WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

..

, Greene K.F. Why Dominant Parties Lose:

Mexico's Democratization in Comparative Perspective. — Cambridge: Cambridge University Press, 2007 Ключевые слова: доминирующая партия, авторитарный доминант ный режим, «ресурсная» концепция Исследователям известно, что если некий случай легко вписыва ется в уже существующую схему, то, скорее всего, он просто недоста точно изучен. Тем не менее мало что так полезно, как знакомство с опытом коллег, работающих с похожим материалом. В этом плане кни га профессора Техасского университета Кеннета Грина, анализирую щая обстоятельства конца эпохи Институционально революционной партии (Partido Revolucionario Institucional), должна заинтересовать всех, кто изучает современную российскую политику, поскольку общие черты в партийных системах Мексики и РФ очевидны и отечественной 1 Гельман 2006а: литературой уже отмечены1.

62—71.

Анализируя мексиканский опыт, Грин сформулировал, а затем проверил на материале других стран оригинальную теорию партийного доминирования — весьма интересную, хотя и не бесспорную. Сам автор главным своим достижением считает разработку «ресурсной» концеп ции партийного доминирования (с. 301), однако не менее любопытны ми представляются и другие его идеи, связанные, в частности, с опреде лением положения доминирующей и оппозиционных партий в полити ческом спектре, а также с выявлением того, как это положение связано с их позицией на осях ведущих размежеваний. И хотя два последних фактора играют для Грина подчиненную роль, их самостоятельное зна чение не следует недооценивать.

Интересны и нюансы, внесенные автором в определение доми нантных партийных систем. Он видит в них некие гибриды, сочетаю щие значимый уровень электоральной конкуренции с доминированием одной из партий в течение четырех последовательных избирательных циклов (на протяжении как минимум 20 лет) (с. 12).

Основное внимание Грина сосредоточено на авторитарных доми нантных режимах (dominant party authoritarian regimes), определяемых также как конкурентные авторитарные режимы (с. 14—15). Признавая “” № 2 (57) 2010 “” “” “” “” открытость электорального пространства данных режимов для оппози ционных партий, автор вместе с тем подчеркивает, что выборы в таких системах носят несправедливый характер, поскольку имеющиеся в рас поряжении доминирующих партий преимущества, прежде всего моно полия на патронажные ресурсы, делают их победителями еще до дня го лосования (с. 14).

Грин считает нужным особо остановиться на роли, которую в ав торитарных доминантных режимах играют фальсификации итогов вы боров и репрессии против оппозиционных сил. Не отрицая наличия по добных эксцессов, он в то же время советует не преувеличивать их зна чение. Если бы шансы оппозиционеров на победу были равны нулю, последние создавали бы не легально действующие партии, а революци онные организации и социальные движения, ставящие целью измене ние существующего строя. Да и самим доминирующим партиям нет смысла прибегать к массовым фальсификациям в условиях, когда они могут в массовых масштабах подкупать избирателя, — особенно если учесть издержки, связанные с осуществлением таких фальсификаций (с. 42—43). По той же причине, считает автор, доминирующие партии не испытывают нужды в широком применении репрессий, предпочитая более тонкие методики контроля над оппозицией, суть которых можно выразить формулой «два пряника и лишь потом кнут» (с. 45).

Другими словами, основные ресурсы доминирующей партии ле жат в сфере не государственного насилия, а политической экономии и заключаются в контроле над обширным государственным сектором (с. 6). В этом, собственно, и заключается смысл сформулированной Грином «ресурсной» концепции партийного доминирования. Следует отметить, что, используя данную концепцию, автор не всегда достаточ но последователен. Можно даже сказать, что он излагает две версии этой концепции — узкую и широкую. В первом случае Грин говорит о государственном секторе как основной ресурсной базе доминирующих партий, во втором — о более широких возможностях, проистекающих из их властных полномочий (прямое направление бюджетных денег в партийную казну, помощь лояльному бизнесу, бесплатное пользование государственным транспортом, помещениями, почтовыми услугами, телефоном и т.п.) (с. 40—41). Однако чаще он обращается именно к уз кой трактовке, подчеркивая связь между приватизационными процес сами и началом упадка доминирующей партии — вследствие ограниче ния ее доступа к государственным средствам, без которых патронажная сеть, как машина без смазки, начинает давать сбои (с. 33—34).

Так или иначе, суть «ресурсной» концепции заключается в том, что монопольный доступ к государственным ресурсам обеспечивает до минирующей партии гипервозможности и снижает шансы оппозици онных партий на победу, причем не только потому, что заставляет их вести жизнь пауперов (в условиях монопольного контроля одной партии над правительством частным спонсорам невыгодно поддержи вать оппозицию), но и потому, что выталкивает их из центра на обочи “” 168 “” № 2 (57) “” “” “” ну политического спектра, на электорально невыгодные «экстремист ские» позиции (с. 28).

Лишенная возможности обращаться к широким слоям избирате лей, оппозиция обречена на «нишевое» существование и вынуждена иметь дело только с «ядерным» электоратом, ограниченным жесткими идеологическими, географическими или этническими рамками. В ре зультате она опирается лишь на специфические группы избирателей, поддержки которых недостаточно для победы в общенациональном масштабе. Оппозиционные партии фокусируют внимание на второсте пенных размежеваниях, тогда как в главных занимают слишком край ние и к тому же полярно противоположные позиции, что исключает ко ординацию их усилий (с. 36—37).

Здесь, как видим, Грин прибегает к помощи модели размежева ний — это тем более интересно, что многие российские политологи, сформировавшие свои воззрения под влиянием американской полити ческой науки, в принципе отрицают «эвристическую ценность» данной Голосов 1999: модели применительно к анализу современных реалий2. Американец же 94—97;

Грин, при том что эта теоретическая схема и в самом деле не особенно Гельман 2006б: 49;

популярна в США, при анализе расстановки сил в политическом про Калинин 2006.

странстве Мексики пользуется именно ею. И неудивительно: если исхо дить из того, что значимые политические противостояния не могут быть сведены к индивидуальной борьбе за власть и в их основе всегда лежит некий конфликт общественных интересов, то без модели разме жеваний никак не обойтись.

Вернемся, однако, к положению оппозиционных партий в авто ритарных доминантных системах. Причину, толкающую их к полюсам политического спектра, Грин видит в том, что из за риска репрессий и отсутствия материального выигрыша в их ряды вступают лишь люди, готовые заплатить за это высокую цену и, следовательно, движимые чувством глубокого отторжения существующих порядков (с. 58). Эти люди руководствуются в первую очередь желанием выразить свою по зицию, каковое, по мнению автора, в нормальной политической прак тике свойственно не партиям, а социальным движениям и группам ин тересов (с. 124). Здесь мы обнаруживаем свойственное американской политической науке отношение к партиям как организациям, преследу ющим исключительно краткосрочные прагматические цели. Поэтому, объясняя, что оппозиционные партии руководствуются не только сооб ражениями инструментальной выгоды, но и стремлением отстоять свою позицию, Грин, с точки зрения российского читателя, ломится в от крытую дверь. В России, напротив, принято считать, что главное в партии — это ее программа. И если политологи постепенно отходят от такого убеждения, то в общественном сознании оно пока еще довольно устойчиво.

Отсюда и ряд «открытий» автора, которые для российских (как, впрочем, и для европейских) партологов являются чем то вроде азбуч ных истин. Так, Грин вычленяет внутри оппозиции две основные груп “” № 2 (57) 2010 “” “” “” “” пы активистов, подразделяя последних на «карьерно ориентированных» (office seekers) и «программно ориентированных» (message seekers).

Первые ищут инструментальной выгоды, то есть победы на выборах, вторым важнее выразить свою позицию — они предпочитают оставать ся за сценой, разрабатывая партийную платформу, расширяя базу партийной поддержки, в общем — борясь за сердца и души (с. 125— 126). И хотя автор всячески отмежевывается от Анжело Панебьянко (по мнению Грина, деление на «программно» и «карьерно» ориентирован ных не следует отождествлять с делением на «идейных» и «прагмати ков» у Панебьянко, ибо «идейные» — это якобы «экстремисты», тогда как «программно ориентированные» могут быть и центристами), по большому счету в обоих случаях речь идет об одном и том же, поскольку итальянский политолог, как и Грин (с. 129), говорит именно о ценнос тях, а не о содержании убеждений.

Введение понятий «карьерно ориентированные» и «программно ориентированные» политики помогает автору объяснить, почему оппо зиционные партии в доминантных системах выталкиваются к полюсам политического спектра. В условиях, когда шансы оппозиции на победу низки, те ее активисты, которые ориентируются на прохождение в пар ламент, занимают даже более крайние позиции, нежели те, кто сосре доточен на внутрипартийной работе (с. 139—140). (Грин не объясняет, почему это происходит, но, видимо, имеется в виду, что чем радикаль нее оппозиционер, тем легче ему заручиться поддержкой «ядерного» электората.) Выдвинутые автором положения тестируются на материале исто рии мексиканской партийной системы 1930—2000 гг. и, следует при знать, находят вполне убедительное подтверждение.

Грин отвергает обе крайности в оценке мексиканского политичес кого режима в период правления Институционально революционной партии: с одной стороны, преувеличение его демократизма (тогда поче му, спрашивает автор, оппозиционные партии раз за разом терпели по ражение?), с другой, преувеличение его авторитарности (тогда почему эти партии возникали вообще?) (с. 4—5). По мнению Грина, это была типичная авторитарная доминантная система, сочетавшая значимые, но несправедливые выборы с локальным и эпизодическим применени ем репрессий в отношении оппозиции (с. 299).

Фундаментом системы, согласно излагаемой концепции, являлся контроль ИРП над государственной бюрократией, позволявший ис пользовать в партийных целях государственные финансы (с. 101—102).

Благодаря монопольному главенству в политической системе Институ ционально революционная партия располагала следующими ресурса ми: 1) средства государственных предприятий, тайные фонды исполни тельной власти, деньги, выделяемые непосредственно решениями Кон гресса;

2) пожертвования коммерческих фирм, вносимые в обмен на выгодные госконтракты и протекционистские меры;

3) возможность создавать для своих сторонников рабочие места в госсекторе и на госу “” 170 “” № 2 (57) “” “” “” дарственной службе;

4) «добровольные» пожертвования госслужащих, обязанных партии занимаемой должностью;

5) использование адми нистративных ресурсов государства в ходе избирательных кампаний (с. 100—101).

Главным из этих ресурсов, считает Грин, была возможность пользоваться средствами госпредприятий. Он напоминает, что с 1930 х и до начала 1980 х годов экономика Мексики развивалась по модели трудоинтенсивной импортозамещающей индустриализации, предпола гающей наличие крупного государственного сектора. На пике своего развития государственные предприятия производили 22,3% ВВП, а чис ло занятых на них достигало 3 млн. человек, или 10% всей рабочей силы, с учетом же учреждений и агентств нефедерального уровня — 5 млн. человек (16,5% рабочей силы) (с. 101).

Все это позволило ИРП создать широкую патронажную сеть, с по мощью которой она покупала поддержку избирателей. Регулярные ата ки оппозиции отбивались путем перехватывания ее лозунгов и измене ния публичной риторики, а также демобилизации оппонентов репрес сиями или перекупкой их избирателей (с. 114). Причем основной упор делался не на репрессии или фальсификацию результатов выборов, а именно на скупку голосов и политическое маневрирование. За время своего 70 летнего доминирования ИРП успела побывать и левой, и пра вой партией: бывали времена, когда она интенсифицировала государ ственное вмешательство в экономику;

бывали и такие, когда она боль ше благоволила рыночному саморегулированию. В целом партия не уходила далеко от первоначально избранных позиций — чуть левее цен тра;

если же, как, например, в 1940 х годах, она смещалась вправо, то в оправдание своего курса прибегала к риторике «революционного наци онализма» (с. 73).

Оппозиции же мешало консолидироваться то обстоятельство, что в вопросах экономической политики различные ее дивизионы расходи лись по противоположным полюсам политического спектра — по раз ные стороны от занимающей центр ИРП (с. 7). В числе прочего этому способствовало то, что из за низких шансов на победу и высокой це ны участия оппозиционные партии вынуждены были сосредоточивать ся на вопросах, имеющих отношение к второстепенным размежеваниям В данном случае (например, «церковь — государство»3), а в центральном размежевании, речь идет о воз касающемся экономических проблем, придерживались крайних пози никшей в конце ций (с. 97).

1930 х годов партии противни Соответственно, и пополнялись ряды оппозиции только яростны ков антиклери ми противниками существующего строя, что определило всю ее после кальной политики государства — дующую историю: даже после изменения в 1980—1990 х годах полити Partido Accin ческой ситуации актив оппозиционных партий состоял в основном из Nacional (Партия радикалов, ориентированных на работу с «ядерным» электоратом и не национального дей ствия).

способных выйти за его рамки (с. 169). Этим «нишевым» партиям были присущи высокие требования к вступавшим, тесные и, как правило, персонализированные связи с избирателями, специфическая риторика, «бункерный» менталитет, клубный характер внутрипартийных отноше “” № 2 (57) 2010 “” “” “” “” ний, атмосфера жертвенности, морального ригоризма и идеализма (с. 175). «Интенсивная» модель экспансии, отдающая предпочтение ка честву новых членов перед их количеством, сильно замедляла их рост (с. 175).

Начавшийся в 1982 г. кризис заставил руководство Мексики либе рализовать экономический курс и сократить государственный сектор с 22,3% в 1983 г. до 5,5% в 2000 м. Это подорвало базу созданной ИРП патронажной системы. В частности, сократились возможности партии покупать поддержку избирателей путем распределения рабочих мест, уменьшились организационные возможности ее «секторных» органи заций, объединяющих городских рабочих, селян, служащих и т.п.

(с. 102—104). Приватизация госпредприятий, увеличение государствен ного финансирования избирательных кампаний, введение финансовой отчетности партий, установление лимитов на расходование средств, запрет на пожертвования со стороны государственных организаций и учреждений, а также ограничения на частные пожертвования заметно сократили неравенство в возможностях правящей и всех прочих партий (с. 114), однако не привели к немедленному росту влияния оппозицион ных сил. Последние в глазах электората выглядели или слишком пра выми, или слишком левыми.

Пришедшее в оппозиционные партии новое поколение активис тов, настроенное на работу с более широким электоратом, наталкива лось на сопротивление «старой гвардии», сохранявшей приверженность прежним моделям поведения. Внутрипартийные конфликты между раз ными поколениями партийцев затрудняли координацию действий оп позиции и служили причиной ее поражений на выборах (с. 175).

Перелом произошел только во второй половине 1990 х годов.

В 1997 г. ИРП утратила большинство в Конгрессе, а в 2000 г. кандидат от ПНД Висенте Фокс выиграл президентские выборы. Этому предше ствовали определенные изменения в структуре политических размеже ваний. С целью выявления этих изменений Грин проанализировал дан ные опросов, проведенных в конце 1990 х годов среди лидеров и акти вистов основных мексиканских партий. По его оценке, пространство политической конкуренции в Мексике являлось двухмерным: первое размежевание отражало противостояние рыночных либералов и дири жистов (26,8% объясненной вариации), второе — «демократизаторов» и авторитаристов (22,4%). В первом случае на полюсах разместились про рыночная Партия национального действия и дирижистская Партия демократической революции (Partido de la Revolucin Democrtica);

ИРП — посередине. Во втором самой «авторитарной» (хотя и близкой к центру) оказалась ИРП;

ПНД и ПДР продемонстрировали тяготение к демократическому флангу (с. 142—143).

Следов присутствия социорелигиозного размежевания Грин прак тически не обнаружил. Однако, как представляется, так получилось по тому, что он объединил в одну группу вопросы о роли церкви в обще ственном образовании и об отношении респондентов к смертной казни и абортам (с. 144—145). Из них только по вопросу об абортах обозначи “” 172 “” № 2 (57) “” “” “” лись антагонисты — ПНД (категорически против) и ПДР (терпимое от ношение);

ИРП — посередине (с. 144). Пункт о роли церкви в образова нии вообще не выявил заметного размежевания, а сторонников смерт ной казни в «католической» ПНД (2,42 по 5 балльной системе) оказа лось почти столько же, сколько в «социалистической» ПДР (2,2) и значительно меньше, чем в «светской» ИРП (3,46) (с. 144—145).

Но правомерно ли было использовать вопросы о роли церкви в общественном образовании и об отношении к смертной казни в каче стве значимых индикаторов? Первый вопрос давно утратил актуаль ность в странах с преимущественно христианским населением. Что ка сается отношения к смертной казни, то ее яростных сторонников и противников можно встретить как среди верующих, так и среди неверу ющих. В Мексике же, судя по всему, ответ на этот вопрос зависел, по мимо прочего, от отношения к режиму: оппозиция видела в смертной казни инструмент, который может быть обращен против нее самой.

А вот вопрос об абортах по прежнему четко проводит грань между веру ющими и неверующими. Так что, если бы Грин ограничил группу «со циорелигиозных» вопросов одним этим пунктом, он без труда выявил бы соответствующее размежевание.

Другое дело, что по значимости оно все равно уступало первым двум — это видно хотя бы из того, что «режимное» размежевание фак тически увело из «социорелигиозной» плоскости пункт об отношении к смертной казни. Да и само по себе сжатие сферы влияния религии на общество лишь до вопроса об абортах говорит о существенном ослабле нии данного размежевания.

В любом случае тот факт, что «режимное» размежевание по своей значимости практически сравнялось с экономическим, свидетельство вал об усилении противников режима и появлении у них реальных воз можностей прийти к власти. Однако чтобы завоевать центристский электорат — а к таковому относило себя более половины избирателей (с. 176), нужно было выйти за пределы прежних партийных ниш.

Победу на президентских выборах 2000 г. кандидата от ПНД автор объясняет как раз тем, что тот сумел добиться достаточно высокой сте пени независимости, включая финансовую, от собственной партии.

Это позволило ему обратиться к тем слоям центристского электората, которые ждали политических перемен, но для которых позиции ПНД и ПДР были слишком крайними. Фокс сделал упор на новейшие изби рательные технологии (с активным использованием СМИ), а в ходе агитации — не на экономическую тематику, а на тему демократизации режима. Благодаря этому ему удалось сформировать своеобразную «ко алицию перемен», объединившую электорат ПНД, избирателей, не поддерживавших ни одну из партий, и значительную часть избирателей ИРП и ПДР. Кандидат от ПДР Куаутемок Карденас, напротив, был слишком тесно связан со своей партией, в том числе финансово, и по традиции фокусировал внимание на вопросах экономической полити ки, тогда как представитель ИРП Франсиско Лабастида показался из бирателям недостаточно демократичным (с. 253). В итоге победа доста “” № 2 (57) 2010 “” “” “” “” лась Фоксу;

тем самым была поставлена точка в 70 летней истории до минирования Институционно революционной партии.

Опробовав свою концепцию на материале мексиканской партий ной системы, Грин проанализировал с ее помощью и опыт ряда других стран, причем как тех, чьи партийные системы он относил к авторитар ным доминантным (Малайзия, Тайвань), так и тех, которые он характе ризовал как демократические доминантные режимы (Япония, Италия).

Везде он обнаружил ориентирующиеся на широкие слои электората до минирующие партии, которые противостояли «нишевым» оппозицион ным партиям, занимавшим крайние позиции в основных размежевани ях либо ориентировавшимся на второстепенные вопросы повестки дня.

Во всех случаях, по мнению автора, подобную ситуацию обусловливало прежде всего использование правящими партиями возможностей госу дарства и ограниченность ресурсов оппозиционных сил, вынужденных вербовать актив и привлекать избирателей на сугубо программной, иде ологической основе (с. 295).

Источники и методы распределения материальных ресурсов мог ли варьировать, но доминирующие партии всегда использовали в своих целях экономические ресурсы государства. В одних странах (Мексика, Малайзия, Тайвань) роль дойной коровы играли государственные пред приятия, которые либо тайно переводили средства в партийную казну, либо обеспечивали сторонников правящих партий работой и выгодны ми контрактами;

в других (Япония и Италия) доминирующая партия перераспределяла бюджетные средства в пользу лояльных изби рательных округов;

и везде без исключений власть поощряла пожертво вания частного бизнеса в фонды правящих партий в обмен на государ ственные контракты и протекционистские меры (с. 295—296).

Такова в общих чертах предложенная Грином концепция. Она, безусловно, помогает по новому взглянуть на функционирование доминантных систем. Акцент на «ресурсной» подоплеке партийного доминирования во многом выглядит оправданным — особенно в тех случаях, которые проанализированы в книге.

«Ресурсную» концепцию в какой то мере можно применить и к российской ситуации. Политическая система, существовавшая в нашей стране до конца 1980 х годов, предполагала тотальную экономическую зависимость населения от государства. По мере того как государство ут рачивало способность удовлетворять экономические потребности граж дан, сила монопольно правящей партии таяла. Краху этого государства, приватизации госсобственности и невыполнению новой властью про текционистской роли по отношению к социально незащищенным сло ям населения сопутствовали хаос в партийно политическом простран стве и отсутствие устойчивого большинства в парламенте. И напротив, возобновление активного вмешательства государства в экономику в 2000 х годах сопровождалось построением доминирующей партии, электорат которой составили прежде всего люди, зависящие от бюджет ной поддержки, — пенсионеры, госслужащие, работники бюджетной сферы, персонал государственных предприятий или предприятий, вы “” 174 “” № 2 (57) “” “” “” полняющих государственные заказы либо стремящихся такой заказ по лучить, и т.п.

Однако в «ресурсной» концепции присутствуют и некоторые сму щающие моменты. В трактовке Грина партийное доминирование пред стает результатом злоупотребления доминирующей партией своим вла стным положением. То, что такое злоупотребление очень часто имеет место, — спорить не приходится, и автор привел немало убедительных тому доказательств. Но только ли в злоупотреблении дело? И является ли оно главной причиной партийного доминирования?

Если исходить лишь из того, что сказано Грином, ответ на этот вопрос должен быть утвердительным. Тем не менее есть один случай, который автор обошел вниманием, и, кажется, неспроста. Речь о Шве ции, в которой Социал демократическая рабочая партия 44 года подряд оставалась правящей. Но при этом в Швеции не произошло масштаб ной национализации, а СДРПШ не была замечена в использовании в своих интересах государственных средств — благодаря, в частности, развитой системе гражданского контроля. Так, может быть, дело не в злоупотреблениях, а в фундаментальных характеристиках обществ, по рождающих доминантные системы?

Слабое место «ресурсной» концепции партийного доминирова ния, на мой взгляд, заключается в том, что она игнорирует связь между использованием правящей партией экономических возможностей госу дарства и ее положением в политическом спектре, представляя эти фак торы в качестве самостоятельных сущностей. Но в действительности это, как правило, две стороны одной медали. Положение доминирую щей партии в политическом спектре и успешное использование ею эко номических возможностей государства тесно связаны друг с другом и отражают общественный запрос на перераспределительную политику государства, во многих случаях откровенно патерналистскую по отно шению к широким слоям электората. Этот запрос, однако, не влечет за собой тотального контроля государства над частной жизнью граждан.

Тем самым очерчиваются пределы сегмента, занимаемого доминирую щей партией на оси экономического размежевания: зайдя слишком влево, она рискует оказаться в зоне, где государственный протекцио низм перерастает в государственный тоталитаризм, а сдвинувшись слишком вправо, может потерять значительную часть электората.

Устойчивость доминантной системы зависит поэтому от наличия и объема электората, предъявляющего запрос на социально протекцио нистскую политику, с одной стороны, и от способности доминирующей партии балансировать между удовлетворением этого запроса и поддер жанием приемлемых темпов экономического роста — с другой. Если доля соответствующим образом настроенных избирателей недостаточно велика, доминантная система не сложится, если же партия не проявит нужной гибкости и дееспособности, она не сможет сохранить домини рующее положение на протяжении сколько нибудь долгого времени.

В Мексике запрос на социально протекционистскую политику государства был весьма велик — судя по тому, что даже после того, как “” № 2 (57) 2010 “” “” “” “” ИРП, переусердствовав в преференциях для своих сторонников, приве ла экономику к кризису 1982 г., избиратель еще полтора десятилетия отдавал предпочтение олицетворяемой партией модели развития и, лишь убедившись, что модель больше не работает, стал отказывать ИРП в поддержке. Причем, учитывая, что основным бенефициаром измене ний стала правая ПНД, следует предположить, что в Мексике имело место некоторое поправение центристского электората — в противном случае выигрыш достался бы левой ПДР.

Необходимость балансировать между удовлетворением запроса на социальный протекционизм и обеспечением экономического роста объясняет, зачем доминантной системе нужны значимые выборы: без них она просто не сможет нащупать правильный баланс между крайно стями. Будет ли при этом доминирующая партия злоупотреблять власт ными полномочиями, зависит от того, насколько ей это позволит само общество. В Швеции общество оказалось гораздо строже к правящей партии, чем в странах, послуживших предметом исследования Грина.

Рассмотрим теперь, в чем мексиканский опыт близок к россий скому. Как уже отмечалось, параллелей находится немало. Отметим также специфическую расстановку сил: обширный центр и прилегаю щие территории заняты «партией власти», оппозиция загнана в ниши:

левая — в сталинистскую, правая — в либеральную;

из популистов на политической сцене оставлена только послушная ЛДПР. Попытки оп позиции выйти за пределы своей ниши жестко пресекаются, поэтому в парламенте представлены только те партии, которые и не предприни мают попыток прорыва. Победа «партии власти» на выборах обеспечи вается прежде всего за счет административного ресурса, к которому можно отнести в том числе покупку поддержки избирателей, зависящих от государства (пенсионеры, госслужащие, бюджетники, работники госпредприятий и т.п.).

Полного совпадения, однако, не обнаруживается. Грин, в частно сти, отмечает, что мексиканская государственная бюрократия вплоть до конца 1990 х годов находилась под жестким контролем ИРП, которая ведала назначением, увольнением и продвижением госслужащих по ка рьерной лестнице — либо напрямую, либо через «секторные» организа ции (с. 99). Нечто похожее, причем в еще более явном виде, имело мес то в Советском Союзе, но в постсоветской России ни о каком контроле «партии власти» над государственными органами речи нет и быть не может — напротив, сама «Единая Россия» (как и ее предшественники) является марионеткой в руках стоящей за нею бюрократии. «Партия власти» в постсоветский период никогда не была самостоятельным субъектом политической жизни, но послушно выполняла спущенные Подробнее об от ей исполнительной властью директивы4. Так что в России мы имеем не сутствии призна доминирующую партию, а псевдодоминирующую, и не доминантную ков политической систему, а псевдодоминантную.

субъектности в «Единой России» Кроме того, по определению Грина, доминантная система подра см. Коргунюк 2009.

зумевает наличие пусть несправедливых, но все таки значимых выбо ров, предполагающих: 1) избрание регулярным всенародным голосова “” 176 “” № 2 (57) “” “” “” нием главы исполнительной власти и законодательного органа, кото рый не может быть распущен по воле исполнительной власти;

2) за крепление за оппозицией права на создание самостоятельных партий и на участие в выборах;

3) невозможность для правителей постоянно пе реписывать правила игры с целью укрепления своего доминирующего положения (с. 13).

От первого правила в России действует лишь половина. Глава ис полнительной власти и нижняя палата парламента действительно изби раются всеобщим голосованием, и выборы действительно проводятся регулярно, но Госдума может быть распущена президентом, то есть гла вой исполнительной власти. Более того, начиная с 2005 г. президент может распустить не только Госдуму, но и любое региональное законо дательное собрание — в случае отказа последнего утвердить предложен ную Кремлем кандидатуру губернатора. То, что единственной реальной властью в нашей стране является власть исполнительная, а все осталь ные ветви суть бюрократия второго сорта, — аксиома, не нуждающаяся в доказательствах.

Второе правило не действует с середины 2000 х годов. Сегодня на политической сцене остались только те партии, которые получили на это разрешение Кремля. Многие раздражавшие исполнительную власть организации были лишены регистрации, другие принудительно слиты с подконтрольными президентской администрации структурами, причем в роли инструмента принуждения использовалось недопущение к выбо рам. Сегодня в Российской Федерации практически невозможно заре гистрировать оппозиционную партию, а также принять участие в выбо рах вопреки воле исполнительной власти.

Наконец, третье правило перестало действовать после того, как в Госдуме было сформировано подконтрольное исполнительной власти большинство (2001). С тех пор избирательное законодательство у нас меняется едва ли не ежегодно, и каждый раз в пользу федерального центра и «партии власти». Ради укрепления политической монополии Кремля были отменены выборы губернаторов, запрещены избиратель ные блоки, упразднены графа «против всех» и норма о минимальном уровне явки и т.п.

Да и фальсификации на выборах в последнее время достигли та кого масштаба, что уже трудно определить, побеждает ли «партия влас ти» накануне дня голосования — или же в результате вброса бюллете ней. Характерно, что условиями успешной фальсификации итогов вы боров Грин называет слабость общественных механизмов наблюдения за выборами, отсутствие независимого суда, контроль власти над сред ствами массовой информации и наличие ресурсов, необходимых для постоянной «смазки» механизма кражи голосов (с. 43). Все это у нас представлено в полном объеме: система избирательных комиссий давно уже стала машиной по обеспечению результатов, нужных власти;

о не зависимом и беспристрастном суде остается только мечтать;

контроль Кремля над федеральными СМИ, в первую очередь электронными, “” № 2 (57) 2010 “” “” “” “” действует безотказно;

на скудость ресурсов ни власть, ни состоящая при ней партия ни разу не жаловались.

Таким образом, для России мексиканская система тридцатилет ней давности — прямо таки идеал демократии. Причем все последнее десятилетие мы движемся не к нему, а от него. И понятно почему.

Говоря о выборах в Мексике в период правления ИРП, Грин не упоминает о том, что они служили своего рода гарантией против персо нализации власти — этого бича мексиканской политики ХIХ в. Несмот ря на то что конституции 1824 и 1857 гг. во многом копировали консти туцию США, на практике Мексика мало напоминала своего северного соседа, поскольку в ней то и дело устанавливались персоналистские ре жимы. Последний из них (режим Порфирио Диаса) продержался около 30 лет и пал только в ходе революции 1910—1917 гг., после чего новой конституцией был введен запрет на повторное избрание глав всех вет вей власти — именно с целью предотвратить установление подобных режимов. Однако непременным условием действенности этой нормы является значимый характер выборов. Они не должны превращаться в фикцию, ибо мировой опыт пока не знает систем, в которых имела бы место эффективная ротация высших руководителей при отсутствии ре альных выборов (попытка построить такую систему предпринимается в Китае, но удастся ли она, покажет время). Правящая элита Мексики со гласилась на конкурентные выборы не столько для отслеживания изме нений в общественных настроениях (хотя и для этого тоже), сколько для того, чтобы не допустить появления нового Диаса.

В России же (псевдо)доминантная система, напротив, формиро валась в условиях сосредоточения власти в руках одного человека — президента Владимира Путина. И если мексиканская элита укрепляла институты ради недопущения персонализации власти, то у нас проис ходило прямо противоположное: ради укрепления личной власти ин ституты выхолащивались и разрушались. В итоге мы получили гипер трофированное влияние лиц и практически бездействующие институ ты, в первую очередь выборные. Ведь и рост фальсификаций в ходе последних региональных кампаний связан прежде всего со стремлени ем губернаторов сохранить свои посты, поскольку единственное, что обеспечивает устойчивость их положения, — это способность «нарисо вать» «Единой России» нужные результаты.

Другими словами, в сегодняшней России как нельзя полнее реа лизовался принцип, сформулированный Карлом Марксом: «Государ ство — частная собственность бюрократии». В этих условиях несколько наивными выглядят рекомендации Грина относительно мер, которые могли бы ограничить гипервозможности доминирующей партии: неза висимый (международный) финансовый аудит государственных пред приятий, запрет на предпринимательскую деятельность партий и на финансовые пожертвования партиям со стороны государственных уч реждений, профессионализация государственной службы, наделение избирательных комиссий надзорными функциями, в том числе правом “” 178 “” № 2 (57) “” “” “” контроля над доходами и расходами партий и правом применять санк ции к нарушителям (с. 309).

Подавляющее большинство этих норм предусмотрено российским законодательством — за исключением разве что независимого аудита госпредприятий и запрета на предпринимательскую деятельность партий, каковая, впрочем, ограничена довольно жесткими рамками и не приносит особых доходов. Да и госпредприятия в наших условиях — источник не столько прибыли, сколько убытков, и их роль в пополне нии казны «партии власти» никогда не являлась решающей. Однако когда не решен вопрос о том, кто должен «контролировать контролера», все эти нормы работают не на выравнивание условий конкуренции, а на ее ограничение в пользу главного игрока.

И тем не менее некоторые уроки из мексиканского опыта Россия могла бы извлечь. Прежде всего это касается поведения оппозиции, ко торая в настоящий момент раздроблена и загнана в резервации. Власть, руководствуясь принципом «разделяй и властвуй», регулярно ссорит между собой «левых» и «правых», подпитывая бесконечные споры о со ветском прошлом, фигуре Сталина и т.п., ибо хорошо знает, что в этих вопросах никогда не будет консенсуса. Оппозиционеры же каждый раз глотают наживку и дают втянуть себя в бесплодные дискуссии, еще больше отдаляясь друг от друга и замыкаясь в собственных нишах.

Мексиканский же опыт показывает, что, лишь отказавшись от «нишевой» политики и двигаясь по направлению к массовому избира телю, оппозиция может избавиться от клейма вечного проигравшего.

Движение к массовому избирателю невозможно без одновременного сближения различных отрядов оппозиции. Оппозиционерам, если они, конечно, хотят когда нибудь победить, пора перестать подыгрывать власти и перейти к выработке компромиссных подходов. Именно этому учит нас история мексиканской партийной системы вообще и книга Грина в частности.

Гельман В.Я. 2006а. Перспективы доминирующей партии в Рос сии // Pro et Contra. № 4.

Гельман В.Я. 2006б. От «бесформенного плюрализма» — к «до минирующей власти»? (Трансформация российской партийной систе мы) // Общественные науки и современность. № 1.

Голосов Г.В. 1999. Партийные системы России и стран Вос точной Европы: Генезис, структура, динамика. М.

Калинин К.О. 2006. Социетальные размежевания и электоральное поведение в России (1993—2003) // Общественные науки и современ ность. № 5.

Коргунюк Ю.Г. 2009. Уничтожение субъектности («Единая Рос сия» как партийная организация: становление и инволюция) // Поли тия. № 1.

“” № 2 (57) 2010 “” “” “” “”




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.