаще) обзаводятся ими на месте. Тем идеологему «разде ленной нации».

не менее и они наделяются характеристикой временности. Подразуме Особенно показа вается также сомнительный статус их пребывания и работы в России тельны в этом от ношении работы («нелегальные мигранты»). Для этого есть серьезное основание, так как Гульнары Менди до недавнего времени большинство сезонных мигрантов из Централь куловой (см., напр.

Мендикулова ной Азии не имело разрешения на занятие трудовой деятельностью.

2006), жестко После либерализации этой процедуры в 2006 г. их число сократилось, разводящей каза но остается значительным. Когда же степень их интеграции переходит хов «диаспоры» (то есть мигран некую грань, они перестают быть «таджиками», хотя их таджикское тов и их потом происхождение и культура вполне осознаются.

ков) и «ирри денты» (казахов, В глазах окружающих «таджик» — это человек второго сорта, низ оказавшихся вне костатусный и бесправный, не претендующий на чье то место в со современного Ка захстана вслед циальной иерархии, готовый на любой труд, вообще на все ради за ствие движения работка. Он даже не внизу социальной лестницы — он вне ее. Еще границ).

в 1990 е годы я слышал, как чиновники, занимающиеся миграционны ми процессами, привычно употребляли по отношению к этой катего рии мигрантов слово «раб». Так они для себя определяли статус и место «таджиков» в обществе. Правда, в последние годы слово это, кажется, исчезло из их лексикона.

В основе стереотипа лежит отношение. По сравнению с китайца ми и выходцами с Кавказа, в отношении к «таджику» больше отторже ния, желания отстраниться, нежели страха. «Таджиков» опасаются только как трудовых мигрантов — конкурентов за рабочие места и иные ресурсы. Но конкурент этот видится слабым. Он не подкреплен мощью державы, энергией, трудолюбием и численностью, чего страшатся у ки тайцев. Нет у него и приписываемой «кавказцам» агрессивности, готов ности и способности применить физическую силу и ресурсы подкуп ленного государственного аппарата.

“” 142 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” Важнейший компонент растущего мигрантофобского комплек са — обвинение мигрантов в поголовной криминализации. Пресса все гда находит способ подчеркнуть случаи, когда преступление совершено мигрантом, особенно если речь идет о преступлениях против лично сти — убийствах, грабежах, изнасилованиях. Зачастую этим аргументи руется тезис о миграционной угрозе. Крайне редки и остаются почти незамеченными попытки сравнить уровень и структуру преступности среди мигрантов с соответствующими показателями принимающего об щества. Как только начался экономический кризис, появилась масса алармистских заявлений политиков, журналистов, чиновников, утверж давших, что оставшиеся без работы мигранты немедленно переключат ся на криминальную деятельность и Россию ожидает новое «холодное лето 1953 г.». Одинокие голоса профессионалов, ставящих такую пер спективу под сомнение, тонули в этом хоре. Впрочем, поскольку всплеска преступности не произошло, эта истерическая пропагандист ская кампания быстро закончилась.

В этом комплексе «криминального мигранта» у «таджиков» име Олимов 2003.

ется собственное место. Их обвиняют в обслуживании наркотрафика.

Липчинская В СМИ сложилась устойчивая и прочная смысловая связка: таджикские 2008.

трудовые мигранты = наркотики38. Нередки попытки увязать трудовую В течение не миграцию «таджиков» с угрозой «исламского экстремизма» и «ислам скольких лет мои ского терроризма»39, однако пока они не встречают живого отклика студенты в рам ках учебного курса у обывателя.

берут интервью у Страха перед отдельными мигрантами и «таджиками» в целом в мигрантов. Полу обществе не сформировалось. Господствует снисходительная отчужден чается это у них по разному, ность, взгляд на мигрантов как на представителей иного мира, «людей но очень многие из за стекла»40. Возможно, что принципиальное и подчеркнутое отчуж потом искренне удивляются: «Ока дение, отторжение — это способ самоуспокоения, обретения психоло зывается, они гического равновесия в ситуации явного и несправедливого неравен такие же люди, как и мы». ства. Способ примириться с существованием рядом «раба».

Новая миграционная ситуация в России, несмотря на свою крат : косрочность, уже продемонстрировала поразительную динамику. Она проявляется и в развитии стереотипов. Массовый приход новых людей, «», возникновение нового общественного феномена потребовали создания «» механизма адаптации к ним человека принимающего общества. А это «» было невозможно сделать без выработки отношения и формирования стереотипа. Мифы и стереотипы так быстро сложились и так прочно укоренились в общественном сознании по простой и важной причине — они необходимы. Это незаменимый способ определения места новых людей и новых групп в иерархии отношений и статусов. Через мифы и стереотипы формируется и функционирует модель отношений. Это ин струмент идеологической мобилизации и борьбы за власть, инструмент реализации ведомственных, региональных и корпоративных интересов.

Но по мере изменения отношения принимающего общества к мигрантам “” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” меняется и структура стереотипов, интенсивность присутствия в них страхов и враждебности.

Как это обычно бывает, первоначально они формировались из старых, привычных представлений — стереотипов прежних времен и прежних реалий. Важнейшими из них для советского общества и от дельного взятого человека были конструкты «национальности» и «на циональных отношений». Привыкнув рассматривать себя и окружаю щих в категориях, говоря современным языком, примордиальной этничности, этничности, определяемой государством фактически по признаку «крови», и простой человек, и властные структуры распростра няли это видение и на растущие потоки трансграничных мигрантов.

Принципиально важным был и сам факт трансграничности, зарубежно сти мигранта, наличия у него особого юридического статуса, особого набора прав и обязанностей. Осмысление данного феномена началось через использование сложившегося в советские времена устойчивого и богатого смыслами стереотипа «иностранца», человека не просто из другой страны, но из другого мира, из другой касты.

Два этих стереотипа — «представитель национального меньшин ства» и «иностранец» — стали первыми инструментами осмысления и выработки отношения к новому феномену и новой проблеме. Власти бросились проводить «национальную политику», создавая для этого со ответствующие институции и разрабатывая нормативные документы.

С начала 1990 х годов по всей стране развернулся бурный процесс обра зования национально культурных обществ, а затем — национально культурных автономий. Через сотрудничество с ними власти пытались решать и миграционные проблемы. Однако опыт 1990 х годов отчетли во продемонстрировал низкие инструментальные возможности подоб ного подхода.

Быстро обнаружилась и слабая пригодность для осмысления и ре гулирования миграционной ситуации стереотипа «иностранца». Китай ские «челноки», строительные и сельскохозяйственные рабочие никак не вписывались в образ, сформировавшийся при взаимодействии с бла гополучными, зажиточными и защищенными представителями Запада.

Еще меньше вписывались в него вчерашние сограждане, а ныне «граж дане ближнего зарубежья». Сам это термин жестко вычленял их из кате гории «иностранцев» — как «бывших своих», отделенных теперь грани цами, но оставшихся людьми своего мира, своего измерения. К тому же открытие границ, массовые, обыденные и повседневные контакты с ра нее мифологизированной «заграницей» отодвинули в сторону и сам стереотип «иностранца».

Какое то время довольно действенным был сложившийся на зака те советской эпохи образ «кавказцев» — временных мигрантов из «сво ей», но культурно чужой провинции, активно и успешно занимающих ся предпринимательской деятельностью. Похожие на них (по мнению многих представителей принимающего общества) обликом, культурой “” 144 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” ` и манерой поведения выходцы из Центральной Азии на первых порах рассматривались и оценивались сквозь призму этого стереотипа.

Распад СССР и неизбежные при этом потрясения и катаклизмы породили потоки вынужденных переселенцев и соответствующий сте реотип «беженца». Формирование образа «таджика» началось именно через осмысление феномена беженцев.

К началу «нулевых» годов все эти стереотипы советской эпохи и переходного периода себя исчерпали. Они, конечно, не исчезли, но отошли на задний план. Мигранты заняли такое огромное место в жиз ни российского общества и оказались настолько уникальным феноме ном, что возникла потребность в собственном, отдельном отношении и стереотипе.

Ответом на эту потребность стало вхождение в обыденную речь слова «гастарбайтер», которое прежде использовалось исключительно в специальной литературе. Родившееся в Германии, оно, по видимому, наиболее полно и адекватно отразило сдвиг в понимании и восприятии обществом проблемы — в частности, радикальный переход от этниче ского принципа стереотипизации к мигрантскому. Этот переход заме чательно схвачен в заголовке статьи «Есть такая национальность — гас Стешин 2007. тарбайтеры»41, опубликованной в «Комсомольской правде» — самой многотиражной и читаемой газете России. Шумный успех имела книга Багиров 2007. под названием «Гастарбайтер»42.

Сквозь огромную массу самых разнообразных текстов последних лет проступают основные черты нового стереотипа. Гастарбайтер — это пришлый, не местный человек, «мигрант», приехавший из за границы, чтобы заработать денег и уехать. Его этничность, культура, страна про исхождения, личные качества никого не интересуют. Его присутствие не очень желательно, оно раздражает, но приходится с ним мириться, ибо кому то же надо трудиться на грязных и низкооплачиваемых рабо тах. Он должен «знать свое место» — и место это находится вне соци альной иерархии принимающего общества. Чем меньше его видно, тем лучше. Имя Равшан, пришедшее вместе с таджиками, постепен но становится нарицательным и теряет свою этническую привязку. Те перь это имя мигранта, «гастарбайтера», «таджика». Как сказал коррес понденту «Известий» небольшой строительный начальник в Москве, «главное преимущество Равшанов перед Иванами — их можно легко Известия. „кинуть“»43.

6.10.2008.

В популярной телепередаче «Наша Russia» два комических «гас тарбайтера» Джамшуд и Равшан довольно зло и ядовито комментируют нынешние реалии российской жизни. И это образы не таджиков (хотя телепередача вызывает большое недовольство в Таджикистане), а имен Сапожникова но «гастарбайтеров», людей чужих, пришлых, отстраненных44. Эта от 2009;

Никонов страненность и позволяет им увидеть абсурдность многих привычных 2009.

«своему человеку» ситуаций. То, что «гастарбайтеры» стали телевизион ными героями, говорит о том, насколько их присутствие стало массо вым, привычным, а образ — сформировавшимся и общепонятным.

“” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” С образом «мигранта», «гастарбайтера» неразрывно связана и миг рантофобия, которая постепенно замещает ранее господствовавшие этнофобии. Как и в странах Западной Европы, в массовом и повсемест ном присутствии мигрантов многие видят прежде всего угрозу «цивили зационным устоям», базовым, основополагающим категориям культу ры. Это страх перед тем, что неизбежные перемены, вызванные массо вым присутствием носителей чужеродных культурных установок, так радикально изменят принимающее общество, что оно исчезнет в своем Хантингтон прежнем качестве45. В России мигрантофобия смыкается со страхом пе 2008.

ред стремительно развивающимся Китаем, который становится миро вой сверхдержавой. Страхом, что китайские мигранты могут стать ин струментом реализации геополитических интересов «матери родины», которая уже в силу своего статуса сверхдержавы подозревается в экс пансионизме.

Несколько слов о механизмах и способах выстраивания стереоти пов. Один из распространенных способов я бы назвал «пирамидой» — по аналогии с механизмами действия приснопамятных финансовых афер. Он опирается на взаимные перекрестные «экспертные оценки» журналистов, чиновников и ученых. Появляется, например, некая ин формация в газете. Ее воспроизводит (с подтверждающей или даже сдержанно скептической интонацией) представитель научного сообще ства. Получивший «научную санкцию» («ученые пишут

..

.») тезис входит в инструментальный оборот ведомственных аналитиков и чиновников.

Легитимированный ими, он используется уже как солидный и надеж ный источник в научных исследованиях. СМИ тиражируют авторитет ные мнения ученых и практиков. И так — по кругу. И каждый новый круг взаимных ссылок делает утверждение все более солидным, непре рекаемым: «всем известно» и «наука подтверждает, что

..

.». Именно так закрепились в публицистическом, экспертном и даже научном обороте «сведения» о миллионах китайских мигрантов в России, о «китайских анклавах» на Дальнем Востоке или о численности смешанных браков с участием китайцев. Широко распространена практика ссылок на ано нимные источники, введения в научный оборот оценок без описания методик их получения («по нашим подсчетам

..

.», «существуют оцен ки

..

.»). Для масс медиа особенно характерно выстраивание вербального и интонационного контекста: кричащие и броские заголовки даже для абсолютно спокойных и нейтральных текстов, использование алармис тской («экспансия», «вторжение», «оккупация», «посланцы Поднебес ной») или ернически издевательской лексики.

Вполне обыденной стала ситуация, когда в голове одного человека спокойно сосуществуют две прямо противоположные системы пред ставлений о проблеме. Типично, когда чиновник, отвечающий за рабо ту с мигрантами, оценивает миграционную обстановку в зоне своей от ветственности как вполне нормальную («у нас все под контролем»), а общее положение в этой сфере в стране — как катастрофическое.

Имеются две картинки: одна, опирающаяся на личные наблюдения “” 146 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” и здравый смысл;

вторая, сформированная масс медиа, заявлениями политиков, чиновников и просто авторитетных людей по описанной выше схеме финансовой пирамиды. Второй доверяют больше.

* * * Образ мигранта, структура мигрантофобии и ее роль в обществен но политической жизни страны — динамично развивающиеся фено мены. И то, в каком направлении они будут развиваться дальше, неиз бежно отразится не только на общей миграционной ситуации, но и на основных параметрах экономического, политического и культурного развития страны. Это один из самых серьезных вызовов для российско го общества, и от характера ответов на него зависит наше будущее.

Адольф Шаевич: чем отличается кошерная водка от некошерной?

И чем отличается один главный раввин России от другого главного рав вина России? 2010 // Новая газета. 5.07.

Арифджанов Р. 1997. Москва азербайджанская // Столица. № 5.

Астафьев В. 1986. Ловля пескарей в Грузии // Наш современник.

№ 5.

Багиров Э. 2007. Гастарбайтер. — М.

Бондаренко А. 2007. Российские казахи объединились в Самаре // Независимая газета — Регионы. 25.06.

Витковская Г. 1999. Вынужденная миграция и мигрантофобия в России // Нетерпимость в России: старые и новые фобии. — М.

Витковская Г., Панарин С. (ред.) 2000. Миграция и безопас ность в России. — М.

Волков В. 2002. Силовое предпринимательство. — СПб., М.

Вынужденные мигранты и государство. 1998. — М.

Герцен А.И. 1967. Сочинения. Т. 6. — М.

Гессен М. 1996. Кавказ в Москве // Итоги. 3.09.

Гудков Л. 1999. Антисемитизм в постсоветской России // Нетер пимость в России: старые и новые фобии. — М.

Гудков Л. 2004. Идеологема «врага» // Гудков Л. Негативная идентичность. — М.

Гусейнов Г. 2005. Карта нашей родины: Идеологема между сло вом и делом. — М.

Дятлов В.И. 1996. Предпринимательские меньшинства: торга ши, чужаки или посланные Богом? Симбиоз, конфликт, интеграция в странах Арабского Востока и Тропической Африки. — М.

Дятлов В.И. 2000. Современные торговые меньшинства: фак тор стабильности или конфликта? (Китайцы и кавказцы в Иркут ске). — М.

Дятлов В. 2003. Таджики в современном Иркутске: Первопроход цы новой миграционной волны? // Перспективы миграции коренных народов Центральной Азии в Россию. — Новосибирск.

“” № 3–4 (58–59) 2010 “” “” “” “” Дятлов В. 2008. «И тогда мама взяла обрез

..

.»: Самосуд и отноше ние к чужакам в общественном мнении российской провинции 1990 х годов // Вестник Евразии. № 4.

Дятлов В., Рязанцев С. (ред.) 2005. Стабильность и конфликт в российском приграничье. Этнополитические процессы в Сибири и на Кавказе. — М.

Зверева Г. 2008. 1990 е: запомнить и

..

. забыть // Отечественные записки. № 44 (5).

Известия. 1994, 1995, 1996, 1997, 2008.

Карпенко О. 2004. Как и чему угрожают миграции? Языковые игры в «гостей с юга» и их последствия // Миграция и национальное го сударство. — СПб.

Комсомольская правда. 1993, 1995, 1997.

Куртов А. 2003. Геометрия политики // Независимая газета — Дипкурьер. 13.01.

Ларина Е., Наумова О. 2008. Кош Агачские казахи мигранты // Вестник Евразии. № 2.

Латынина Ю. 2005а. Джаханнам, или До встречи в Аду. — М.

Латынина Ю. 2005б. Ниязбек. — М.

Латынина Ю. 2007. Земля войны. — М.

Латынина Ю. 2009. Не время для славы. — М.

Левинсон А. 2005. «Кавказ» подо мною. Краткие заметки по фор мированию и практическому использованию «образа врага» в отноше нии «лиц кавказской национальности» // Образ врага. — М.

Липчинская О. 2008. В Улан Удэ за терроризм арестовали главу мусульман? // Комсомольская правда (Иркутск). 25.11.

Мамедов М. 1999. Массовые стереотипы и предрассудки в нацио нальных историях и представлениях о прошлом // Национальные ис тории в советском и постсоветском государствах. — М.

Мендикулова Г. 2006. Казахстанская диаспора: История и со временность. — Алматы.

Независимая газета. 1993, 1996.

Нетерпимость в России: старые и новые фобии. 1999. — М.

Никонов В. 2009. Наука уважать // Известия. 29.07.

Номер один. 1997.

Олимов М. 2003. Пути наркотрафика: криминальный компонент миграционных потоков из Таджикистана // Перспективы миграции коренных народов Центральной Азии в Россию. — Новосибирск.

Осипов А. 1996. Краснодарский край: миграция, национализм и региональная риторика // Кавказские региональные исследова ния. № 1.

Пальвелева Л. 2008 Ключевое слово: «лицо кавказской нацио нальности» (http://www.svobodanews.ru/content/Article/447844.html).

Петрова В. 2008. Новый продовольственный рынок появится в Иркутске // Восточно Сибирская правда. 9.10.

Правда. 1996.

“” 148 “” № 3–4 (58–59) “” “” “” Решение Судебной палаты по информационным спорам при Президенте Российской Федерации от 14 июля 1994 г. № 22 «Об этни ческом аспекте освещения в средствах массовой информации причин преступности». 1994 // Российская газета. 23.07.

Российская газета. 1997.

Рыбаковский Л., Захарова О., Миндогулов В. 1994. Нелегальная миграция в приграничных районах Дальнего Востока: История, со временность, последствия. — М.

Садовская Е. 2001. Миграция в Казахстане на рубеже ХХI века:

Новые тенденции и перспективы. — Алматы.

Сапожникова Г. 2009. Джамшуд, Равшан и таджикские обиды на Россию // Комсомольская правда. 26.05.

Сегодня. 1997.

Сорокин К. 1996. Геополитика современности и геостратегия России. — М.

Стешин Д. 2007. Есть такая национальность — гастарбайтеры // Комсомольская правда. 17.07.

Трансграничные миграции и принимающее общество: механиз мы и практики взаимной адаптации. 2009. — Екатеринбург.

Умланд А., Шеховцов А. 2010. Праворадикальная партийная по литика в постсоветской Украине и загадка электоральной маргинально сти украинских ультранационалистов в 1994—2009 гг. // Ab Imperio. № 2.

Фурман Д. 1994. Несостоявшаяся революция: Политическая борьба в Азербайджане (1988—1993 гг.) // Дружба народов. № 4.

Хантингтон С. 2008. Кто мы? Вызовы американской националь ной идентичности. — М.

Храмчихин А. 2005. Желтое господство: Захват Китаем Сибири — не «страшилка», поскольку другого выхода у него просто нет // Поли тический журнал. № 27.

Цуциев А.А. 2005. Русские и кавказцы: по ту сторону дружбы на родов // Дружба народов. № 10 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2005/ 10/cu7.html).

Шнирельман В. 2008. Мигрантофобия и «культурный расизм» // Ab Imperio. № 2.

Экономические и социальные перемены: Мониторинг общест венного мнения. 1994, 1995.

Agadjanian V., Nedoluzhko A., Kumskov G. 2008. Eager to Leave? In tentions to Migrate Abroad among Young People in Kirgizstan // Interna tional Migration Review. Vol. 42. № 3.

Ben Dasan I. 1982. The Japanese and the Jews. — N.Y.

Chua A. 2003. World on Fire. — L.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.